# Демон в лесу

Ли Бардуго

Короткий приквел о Дарклинге, благодаря которому мы можем заглянуть в его прошлое и понять, что подтолкнуло его стать таким, каким мы видим его в трилогии "Гриши".

Ли Бардуго

Демон в лесу

Серия: «Тень и кость»

Номер в серии: 0,1


Переводчик: Анастасия Харченко

Переведено для группы: http://vk.com/bookreads


Любое копирование без ссылки

на переводчиков и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!


Моим читателям — спасибо, что хотите знать больше.


— Сколько их было, Эрик?

Незнакомый голос, произносящий незнакомое имя. Но, пробившись сквозь дымку боли, он вспомнил. Мать придумала ему новое, пока они поднимались по горе. Сверху дул ветер, ероша сосновые иглы. «Северянам будет удобнее звать тебя Эриком», — сказала она. Мальчик прикрыл уши меховым воротником и подумал: «Им удобнее никак меня не звать».

Ему удалось приоткрыть один глаз. Веко стягивала запекшаяся кровь. Другой глаз, должно быть, заплыл. Ему сломали нос? Он не помнил.

Мальчик лежал на носилках. Над ним нависли двое мужчин, которые требовали ответов.

— Сколько? — спросил мужчина с рыже-золотистой бородой. Улле.

— Шестеро, — выдавил он. — Может, семеро.

Второй мужчина наклонился ближе. Эрик видел отца Анники только издалека, но мгновенно его узнал — волосы почти белые, как у нее, глаза того же ярко-голубого цвета.

— Фьерданцы или равкианцы?

— Они говорили на равкианском, — прохрипел он. Горло першило. «Потому что я кричал, когда они окунули меня в воду».

— Хватит, — прозвучал холодный и твердый, как алмаз, голос матери.

Мадрая. Он устыдился облегчению, которое пронеслось по его телу. «Ты не ребенок», — сказал себе мальчик. Но он чувствовал себя как ребенок, лежа в мокрой одежде, такой замерзший и беспомощный.

Эрик заставил себе повернуть к ней голову. В черепе пульсировала алая боль, каждое биение загоняло в него острые осколки. Он часто заморгал.

Лицо матери сморщилось от беспокойства, но он узнал бдительность в ее глазах. Они прибыли совсем недавно — тут всегда были новоприбывшие, — а когда что-то шло не так, на новеньких было легче всего спихнуть всю вину.

— Нужно эвакуировать лагерь, — сказал отец Анники ломающимся голосом. — Если они нашли вчера детей…

— Мы никуда не пойдем, — прорычал улле. — Мы сравняем с землей ту деревню и заберем десять их детей за каждого нашего.

— У нас не хватит солдат для такого нападения. Нам необходимо действовать предусмотрительно…

Голос улле походил на скрежет меча, доставаемого из ножен:

— Мой сын мертв. Как и твоя дочь. Моя предусмотрительность погибла вместе с ними.

— Что вы вообще там делали, Эрик? — несчастно спросил отец Анники.

— Плавали, — он понимал, насколько глупо это звучит.

Улле сердито ткнул в него пальцем.

— Вы не должны были покидать лагерь после наступления темноты!

— Я знаю, — пробормотал Эрик. — Мы просто… Я всего лишь хотел… — мальчик встретился взглядом с матерью и отвернулся, настолько был велик его стыд.

— Дети есть дети, — сказала она.

Улле повернул к ней голову.

— Если мы все же организуем нападение, нам потребуется твоя сила.

— Сперва я должна позаботиться о сыне.

— Его нога почти оторвана. У нас есть целители…

Взгляда его матери было достаточно, чтобы улле умолк, даже несмотря на преизбыток горя и ярости. Такова была ее сила.

Улле подал знак своим людям, и носилки подняли. У Эрика закружилась голова. Нахлынула волна тошноты. Мать взяла его за руку и ласково прижала ее к своей щеке. Он должен был сказать ей.

— Мне жаль, — прошептал мальчик.

На сей раз отвернулась она.

*   *   *

— Северянам будет удобнее звать тебя Эриком, — сказала его мать, перекрикивая завывания ветра. Тот дул по тропе, напевая свою древнюю песнь и обещая скорую зиму — беспокойный, как мужчина, ворочающийся во сне.

«Им удобнее никак меня не звать», — подумал он, но ответил лишь:

— Почему? Я же должен быть Аркадием.

— Если мы приходим с юга, то тебе нужно южное имя, как Аркадий. Но Эрик легче выговорить. Здесь фьерданцев не меньше, чем равкианцев. Сам увидишь. Итак, как тебя зовут?

— Аркадий. Эрик.

— Откуда ты?

— Из Балакирева.

Она не задавала вопросов, которые всегда интересовали незнакомцев: «Где твой отец?» Разумеется, на него было легко ответить, поскольку ответ никогда не менялся: «Он мертв». Как-то раз он полюбопытствовал у матери, действительно ли это правда.

«Скоро ею будет, — ответила она. — Не успеешь и глазом моргнуть. Ты переживешь его на сотни лет, может, на тысячу, может, на больше. Для тебя он лишь прах».

— Еще раз. Как тебя зовут?

— Эрик.

— Откуда ты?

— Из Балакирева.

Так они и продолжали, пока поднимались по горе. На самом деле это было предгорье, одна из холодных и тихих вершин, коими знаменовалось самое начало хребта Эльбьен. Два дня назад мать показала ему маршрут на карте, после чего ушла вперед, чтобы убедиться, что им будут рады в лагере гришей. Гриши настороженно относились к чужакам, так что они никогда не знали наверняка, как их встретят.

Мать оставила его в палатке, укрытой старой шкурой для маскировки, с рационом на два дня: овсяным брикетом и рассолом, в котором можно будет его замачивать. С собой забрала только фонарик. Мальчик не осмелился попросить его оставить — в конце концов, он уже слишком взрослый, чтобы бояться темноты. Поэтому он не спал две ночи и считал минуты до рассвета, свернувшись под меховым одеялом и слушая завывания волков.

Когда мать вернулась, они отправились в горы. Аркадий. Эрик. Он повторял новое имя снова и снова — сначала вслух, потом мысленно, в такт каждому шагу, пока оно не перестало заставлять подолгу задумываться, казаться чужим, и он не стал просто Эриком. Мальчиком с юга; мальчиком, который исчезнет через неделю или месяц и растворится в новом имени, новой истории. Мать подстрижет, покрасит или обреет его налысо. Так они и жили, путешествуя с место на место. Учились, чему могли, а затем шли дальше, старательно заметая следы. Мир был небезопасен для гришей, и особенно — для них двоих.

Ему исполнилось всего тринадцать, но у мальчика уже была сотня имен — по одному на каждый поселок, лагерь и город — Иосиф, Антон, Стас, Кирилл. Он свободно говорил на шуханском и керчийском, но вот его фьерданский еще требовал доработки. Так далеко на севере сообщества гришей хорошо друг друга знали, так что он будет Аркадием, а северяне будут звать его Эриком.

— Вон он, — сказала его мать.

Лагерь гнездился в небольшой долине между двумя высокими горами — просто кучка низеньких, покрытых торфом хижин с дымящимися трубами. Все они кучились вокруг длинного и узкого шалаша из толстой древесины.

— Мы могли бы перезимовать с ними, — сказала она.

Мальчик недоуменно уставился на мать, не сомневаясь, что ослышался.

— Как долго? — наконец спросил он.

— До оттепели. Улле могущественный шквальный и сражался с новыми фьерданскими охотниками на ведьм. Нам бы не помешало почерпнуть от него все, чему он может научить.

«До оттепели». Это где-то три, может, четыре месяца. В одном месте. Эрик посмотрел вниз на маленький лагерь. Здесь зимы суровые, ночи долгие и ужасно холодные, а деревня отказников, которую они обошли по пути сюда, находилась опасно близко. Но он знал ход мышления своей матери. Когда начнутся снегопады, никто не рискнет заходить так глубоко в горы, даже ради охоты. В лагере будет безопасно.

Эрику было все равно. Он бы жил и рядом с оврагом для мусора, если бы это подразумевало крышу над головой, теплую пищу и пробуждение в одной и той же комнате каждое утро, без страха и попыток вспомнить, где он.

— Ладно.

— Ладно? — мать фыркнула. — Я заметила, как просияло твое лицо. Только помни, чем дольше мы задерживаемся в одном месте, тем осторожнее ты должен себя вести. — Он кивнул, и она вновь взглянула на лагерь. — Гляди, сам улле вышел нас поприветствовать.

К ним навстречу вышла группа мужчин.

— Кто они? — спросил Эрик, следуя за матерью вниз по тропинке.

— Они зовут себя старейшинами, — она посмеялась. — Кучка стариков, которые вечно поглаживают бороды и хвалят друг друга за свою мудрость.

Улле было легко узнать среди них. Не мужчина — настоящий великан! Его широкие плечи облекали черные шкуры, рыже-золотистые волосы были заплетены и доставали чуть ниже плеч, как принято на севере. На фьерданском «улле» значило «вождь». От равкианцев в них мало что осталось.

— Добро пожаловать, Лена! — басовито поприветствовал улле, направляясь к ним. Эрик практически пропустил мимо ушей новое имя матери. Для него она всегда была «мама», «мадрая». — Как прошло ваше путешествие?

— Утомительно.

— Вы срамите меня как хозяина. Старейшины с радостью бы отправили людей и лошадей, чтобы забрать Эрика.

— Ни со мной, ни с моим сыном не нужно нянчиться.

Но Эрик знал, что дело не только в этом. Он давно понял, что существовала вторая Равка — тайная страна скрытых пещер и пустых карьеров, заброшенных деревушек и забытых пресноводных родников. Места, в которых можно спрятаться от бури или атаки, куда можно попасть одним человеком, а выйти замаскированным под другого. Если бы старейшины отправили с его матерью своих людей, ей бы пришлось рассекретить их засидку, а она никогда не выдавала укрытие или возможный путь для отступления без надобности.

Улле повел их в хижину и отодвинул сшитые лосиные шкуры, за которыми прятался зазор между дверью и грубой деревянной притолокой. Внутри было уютно и тепло, хоть и сильно воняло мокрой шкурой и чем-то, чего Эрик не узнал.

— Пожалуйста, чувствуйте себя как дома, — сказал улле. — Сегодня мы поприветствуем вас пиром, но скоро начнется собрание старейшин, и для нас будет честью, если ты тоже его посетишь, Лена.

— Неужели?

Улле стушевался.

— Некоторые из них против, чтобы на встрече совета присутствовала женщина, — признал он. — Но они были в меньшинстве при голосовании.

— Честность — всегда похвальна, улле. Теперь я знаю, скольких дураков мне придется переубедить.

— У них свое видение, а ты не только женщина, но и… — он прочистил горло, — они боятся, что ты в некотором смысле противоречишь природе.

Эрик ничуть не удивился. Когда остальные гриши узнавали силу, которой обладали они с матерью, то за этим следовало всего две реакции: страх или алчность. Либо они бежали от нее, либо желали завладеть ею. «Таков баланс, — всегда говорила его мать. — Страх — могущественный союзник, но если подкармливать его слишком часто, наделить слишком большой силой, он обернется против тебя». Она предупреждала, что, демонстрируя свои способности, нужно соблюдать осторожность и никогда не делать этого в полной мере. Она уж точно никогда не использовала разрез, если ситуация не была критической.

Для него это не проблема, горько подумал Эрик. Он пока не освоил разрез, в то время как его матери это удалось, когда она была вдвое моложе него.

Она вскинула бровь.

— Первые люди считали медведей — монстрами. Моя сила незнакома, а не противоестественна.

— Медведь так или иначе опасен, — заметил улле. — У него все равно есть когти и клыки, чтобы раскромсать человека.

— А у людей есть копья и сталь, — резко парировала она. — Не пытайтесь изобразить из себя беспомощных жертв, улле.

Эрик заметил вспышку ярости на лице мужчины от ее неуважительного тона. Но затем он рассмеялся.

— Мне нравится твоя свирепость, Лена, но сжалься над стариком.

Мать Эрика почтительно склонила голову.

— Что ж, Эрик, — обратился улле, — как думаешь, тебе будет тут комфортно?

В его глазах была смешинка, и мальчик знал, что должен улыбнуться.

— Дер гит фэр растьель, — ответил он традиционным приветствием на фьерданском, а затем повторил на равкианском: — Мы благодарны за ваше гостеприимство.

Улле это будто слегка позабавило, но он ответил, как подобало обычаю:

— Фель хольм фэ кооп дьет. Наш дом — ваш дом.

— Почему вокруг лагеря нет ограждения? — поинтересовался Эрик.

— Тебя это беспокоит? Жители деревни почти не знают о нашем существовании – и уж точно не знают о нашем естестве.

«Но кто-то же знает, — подумал Эрик. — Так мы вас и нашли». Так они всегда находили гришей. Следовали за легендами, шепотом, преданиями о колдунах и ведьмах, о демонах в лесу. Подобные сказки привели их к племени шквальных, расположившихся вдоль западного берега, к бабе Агнешке с ее пещерой, полной зеркал, к Петру из Бревна́ и Магде из черных лесов.

— Мой сын задал правильный вопрос, — сказала его мать. — Я не видела укреплений, а на карауле стоит лишь один мужчина.

— Если возвести стены, люди начнут любопытствовать, что мы скрываем. Наши дома неспроста низкие. Мы не делаем набеги на деревенские поля или фермы и не опустошаем их леса от дичи. Лучше, чтобы они нас не замечали, чем думали, что у нас есть что-то, чего они хотят.

«Так у вас и нет. И никогда не будет». Так было везде, куда бы они ни шли. Гриши жили в лагерях и заброшенных шахтах, прячась в туннелях. Эрик повидал островное государство Керчию и библиотеку Кеттердама, его широкие дороги и водные пути. Видел храмы Амрат Ена и большую крепость Ос Альты, защищенную прославленными двойными стенами. Они выглядели прочными, надежными — оплотом против ночи. А вот места, как это, казались почти нереальными, словно могут исчезнуть в небытие, и никто и не заметит.

— Здесь вы в безопасности, — заявил улле. — А если останетесь до весны, мы сможем посмотреть на белых тигров в вечном морозе.

— Тигров?

— Может, тогда я заслужу от тебя искреннюю улыбку, — улле подмигнул. — Мой сын все уши прожужжит тебе о них.

Как только он попрощался и ушел, мать Эрика села на край матраса. Его подняли с пола, чтобы было не так холодно, и закидали одеялами и шкурами — еще один признак уважения.

— Ну? — спросила она. — Что думаешь?

— Мы можем остаться до весны? — Эрик даже не скрывал своего рвения. Перспектива увидеть тигров превозмогла над осторожностью.

— Поживем — увидим. Расскажи мне о лагере.

Мальчик раздраженно вздохнул.

— Двенадцать хижин. Восемь рабочих дымоходов…

— Почему так?

— Это хижины более высокопоставленных гришей.

— Хорошо. Что еще?

— Улле богат, но его руки в мозолях. Он сам выполняет всю работу. А еще хромает.

— Старая или новая травма?

— Старая.

— Это догадки?

Эрик скрестил руки.

— Его ботинок истерт сбоку, а значит, он давно хромает на эту ногу.

— Продолжай.

— Он соврал насчет старейшин.

Его мать склонила голову набок, ее черные глаза заблестели.

— Соврал?

— Никто из них не голосовал за твое присутствие на собрании, но улле настоял на этом.

— Откуда ты знаешь?

Он замешкался, потеряв уверенность.

— По интонации его голоса и по тому, как старейшины держались в сторонке от него, пока мы спускались по холму.

Она встала и смахнула волосы с его глаз.

— Ты читаешь потоки власти так же четко, как другие — график приливов и отливов, — сказала мать с нотками восхищения. — Это сделает тебя великим лидером.

Мальчик закатил глаза.

— Что-нибудь еще? — спросила она.

— В хижине ужасно воняет.

Мать рассмеялась.

— Это из-за животного жира. Вероятно, оленьего. Северяне используют его для ламп. Могло быть и хуже. Помнишь болото рядом с Кобой?

— Я почти уверен, что дело было не в болоте, а в одном вонючем сердцебите.

Она преувеличенно передернулась.

— Так что ты думаешь, сможешь вынести жизнь здесь?

— Да, — твердо ответил Эрик. Он вынесет что угодно, лишь бы они провели целых три месяца в одном месте.

— Хорошо, — она поправила серебристые меха, достала массивное гранатовое кольцо из сумки и надела его на палец. — Пожелай мне удачи на собрании. А ты что будешь делать, пойдешь гулять?

Он кивнул и тут же ощутил прилив нежеланной тревоги.

Мать ущипнула его за подбородок.

— Будь осторожен. Не позволяй никому…

— Я знаю. — Разрез не единственный секрет, который они таили.

— Просто дождись, когда будешь достаточно сильным, — наставляла она. — Когда научишься защищаться. И помни, ты…

— Эрик. Я знаю. Чего я боюсь, так это забыть собственное имя.

— Твое имя написано здесь, — она похлопала себя по груди. — Выгравировано на сердце. Просто не позволяй никому его прочесть.

Он смущенно заерзал.

— Знаю.

— Знаю, знаю, — передразнила она. — Что ты каркаешь, как ворона? — Мать легонько подтолкнула его. — Возвращайся до наступления темноты.

*   *   *

После тусклого освещения хижины мир снаружи казался невыносимо ярким. Прищурившись, Эрик наблюдал, как его мать идет к длинному домику, в котором собирались старейшины, а затем направился в лес. Лесные деревья нравились ему больше всего, поскольку всегда оставались зелеными и пахли соком. Казалось, тут по-прежнему царило лето, словно солнце закопалось в каждом грубом стволе и стало его теплым, дремлющим сердцем.

Он пошел по склону холма на север лагеря, но замешкался, когда деревья начали редеть. Неподалеку виднелась поляна и слышался смех. Эрик заставил себя идти дальше.

На берегу ручья играли две девочки. У обеих были светлые волосы и голубые глаза — распространенный окрас среди фьерданцев, живших рядом с границей.

— Осторожно, Сильви! — крикнула девочка постарше, пока вторая перепрыгивала с камня на камень и смеялась. Заметив Эрика, обе притихли.

— Привет, — робко поздоровался он, а затем попробовал еще раз на фьерданском: — Айор.

— Мы говорим на равкианском, — сказала высокая девочка, хоть и с фьерданским акцентом. Она выглядела ровесницей Эрика, может, чуть старше. — Сильви, прекрати. Быстро иди сюда!

— Нет! — радостно взвизгнула младшенькая и вновь прыгнула над бегущей водой. — Смотри, Анника!

Эрик прошел немного выше, чтобы изучить воду на порогах, и сел на камень. Затем поднял палку и окунул кончик в ручей, чувствуя силу течения. Он ждал. Они непременно подойдут. Как всегда. Но сейчас он нервничал больше, чем обычно. Эрик давно перестал пытаться завести друзей там, куда наведывались они с матерью — какой смысл, если они всегда быстро уходили? Посему теперь он не до конца понимал, как себя вести.

Спустя пару минут он увидел боковым зрением, что к нему прыгает Сильви.

— Ты — сын Лены?

Эрик кивнул.

— Ты тоже умеешь делать ту штуку? Как она?

— Да.

— Можешь показать?

Начиналось все с любопытства, но, как правило, заканчивалось страхом.

— Где твои манеры, Сильви! — упрекнула Анника.

Та кинула комок земли в ручей.

— Я хочу увидеть.

— Все нормально, — сказал Эрик. Почему бы не покончить с этим сразу? Он поднял руку и нарисовал круг тьмы в воздухе. Тот извивался и скручивался, его щупальца дергали за лучики света и исчезали.

— Еще! — потребовала Сильви.

Он слегка улыбнулся и все повторил. Затем позволил кругу подкатиться к девочке. Та ткнула в него пальцем и смотрела, как он скрывается из виду. Сильви вскрикнула и отдернула руку.

— Анника, попробуй!

— Оставь его в покое, Сильви.

— Как тебя зовут? — спросила малышка.

— Аркадий. — Когда она нахмурилась, исправился: — Эрик.

— Не нравится мне это имя.

— И мне.

— Сделай эту штуку еще раз.

— Прекрати докучать ему, Сильви!

Эрик создал еще один круг, но на сей раз позволил ему закрутиться спиралью. Анника бросила делать вид, что просто прогуливается у ручья, и начала смотреть во все глаза. Он превратил тьму в диск, парящий у порогов, словно черная дверь, которая может вести куда угодно. Сильви шагнула в него.

— Сильви, нет! — воскликнула Анника.

Девочка растворилась во тьме.

— Сильви! — закричала ее сестра, побежав вперед.

Из вращающегося черного диска донесся смех.

— Я тебя не вижу! А ты меня?

— Верни ее, — прорычала Анника. Затем подняла руки, и поверхность ручья пошла рябью.

— Она стоит прямо там, — ответил Эрик, пытаясь игнорировать боль от ее колких слов. Мог бы и привыкнуть к этому времени. Он щелкнул пальцами. Черный диск рассеялся, и появилась Сильви с вытянутыми перед собой руками.

Она насупилась.

— Зачем ты прекратил?

Анника крепко ее обняла.

— Ты в порядке?

— В чем дело? — спросила Сильви, пытаясь вырваться из ее хватки.

Щеки Анники зарделись.

— Ничего. Я… прости, — пробормотала она Эрику.

Тот пожал плечами.

— Просто я никогда не видела ничего подобного.

Он поднял палку с земли и провел ею против течения.

— Слушай, — начала Анника. — Мне жаль. Я…

Ее перебил звук голосов. На поляну выбежали три смеющихся и толкающихся мальчишки. Анника отошла от Эрика, ее плечи напряглись.

— Вышла попрактиковаться, Анника? — спросил самый высокий из них. У него были такие же рыже-золотистые волосы, как у улле. — Тебе определенно это не помешает.

Девочка взяла Сильви за руку.

— Мы как раз уходили, Лев.

Мальчик посмотрел на Эрика.

— А ты тот заклинателей теней, не так ли? Ты пришел с Черной Ведьмой.

— Не говори так, — огрызнулась Анника.

— А в чем проблема?

— Если бы ты видел налет дрюскелей, то понял бы. Пойдем, Сильви.

— Я не хочу!

Лев ухмыльнулся.

— Не уходите из-за нас, — он крутанул запястьем, и в воздухе завихрились два маленьких порыва ветра, поднимая сосновые иголки с земли и формируя небольшие ураганы. Затем они переместились к ручью, кружа воду, и вылетели на берег, вертясь волчком по лесному ковру.

Сильви захлопала в ладоши и помчалась вслед за одним ураганом.

— Сделай такой же, Анника!

— Да, сделай такой же, — поддакнул Лев, обменявшись с другими мальчиками многозначительным взглядом.

Анника стала красной, как помидор. Затем глубоко вдохнула и подняла руки. Из ручья поднялся дрожащей дугой пузырь воды. Сильви возликовала. Анника крутанула запястьем, и вода медленно закрутилась спиралью влево, после чего с брызгами плюхнулась вниз.

Два мальчика разразились хохотом, а Лев просто покачал головой.

— Ты слабая, — сказал он, — прямо как твой отец. Тебе стоит тратить больше времени на тренировки и меньше на игры с этим сморчком.

Сильви нахмурилась.

— Кто такой сморчок?

Лев наклонился, чтобы посмотреть ей в глаза, и улыбнулся. Его голос оставался дружелюбным и теплым, как мед.

— Ты сморчок, лапушка. Маленький, чахлый и бесполезный. Ходячая ошибка и отказница.

Губа девочки задрожала. Эрик встал, не зная, что делать. Его мать будет недовольна, если он вмешается в чужие разборки, особенно с сыном улле.

Но прежде чем он успел подать голос, Анника с силой оттолкнула Льва.

— Оставь ее в покое.

Он ухмыльнулся.

— Ей здесь не место. Это лагерь гришей.

— У некоторых силы пробуждаются позже, чем у остальных.

— Она отказница, и ты это знаешь. Очередная слабачка в полной семье слабаков. Ей нужно уйти. Черт, да вы все должны уйти! Ты не можешь поднять даже собственный вес.

— Это не тебе решать.

— Не мне — моему отцу. Может, нам стоит просто утопить сморчка? Избавить ее от страданий.

Он шагнул к Сильви.

— Я сказала оставь ее в покое.

Анника подняла руки и, возможно, из-за ее гнева, вода хлестнула из ручья косой жалящих брызг. Но ей было не сравниться со Львом. Он легонько взмахнул рукой, и вода испарилась.

— Это будет весело.

Он поднял руки, и по лесу пронесся мощный порыв ветра, сбивая Сильви и Аннику на землю. Ветер взвыл между деревьями, ломая ветки и метая их в девочек. Сильви закричала.

— Прекрати! — рявкнул Эрик и, не задумываясь, выпустил клубки тьмы из ладоней, окутывая ими Льва. Они обмотались вокруг мальчика, как змеи, и сомкнулись на его лице.

Лев завопил, ветер исчез, а ветки безобидно рухнули на землю.

— Я ничего не вижу! — закричал он. — Помогите!

Остальные мальчики неуверенно шагнули к Эрику.

Тот уже собрал тьму в руки и швырнул в них. Они завизжали и попытались отбиться от ползущих по ним теням. Один оступился и упал, другой ойкнул и начал слепо хвататься за воздух.

Тьма окатывала Эрика темными волнами. Он встал позади Льва и толкнул его на тропинку. Мальчик яростно замахал руками, чуть не ударив Эрика кулаком.

— Возвращайтесь в лагерь и оставьте нас в покое, — сказал он глубоким, пугающим голосом.

— Верни мне зрение, мелкий ублюдок! — взвыл Лев.

— Идите! — Эрик дал каждому из мальчиков пинок.

Они полетели вперед, врезаясь друг в друга и хватаясь за рукава, а затем поплелись по тропинке наощупь, виляя от дерева к дереву.

Эрик продолжал окутывать их головы тьмой, пока они не отошли на пару сотен шагов, и только потом отпустил. Лев всхлипнул. Мальчики пораженно уставились друг на друга и кинулись к лагерю.

— Мы с тобой еще поквитаемся! — крикнул Лев напоследок.

Сердце Эрика бешено колотилось в груди. Ему и раньше доводилось использовать силу, чтобы показать, что он не потерпит издевок. Но если его мать действительно планировала остаться, то он только что нажил трех врагов, которые старше и гораздо крупнее него. И при этом умудрился разозлить сына улле. Возможно, после этого им не будут рады в лагере. Он вздохнул и настороженно повернулся к сестрам, ожидая, что они тоже сейчас убегут.

Обе по-прежнему лежали в грязи, глядя на него с изумлением.

А затем Сильви сказала:

— Я тоже хочу научиться так делать! — она вскочила на ноги и пошевелила пальцами в сторону ближайшего дерева. — Я — гриш! Тени повинуются мне!

Анника со слегка тоскливым выражением наблюдала, как сестра бегает по поляне.

— Она все еще думает, что может стать гришом. Однажды она все поймет, — девочка прижала ладони к глазам. — С тех пор, как мы пришли сюда, нам было очень тяжело. Спасибо тебе.

Эрик удивленно заморгал.

— Я… Не за что.

Она улыбнулась и, не задумываясь, Эрик протянул ей руку. Лишь в ту секунду, как их пальцы переплелись, мальчик осознал свою ошибку. Стоило их рукам соприкоснуться, как глаза Анники расширились, и она резко втянула воздух. С долгое мгновение они смотрели друг на друга. Эрик поднял ее на ноги и отпустил руку. Но необратимое уже случилось.

— Ты усилитель, — выдохнула Анника.

Эрик покосился на Сильви, напавшую на очередное беспомощное дерево, не обращая на них никакого внимания, и испуганно кивнул. Как можно было быть таким глупым?! Теперь ему придется рассказать обо всем матери, и она заставит их сразу уйти. Если новость разойдется, они окажутся в опасности. Усилители встречались редко, их было трудно найти и еще труднее добыть. Их жизни будут обречены. Даже если удастся сбежать, слух все равно распространится. Он так и слышал голос матери: «Глупый, беспечный, бездушный! Если не ценишь свою жизнь, прояви хоть немного заботы о моей!»

Анника коснулась его рукава.

— Все нормально. Я никому не скажу.

Эрика охватила паника. Он покачал головой.

Девочка взяла его за руку. Было трудно не отстраниться. А стоило бы. Он нарушал главное правило матери по сохранению их жизней. «Никогда не позволяй им прикоснуться к тебе», — предупреждала она.

— Ты защитил Сильви. Обещаю, я никому ничего не скажу.

Эрик посмотрел на их руки. Ему нравилось это незнакомое ощущение от чужой ладони в своей. Казалось, Анника больше не боялась его силы. И она была храброй — защитила сестру, хотя знала, что Лев сильнее. У него столько секретов. Было приятно поделиться хотя бы одним.

— Останься, — попросила Анника. — Пожалуйста.

Эрик ничего не сказал, просто слегка сжал ее руку.

Девочка улыбнулась, и к своему удивлению, он улыбнулся в ответ.

*   *   *

Весь день они тренировались у ручья, пока Сильви придумывала песни и охотилась на лягушек. Анника даже помогла Эрику подтянуть его фьерданский. Мысль о том, что подобных дней может быть много, казалась слишком чудесный, чтобы в нее поверить. С наступлением вечера он заволновался, что скажет его мать о стычке со Львом, и не передумает ли насчет того, чтобы остаться здесь. Но когда он вернулся в хижину на закате, ее там не было.

Эрик смыл грязь с рук и лица, а затем направился к длинной пристройке, в которой собралась на ужин большая часть лагеря. Гриши сидели за столами, тянущимися вдоль всего домика, и ели оленину с жареным луком.

Его мать сидела рядом с улле за столом старейшин. Оба кивнули ему в знак приветствия.

Пройдясь взглядом по другим столам, Эрик увидел рыже-золотистые волосы Льва. Заметив Эрика, тот прищурился. Если Лев пока ничего не рассказал, то лишь потому, что лично хотел отомстить. Все, что ему было нужно, это подстроить засаду и связать Эрику руки, чтобы он не мог заклинать. Скорее всего, ему даже не потребуется помощь друзей. Эрик умел драться, но он был на голову ниже Льва.

— Эрик! — позвала Анника, помахав ему рукой, пока Сильви подпрыгивала на скамье рядом с ней. Может, Эрик не такое уж и плохое имя. Оно звучало вполне неплохо из ее уст.

С какое-то время они ужинали молча. Пища северян никогда его не привлекала, и Эрик просто возил лук по тарелке.

— Тебе не нравится? — спросила Анника.

— Да нет, все вкусно.

— Какая твоя любимая еда?

Он макнул хлеб в остатки ужина.

— Не знаю.

— Как это не знаешь? — удивилась Сильви.

Эрик пожал плечами. Никто никогда не задавал ему подобный вопрос.

— Э-э… я люблю сладкое.

— Пудинги?

Он кивнул.

— Пироги?

Снова кивнул. В Керчии подавали вкуснейший торт с вишней и сладким кремом, а шуханские конфеты, покрытые кунжутом, можно было есть горстями. Но он не должен был рассказывать о местах, которые посетил во время своих путешествий. Ведь он просто мальчишка с юга.

— Мне все нравится.

— Какой твой любимый цвет? — полюбопытствовала Сильви.

— У меня его нет.

— Как это?!

Синий, как Истиноморе. Красный, как крыши шуханских храмов. Чистый, маслянистый цвет солнечного сияния — не желтый и не золотой, как его назвать? Все цвета, которых не увидишь во тьме.

— Я никогда об этом не задумывался.

— Мой — радужный, — заявила Сильви.

— Это не цвет.

— Еще как цвет.

Когда она принялась донимать сидящую рядом семью, Анника сказала:

— Ты не спрашивал, где наша мама.

— А ты хочешь ответить?

— Ее схватили дрюскели — охотники на ведьм. Когда мы еще жили неподалеку от Оверута.

— Мне жаль.

— А твой отец умер в бою?

«Мой отец — всего лишь прах. Как и все вы».

— Да.

Она перевела взгляд на мужчину со светлыми волосами и ясными голубыми глазами, который сидел в дальнем конце стола старейшин. Не самое почетное место.

— Это твой отец? — спросил Эрик.

Анника потупила взгляд в тарелку.

— Вероятно, завтра вы со Львом уже будете лучшими друзьями.

Он нахмурился.

— Это вряд ли.

— Твоя мать сидит рядом с улле. Через пару дней ты уже не будешь есть со мной за одним столом.

— Конечно же, буду! — Затем он добавил: — Если мы останемся.

— Ты говорил, что останетесь.

Эрик покрутил в руках ложку. Он понимал, что должен поговорить с матерью о том, что узнала Анника.

— Пойдешь с нами плавать вечером?

— Сейчас слишком холодно, чтобы плавать.

— Чуть выше ручья есть пруд, питаемый горячими источниками.

Он оглянулся на свою мать, общающуюся с улле, ее черные глаза сверкали.

— Вряд ли я смогу.

Анника напряженно пожала плечами.

— Ладно.

Но Эрик видел, что она расстроилась. Он помнил ощущения от прикосновения ее руки. Следующие несколько месяцев он может быть Эриком. Может найти свое место в этом лагере. Может обрести дом и, возможно, даже завести друзей. А друзья развлекались вместе. И нарушали правила.

Он толкнул Аннику ногой под столом.

— В какое время?

*   *   *

Даже когда лампы давно погасли и Эрик убедился, что мать спит, он все равно мешкал. Его мать не доверяла уязвимости сна; она всегда дремала и вскакивала с кровати при малейшем шорохе.

Но они три недели учились охотиться вместе со следопытами на южном горном хребте. Он научился ходить бесшумно, наступая с пятки. Мальчик разулся и тихо пошел по укрытому шкурами полу.

Снаружи было светлее, чем в хижине, лагерь омыло голубым сиянием от серебристого света полной луны. Лишь дойдя до края леса, он осмелился вновь обуться и направился к деревьям, пытаясь найти тропинку к ручью. Он шел по ней с полмили, надеясь, что не опоздал, и даже начал волноваться, что каким-то образом свернул не в ту сторону, но затем поднялся по низкому холму, и в поле зрения появился пруд. Он оказался больше, чем ожидал Эрик, на поверхности шла рябью лунная дорожка.

Анника лежала на спине на воде, ее светлые волосы ореолом обрамляли голову. Девочка повернулась и начала плыть через пруд — тихая, как призрак.

Эрик подошел к берегу, и когда она вновь вынырнула, прошептал:

— Привет.

Анника быстро развернулась, поднимая волны, которые облизали песок.

— Я думала, ты уже не придешь.

— Мне пришлось дождаться, пока мама уснет, — ответил он, скидывая ботинки и раздеваясь до нижнего белья.

Эрик не знал, как объяснит матери мокрую одежду, но слишком стеснялся, чтобы снимать все. Когда он прыгнул в воду, в его груди возникло чувство головокружительного восторга. Он окунул голову, позволяя воде наполнить уши, заглушая весь мир, а затем вынырнул, ощущая ночную прохладу на своей влажной коже. Мальчик слышал тихий плеск от Анники, плавающей неподалеку. «До оттепели». Он сможет плавать здесь каждую ночь, если захочет. Возможно, когда пруд покроется льдом, они будут кататься на коньках.

— Где Сильви?

— Уснула раньше, чем отец. Я не хотела ее будить.

— Жаль.

Анника выпустила фонтанчик воды изо рта.

— Без нее тише. Кстати говоря, она решила, что твоя мать — принцесса.

Эрик снова окунул голову.

— Принцесса чего?

— Просто принцесса. Она очень красивая.

Эрик пожал плечами. Он замечал, как мужчины смотрят на его мать. Красота — очередное оружие в ее арсенале.

— Какой была твоя мама? — спросил он. Вопрос прозвучал странно из его уст, и он не был уверен, правильно ли его задавать.

Анника поводила пальцами по поверхности воды.

— Ласковой. Она часто пела нам перед сном. Я сказала ей, что слишком взрослая для колыбели. И жалею об этом каждую ночь.

Эрик притих. Сейчас было самое время рассказать что-то об отце, погибшем в битве. Но он ничего не помнил об этом мужчине, живом или мертвом.

— У охотников на ведьм были огромные кони, — сказала Анника, подняв голову к ночному небу. — Я была напугана, но помню, что они казались размером с дом.

— Для дрюскелей разводят особенную породу жеребцов.

— Правда?

Ему нужно было быть осторожным, рассказывая о том, где он побывал и что узнал, но эта информация казалась достаточно безобидной.

— Их выводят из-за их размера и поведения. Они не бояться огня или бурь. И идеально подходят для сражений с гришами.

— Это не было сражением. Даже боем трудно назвать. Отец не мог нас защитить.

— Он спас вас с Сильви.

— Наверное, — она поплыла к берегу. — Я собираюсь прыгнуть с разбега!

— Уверена, что тут достаточно глубоко?

— Я постоянно это делаю.

Анника вылезла из пруда, выжала воду из сорочки и забралась на валун на краю берега.

— Осторожно! — крикнул Эрик, сам не зная зачем. Может, чрезмерная защита его матери была заразна.

Девочка подняла руки, готовясь нырнуть, но вдруг замерла.

Эрик вздрогнул; похоже, вода была не такой уж теплой, как он думал.

— Чего ты ждешь?

— Ничего, — ответила она, по-прежнему держа руки вытянутыми.

По нему пробежал холодок. Тут он понял, что едва может пошевелить руками. Эрик попытался поднять их, но было слишком поздно. Вода будто сгустилась вокруг него и начала затвердевать в лед.

— Что ты делаешь? — спросил он, надеясь, что это какая-то игра, шутка.

Мальчика начала сотрясать дрожь, сердце заколотилось от страха, температура тела понизилась. Он все еще мог лихорадочно шевелить ногами, едва задевая илистое дно пруда кончиками пальцев, но его грудь и руки были обездвижены, лед сдавливал со всех сторон.

— Анника?

Она слезла с валуна и осторожно пошла по замерзшему пруду. Девочку всю трясло, ее ноги по-прежнему были босыми, мокрая сорочка липла к коже. В ее руке был зажат камень.

— Мне жаль, — сказала она. Ее зубы стучали, но на лице читалась решимость. — Мне нужен усилитель.

— Анника…

— Старейшины ни за что не позволят мне охотиться на него. Скорее, отдадут какому-то могущественному гришу, как Лев или его отец.

— Анника, послушай меня…

— Папа не может нас защитить.

— Я могу! Мы же друзья.

Она покачала головой.

— Повезло, что они вообще позволили нам остаться.

— Что ты делаешь, Анника? — спросил Эрик с мольбой в голосе, хоть и так прекрасно знал.

— Да, что ты делаешь, Анника?

Эрик повернул голову, насколько мог. На дальнем берегу стоял Лев.

— Уйди прочь! — крикнула она.

— У нас с этим мелким чудиком незаконченное дело. Как и у нас с тобой, раз уж на то пошло.

— Возвращайся в лагерь, Лев.

— Ты мне приказываешь?

Анника проигнорировала его и продолжила идти по хрустящему льду. Она действительно была слабой: ей не удалось полностью заморозить пруд.

— Давай же, Анника, — громко сказал Эрик. — Если я умру, то не хочу, чтобы Льву достались мои силы.

— О чем ты говоришь? — спросил Лев, осторожно ступив ногой на ледяную поверхность.

— Тихо! — яростно прошептала Анника.

— Я усилитель. И когда Анника наденет мои кости, ты больше не сможешь издеваться над ней или ее сестрой.

— Заткнись! — закричала она.

Лицо Льва прояснилось от понимания, и уже в следующую секунду он побежал по льду, который затрещал под его тяжестью. «Быстрее», — мысленно поторапливал его Эрик, но Анника уже его настигла.

— Прости, — простонала она. — Мне очень жаль.

Не переставая плакать, она ударила Эрика камнем по голове. В его правом виске вспыхнула боль, перед глазами все расплылось. «Только не теряй сознание». Он помотал головой, несмотря на прилив агонии от этого действия. Увидел, как Анника вновь замахивается камнем. Тот стал влажным от его крови.

В нее врезался порыв ветра, и девочка заскользила по льду.

— Нет! — крикнула она. — Он мой!

Лев мчался к Эрику. В его руке возник нож. Эрик знал, что его сила будет принадлежать любому, кто его убьет. Так работали усилители. «Никогда не позволяй им прикасаться к тебе». Потому что, чтобы раскрыть таящийся в нем дар, достаточно одного прикосновения. Достаточно, чтобы превратить его из мальчика в ценный приз.

Анника снова подняла камень. Этот удар разобьет ему череп. Эрик сосредоточился на топоте ботинок Льва, на трещинах, расходящихся от них. Вытянул ноги, а затем резко ударил коленями о слой льда. Тщетно. Несмотря на тошноту, он попробовал снова. Его колени с болезненным хрустом врезались в лед и пробили поверхность. Анника плюхнулась в воду, и камень выпал из ее рук.

Эрик высвободился и нырнул, ничего не видя, кроме темноты. Яростно заработал ногами. Он понятия не имел, в каком направлении плыл, но ему было необходимо выплыть на берег прежде, чем Анника вновь заморозит пруд. Его ноги коснулись дна, и Эрик буквально выполз на мелководье. Вокруг его лодыжки сомкнулась рука.

Анника прыгнула на него сверху, придавливая своим весом. Мальчик закричал и забился в ее руках. Затем Лев оттолкнул ее и схватил Эрика за рубашку, поднимая нож. Все кричали. Эрик даже не знал, кто его держит. В его грудь вжалось колено. Кто-то вновь окунул его голову под воду. Та заполнила его нос и легкие. «Я умру. Они разберут меня на косточки».

В жуткой, приглушенной подводной тишине он услышал голос матери — злобный, как удар хлыста. Она всегда требовала от него большего и теперь твердила, чтобы он боролся. Она произнесла его настоящее имя, которое использовала только во время тренировок — имя, выгравированное на его сердце. Сердце, которое еще не перестало биться. Сердце, которое по-прежнему жило.

Собрав остатки воли в кулак, Эрик высвободил руку и ударил вслепую — со всей силы, со всем ужасом и гневом, со всей надеждой, которая родилась и умерла в этот день. «Пусть я хотя бы оставлю зарубку на этом мире, прежде чем покину его».

Тяжесть исчезла с его груди. Эрик попытался сесть, давясь и жадно втягивая воздух, из его рта брызнула вода. Он зашелся приступом кашля, но затем все же сделал прерывистый, болезненный вдох и осмотрелся.

Лев плавал лицом вниз, из глубокого косого пореза, идущего от его бедра прямо через грудь, точила темная кровь. Его рубашка порвалась, открывая вид на бледную кожу, напоминавшую рыбье брюхо в белом сиянии луны.

По другую сторону он него распласталась Анника, ее глаза округлились от паники. От ее плеча через горло шла глубокая рана. Девочка прижала руку к шее, пытаясь остановить поток крови. Ее пальцы и рукав окрасились алым.

Эрику наконец-то удалось сделать разрез, который рассек их обоих.

— Помоги мне, — просипела Анника. — Пожалуйста, Эрик.

— Это не мое имя.

Она не шевелилась. Мальчик сел и смотрел, как ее глаза становятся стеклянными, а рука вяло сползает с шеи. Наконец она плюхнулась на спину, ее пустой взгляд был устремлен на луну. Он наблюдал, как оставшиеся куски льда, качающиеся на поверхности, медленно тают. Голова пульсировала и кружилась от боли. Но мать научила его мыслить ясно в любой ситуации, даже когда он не знал, хочет ли этого.

Всю вину повесят на него. Не важно, какими были намерения Анники и Льва, все равно виноват будет он. Старейшины приговорят его с матерью к смерти и отдадут их кости улле или какому-то другому высокопоставленному гришу. Если только он не даст им другую мишень для ненависти. Значит, нужна рана посильнее. Смертельная.

Эрик потерял много крови. Возможно, он этого не переживет, но мальчик знал, что нужно делать. Знал, что может сделать сейчас. Повсюду вокруг него находились улики.

Он дождался, пока небо не посветлело. И лишь тогда призвал тени и вытащил из них темный клинок.

*   *   *

Когда улле и его люди обнаружили Эрика на берегу, он дал им нужные ответы – правду, которую они сами хотели увидеть в трупах своих детей, в глубоких порезах, которые, без сомнений, могли оставить только мечи отказников.

Пока его несли к лагерю, он потерял сознание, и лишь спустя долгие часы пришел в себя в уютной маленькой хижине. Его мать сидела рядом, но ее лицо было испачкано кровью и пеплом. От нее пахло костром. В углу сидел улле, спрятав голову в руки.

— Он очнулся, — сказала его мать.

Улле резко поднял взгляд и встал.

Мать Эрика прижала чашку с водой к губам сына.

— Пей.

Улле навис над кроватью мальчика. Его изможденное лицо было покрыто сажей.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Нет, но будет, — уверенно заявила мать Эрика. — Если постоянно промывать его раны.

Мужчина потер усталые глаза.

— Я рад, Эрик. Я бы не вынес еще одной… еще одной смерти за один день.

Он протянул руку, но мать Эрика схватила его за рукав.

— Оставь его в покое.

Улле кивнул.

— Скоро нам придется уходить. После того, что мы вчера сделали, слух быстро распространится. Будут последствия.

Мать Эрика прижала влажное полотенце к его лбу.

— Как только он наберется сил для дороги, мы уйдем.

— Ты можешь занять место среди нас, Лена. Будет безопаснее путешествовать вместе…

— Однажды ты уже обещал нам безопасность, улле.

— Я думал… я верил, что могу ее обеспечить. Но, быть может, для таких, как мы, не существует безопасных мест. Я должен позаботиться о жене… — его голос сломался. — И о Льве. Простите.

И с этими словами он стремительно вышел из хижины.

Повисла тишина. Мать Эрика снова намочила ткань и выжала ее.

— Очень умно, — наконец сказала она. — Использовать разрез на себе.

— Она заморозила пруд, — прохрипел мальчик.

— Смышленая девочка. Сможешь еще попить воды?

Ему удалось, хоть голова и сильно кружилась.

Когда Эрик вновь обрел силы, то спросил:

— Деревня?

— Они отказались выдавать тех, кто напал на вас, так что мы убили всех.

— Всех?

— Всех мужчин, женщин и детей. А затем сожгли их дома дотла.

Он закрыл глаза.

— Мне жаль.

Мать легонько встряхнула его, заставляя посмотреть на себя.

— А мне нет. Понимаешь? Я сожгу тысячу деревень, пожертвую тысячами жизней, лишь бы уберечь тебя. Если бы ты не соображал так быстро, на том кострище были бы мы, — затем ее плечи поникли. — Но я не могу ненавидеть тех детей за то, что они пытались сделать. Наш образ жизни, вернее то, к какому образу жизни нас принуждают… это толкает на отчаянные меры.

Лампа наконец догорела. Его мать легла подремать.

Снаружи доносились грустные голоса, сливающиеся в траурную песню, пока горел погребальный костер и гриши молились за Аннику, Льва и отказников в дымящихся руинах долины внизу.

Должно быть, мать их тоже услышала.

— Улле прав. Для нас нет безопасного места. Нет пристанища.

И тогда он понял. Гриши жили как тени, откидываемые на поверхность мира, при этом ничего не касаясь. Им не оставалось выбора, кроме как менять свои очертания и забиваться по углам, гонимые страхом, как тени — солнцем. У них не было ни безопасного места, ни пристанища.

«Но оно будет, — пообещал он себе во тьме, выводя новые слова на своем сердце. — Я сам его создам».