# Завороженные

Александр Бушков

Особый отдел канцелярии его императорского величества хранит секретные "файлы" Российской империи: минувшее и грядущее. Его сотрудники в составе команды путешественников во времени стартуют в глубь веков, чтобы вступить в схватку с "соседями" землян — расой, обладающей сверхспособностями. На помощь русским офицерам приходят… мамонты.

## Александр Бушков. Завороженные

> Внезапно он обернулся ко мне и сказал так просто, как говорят о погоде и самых обыденных вещах:

> — Вы, конечно, слышали о переселении душ. А вот случалось ли вам слышать о перенесении тел из одной эпохи в другую?

> Марк Твен. «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура».

### Глава I. Загадочный батальон

Поручик Савельев был мрачен как туча. Окружающий мир не давал к тому никаких поводов: петербургская ранняя весна, как и следовало ожидать, оказалась гораздо теплее сибирской, градусник на перроне показывал даже пару градусов выше нуля по Цельсию, на небе ни облачка, светит солнце, резвая и сытая извозчичья лошадка, ничуть не похожая на заморенную клячу, бодрой рысцой несет санки по весеннему снегу, начавшему кое-где твердеть и проседать…

Причина таилась в нем самом. Точнее, в той официальной бумаге, которой его форменным образом огорошили…

Поначалу он явился в соответствующую инстанцию в самом хорошем расположении духа. Единственное, что чуточку смущало, — пуговицы на его мундире. В Главном штабе, как и следовало ожидать, полностью перешли на новую форму одежды, здесь мундиры всех без исключения оказались на крючках, без пуговиц, уж штабные, тем более столичные, шагали в первых рядах реформы. Поручик со своими отмененными пуговицами за версту выглядел провинциалом из захолустья. Правда, на такие мелочи, если рассудить, не следовало и обращать внимания — лично его никак нельзя уличить в небрежении, он не виноват, что форма нового образца еще не успела распространиться на окраины необозримой Российской империи…

Так что он особенно не удручался. И лишь бегло пробежав взглядом врученное ему предписание, испытал нешуточную оторопь. Такую, что в растерянности не удержался и задал неподобающий вопрос:

— Простите, господин капитан… Здесь не может оказаться никакой… ошибки?

Вальяжный капитан в безукоризненно сидящем мундире с несколькими орденами (все до одного без мечей) воззрился на него именно так, как и должен был небожитель из Главного штаба взирать на провинциальную мелюзгу с тремя звездочками и единственным просветом на погонах. Но до ответа все же снизошел:

— У нас, господин поручик, ошибок в подобных делах не бывает, да-с…

Это было произнесено без враждебности, но так спесиво, что поручик невольно ощутил себя карликом у подножия некоего величественного монумента. Только подумать, а он еще радовался, что эта странная фраза «в распоряжение полковника Клембовского» никаких хлопот не принесла и никакой заминки не вызвала, ей ничуть не удивились и равнодушно, без малейшей заминки назвали Савельеву номер комнаты, куда ему следует незамедлительно проследовать…

Небожитель все же снизошел до простого смертного. Капитан с неким страданием на лице произнес почти вежливо:

— Поручик Савельев Аркадий Петрович? Служили в расформированном ныне сорок четвертом пехотном? Направлены в распоряжение полковника Клембовского? (он произнес все это, не заглянув ни в одну бумажку, и явно был этим горд). Вот видите, никакой ошибки. Не бывает у нас ошибок, знаете ли, здесь вам не инвалидная команда и не сибирская линейная пехота, а Главный штаб… Можете идти.

В некотором отчаянии, подсознательно пытаясь компенсировать глупость своего вопроса демонстрацией отличной муштровки, поручик прямо-таки рявкнул:

— Слушаюсь!

Повернулся через левое плечо, четко приставив ногу, и двинулся из комнаты едва ли не парадным шагом. Пока за ним не затворилась массивная дубовая дверь, он не мог избавиться от ощущения, что хозяин кабинета ухмыляется ему в спину…

С той самой минуты его уже не отпускали тягостные раздумья и полное непонимание происходящего.

Поскольку в предписании аккуратнейшим писарским почерком было выведено: «В распоряжение командующего Гвардейского Гатчинского саперного батальона», только человек, абсолютно несведущий в армейских делах, мог бы сглупа решить, что поручику следовало себя не помнить от радости. Ну как же, из простой армейской пехоты да в гвардию, мало того, в Гатчину, императорскую резиденцию, где государь и высочайший двор проводят значительную часть года!

Вот только поручик армейские дела понимал как раз очень хорошо, поскольку именно им должна быть посвящена вся его сознательная жизнь…

Все упиралось в одно-единственное, вроде бы ничем не пугающее слово: саперный …

Спору нет, инженерные войска, не только гвардейские, но и обычные, обладают нешуточными привилегиями перед простыми армеутами: здесь вам и ускоренное чинопроизводство, и более высокий оклад денежного содержания. Порядок этот установлен еще Петром Великим, дабы отличать ученых офицеров от тех, кто служит, как выразился государь в одном из сих указов на этот счет, «ординарной шпагою».

Вот именно, господа мои, ученых … Чтобы не только сделать успешную военную карьеру в инженерных войсках, но хотя бы просто-напросто исправно служить, не вызывая нареканий, саперный офицер должен заранее получить специальное образование. А откуда оно у Савельева, которого учили именно как офицера пехотного?!

Не так уж и давно все обстояло иначе: из всех военных училищ лучшие юнкера выпускались и в артиллерию, и в инженерные войска. И знания в училище получали соответствующие будущему возможному месту службы.

Однако восемнадцать лет назад этот порядок отменили. Из пехотных и артиллерийских училищ юнкера в артиллерию и инженерные войска более не выпускались. В связи с чем в означенных училищах были максимально сокращены курсы артиллерии и фортификации, за счет чего увеличились курсы других наук, как раз и необходимых будущим пехотинцам и кавалеристам, в первую очередь тактики. Через некоторое время, правда, оказалось, что артиллерийских офицеров в армии сильнейший некомплект, — и снова, в виде временной меры, выпускников пехотных и кавалерийских училищ стали выпускать в артиллерию. Но не в инженерные войска… С этой практикой, похоже, покончено раз и навсегда…

Поручик вздохнул, поднял голову, огляделся. Лошадка шла все той же бодрой, уверенной рысью, но Гатчина осталась позади, вокруг тянулись невысокие холмы, перелески, присыпанные снежком стылые болота.

— Эй! — окликнул поручик. — Точно знаешь, куда ехать?

Извозчик обернулся к нему, без малейшего смущения ухмыльнулся:

— Не извольте беспокоиться, ваше благородие. Господ саперных офицеров возить приходилось несчитанные разы. Доставим в лучшем виде, не сомневайтесь. Вот проедем еще пару верст, там увидите забор — и, можно сказать, прибыли, хотя ехать нам вдоль забора и ехать, до самых ворот. Далеко располагаются господа саперы, хитрая служба, мы понимаем, не темные какие…

«Хорошо тебе, — подумал поручик. — Все-то он понимает, извольте знать. А я вот, хотя никак не отношусь к темным и не одну пару казенных сапог успел стоптать, ничегошеньки не понимаю…»

Он вновь погрузился в безрадостные думы. Загадка представала столь головоломной, что взвыть хотелось от собственного унылого бессилия ее разрешить. Он никогда не смотрел на жизнь сквозь романтические очки да и послужил достаточно, чтобы понять: в противоположность тому, что пафосно декларировал тот напыщенный капитан, в армии, как и в любом другом учреждении, есть место и ошибкам, и откровенному головотяпству, и Российская империя вряд ли являет собою печальное исключение. И все же происходящее удивляло безмерно: направить не обладающего специальным образованием пехотного офицера в инженерные войска… Это уж чересчур, господа мои. Или он был лучшего мнения об отечественной военной бюрократии?

А впрочем, от тоски начало понемногу проступать некое подобие отгадок. Вот только радости от этого не было ни малейшей: окажись догадки верными, жизнь его это отнюдь не облегчило бы, наоборот…

Как ни плохо он знал быт инженерных войск вообще и саперных батальонов в частности, можно предположить, что в них существуют некие военные команды, выполняющие некие третьестепенные задачи, — и вот ими-то как раз и командуют офицеры, должного образования не имеющие, которым достаточно обычного пехотного училища. Что-то такое вполне может существовать.

Если это правда, это означает лишь, что роль ему уготована незавидная. В пехотном полку поручик был бы равным со всеми прочими офицерами, не отличавшимися от него образованием и подготовкой, — и успешная карьера зависела бы в значительной степени от его собственных дарований и усилий. Совсем другое — саперный батальон, где роль ему изначально отведена незавидная, третьеразрядная, ставящая его наособицу от всей офицерской семьи, наподобие полкового квартирмейстера в пехоте. Должность нужная, необходимая, и занимающий ее носит офицерские погоны — а все равно он не такой какой-то, что-то неуловимое отличает его от строевых офицеров. Как бы ни был толков и честолюбив полковой квартирмейстер, а нормальной военной карьеры ему ни за что не сделать, о чем все, в том числе и он сам, прекрасно осведомлены.

Кажется, нечто подобное ожидало и его неисповедимой волей высокого начальства. Участь, мягко скажем, незавидная — а потому мало утешает, что служить придется в гвардии, да не где-нибудь, а в Гатчине…

Какая радость в том, что вполне возможно, проходя по гатчинским улицам, лицезреть государя императора собственной персоной? «Однако, бравый офицер, подтянутый! Кто это? — О, поручик этот совершенно не заслуживает вашего внимания, ваше величество. Это — начальник пехотной команды при саперном батальоне…» И государь скучающе отворачивается…

— Вот, извольте, ваше благородие! Можно сказать, почти что и прибыли…

Поручик встрепенулся, поднял голову. Санки как раз миновали очередной невысокий холм, свернули вправо. Справа показался угол длиннейшего, высоченного забора, одна сторона его уходила перпендикулярно дороге в перелески, а другая тянулась вдоль дороги на небольшом отдалении.

Тянулась, казалось, нескончаемо. Добротнейший забор не менее чем пяти аршин высоты — некрашеные, но тщательно оструганные доски сколочены без малейшей щели, на совесть, даже дырок от сучков не видно: по гребню тянется нескончаемый ряд внушительных железных шипов в локоть длиной, насаженных настолько густо, что самому ловкому лазальщику препятствие не преодолеть. Очень обстоятельный забор. Вокруг малозначимых военных объектов такие не сооружают…

Лошадка бежала все так же резво, а высоченный забор все не кончался. Извозчик обернулся, блеснул зубами, сказал с некоей гордостью, словно он имел к этому прямое отношение:

— Версты две, не менее, я прикидывал. Вот такие у нас тут заборы, ваше благородие. Изволите…

Он замолчал. Справа, за забором, не так уж и далеко, вдруг послышался странный переливчатый свист — басовитый, могучий, словно исходивший из пасти сказочного дракона. Он усиливался, можно бы даже выразиться, густел … и завершился звонким взрывом, превосходившим выстрел обычного артиллерийского орудия. Походило на то, как если бы взорвался немаленький заряд то ли пороха, то ли иного бризантного вещества.

Лошадка шарахнулась влево, в высокий снег, но извозчик ее проворно усмирил и снова направил на дорогу. Ухмыльнулся:

— Такие вот дела, ваше благородие. Хи-итрая часть…

Действительно, подумал поручик. Добротный забор, окруживший немалое пространство, отдаленность, загадочный взрыв… Весьма похоже, что батальон не простой. Военному человеку объяснение найти нетрудно: такими бывают, выражаясь языком саперов, полигоны, где в строжайшей тайне испытываются новые орудия и взрывчатые вещества. Именно для этих задач создаются такие вот места. Быть может, это меняет дело? И не стоит впадать в уныние? Служба в подобной части — знак немалого доверия начальства, кого попало сюда не определят. Или он просто-напросто пытается себя убаюкать?

Ну, в конце концов, предстоящая ему служба не выглядит столь уж тяжким испытанием после челябинских передряг…

Прибывши в Челябинск, им всем пришлось хлебнуть горького. Не будь в составе обоза есаула Цыкунова с казаками, очень может случиться, они договорились бы меж собой накрепко молчать о приключившихся с ними злых чудесах, разговоры об этом велись. Однако кто-кто, а есаул молчать не собирался, и поручик его прекрасно понимал: нужно же как-то объяснить, куда девались три пуда вверенного тебе казенного золота… Так что и речи быть не могло об умолчании. Есаул немедленно кинулся к начальству. И закрутилось…

Всех до единого, вплоть до последнего ямщика, всех, включая Лизу и жандарма, два дня подряд подвергали длиннейшим расспросам. Полицейские чины, воинский начальник, жандармы, судебный следователь, чиновник для особых поручений при губернаторе, офицер от генерал-губернатора, какие-то вовсе уж непонятные господа в вицмундирах… Все они, что легко понять, были настроены недоверчиво, а некоторые так и прямо недоброжелательно. По слухам, даже обладавшего дипломатической неприкосновенностью японского офицера допрашивали, пусть и с величайшим тактом. Утром второго дня появились даже два загадочных цивильных человека, не соизволивших представиться, — и очень быстро поручик сообразил, кто они такие, когда оба со врачебной вкрадчивостью и обходительностью, заходя издалека, вежливейше, но настойчиво стали интересоваться, как часто и в каких количествах поручик употребляет спиртное, а также копались в его родословной чуть ли не до десятого колена: не злоупотреблял ли водочкой троюродный дед, не было ли у бабушки привычки регулярно убегать из дому с офицерами, не страдал ли какими-нибудь душевными болезнями дядя… Поручик крепился, относясь к этому тяжкому испытанию как к неизбежности. Впрочем, психиатры вскоре пропали и более не появлялись. Зато на смену им, как чертик из коробочки, возникали все новые и новые официальные лица — с откровенным недоверием в глазах, поджимавшие губы, крутившие головами, пытавшиеся ехидствовать. Поручик испытал нешуточное злорадство, когда прокурор, крупный красивый мужчина с лицом провинциального светского льва, сибарита и покорителя дамских сердец, растерявши всю вальяжность и хладнокровие, в совершеннейшем ошеломлении, нимало не стесняясь поручика, в неподдельной растерянности, жалобно воззвал к своему спутнику в мундире того же ведомства:

— Евгений Львович, я начинаю с ума сходить! Они все говорят одно и то же! Шестьдесят с лишним человек! Медицина в тупике! Помилуйте, так не должно быть!

Спутник смотрел на него столь же скорбно и растерянно. Поручик втихомолку злорадствовал.

И вдруг все кончилось, как-то рывком. Утром третьего дня никто уже их не расспрашивал, не таскал в присутствия и не являлся на квартиры, где их разместили. Появился офицер от воинского начальника и, не особо искусно скрывая то самое ошеломление, сообщил, что поручик может следовать далее, к месту своего назначения. Всех остальных, как вскоре выяснилось, тоже перестали мытарить…

Деревянный забор перешел в кирпичный — такой же высоты, с такой же шеренгой острых железных шипов поверху. Над ним видны были длинные крыши, крытые черепицей и окрашенным в зеленый цвет кровельным железом. Высоко поднималась дымящая кирпичная труба наподобие фабричной. Кирпичный забор по длине значительно уступал деревянному, но тоже был немалой протяженности. А там показались и ворота, двустворчатые, огромные, сделавшие бы честь иной старинной крепости, — и караульная будка возле них, как полагается, в бело-черную полоску, с двускатной крышей.

Поручик соскочил на снег, размял затекшие ноги. Сказал извозчику:

— Подождешь, братец? Договоримся…

— Отчего ж не подождать? Дело известное…

Едва поручик сделал шаг в сторону будки, из нее моментально выдвинулся высокий, статный унтер-офицер, судя по возрасту и нарукавным шевронам, из сверхсрочнослужащих. Ружья у него не было, но на поясе висела револьверная кобура. Странная какая-то кобура, ничуть не похожая на уставную, гораздо более плоская, непривычной формы. Он лихо отдал честь, как и позволено часовому без ружья, вопросительно произнес:

— Ваше благородие?

— Поручик Савельев, — сказал поручик, с трудом отведя взгляд от абсолютно неуставной кобуры. — Имею предписание явиться к командующему батальоном.

— Соблаговолите предъявить, ваше благородие, — сказал часовой с той же смесью почтительности и достоинства, свойственной бывалому сверхсрочному солдату. — Требование устава…

Поручик в жизни не слыхивал о таком требовании устава — предъявлять предписание часовому у ворот. Но прекословить не стал, чтобы не попасть впросак: мало ли как тут заведено у этих гвардейских саперов, да еще, чрезвычайно похоже, особой части…

Предъявил. Часовой окинул бумагу беглым взглядом, свойственным человеку грамотному отнюдь не поверхностно. Возвратив, козырнул вторично:

— Сейчас, ваше благородие…

Он шагнул под козырек крыши, поднял руку и нажал большую черную кнопку посреди начищенного бронзового полушария. Ого! Электрический звонок, вот что значит столичный военный округ…

Буквально через несколько мгновений в будке задребезжал звонок, часовой удовлетворенно кивнул и показал на высокую калитку сбоку от ворот:

— Проходите, ваше благородие, вас там встретят.

Поручик взялся за начищенное медное кольцо. Высокая тяжелая калитка подалась неожиданно легко, и он шагнул во двор.

Все, что он увидел, было насквозь привычным: слева от ворот солидный кирпичный домик гауптвахты, перед ним деревянная платформа, на которой караул может при необходимости встать развернутым строем, окруженная в полном соответствии с уставом деревянным барьером в косую черно-оранжево-белую полоску. Будка, навес с колоколом… Все, как обычно.

Вот только двое сверхсрочных, застывших у барьера и не сводивших с поручика бдительного взгляда, оказались не вполне обычными. Вернее, сами они ничем удивить не могли: обычные сверхсрочные, усатые, статные, справные. Но их оружие…

Винтовки у обоих висели самым необычным и неподобающим образом: перекинутые на ремне через правое плечо, горизонтально, параллельно земле. Да и не винтовки это, если присмотреться: покороче не только обычной берданы номер два, но и карабина, приклад короткий, снизу от казенной части странная рукоять со скобой и спусковым крючком, а там, где кончается ложе, вниз торчит плоский короб, по виду металлический. В жизни поручик не видывал столь странных винтовок и ни о чем подобном не слыхивал.

Он с сожалением отвел глаза от этого диковинного оружия — стыдно пялиться, словно деревенщина на паровоз, мало ли какие у них тут столичные новшества, даже слухов о которых еще не долетело до захолустных гарнизонов…

Со знанием дела он ожидал появления караульного офицера — и таковой, действительно, тут же появился: грузный, в годах подполковник, вислые усы с проседью, осанка облеченного немаленькой властью начальника, на поясе кобура столь же непривычного вида, что и у часового. Поручик успел подумать, что чин, пожалуй что, великоват для обычного караульного начальника — и тут же, не раздумывая, вытянулся в струнку. Очень уж суров был взгляд у подполковника да и весь его вид — старого служаки, казарменного бурбона, не склонного давать спуску молодым офицерам…

Безукоризненно отдав честь, он отрапортовал, чувствуя волнение в собственном голосе:

— Разрешите доложить: поручик Савельев прибыл в распоряжение командующего батальоном согласно предписанию!

Подполковник бросил руку к козырьку с небрежной ловкостью человека, проделывавшего эту процедуру в миллионный раз:

— Подполковник Златолинский, комендант батальона. Прошу вас, господин поручик.

Он четко повернулся на каблуках, небрежным жестом приглашая поручика следовать за ним. Поручик повиновался, снова впав в совершеннейшее смятение.

Ну, что поделать, любой военный на его месте удивился бы точно так же… Батальонных комендантов попросту не бывает, не значится такая должность в уставах. Коменданты бывают городские и этапные, а также корпусные — в военное время. Есть комендант крепости, железнодорожного или водного участка, комендант главной квартиры главнокомандующего или командующего отдельной армией. Но батальонный комендант ни единой строчкой в уставе не прописан, ему просто не полагается существовать…

Однако свои мысли и замечания поручик, как легко догадаться, удержал при себе — высказывать их вслух в обществе сурового на вид подполковника и объяснять ему, что его, в общем-то, и не должно существовать… как-то не хочется. Что ж, будем молча принимать столичные странности, которые упорно множатся, прямо-таки друг на друга громоздятся…

### Глава II. Путешественники

Кажется, странности кончились — быть может, на время. Пока что поручик ничего неправильного более не увидел: за гауптвахтой и небольшой площадью располагались, образуя самые настоящие улочки, здания насквозь привычного облика, казенного, казарменного, судя по не успевшей потемнеть от времени кирпичной кладке, построенные не так уж и давно. Разница меж ними была только в том, что одни щедро украшены кирпичными орнаментами, а другие выглядят гораздо более спартански. Но в этом как раз ничего странного для военного человека и нет.

Удивляло разве что обилие часовых: там и сям стояли полосатые будки, вход под арку одного из зданий (судя по украшениям, отнюдь не солдатскую казарму) перегораживал самый настоящий шлагбаум. Однажды навстречу им неторопливо прошел караул из двух солдат и унтера, вооруженных, как и все прочие, теми же странными винтовками. Унтер вдобавок вел на ремне огромную косматую собаку.

Кое-где окна распахнуты настежь, там возятся солдаты, выставляя зимние рамы. На взгляд поручика, зима могла продержаться еще долго — но тут, должно быть, знали, что делают, поскольку в армии на все, в том числе на столь мирное хозяйственное занятие, существуют приказы.

Комендант, временами бросавший на поручика быстрые любопытные взгляды, спросил:

— Служить у нас будете?

— Вероятно, — сказал поручик. — В предписании у меня значится: «Явиться в распоряжение командующего батальоном».

— Вот видите. Значит, служить. Не станет же командующий вас вызывать исключительно для того, чтобы полюбоваться. Не видывал он поручиков линейной пехоты… — комендант вздохнул. — Мундир, простите великодушно, придется побыстрее привести в надлежащий вид, то есть сменить на уставной. Отменена этакая форма одежды высочайшими распоряжениями…

— Я знаю, — сказал поручик, ощутив себя напроказившим мальчишкой перед суровым ментором. — Но моей вины тут нет, поскольку в Сибири еще…

— Да полноте, никто вас не виноватит. Просто я себе сделал заметочку, что вас следует незамедлительно экипировать надлежащим образом, потому как это тоже в моем ведении… Ох…

Он остановился, вынудив тем самым остановиться и поручика, замер как статуя. Савельев стоял рядом, ничего не понимая, — вокруг не происходило ничего, достойного внимания. Строем прошагали мимо безоружные солдаты, числом около дюжины. Слева направо по боковой улочке проехала тяжело груженная фура, запряженная внушительными битюгами. В доме, возле которого они остановились, зимние рамы уже были выставлены, окно на первом этаже, располагавшееся чуть пониже человеческого роста, распахнуто настежь. Оттуда доносились веселые, громкие, развязные голоса, слышалось тоненькое звяканье стекла. Судя по этим звукам и приподнятому тону беседовавших, там явно происходила веселая дружеская попоечка. Средь бела дня? В расположении части? Однако…

Слышались мастерские гитарные переборы, и приятный баритон пел:


Будут лететь года, будет шуметь вода,
И в белых туманах скроются черные города…


Романс этот был поручику незнаком. Комендант замер, раздувая ноздри, прямо-таки стойку сделал, словно опытная легавая над притаившейся дичью.

Певец продолжал:


Сумерки природы, флейты голос нежный, позднее катанье…
На передней лошади едет император в золотом кафтане.
Белая кобыла с карими глазами, с челкой вороною,
Синяя попона, крылья за спиною, как перед войною.


Поручик даже заслушался. И совершенно непонятно, почему лицо коменданта становилось все более напряженным, даже, пожалуй, хищным.


…Вслед за императором едут генералы, генералы свиты.
Шрамами покрыты, славою увиты, только не убиты…


— Господин штабс-капитан! — неожиданно гаркнул подполковник с самым грозным видом.

Смолкла песня, смолкла беседа и звяканье стекла, в наступившей тишине явственно прозвучал другой голос:

— Ремиз, господа…

В окне появился штабс-капитан в расстегнутом на верхние крючки мундире — жгучий брюнет самого бесшабашного вида, кудрявый, с лихими гусарскими усиками. Савельева он мимоходом окинул любопытным взглядом, а на коменданта уставился с примечательной смесью почтения и дерзкого вызова. Сказал вежливейше:

— Собственно говоря, здесь присутствуют целых два штабс-капитана. Не будете ли столь любезны уточнить, который вам вдруг понадобился?

Грозно сопя, поджимая губы, комендант протянул не предвещавшим ничего хорошего тоном:

— И охота вам паясничать, господин Маевский… Или вы, аки штатский интеллихен, дискуссию хотите открыть?

— Никак нет! — браво ответил штабс-капитан. — Поражаюсь вашей памяти и эрудиции, Мефодий Павлович…

— Напоминаю неизвестно в который раз, что при исполнении служебных обязанностей я для вас либо «господин подполковник», либо «господин комендант».

— Виноват!

— Да уж несомненно, — сказал комендант не без иронии. — Ну что ж… Ступайте по известному вам адресу и доложите караульному начальнику, что я вам назначил трое суток ареста.

— Есть! — вытянулся штабс-капитан и отошел от окна.

Подполковник сердито фыркнул и направился прочь. Поручик, естественно, последовал за ним. Пройдя некоторое расстояние, комендант покрутил головой и произнес тоном человека, считавшего, что ситуация требует какого-то объяснения:

— Исправный офицер, ничего не скажешь, с заслугами. Но вот любит иногда этак вот… Одно слово — синий гусар, лейб-гвардии кавалерия…

— Да, — ответил поручик.

Он ничегошеньки не понимал. Подобные посиделки со звоном рюмок и песнями, конечно же, в расположении части не приветствуются, но почему пострадал один штабс-капитан, а на остальных комендант не обратил ни малейшего внимания, словно их тут и не было? А ведь там, судя по голосам, немаленькая компания… И какими судьбами сюда, в саперный батальон, угодил лейб-гусар? В наказание, что ли? Командовать воинской частью могут направить и гвардейца, но обычные офицеры из гвардии в армию попадают только за серьезные провинности…

Не может же быть, чтобы симпатичный штабс-капитан пострадал исключительно за песню? Не какая-нибудь крамольная «Марсельеза» или что-то не менее предосудительное, обычные незатейливые романсы…

Но спрашивать он, разумеется, не стал — очень уж суровый вид был у коменданта. Потихоньку они дошли до трехэтажного кирпичного здания, уступавшего размерами окружающим. Штандарт над полукруглым козырьком у входа, часовой, застывший истуканом, — положительно, штаб-квартира…

Внутри ничего необычного не оказалось — канцелярские коридоры, чистые и безликие, время от времени деловой походкой проходят офицеры с бумагами либо без таковых. Спокойная налаженная работа не самого затейливого военного механизма.

— Прошу, — показал ему комендант на дверь, а сам заходить не стал. — Желаю удачи, поручик. Если все сладится и не будет каких-то других приказаний, первым делом навестите меня на предмет уставной экипировки…

За дверью оказалась самая обычная, не особенно и большая приемная комната. Аккуратный ряд венских полукресел вдоль двух стен, за столом — поручик с адъютантским аксельбантом, при виде Савельева моментально преисполнившийся корректной деловитости.

Выслушав Савельева, он не направился в кабинет, как поручик того ожидал, а протянул руку к стоявшей на краю стола коробке, деревянной, с бронзовой отделкой, то ли повернул там какой-то шпенек, то ли нажал что-то и, чуть склонившись к ней, произнес:

— Господин генерал, поручик Савельев с предписанием…

Откуда-то из недр коробки послышался внятный человеческий голос:

— Пусть войдет.

— Прошу, — любезно сказал адъютант, указывая на двустворчатую дверь кабинета.

Направляясь к ней, поручик на сей раз никакого удивления не испытывал — ну конечно же, это и был «телефон», новомодное американское изобретение, которому иные предрекали большое будущее в военной сфере. В Шантарск приходили журналы, упоминавшие об этой новинке, — но иллюстраций не было. Ну что же, столичный военный округ все интересные и многообещающие изобретения осваивает первым в империи…

Он вошел, держа фуражку на сгибе локтя, четким шагом приблизился к столу, приставил ногу и отрапортовал:

— Ваше превосходительство, поручик Савельев прибыл в ваше распоряжение согласно предписанию.

Его никто не предупредил заранее, но он, издали заметив на погонах хозяина кабинета генеральский зигзаг, успел вовремя проглотить «ваше высокоблагородие» и обратиться, как надлежит обращаться к генералу. Вполне возможно, он невольно допустил промах: если генерал носит княжеский или графский титул, обращаться к нему следует «ваше сиятельство». Но откуда ему знать? В предписании не значились ни фамилия командующего, ни его звание.

Вот именно, звание… Снова пошли странности. С каких это пор саперный батальон, пусть даже гвардейский, возглавляет аж генерал, вдобавок, судя по аксельбанту, не простой генерал-майор, а Генерального штаба? Полковник, и не выше…

— Прошу садиться, — сказал генерал любезно. — Генерал-майор Зимин Степан Михайлович. Начальник штаба…

Один из двух сидевших тут же офицеров склонил голову:

— Стахеев Петр Федорович.

…Хотя на нем была тщательно подогнанная форменная одежда с полковничьими погонами, поручику он отчего-то показался более похожим то ли на купца, то ли на университетского профессора. Что-то в нем этакое, неуловимое… Борода как борода, иные в армии носят и подлиннее — а вот волосы определенно длинноваты для военного, и в манере сидеть, вообще держаться недостает той самой армейской жилочки …

— Начальник медицинской части…

Капитан с узкими серебряными погонами поклонился:

— Башинский Яков Сергеевич.

Вот уж кто выглядел стопроцентным «шпаком»: вовсе уж длинные, зачесанные назад волосы, пенсне в золотой оправе, совершенно не военная манера держаться. Впрочем, ничего удивительного тут нет: военные медики большей частью происходят из людей совершенно штатских.

Более всего поручика занимал командир батальона — и как его, вероятнее всего, будущий начальник, и как обладатель чересчур весомого для командования батальоном звания. Лет сорока пяти, лицо решительное и волевое, ни единого седого волоса, усы аккуратно подстрижены на кавалерийский манер. Производит впечатление человека, у коего, как выражался фельдфебель Бухвостов, крепко не забалуешь. Звезды Анны и Станислава, еще две каких-то иностранных, вдобавок Владимир на шее, иностранные ордена, пряжка за четверть века безупречной службы… В иностранных наградах поручик разбирался плохо, но что касается отечественных, ошибку сделать не мог: среди них ни одной боевой у генерала не имеется. Нет также ни единой медали, свидетельствовавшей бы, что ее обладатель находился на одном из театров военных действий. Впрочем, какие-то выводы из этого делать рано…

— Добрались нормально? — столь же любезно поинтересовался Зимин.

— Да, — кивнул поручик. — Ваше…

— Господин генерал.

Ну что же, он по крайней мере, прост в обращении…

— Господин генерал, — поправился поручик. — Я на всякий случай попросил извозчика ждать у ворот… Думал, что мне, возможно, придется возвращаться в Петербург…

— Не беспокойтесь, — небрежно сказал генерал. — У коменданта была инструкция расплатиться с вашим извозчиком и отправить его восвояси. Насколько я знаю подполковника, указание уже выполнено. Вам придется, боюсь, заночевать сегодня у нас… — он тонко улыбнулся. — Разумеется, если это не нарушает каких-то ваших планов…

— Что вы, господин генерал! — торопливо сказал поручик. — Я, конечно же, понимаю… Я предупредил супругу, что возможен именно такой поворот событий, она не будет тревожиться…

— Как устроили супругу?

— В приличной гостинице.

— Вы ее в самом деле предупредили, что можете у нас задержаться до следующего дня? Если есть такая необходимость, я дам распоряжение, чтобы связались по телеграфу с Петербургом, навестили вашу супругу и успокоили…

— Благодарю вас, господин генерал, но в этом, право же, нет необходимости.

— Ну, вам виднее. Итак… — генерал помедлил, улыбнулся широко, открыто: — Прежде чем мы начнем деловой разговор, любезный Аркадий Петрович, мне, действительно, весьма интересно, что вы о нас думаете…

— Простите?

— Судя по вашим бумагам… и мнению тех, кто с вами беседовал, вы офицер дельный и толковый. Впечатления глупца вы не производите. Следовательно, вы, как человек неглупый, военная косточка, непременно должны были задуматься над тем, что ваше новое назначение выглядит, будем называть вещи своими именами, довольно странно. Пехотный офицер, определенный в саперную часть… Отсутствие специального образования и должных знаний… Вы просто обязаны были над этим задуматься, а потом, оказавшись здесь, делать какие-то выводы из наблюдаемого. Верно ведь?

— Да, признаться…

— Отлично. Расскажите о ваших выводах. Пусть даже они окажутся насквозь ошибочными, они мне интересны сами по себе. Можете считать, что получили соответствующий приказ. Дипломатия здесь ни к чему. Излагайте ваши догадки и выводы.

Несмотря на благожелательный тон генерала, поручик все же тщательно подбирал слова:

— Мне кажется… Мне представляется, что ваш батальон — какая-то особая секретная часть, где производятся испытания неких военных новинок. Проезжая мимо деревянного забора, я слышал взрыв… Это артиллерийский полигон или нечто похожее. А потому здесь должны существовать караульные команды, каких нет в обычном саперном батальоне. Должно быть, меня туда и намерены определить? Потому что я, как ни ломал голову, не смог придумать другой возможности использования обычного пехотного офицера в саперной части…

— Неплохо, — сказал генерал одобрительно. — Не так ли, господа?

— Безусловно, — сказал полковник Стахеев. — При всей скудости наблюдений прийти к таким выводам — это весьма неплохо…

Военный врач ограничился кивком.

— А теперь вы вот что мне скажите… — произнес Зимин с некоторой вкрадчивостью. — Вам что-нибудь показалось здесь странным? Возможно, даже неправильным, категорически не похожим на обычные армейские реалии?

Савельев решился:

— Господин генерал, вы сами требовали полной откровенности… С вашего позволения, я употребил бы именно это слово. У вас какая-то странная часть.

— Конкретнее.

— Этот едва ли не крепостной забор… У часовых диковинное оружие, я о таком и не слышал… И никогда не видел, чтобы караул водил с собой собаку… На моих глазах комендант отправил под арест штабс-капитана, такое впечатление, исключительно за громкое пение романсов…

— Вот как? Кого же?

— Я не знаю его фамилии… Штабс-капитан, чернявый, с усиками, похож на гусара… Хотя нет, комендант его называл. Майский, Малевский…

— Быть может, Маевский?

— Так точно.

Присутствующие переглянулись не без веселости.

— Ах, вот оно что… — сказал генерал, убрав улыбку с лица. — Опять, значит… Неисправим. Ну, пусть посидит… Что-нибудь еще?

Поколебавшись, поручик все же решился:

— Вы сами, господин генерал. Это тоже странность. Я не так уж и долго прослужил, но не слыхивал, чтобы саперными батальонами командовали люди в генеральских чинах…

На лице Зимина не было ни злости, ни раздражения. Он усмехнулся:

— Все?

— Не совсем, — окончательно расхрабрившись, сказал поручик. — Уставом не предусмотрено такой должности — комендант батальона, я это прекрасно помню…

— Безусловно, — кивнул Зимин. — Воинским уставом не предусмотрена ни таковая должность, ни многое другое, что у нас имеет место быть. Однако мы — не совсем обычная воинская часть. Смело можно уточнить: весьма необычная. Настолько, что служим согласно уставу, специально разработанному для нашего батальона. И, как вам уже должно быть совершенно ясно, я намерен предложить вам служить у нас.

При этих словах следовало бы вновь содрогнуться от нешуточного изумления. Потому что армейская жизнь не знает никаких таких слов «предложить». В армии невероятно редко «предлагают» — просто-напросто волей высшего начальства определяют новое место службы, и тот, кому оно объявлено, вынужден подчиняться без обсуждения.

Однако поручик чувствовал, что устал уже удивляться. И произнес едва ли не равнодушно:

— Я весь внимание, господин генерал…

— Начнем с того, что события сложились для нас в вашем случае крайне благоприятно, — сказал Зимин. — Вы первый из кандидатов, с которым я могу опустить первый этап разговора и перейти к следующему. Все дело в вашем… приключении, произошедшем во время поездки с обозом. Всех остальных вначале приходится долго убеждать в реальном существовании некоторых… созданий. Но только не вас. Теперь вы, я полагаю, уже не сомневаетесь, что в нашем мире существуют некие особые существа, которых нельзя отнести ни к роду человеческому, ни к нечистой силе?

Поручик невольно вздрогнул. Перед глазами у него с невероятной четкостью встало недавнее прошлое: Иван Матвеич[1], с жуткой грацией несущийся по крышам возков, нестройный залп ему навстречу, стылое голубое небо…

— Да, вот именно, — сказал он тихо. — Нелепо было бы теперь сомневаться…

— Это я и имел в виду. Всех прочих приходилось сначала долго и обстоятельно убеждать в существовании «соседей», что было далеко не простым делом… Правда, ваш случай стоит несколько наособицу. Вы там у себя, в обозе, столкнулись с существом, которое очень долго было, так сказать, выключено из жизни. Провело чуть ли не два тысячелетия замурованным в некотором предмете. До сих пор мы о таком знали чисто теоретически, наяву не сталкивались… Мы-то как раз имеем дело с экземплярами, которые ни в какую чародейную спячку не впадали, которые живут и здравствуют, проявляя порой нешуточную активность. И временами находятся среди нас. Я не имею в виду наш батальон, конечно, но в данный момент именно сейчас на какой-нибудь петербургской улице вполне может оказаться прохожий, имеющий с человеком лишь внешнее сходство. Их не так уж много, их становится все меньше и меньше, но достаточно, чтобы они нас беспокоили всерьез… Короче говоря, вот уже более ста лет в глубине самых секретных государственных ведомств укрыта особая контора, занятая исключительно охотой за этими существами и противодействием таковым. Точнее говоря, сто с лишним лет сохраняется преемственность и непрерывность. Весьма даже не исключено, что и в более ранние времена существовали ведомства, решавшие аналогичные задачи, но мы о них ничего не знаем. Можем лишь предполагать. Мы отыскали в архивах несколько любопытных старинных документов времен Иоанна Грозного и Алексея Михайловича. Там нет конкретных деталей, но есть основания предполагать, что уже тогда были созданы охотничьи группы, руководимые с самого, — он многозначительно поднял палец, — верха. Некоторые места, глядя с позиций нашего опыта, просто невозможно истолковать иначе… Как бы то ни было, наше ведомство существует более ста лет, с тех пор, как императрица Екатерина Вторая подписала секретный указ о его учреждении. Но в эти подробности углубляться сейчас нет смысла, у вас будет возможность ознакомиться с историей ведомства самостоятельно. Как и любая другая военная часть, наша имеет писаную историю, правда, доступную, как легко понять, единицам. Потому что для подавляющего большинства людей нас как бы и не существует…

— Значит, вы предлагаете мне…

— Не спешите, — мягко сказал Зимин. — Я еще не закончил. Видите ли, с екатерининских времен много воды утекло. Научный и технический прогресс, новые обстоятельства… Наш саперный батальон, строго говоря, к поминавшимся мною охоте и противодействию имеет косвенное отношение. То ведомство, которому положила начало Великая Екатерина, существует и сейчас в виде одного из подразделений III отделения и занимаются они практически тем же самым, что и сто лет назад. Мы — чуточку другое. Батальон возник гораздо позже для выполнения особых задач, невозможных в прошлом. Благодаря опять-таки научному и техническому прогрессу.

Он помолчал, потом произнес самым что ни на есть обыденным тоном:

— Мы, изволите знать, путешествуем по времени.

### Глава III. Былое и грядущее

— Как это? — спросил поручик в совершеннейшем ошеломлении.

— Как именно, боюсь, я не в состоянии рассказать. Не в видах каких-то соображений секретности, а оттого, что попросту ничего не понимаю в столь головоломных научных материях, — с затаенной улыбкой сказал генерал. — Как и вы, Аркадий Петрович. У меня нет знаний, чтобы объяснить, а у вас — чтобы понять. Петр Федорович, — вежливый кивок в сторону полковника, — конечно, рассказать мог бы, он единственный здесь, кто в состоянии, но вы не поймете, как и все остальные состоящие на службе в батальоне. Тома математических расчетов и физических формул… Одно могу вам сказать с уверенностью: никакого колдовства, магии и прочей мистики здесь нет. Исключительно математика, физика и электротехника.

— Нет, я не то имел в виду… Я хотел сказать, как вообще… По времени… Не хотите же вы сказать, что можно…

— Представьте себе, оказалось, что можно. Можно с помощью нашей Машины Путешествий отправляться как в былое, так и в грядущее. К тем кто, либо уже скончался сотни лет назад, либо еще не родился. Все эпохи, былые и грядущие, некоторым образом существуют, и Время предстает в виде железной дороги, по которой, располагая соответствующими механизмами, можно путешествовать в разных направлениях… Чем мы и занимаемся два года без малого… — он улыбнулся. — Аркадий Петрович, хотите, я просто дам вам честное слово дворянина и офицера, что все это — правда? Некоторым кандидатам было вполне достаточно…

— Да нет, что вы… — еле выговорил поручик, чувствуя в голове совершеннейший сумбур. — Я верю, верю, для шутки это чересчур серьезно… У меня просто в голове не укладывается, хоть режьте на куски…

— Хотите откровенное признание? У меня самого до сих пор это не вполне укладывается в голове. Как и у многих. Слишком мало времени прошло, чтобы это стало рутиной. Ну, что поделать? В конце концов, даже прогрессивная современная наука не в состоянии пока что объяснить, что же такое представляет собою электрический ток, однако все пользуются электрическим телеграфом и освещением… Точно так же и мы пользуемся Машиной Путешествий, втайне удивляясь до сих пор…

— Машиной…

— Да, здесь нет никаких чудес. Прозаическая, в общем, машина, — генерал посмотрел на часы. — Уже через тридцать пять минут вы сможете своими глазами ее наблюдать. Наши офицеры как раз должны вернуться из тысяча пятьсот семьдесят второго года от Рождества Христова. У нас еще есть время… Спешить некуда. Можно изложить краткую лекцию. Говоря по совести, мы не сами до такого додумались. Путешествия по времени, можно сказать, наш военный трофей, если вовсе уж откровенно. В свое время Особая экспедиция… вы, надеюсь, уже понимаете, о чем я? Отлично… Так вот, Особая экспедиция обнаружила и захватила кое-какие древние книги соседей. Когда-то, вовсе уж в незапамятные времена, много тысячелетий назад, у «соседей» имелось нечто вроде цивилизации: свои города, библиотеки, наука и техника. Потом, опять-таки в невообразимо древние времена, эта цивилизация пришла в совершеннейший упадок и запустение, «соседи» форменным образом разбрелись кто куда, словно деревенские погорельцы, стали обитать поодиночке, кто в безлюдных местах, кто в человеческих поселениях, должным образом замаскировавшись. Отчего получилось именно так, мы пока не знаем… хотя какая, в сущности, разница? Главное, книги попали в наши руки. Там нашлось немало интересного, в том числе и секреты путешествий по времени. Книги далеко не все расшифрованы, но это уже другая история… Случилось это еще в тридцать пятом году, при императоре Николае Павловиче, к тридцать восьмому ту инкунабулу, что повествовала о Машине Путешествий, перевели на удобопонятный язык… вот только и наука тогдашняя, и техника не достигли еще тех высот, чтобы претворить идеи в железо. Золотые головы над этим бились — Шиллинг, Якоби, барон Шильдер, да время надлежащее не пришло… Только к семидесятому году появилась возможность приняться за дело всерьез. Более десяти лет, если можно так выразиться, доводили до ума. Удачи и промахи, испытания с жертвами, катастрофы… Долго рассказывать, да и ни к чему сейчас. Резюмируя: вот уже два года, не считая без малого двух недель, Машина Путешествий работает вполне исправно, как отлаженные часы или локомотив. Офицеры наши путешествуют в разные эпохи — главным образом в былое, нежели в грядущее — в основном по разнообразным делам, связанным с «соседями». Твари эти нынче в уменьшившемся количестве и упадке, но, тем не менее, вреда от них до сих пор немало. Конечно, хотелось бы, чтобы эти путешествия служили благородным целям науки, дабы заполнить пробелы в знаниях, создать полную картину человеческой истории и все такое прочее… Но это, боюсь, дело отдаленного будущего. Пока перед нами стоят исключительно практические задачи. Силенок маловато, Аркадий Петрович, чтобы заняться службой чистой, благородной науке…

— Но у вас такой размах…

— На сторонний взгляд несведущего. В действительности до «размаха» еще очень далеко. Весь «размах», что вы видели, в сущности, лишь обеспечивает путешествия. Невозможно ведь погрузить в один-единственный железнодорожный состав целую армию, как ни старайся. Нормы известны: один вагон — сорок человек или восемь лошадей… Путешественников у нас всего девятнадцать, включая Петра Федоровича, который выбирается в иные эпохи лишь в крайних случаях, при особо важных обстоятельствах. Кроме этого, шестеро погибли, причем четверо из них — в первые месяцы, когда мы учились на ходу. Трое ушли в отставку — иногда случается и такое, а принуждать мы не можем. Двое… о них разговор будет после. Как видите, ни о каком размахе речи быть не может. До взвода не дотягивает численность непосредственных путешественников, да и Машина одна-единственная со скромными возможностями. Да и возможности по поиску кандидатов у нас скромные — по причине, как нетрудно догадаться, крайне малого количества посвященных в самую главную тайну Российской империи. Бывают особенно удобные случаи — как, например, с расформированием вашего сорок четвертого пехотного. Появляется великолепная возможность, не привлекая ровным счетом никакого внимания, присмотреться к офицерам, не подойдет ли кто-то для нас. Вы, как нетрудно догадаться, подошли. Отсюда и назначение, Яков Сергеевич, не будете ли столь любезны?

Судя по оживившемуся лицу Башинского, он очень обрадовался возможности вступить в разговор. Поручик подумал мельком, что этому человеку, учитывая только что прозвучавшие цифры, более тридцати раз приходилось слышать такие вот разъяснения, будучи пассивным свидетелем — должно быть, приелось, скуку вызывает.

Положив перед собой большие карманные часы в золотом корпусе, Башинский живо спросил:

— Аркадий Петрович, постарайтесь вспомнить… Не подметили ли вы чего-то чуточку странного в поведении того подполковника, что с вами беседовал в Шантарске при расформировании полка? Чего-то, обратившего на себя ваше внимание?

После недолгой паузы Савельев пожал плечами:

— Как вам сказать… Вроде бы нет… Хотя… Впрочем… Он все время забавлялся со своими часами, словно ребенок с игрушкой. Так и вертел в руках, крышку открывал то и дело… Ну, мало ли какие у людей могут быть безобидные странности. Знаю многих, кому свойственны этакие мелкие чудачества, вовсе не идущие в ущерб делу… Взять хотя бы… Впрочем, вам это наверняка неинтересно…

— Это не чудачество было, — усмехнулся Башинский. — Подполковник скрупулезно выполнял свои служебные обязанности. Посмотрите.

Он открыл заднюю крышку своих часов и пододвинул их через стол поручику. Поручик присмотрелся. То, что он увидел, на часовой механизм походило мало: ни привычных шестеренок, ни пружины — размеренно вращаются странные сверкающие спиральки, вовсе уж медленно вертятся разноцветные кружочки, усыпанные черточками, золочеными иероглифами, чем-то вроде крохотных разноцветных самоцветиков, а посередине горит яркий зеленый огонек размером с ноготь мизинца. Никакие это не часы, непонятно что, но не часы вовсе.

— Точно такое же устройство перед подполковником и лежало, — сказал Башинский. — И точно так же горел зеленый огонек. Это, как бы вам объяснить… Устройство это позволяет определить некоторые качества, склонности, духовные задатки человека. Пригодность его к тому или иному занятию. Вы ведь должны прекрасно знать, как это бывает с новобранцами. Один становится исправным солдатом, другой, как ты его ни муштруй и не воспитывай, так и останется вечным недотепой. Быть может, в чем-то другом он и хорош, но нет у него призвания стать исправным солдатом, хоть ты ему кол на голове теши. Теперь представьте, что у вас есть прибор, который заранее это определяет. И загорается огонечек соответствующего цвета, у каждого свой…

— Я понял в общих чертах, — кивнул Савельев. — Что же, вы вот так всякий раз…

— Вовсе необязательно, — сказал Башинский. — Здесь все сложнее. Нет такого устройства, чтобы предсказало, будет ли кандидат для нас пригоден, и зажгло соответствующий огонек. Здесь другое… Устройство не делит людей на пригодных и непригодных, оно отмечает, что вы особенно пригодны. Понимаете? Не просто годны, а особенно пригодны. Вы, если можно так выразиться, неуязвимы. Есть люди, которых «соседи» способны, вульгарно выражаясь, заморочить наяву, а есть и такие, с которыми они это не в состоянии проделать. Ценнейшее качество для нас. Им, признаюсь по секрету, обладают далеко не все путешественники.

— Но позвольте… Там, в обозе, этот клятый Иван Матвеич на меня во сне наводил жуткую чертовщину. Когда…

— Ваша история нам известна во всех подробностях, — вежливо, но твердо прервал Башинский. — Мы очень быстро узнали о происшедшем, затребовали все бумаги, какие только имелись, они были доставлены тем же поездом, которым вы прибыли в Петербург… Вот именно, во сне. Наяву никто из этих ничего с вами не способен сделать. Большая часть «соседей» особенной силой похвастать не может, но среди них попадаются экземпляры наподобие матерых волков, и вот они-то способны, пользуясь терминами из легенд и сказок, морок навести не то что на отдельного человека, а и целой толпе глаза отвести. Впрочем, многие сказки и легенды основаны на реальности… Короче говоря, против вас даже самые сильные из них абсолютно бессильны. Это качество у людей встречается столь же редко, как талант выдающегося музыканта или, скажем, полководца. И потому вы для нас особо ценный кандидат.

— Мы все-таки не обычная армейская часть, — сказал генерал. — Как показал опыт, в том числе и печальный, в нашем деле нужны исключительно охотники. Принимающие службу по доброй воле. Поэтому приказывать вам никто не будет, как уже прозвучало, вам делают предложение — стать одним из наших путешественников по времени. Служба нелегкая, можно, как на самой настоящей войне, столкнуться со смертельными опасностями, а то и погибнуть. Но вы ведь офицер, вы должны быть к такому готовы. В сущности, на войне люди подвергаются даже большим опасностям и — гораздо чаще. Никто не требует от вас немедленного решения, вы можете попросить разумное время на раздумья. И вот еще какой немаловажный нюанс… Мне бы хотелось, чтобы вы, принимая решение, полностью исключили любые романтические побуждения. Вы ведь, насколько я знаю из отчета подполковника Карцева, любите и Вальтера Скотта почитывать, и Жюля Верна? И Дюма?

— Есть грех…

— Ну какой же это грех? Вполне достойное времяпровождение, уж гораздо лучше пития и карт… Здесь главное, чтобы вы накрепко уяснили: на деле былые времена, о которых столь увлекательно пишут знаменитые романисты, абсолютно лишены всякой романтики и возвышенного. Все эти рыцарские, мушкетерские и тому подобные заманчивые для читателя эпохи лишены и тени чего бы то ни было романтического. Реальная жизнь была не в пример грязнее, грубее, прозаичнее, приземленнее. На эту тему вам крайне полезно было бы побеседовать со штабс-капитаном Маевским, жаль, что он под арестом. Маевский, горячий поклонник месье Дюма-отца, однажды оказался в том самом былом, о коем столь романтично повествуют «Три мушкетера». И вернулся в полнейшем расстройстве чувств — настолько увиденное оказалось далеким от читанного…

— Я понимаю… — он поднял голову и посмотрел генералу в глаза. — Нет, я уж точно не романтик.

— И прекрасно. Как я уже говорил, ваша служба может оказаться смертельно опасной. Кроме того, вас могут постигнуть моральные и психологические терзания, о которых в прежней жизни вы и понятия не имели, — вызванные исключительно нашей службой. Я не могу заранее вам сказать, какими они будут, но они случаются у некоторых, даже выдержанных и стойких. Об этом я тоже обязан вас предупредить… У вас должны быть вопросы?

— Если это дело сугубо добровольное… Вы, конечно же, дадите мне время для раздумья?

— Конечно, как же иначе? — генерал мельком глянул на часы. — Я так полагаю, до завтрашнего утра. Взрослому и ответственному человеку этого достаточно, чтобы принять серьезное решение, не правда ли?

— Пожалуй…

— Решение, как вы понимаете, следует принимать самому, — сказал генерал. — Это не тот случай, когда позволительно советоваться с близкими. Близким лучше оставаться в неведении. У нас нет единого, обязательного для всех правила, однако не каждая жена служащих у нас офицеров знает, чем занимается ее супруг. Посвящать жен во все детали можно только с позволения начальства, то есть меня. Правда, ваш случай стоит особняком. Ваша супруга уже соприкоснулась кое с чем… И, насколько мне известно, перенесла все с похвальной стойкостью…

— Господин генерал… А случалось, чтобы люди отказывались?

— Ну, разумеется. Семеро. Причем один из них, должен рассказать честно, не просто категорически отказался, а впал в самую настоящую истерику: крики, конвульсии, рыдания, зубы стучат о край стакана с успокоительными каплями… Это был исправный, обстрелянный офицер, прошедший турецкую кампанию и среднеазиатские походы. Что поделать, нас он оказался не в состоянии принять.

— И что со мной будет, если я откажусь?

— А что с вами может случиться особенного? — чуточку удивленно поднял брови Зимин. — Не в каторгу же вас ссылать бессрочно и не убивать блистающим карбонарским кинжалом… Если откажетесь, подыщем вам приличное место службы, возможно даже, в батальоне… а впрочем, как хотите. Служебную подписку о сохранении тайны вам, понятно, дать придется. И нарушившему ее, честно признаюсь, в самом деле будет плохо, — он жестко улыбнулся. — Хотя… Нашу тайну надежным способом бережет как раз ее необычность. Вот подумайте сами: в подпитии вы начнете рассказывать сослуживцам или иным добрым знакомым, что в Гатчине есть военная часть, где с помощью электрической машины путешествуют по былым и грядущим столетиям… Как к этому отнесутся слушатели, и, если вы будете настойчивы, как скоро привлечете внимание добрых, участливых, внимательных докторов? Не имеющих к нам никакого отношения? Прогресс в науке и технике ныне движется семимильными шагами, но это выйдет очень уж чересчур…

— Да, конечно… — бледно усмехнулся поручик.

— Признаться, был печальный пример, — сказал генерал без выражения. — Жена одного из наших офицеров все же начала рассказывать близким подругам о том, чем занимается на самом деле ее супруг. Вскоре подруг этих поочередно навестил тот самый участливый, любезный доктор и провел с каждой беседу так, что все окончательно убедились: их закадычная подруга давно страдает не опасным для окружающих, но безусловным расстройством психического здоровья, — генерал легонько кивнул в сторону врача. — Меж своими можно признаться, что это был наш Яков Сергеевич, в цивильном платье, правда… Ему поверили, разумеется — и с тех пор относились ко всему, что бы дама ни говорила, соответствующим образом… Да, и вот что еще. Я говорил вам, что в отставку с нашей службы ушли трое, и это чистая правда. Но я имел в виду только тех, которые так и не вернулись. Всего же их было семеро. Но четверо, кто через пару недель, кто через пару месяцев, попросились обратно. И были, разумеется, приняты. А те трое… У них у всех жизнь как-то не заладилась. Один начал пить — рьяно, люто, так, что в ближайшее время будет наверняка отчислен из полка. Другие двое… Ну, так они не пьют, однако, по точным наблюдениям, живется им несладко: тоска, депрессивность, как следствие, пренебрежение служебными обязанностями, домашние ссоры… Они не в силах вернуться, но и вести жизнь обычного человека уже не в состоянии… — генерал понизил голос, глядя словно бы сквозь Савельева, в его тоне появилась отстраненность: — Понимаете ли, Аркадий Петрович… Наша служба затягивает. Можно даже сказать, завораживает. Именно это слово употребил однажды штабс-капитан Маевский, и оно как-то незаметно прижилось. Настолько, что в обиходе многие офицеры всерьез именуют себя не путешественниками, а завороженными, и я, признаться, отношусь к этому с пониманием. Опасная служба, конечно, но ее суть … Таких путешествий в истории человечества прежде не бывало.

Его лицо было воодушевленным, но отчего-то и неприкрыто грустным. Поручик молчал, в голове у него всплывали фразы из читанного недавно военного журнала: «Воинский дух означает совокупность всех воинских качеств, присущих истинному воину: мужество и храбрость до забвения опасности, воинственность, благородство (рыцарство), дисциплину (подчиненность, исполнительность, сознание своего долга перед престолом и отечеством), самоотверженность (самопожертвование), веру в свои силы, в начальников и в свою военную среду (корпорацию), почин, самодеятельность, находчивость и решимость, бодрость, выносливость (труда, лишений и страданий)».

До сих пор он позволял себе думать, что все же обладает всеми перечисленными качествами. Теперь, кажется, настала пора проверить это на деле…

Он так и не успел ничего сказать — генерал взглянул на часы, самые обычные часы, поднялся, и вслед за ним вскочили остальные.

— Пойдемте, — сказал Зимин, направляясь за шинелью к вешалке. — Соловья баснями не кормят…

Военный врач Яков Сергеевич остался в здании. Они втроем направились по одной из нешироких улочек самой диковинной на свете воинской части. Немногочисленные встречные, все до единого в мундирах, отдавали честь. Высокая дымящаяся труба, впервые увиденная еще с той стороны монументального забора, становилась все ближе, все выше…

Свернув направо, за угол, они оказались перед столь же внушительной кирпичной стеной, отделенной от строений широким пустым пространством. На всем ее протяжении, по обе стороны от запертых высоких ворот, протянулись невысокие странные капониры — совершенно гладкие, уныло-серого цвета, с узкими бойницами. Судя по их глубине, стены капониров толщиной локтя в два.

Сразу две полосатые будки по обе стороны ворот. Часовые, вооруженные теми же странными ружьями. Генерал вошел в калитку первым, следом за ним Стахеев и последним поручик, испытывавший нечто среднее меж нешуточным возбуждением и робостью.

Здание гауптвахты слева, четверо вооруженных солдат на платформе. Пятый, унтер, двинулся навстречу, отдал честь. Генерал достал овальную металлическую пластинку на длинной бронзовой цепочке, показал унтеру, то же самое сделал и Стахеев. На оборотной стороне, как подметил поручик, отчеканен двуглавый российский орел, сверху и снизу окаймленный длинными надписями.

Унтер кивнул, сделал еще шаг вперед, уставился на поручика так, словно готов был в любой момент выхватить из кобуры казенный револьвер и всадить пулю в лоб. У поручика зародилось подозрение, что усатый старослужащий и в самом деле готов именно к такому повороту событий…

— Господин поручик?.. — вопросил унтер.

— Особое распоряжение, — сказал Зимин, подавая ему небольшой листок бумаги.

Унтера эта бумага удовлетворила полностью. Он зашел в будку и, как разглядел поручик, принялся что-то писать в огромной амбарной книге — каким-то странным карандашом, отливавшим металлическим блеском. Поручик украдкой озирался вокруг. Меж воротами и ближайшими зданиями опять-таки оставалось широкое пустое пространство, и возле зданий протянулись шеренгой такие же капониры с бойницами.

— Строгости, конечно, — сказал генерал, ободряюще ему улыбаясь. — Но нельзя иначе…

Справа — несколько зданий того же казарменного вида. Слева — огромное строение без окон, размерами вполне подходившее для кавалерийского манежа. К нему троица и направилась, когда вернувшийся унтер молча отдал честь и отступил в сторону.

Строгости — это еще мягко сказано… В вестибюле, мало чем отличавшемся от других присутственных мест, их ждали еще двое солдат с ружьями и подтянутый поручик, тут же направившийся к генералу строевым шагом. Он бросил руку к козырьку и четко отрапортовал:

— Господин генерал, разрешите доложить! Восемь карет в путешествии, три в простое, на одной продолжаются профилактические работы. Прибытие группы капитана Митрясова ожидается в расчетное время, противоречащих этому сообщений не поступало. За время моего дежурства никаких происшествий не случилось.

— Вольно, — кивнул генерал и направился вправо, к широкой лестнице с солидными перилами.

Самая обычная лестница, самый обычный коридор казенного вида, двери по обе стороны, начищенные бронзовые номера на них. Они поднялись на пару этажей (судя по высоте лестницы), свернули налево. Еще коридор, лестничный марш, ведущий вниз, новый коридор, тишина и безлюдье, словно в огромном здании, кроме них, не было ни единого человека — но поручик каким-то непонятным чувством ощущал, что людей здесь много и за высокими дверями идет непрестанная работа…

Обилие часовых поражало: на каждом лестничном марше, у каждого поворота в нишах коридоров стояли неподвижные фигуры с оружием наперевес, при виде генерала они оставались безмолвными и застывшими, как статуи, разве что каждый чуточку вздергивал вверх подбородок — что, должно быть, здесь заменяло отдание чести. Еще один вестибюль. Трое молодых поручиков с ружьями, дружное щелканье каблуками.

Генерал остановился перед самой обыкновенной высокой дверью, двустворчатой, с резными филенками, в отличие от всех прочих, без номера и какой бы то ни было таблички. Усмехнулся:

— Ну что же, Аркадий Петрович, извольте пожаловать в святая святых…

Один из поручиков привычно и ловко распахнул дверь. Короткий коридор, поворачивающий вправо, — и очередной часовой. У поручика в душе царило самое невероятное смешение чувств: воодушевление, любопытство, удивление и даже непонятный страх…

Когда свернули направо, он невольно остановился, отстав от идущих размеренным шагом спутников…

— Смелее, смелее, — обернулся генерал. — Никаких ужасов здесь нет…

Ужасов, конечно, не имелось, но зрелище предстало поразительное…

Они оказались на неширокой галерее с балюстрадой. Галерея эта идеальным прямоугольником замыкала огромный зал, ярко освещенный многочисленными электрическими лампами, — проходя над ним на высоте в три-четыре человеческих роста. С четырех сторон выступали некие павильоны, сплошь из стекла в металлических рамах; и в ярком свете, с непривычки резавшем глаза, без труда удалось рассмотреть, что во всех располагаются странные механизмы, устроенные в виде столов и вертикальных панелей, покрытые непонятными ручками самого разнообразного вида, циферблатами, светящимися окошечками. Множество людей в военной форме сидели за этими столами и стояли у панелей, что-то там поворачивая, нажимая, крутя, трогая. Их действия представлялись загадочными шаманскими ритуалами, но с первого взгляда видно, что действуют они слаженно и каждый, как выразился бы генералиссимус Суворов, знает свой маневр.

А посередине зала…

А посередине зала в два ряда вытянулось полдюжины больших, не менее четырех-пяти саженей в диаметре кругообразных возвышений. Они были покрыты концентрическими рядами прямоугольников, призм и полусфер, словно бы изготовленных из разноцветного толстого стекла, ярко блестевших, быть может, бронзовых выпуклых завитушек, спиралей, то ли странных вензелей, то ли неких иероглифов. Посередине каждого возвышения — металлический диск того же цвета начищенной бронзы. И в каждом, словно исполинские бутоны неизвестных цветов, располагались черные шары со срезанным основанием, окруженные подставками в виде металлических перилец, перевернутых вверх дном. Поручик зачем-то машинально их сосчитал: четыре огромных, размером прямо-таки с небольшую комнатку, снабженных этакими иллюминаторами в массивных бронзовых рамах (легко догадаться, что этот контур на каждой из них обрисовывает дверь с массивной круглой ручкой), шесть без иллюминаторов, хотя и с дверцами, совсем маленькие, такого размера, что внутри едва поместится кошка (а вот внутри больших, сразу видно, могут разместиться и несколько человек). Два возвышения оказались пусты. К одному из больших шаров перекинуты четыре металлические лесенки с площадками, и на всех стоят люди в форме, занятые какой-то непонятной работой. Распахнулась выгнутая наружу дверь, двое вошли внутрь, там вспыхнул электрический свет, можно рассмотреть прилаженную вдоль внутренней поверхности шара металлическую скамеечку, железные ящики, покрытые теми же странными ручками…

Покосившись на спутников, поручик не на шутку поразился их лицам. И генерал, и полковник замерли, не сводя глаз с загадочных сооружений внизу, они казались отрешенными от всего на свете, а лица и взгляды… Так смотрят на любимую женщину, на прекрасную мечту всей жизни, на нечто, чему предан безраздельно. Они и в самом деле были сейчас как завороженные…

Под потолком, увешенным рядами электрических ламп, послышался звонкий щелчок и раздался голос — неизмеримо превосходивший по силе, по громкости обычный человеческий:

— Внимание!

От неожиданности поручик, к стыду своему, даже чуточку присел и втянул голову в плечи, но тут же преодолел себя, выпрямился, конфузливо оглянулся на спутников — но те, слава богу, не обратили ни малейшего внимания на его испуг, так и стояли, не отводя глаз от диковинного зрелища внизу. Ну, конечно же, это просто-напросто какое-то устройство, усиливающее голос человека наподобие железного рупора корабельного микрофона…

— Внимание! — прогремел голос (на сей раз поручик усилием воли заставил себя замереть). — Особая осторожность! Возвращение кареты номер семь начинается. Занять места согласно боевому распорядку!

Справа распахнулась одна из выходивших на галерею дверей, загромыхали сапоги. Четыре офицера выскочили к балюстраде и развернулись шеренгой с нешуточной слаженностью, сразу свидетельствовавшей о немалом опыте. Трое целились вниз из ружей, а четвертый направил туда же загадочную штукенцию: нечто вроде толстой металлической трубы длиной в аршин, на конце которой располагалось ажурное поблескивающее полушарие. Более никаких изменений не произошло и никого не появилось — те, что деловито суетились вокруг одного из шаров, продолжали заниматься своим непонятным делом, а люди в стеклянных павильонах все так же предавались своим загадочным занятиям.

— Начинается прибытие! — прогремел под потолком металлический голос.

Поручик замер соляным столбом. Концентрические круги вокруг одного из пустовавших возвышений зажглись, словно лампочки, прямоугольники, призмы и полусферы засветились густым, насыщенным, красивым сиянием — синим, желтым, алым, фиолетовым… Бронзовые — или какие они там — завитушки покрылись роями пляшущих, гасших, вспыхивавших электрических искр. Свет становился все ярче, пляска искр — все быстрее и обильнее, послышалось басовитое неприятное гуденье, время от времени прерывавшееся громким сухим треском.

От огней и пляски искр стало подниматься сиреневое сияние, напоминавшее чем-то густой утренний туман, разве что невиданного цвета. Туман густел, густел, поднимался и поднимался, без всякого хаотического распространения, держась в неких строго отведенных пределах, непонятно как его ограничивших, принимал форму высокой полусферы, совершенно скрывшей возвышение…

Стояла совершеннейшая тишина, нарушавшаяся лишь сухим треском электрических разрядов, непонятными громкими щелчками, возникавшим порой неприятным гудением, от которого ломило зубы и в голове возникали этакие толчки, — причем это определенно не было наваждением. Люди на галерее застыли в величайшем напряжении.

Сиреневое сияние стало прямо-таки осязаемо плотным, напоминая сейчас идеально обработанное каменное полушарие, по его поверхности вновь обильно зазмеились электрические разряды, сплетаясь в густую сеть…

Басовитый звон, долго затухавший протяжным эхом, — будто лопнула исполинская струна…

Сияние стало таять, рассеиваться с поразительной быстротой — и вот пропало совсем. А на пьедестале, посреди концентрических колец разноцветных огней стоял еще один черный шар со срезанным основанием. Тут же круглая ручка на его выпуклом боку медленно завертелась. За иллюминаторами виднелось какое-то движение. Выгнутая дверь распахнулась наружу во всю ширину, и оттуда показался человек.

Довольно молодой, высокий, широкоплечий, он стоял в непринужденной, чуточку картинной позе, опершись локтем на внутреннюю ручку двери, улыбался во весь рот, ничуть не смущаясь тем, что стоял под прицелом трех странных ружей и еще более странного приспособления в руках четвертого офицера.

Облик его был весьма примечателен, человек словно бы сошел с оперной сцены, где давали «Хованщину», или живописного полотна на сюжет из допетровских времен. Кафтан из какого-то неизвестного поручику, но явно дорогого материала, розовая рубаха с расшитым жемчугами воротом, полосатые шаровары, красные сапоги на высоких каблуках, с острыми загнутыми носками, остроконечная шапка-мурмолка, кудрявая светлая бородка и лихие усы… На боку у него висела кривая сабля в желтых ножнах, усыпанных то ли разноцветными стекляшками, то ли…

Офицер с непонятным приспособлением, на глазах мягчая лицом, обернулся и звонко, радостно доложил:

— Все в порядке, господин генерал!

Стволы ружей опустились, напряжение мгновенно пропало. Генерал сделал размашистый жест правой рукой — и появившиеся откуда-то сбоку солдаты покатили к пьедесталу длинную металлическую лесенку, со сноровкой, свидетельствовавшей о немалой практике. Живописно одетый бородач все так же стоял в картинной позе, улыбаясь чуточку устало.

Генерал резко повернулся и направился к лесенке, ведущей с галереи вниз, в зал. Начальник штаба направился за ним, а пару мгновений позже следом поспешил и Савельев. У поручика имелось сильнейшее подозрение, что уж в его-то присутствии внизу нет ровным счетом никакой необходимости, но, поскольку никто ему не препятствовал, он спускался следом, охваченный восторгом в сочетании со сладким ужасом. Только теперь он полностью уверился, что все здесь всерьез. Доказательства предстали самые неопровержимые.

Разноцветные огни, помигивая, постепенно затухали — от внутреннего кольца к внешним. Лесенка прочно утвердилась, бородатый проворно спустился по ней, привычно придерживая саблю, — судя по ее тяжести, самую настоящую. Он вытянулся, приложил ладонь к головному убору. Выглядело это, быть может, и самую малость смешно, учитывая, что убор этот вышел из употребления сотни лет назад, но никто не улыбнулся, все были крайне серьезными.

— Итак? — хладнокровно спросил генерал.

— Это Бомелий, господин генерал, — сказал одетый по старинной моде человек. — Теперь уже никаких сомнений, что это Бомелий. У меня не только доказательства, у меня имеется живой свидетель. Когда придет в себя, много интересного расскажет…

Поручик таращился на него в неописуемом восхищении. Этот бородач только что вернулся из былого, из времен Иоанна Грозного, он видел их своими глазами, он там пребывал… В точности такой почтительный восторг и зависть он испытал четыре года назад в Чугуеве, когда встретился со своим ровесником в чине поручика, вернувшимся из Болгарии. Невидный юноша, ничем не примечательный внешне — но на его мундире красовались Георгий четвертой степени, и Станислав с мечами, и боевые медали.

Тем временем бородач обернулся, махнул рукой. Из распахнутой двери шара показались двое, одетые точно так же, разве что менее богато, опять-таки при саблях. Без всякий усилий, словно мешок с птичьим пухом, они волокли одетого на тот же манер человека, крепко подхватив его под мышки. Сам он, сразу видно, идти не в состоянии, висел меж конвоирами на подгибавшихся ватных ногах, покорный и безвольный, с выпученными глазами, оцепенелым в ужасе лицом.

С тем же величайшим хладнокровием генерал осведомился:

— Надеюсь, капитан, все обстоит гладко?

— Безусловно, господин генерал. Все проверено тщательнейшим образом. Буквально через час после того, как этот экземпляр был изъят, его должны были прирезать насмерть ночные тати на Ордынке. Полностью выпавший из исторических событий персонаж.

«Персонажа» уже препровождали по лесенке, бесцеремонно подгоняя тычками, когда он пробовал вяло сопротивляться. Бородач спустился с нижней ступеньки, встал в стороне, держась осанисто, со спокойной гордостью человека, исправно выполнившего свою задачу. Поручика он удостоил лишь мимолетным взглядом — и взгляд этот был примерно таков, каким сам Савельев удостоил бы мельком новоиспеченного юнкера в необмятой еще казенной одежде. Нельзя сказать, чтобы это показалось очень уж обидным, — поручик был охвачен совершенно иными чувствами: ничего он более сейчас не жаждал так страстно и яростно, как оказаться полноправным членом этого поразительного офицерского сообщества… Он не представлял, какая сила смогла бы выставить его за высоченный забор, окружавший расположение батальона.

Мимо него протащили пленника, в довершение всего с явственным шумом испортившего воздух.

Генерал поморщился:

— Петр Федорович, срочно обеспечьте медика с какими-нибудь бромами, а то еще, чего доброго… В общем, займитесь, как обычно.

Полковник кивнул и направился следом за предводительствуемой бородатым капитаном группой. По лесенке к шару поднялись три офицера с серебряными погонами и какими-то инструментами в руках. Огни погасли все до единого, в воздухе явственно веяло рутиной и даже некоторой скукой. Поручика это сначала удивило, потом он напомнил себе, что для этих людей, в отличие от него, происшедшее и впрямь не несло ничего экстраординарного. Рутина-с. Но какова рутина!

— Итак, господин поручик, каковы ваши впечатления? — с легкой долей иронии спросил генерал.

Обижаться на эту иронию не имело смысла — поручик и сам представлял, какая у него сейчас своеобразная физиономия, способная, пожалуй что, и рассмешить…

Он сказал быстро, так, словно боялся, что его остановят и откажут:

— Я согласен, господин генерал. Я согласен на эту службу, готов принести любую необходимую присягу…

— Присягу? — поднял бровь генерал.

— Ну да, — в полном смятении сказал поручик. — Я понимаю, в таком деле должна существовать…

— Пойдемте, — сказал генерал, первым направляясь к лесенке на галерею. — Эк вы, право, завернули, в лучших традициях беллетристических романов… Вынужден вас разочаровать: у нас не существует ни какой-то особой присяги, ни подписанных кровью обязательств, ничего такого. В первую очередь из соображений насквозь прагматических. Любую присягу, как показывает опыт не только военного дела, но и всего человечества, люди нарушали и будут еще нарушать. Так что никакой особой присяги нет. Есть наш собственный устав, о котором я уже упоминал, касающийся, как легко понять, главным образом специфики нашего дела. И, как в любом войсковом уставе мира, в нем прописаны жесточайшие санкции к нарушителям. Главная опасность для нас — измена.

— Господин генерал!

— Эвон как вы взметнулись … — усмехнулся генерал. — У меня нет намерения оскорбить персонально вас. Да и измена, о которой ведется речь, не имеет ничего общего с набором классических измен: переходом к неприятелю, выдачей тайны… Я говорю об измене нашей службе. А она, увы, случается, пусть, слава богу, и нечасто. Очень уж специфический у нас род занятий, Аркадий Петрович… Самодисциплина потребна жесточайшая. Начнем с того, что офицер, отправившийся в былое или грядущее, становится немыслимо, невообразимо свободен — от любого начальства, от любых законов… и, что уж там греха таить, от всякой этичности и морали, поскольку порой сама служба требует от него забыть всякую мораль и прочие благородства… И случается порой, что эта немыслимая свобода сопрягается со специфически нашими проблемами, не свойственными никакому другому роду занятий. Собственно, их только две — условно именуемые дезертирством и своеволием. Ну, дезертирство, как вы, быть может, догадываетесь, расшифровывается просто: путешественник по времени решает вдруг расстаться со службой и остаться в тех временах, где пребывает. Такое случалось дважды. В одном случае виновный был убит при попытке изловить, во втором успешно возвращен назад…

— И что же? — осторожно спросил поручик.

— Как это — что? Военный трибунал, конечно. Наш собственный. Бессрочная ссылка в Охотск, на службу в тамошнюю воинскую команду. Некоторые требовали более суровой кары, но, в конце концов, были учтены некоторые смягчающие обстоятельства… Конечно, если наш герой вздумает рассказывать кому-нибудь правду, ему заведомо не поверят, но все равно он строжайше предупрежден: за одно-единственное неосторожное слово отправится на каторгу опять-таки бессрочно. Там есть кому за ним надзирать… А вот своеволие — гораздо более тяжкое преступление. Поскольку выражается в том, что виновный по каким-то своим причинам пытается изменить ход истории. А это у нас — восьмой смертный грех, самовольно нами добавленный к семи классическим, — прости Господи… Первое, что вы должны запомнить накрепко, намертво, — ход истории для нас столь же неприкосновенен и свят, как… Я, право, так и не подобрал определения. Одним словом, все, что случилось — уже случилось. И в былом, и в грядущем. И если изменить что-то, история и наш мир станут другими. Предположим, вы отправитесь в восемнадцатое столетие, в последние годы французской монархии, вызовете на дуэль и убьете скромного артиллерийского офицеришку по фамилии Бонапарте — что согласно тамошним нравам произвести крайне легко… И все изменится. Все. Судьбы многих миллионов людей, многих стран пойдут другой дорогой, возникнет иной мир, иное человечество. А мы как раз и обязаны сохранить ход истории в неприкосновенности, каким его застали, овладев путешествиями во времени. Это, можно так выразиться, аксиома. Категорическое требование.

— Неужели вы хотите сказать…

— Ну, конечно, — будничным тоном ответил генерал. — Случалось единожды. Один из наших людей форменным образом ненавидел некоего исторического деятеля грядущих времен — и вознамерился его убить в ранней юности… что, в общем, было бы нетрудно и проделать. Мы успели вовремя. Виновный пребывает в одной из секретных камер Шлиссельбургской крепости, откуда выйдет только ногами вперед… Запомните это: самое страшное — своеволие, какими бы благими побуждениями оно ни диктовалось. Ход истории неприкосновенен. Исключений нет. Этого… персонажа, которого вы только что видели, изъяли из былого только после того, как было неопровержимо установлено, что через час его все равно прирежут московские тати времен Иоанна Грозного и из хода истории он выпадет бесповоротно.

— Но в таком случае… Разрешите задать вопрос? Сами по себе путешествия по времени, не могут ли…

— Вопрос резонный, — кивнул генерал. — Путешествия по времени, в таком виде, как они сейчас проводятся, изменить хода истории не могут. Это установлено точно. Не нами, конечно — мы, дражайший Аркадий Петрович, не более чем машинисты при паровозе. И сами ничего никогда не решали. Есть группа виднейших ученых, которые этой проблемой занимались достаточно долго и пришли к выводу, что мелочи на ход истории не повлияют совершенно. Было проделано немало экспериментов, зато теперь можно говорить со всей уверенностью… Все это описано в соответствующей литературе, с которой вы в ближайшее время просто обязаны будете ознакомиться. Вообще говоря, вам предстоит в кратчайшие сроки овладеть нешуточным багажом знаний. У нас катастрофическая нехватка людей, нет возможности долго обучать кандидатов, так что трудиться вам придется, как справному крестьянину в летнюю страду…

Он остановился. Они стояли как раз возле того здания, из коего комендантом был так безжалостно отправлен под арест бывший синий гусар Маевский. Теперь у поручика уже имелись некоторые соображения по поводу сути прегрешения штабс-капитана — но он не решался такими пустяками беспокоить генерала.

Все же не удержавшись, он произнес:

— Я хотел бы…

— Ну разумеется, — сказал генерал. — У вас, конечно же, есть вопросы. Множество вопросов. Но, право же, лучше оставить их при себе. Постепенно вы и так узнаете все, что следует знать. А сейчас позволю себе напомнить, что до отбоя еще далеко и продолжается обычная служба…

— Так точно, господин генерал!

— Отправляйтесь к коменданту, — сказал генерал. — Нужно незамедлительно уладить чистой воды бытовые вопросы. Мефодий Павлович — служака отменный, и для него на первом месте даже не наша специфическая служба, а уставные тонкости. Я видел, как он форменным образом изнывает оттого, что вы продолжаете щеголять в неправильном мундире… В первую очередь — экипировка. Квартира вам не была отведена — нельзя было предсказать заранее ваше решение, — но свободных в избытке. Комендант и это решит с присущим ему педантизмом. Супругу вашу со всем багажом завтра же доставят в расположение, я отдам указание в самом скором времени… — он улыбнулся с непонятным выражением лица. — Конечно, в обычной части командир ни за что не стал бы давать подчиненному офицеру таких советов, но у нас… Аркадий Петрович, я бы вам посоветовал, обосновавшись на квартире, дерябнуть водочки, попросту-то говоря. В качестве лекарства после пережитого здесь. Потрясение вы испытали нешуточное, и стаканчик-другой вам, будем реалистами, не помешает. Увлекаться не следует, а вот дерябнуть малость вам необходимо.

— Пожалуй, — сказал поручик. — Честно говоря, голова лопается…

— Я понимаю, — кивнул генерал. — Скажите коменданту, что я вам прямо приказал нынче вечером малость подлечиться. Он в этих нюансах разбирается прекрасно и обеспечит все должным образом. Ступайте… — Он присмотрелся, хмыкнул, покрутил головой: — Нет, Аркадий Петрович, вас, положительно, колотит от страстного желания задавать вопросы… Хорошо. Учитывая ситуацию… Разрешаю один-единственный. У меня, право же, еще много дел на сегодня…

— Я подумал… — сказал Савельев, мучительно подыскивая слова, чтобы, если можно так выразиться, не растекаться мыслью по древу. — Мне пришло в голову… Здесь не единожды упоминалось не только былое, но и грядущее. Совершенно ясно, что путешественники отправляются не только в былое, но и в грядущее… Но если так, вы, следовательно, знаете все наперед … Вы должны в подробностях и деталях знать историю грядущего…

Лицо генерала было печальным, даже грустным.

— Вот именно, Аркадий Петрович, — сказал он медленно. — Знаем. Достаточно подробно. И это — самая печальная сторона нашего дела. Вы это поймете потом. Уясните, что так и обстоит. Это такой тяжкий крест — знать все, не имея возможности ничего изменить… Ступайте. Я вас более не задерживаю.

Поручик отдал честь и четко повернулся через левое плечо.

### Глава IV. Рев боевой трубы

Как всякий здоровый человек, Савельев докторов не то чтобы опасался, но в их присутствии ощущал напряженность и неловкость. Тем более что в этом врачебном кабинете любой чувствовал бы себя неловко. Поручик благодаря железному здоровью не был завсегдатаем подобных помещений, но рутинные медицинские осмотры проходил не раз и некоторое представление о медицине имел. Достаточное, чтобы определить сразу: как и все остальное здесь, кабинет наверняка не имел аналогий за пределами батальона. У Савельева просто не было таких слов, чтобы охарактеризовать и описать подавляющее большинство устройств, приспособлений и, используя вульгарные выражения, причиндалов, коими было прямо-таки набито большое светлое помещение с тремя высокими окнами. Что-то мигало непонятными огоньками, что-то периодически издавало непонятные звуки и куда ни глянь все выглядело диковиннейше…

За исключением самого доктора, здоровенного румяного усача, похожего больше на лихого артиллериста, способного в одиночку выдернуть из грязи застрявшее пушечное колесо. Благо и ручищи соответствовали. Тем не менее, доктор удивительно ловко, бережно и даже, если можно так выразиться, изящно управлялся с некими небольшими, сложными и хрупкими на вид приспособлениями, пока сидевший перед его столом поручик украдкой озирал все здешние диковины, даже и не пытаясь ломать голову касаемо их предназначения. Все странные манипуляции доктора, поручик давно заметил, были направлены на невысокую стеклянную банку цилиндрической формы, размером не более стакана, накрытую плотно прилегавшей металлической крышкой с какими-то спиральками, кольцами и стерженьками. По первоначальным наблюдениям, банка была далеко не самым диковинным здесь предметом. Попадались не в пример более чудные…

Доктор смотрел на нее сквозь хитрую систему зеркалец разнообразной величины, соединенных сверкающими полудугами и кругами, позволявшими передвигать зеркальца, собирая в разнообразные комбинации. Прицеливался непонятными воронками, на торцах которых мерцали разноцветные огоньки. Прикладывал к спиралькам, кольцам и стерженькам затейливые блестящие инструменты — и порой ничего не происходило, а порой с треском вспыхивали разноцветные искры, кажется, ничуть доктора не удивлявшие, наоборот, за ними следовало одобрительное покачивание головы…

Банка казалась наполненной до краев темно-синей жидкостью — то есть такое впечатление создавалось, а как оно там обстояло на самом деле, неизвестно. Может быть, вся она была из одного куска синего стекла. Поручик и не пытался ломать голову, терпеливо сидел, покоряясь неведомо зачем отправившей его сюда воле начальства.

— Ну-те-с, что же… — громко пробормотал доктор себе под нос. — Вроде бы прекрасная картина нам предстает, осталось окончательно увериться… Потерпите еще минутку, поручик, вот-вот дело сладится.

Поручик вежливо промолчал. Доктор тем временем аккуратно сложил все свои хитроумные приспособления в специальную деревянную подставку с затейливыми гнездами, так что стол практически опустел, если не считать самой банки. Достал из стеклянного шкафчика очередной непонятный инструмент, весело пошевелил усами:

— Ну вот, завершающий, так сказать, штрих…

И приложил двойную блестящую спиральку к кольцам на крышке банки — этаким картинным жестом опытного фокусника. Показалось даже, что он сейчас воскликнет что-нибудь из репертуара фокусника, но доктор промолчал. Внутренность банки озарилась неяркой вспышкой, темно-синее содержимое обесцветилось, банка стала совершенно прозрачной. Теперь можно было рассмотреть, что там и точно налита почти под крышку некая жидкость, а в ней колыхается нечто продолговатое, с утолщением сверху и словно бы сужающимся хвостиком внизу — серебристо-серого, металлического отлива.

— Получилось! — триумфально возгласил доктор. — Без малейшего изъяна! Впрочем, детали вам наверняка неинтересны?

— Пожалуй, — осторожно сказал поручик.

— Ну так что же вы? Прошу!

Доктор указал на массивное кресло с наклонной спинкой, металлическим подголовником и подлокотниками из ажурных листов металла. Поручик медлил. Кресло это непонятного предназначения не то чтобы пугало, но настораживало именно что непонятностью процедур, для коих, несомненно, и предназначалось. Вокруг подлокотников и спинки на суставчатых блестящих опорах красовалось немалое количество странных штучек, стеклянных и металлических, и любую из них, судя по наблюдениям, можно было придвинуть вплотную к усевшемуся в кресло. В совокупности вся эта загадочная машинерия напоминала затейливый капкан, готовый сомкнуться вокруг незадачливой жертвы.

— Фу-ты, какая незадача! — пробасил доктор с наигранной грустью. — Неужели вы хотите сказать, что с детства боитесь уколов, градусников и фонендоскопов? Стыдно, поручик…

— Да ничего подобного… — сказал Савельев смущенно. — Но… Зачем?

— Ах, вот оно что! — фыркнул доктор. — Узнаю великолепного нашего Мефодия Павловича. Он вам, надо полагать, ни словечком не обмолвился о сути предстоящей процедуры, ограничившись простым на нее направлением? Нуда, конечно… От сих и до сих… Не беспокойтесь, не будет ничего болезненного, неприятного и долгого, — он кивнул на банку. — Вы сейчас просто-напросто сядете в это вот креслице и проглотите вот эту великолепную штучку; которая там обретается. Могу заверить по собственному опыту, что она совершенно безвкусная. Ну, разумеется, на короткое время возникнут странные ощущения, но это нисколечко не больно…

Приказ есть приказ. Поручик осторожненько сел в кресло, кося глазом на приближавшегося доктора. В одной руке тот держал банку, уже без крышки, в другой — прозаические медицинские щипцы. Поручик присмотрелся. Серебристо-серый предмет, колыхавшийся в прозрачной жидкости, вроде бы не проявлял никаких признаков жизни, нельзя сказать, что он особенно велик и вряд ли им можно подавиться…

— А что это? — спросил он, скорее, с любопытством.

Доктор, ухмыляясь в усы, произнес несколько фраз на совершенно незнакомом языке, довольно певучем, музыкальном.

— Простите, не понимаю, — с виноватой улыбкой признался поручик.

Доктор картинно поднял густые черные брови:

— Вы не владеете португальским, мой друг? Какая незадача! Ну, посмотрим, что тут можно сделать… Вы уж простите, грешен, как и многие, люблю эффекты… Ну, откиньте голову поудобнее, откройте рот пошире и не шевелитесь. Слово чести, больно я вам не сделаю и ничего страшного не произойдет, — он насмешливо прищурился. — Или непременно нужно пригласить командующего или начальника штаба, чтобы они подтвердили мои слова?

— Я в полном вашем распоряжении, — сухо, чуточку сердито сказал поручик. — Извольте. Может быть, мне следует зажмурить глаза?

— Ну что вы, никакой необходимости, — добродушно сказал доктор. — Только рот разиньте поосновательней и не шевелитесь… Вот так!

Добросовестно разинув рот, поручик замер, как и было велено. Он видел, как доктор ловко достал щипчиками загадочный веретенообразный предмет, по-прежнему не подававший никаких признаков жизни. Ухватив его пониже утолщения, поднес ко рту пациента, примерился, удовлетворенно кивнул, и узкие щипчики разжались.

В рот скользнуло нечто влажное, чуть теплое, поручик не почувствовал ровным счетом никаких вкусовых ощущений. Он приготовился к тому, что загадочный предмет скользнет ему в глотку…

Но ничего подобного не случилось. Оказавшись на языке, предмет словно бы мгновенно разбух, нешуточно увеличившись в размерах (будто рот заполнился безвкусной ватой) — и тут же странное ощущение ударило в небо, будто туда уперлись десятки мягких ворсинок. Боли, и правда, не было. Вслед за тем возникли предельно странные ощущения: словно эти ворсинки холодящим потоком проникли внутрь черепа, распространились по нему, заливая его сплошь, ручейками ударили изнутри в ушные раковины, прошли вниз, охватили горло кольцом… Несколько невероятно долгих мгновений в голове у него происходило нечто неописуемое словами — этот загадочный холодящий поток словно бы бурлил под черепом и в глотке, не причиняя ни малейшей боли, не вызывая никаких неприятных ощущений, разве что чуточку щекоча, и это оказалось настолько удивительно, что поручик замер с раскрытым ртом, боясь пошевелиться — а то еще, не дай бог, приключится что-нибудь этакое, возможное только здесь…

И вдруг все прекратилось. Абсолютно.

— Ну вот, батенька, а вы боялись, — хмыкнул врач, стоявший со скрещенными на груди руками и крайне довольным видом. — Как себя чувствуете?

— Как обычно, пожалуй, — осторожно сказал поручик. Действительно, как он ни прислушивался к своим ощущениям, не чувствовал ничего неприятного, нового. Каким уселся в кресло, таким и остался.

Вот только… Когда врач говорил, возникала интересная штука: словно одновременно с его внятным, громким разговором поблизости слышится иная речь, тихая, неразборчивая. Слышать ее можно, она, несомненно, звучит, а вот разобрать ни слова нельзя… Следует об этом сказать или нет?

— Вот только… — он все же решился. — Знаете ли, доктор… Мне словно бы мерещится…

— И что же вам мерещится, господин поручик? — вежливо, с затаенной ухмылкой осведомился врач.

Поколебавшись, поручик сказал, что именно.

— Ну, ничего страшного, — сказал врач. — Собственно, это означает, что мы своей цели достигли…

И снова на всем продолжении его слов где-то рядом звучала другая речь, явственно слышимая, но неразборчивая…

— И вы меня прекрасно понимаете? — врач ухмылялся уже откровенно. — Все, что я говорю?

— Ну конечно, — сказал поручик. — Каждое слово. Как не понять, когда вы по-русски говорите? Впрочем, по-французски, по-немецки и на языке шантарских татар я бы тоже понял, а вот насчет других — не учен.

— Прекрасно, — сказал врач. — Просто прекрасно. А нуте-с, завершающий штришок, или последнее испытание…

Он отошел к одному из маленьких столиков, заваленных непонятными и загадочными штуками, взял оттуда единственный знакомый, совершенно будничный предмет — толстенную растрепанную книгу в темном переплете, на котором не имелось ни имени автора, ни заглавия. Вернувшись к креслу, раскрыл — такое впечатление, наугад, — подсунул поручику под нос и вкрадчиво попросил:

— Не будете ли так любезны прочитать мне вслух парочку фраз? Любых, какие первыми на глаза попадутся…

Поручик присмотрелся. Книга оказалась печатной — вот только вместо русских букв или латиницы там тянулись строчки сплошных иероглифов, бог их ведает, японских ли, китайских или корейских. Он уже собрался заявить вслух, что отроду не учился подобным премудростям, — но тут, непонятно как, словно бы не перед глазами, а в мозгу, в сознании проступили другие строчки, прекрасно читавшиеся. И Савельев, к неимоверному своему удивлению, громко прочитал:

— Жить в кумирне было неудобно, и Куан Чао-жэнь с помощью старосты снял небольшой дом близ кумирни, у дороги. К счастью, в ту ночь, когда произошел пожар, Куан Чао-жэнь еще не ложился спать и деньги были при нем. Он по-прежнему колол свиней, варил бобовый сыр…

— Довольно, — прервал доктор, отобрал у него книгу и бросил на страницу беглый взгляд: — Абсолютно правильно…

— Что это? — в совершеннейшей растерянности спросил поручик.

— Классический китайский роман, — сказал врач. — Сочинен в середине восемнадцатого столетия. «Неофициальная история конфуцианства» господина У Цзин-Цзы. Кстати, занятное чтение, я бы вам рекомендовал, тем более, что у вас, как видите, прекрасно получается…

— Нет, я о другом… — произнес поручик растерянно. — Как же я смог? Я ведь в китайском ни бельмеса…

— Вы и в португальском были — ни бельмеса, — усмехнулся врач. — А меж тем после того, как вы проглотили толмача, я с вами разговаривал исключительно на португальском, и вы мало того, что понимали прекрасно, на том же певучем наречии отвечали…

— Толмач… Эта штука?

— Ну конечно, — сказал врач. — Чтобы не томить вас более — суть проста. Отныне вы, голубчик мой, будете понимать, как писал наш великий поэт, всяк сущий на Земле язык и отвечать на нем не менее красноречиво и складно. Всякий. Любой. У нас пока что не было случая это проверить, но, я подозреваю, если бы с Луны к нам нагрянули разумные селениты, сиречь лунные жители, мы, наверное, и с ними смогли бы объясняться с ходу… Вам в вашей будущей службе такое умение насущно необходимо, неизвестно, куда вам придется путешествовать. Зато теперь — хоть к готтентотам, у которых вы сразу станете считаться краснобаем…

— Откуда…

— Все оттуда же, — сказал врач уже без улыбки. — Нам самим такую штуку ни за что бы не придумать. Альвы. Из их библиотеки.

Поручик понятливо кивнул. Сегодня, в свое первое в батальоне утро, он сразу после завтрака был, называя вещи своими именами, взят в оборот. Явившийся к нему вежливый и корректный, однако чуточку отстраненный штабс-капитан оказался чем-то вроде чичероне для туристов, то есть воспитателем новичков, снабжавшим их первоначальными знаниями и отвечавшим на вопросы. Так что Савельев уже знал: пресловутые «соседи» в официальном обиходе как раз и именуются альвами. Откуда это название произошло, штабс-капитан объяснять не стал, резонно заявив, что для подобных мелочей найдется свое время и потом, а сейчас следует заняться гораздо более серьезными вопросами. Поручик был с этим полностью согласен…

Попрощавшись с доктором и покинув его резиденцию, поручик шагал по длинному, пустому коридору уже в совершенно ином качестве — как человек, успевший многое узнать. Там и сям, в нишах, на лестничных клетках и просто в коридорах стояли напряженно застывшие часовые с ружьями-скорострелами — и Савельев знал уже, что скорострелы эти, как и многое другое, доставлены из грядущего, где приобретены вполне законным образом, не вызвавшим подозрений у обитателей тамошних времен…

Чувство, с которым он шел по этому зданию, было ни на что не похожим и словами его вряд ли удалось бы описать. Постороннему человеку, пожалуй, и не объяснить, каково это — идти по зданию, в подвалах которого заложены десятки пудов некоего мощного взрывчатого вещества, опять-таки раздобытого в грядущем, а где-то в засекреченной комнатке круглосуточно (меняясь, правда, через каждые восемь часов) сидят два доверенных офицера, имеющих одну-единственную задачу: по приказу командующего или в случае крайней необходимости пустить в ход взрывное устройство. После чего на месте здания останется только исполинская воронка. Потому что в этом здании располагалась одна из двух святынь, величайших тайн — библиотека, архив, медицинская часть, научные лаборатории. Вторым столь же сурово заминированным зданием было то, где располагались устройства путешествия по времени. И там точно так же где-то в глубинах здания сидела пара офицеров-подрывников, ежесекундно готовая превратить в пыль все приборы и устройства, всех находящихся в здании, а также самих себя. Именно двое, взаимно подстраховывающие друг друга — мало ли как может повести себя одиночка, мало ли что взбредет ему в голову…

Сам поручик, хоть режьте, ни за что в жизни не согласился бы исполнять такие обязанности, он это знал совершенно точно. Не сдюжил бы такой тяжести. Честь им и хвала, этим неизвестным Церберам — но сам ни за какие деньги, ни даже за генеральские эполеты… Ох этот презренный металл…

Он покрутил головой, в который раз вспомнив эту часть разговора со штабс-капитаном. Тот его в начале беседы форменным образом огорошил, совершенно будничным тоном спросив:

— А сколько жалованья вы хотели бы получать?

Поручик, не на шутку оторопевши, только и сумел выговорить:

— То есть как?

Где это видано, чтобы офицер, любой воинский человек сам назначал себе жалованье?

Тем же будничным, скучноватым тоном штабс-капитан пояснил:

— Видите ли, государь император, узнав во всех подробностях о нашем батальоне, соизволил начертать на докладе: «Платить этим сорвиголовам такое жалованье, какое они сами себе назначат. Любых денег мало за этакую службу». Ну, разумеется… — штабс-капитан позволил себе некий намек на улыбку, — нельзя никак было оказаться вовсе уж беззастенчивыми и требовать от казны фантастических сумм. Мы все как-никак офицеры, а не авантюристы какие-нибудь… Одним словом, старшие, посовещавшись, решили установить денежное содержание, примерно в десять раз превышающее обычное. Таким образом, жалованья вам отныне полагается пятьсот рублей в месяц — не считая наградных, прогонных, а также других выплат. Однако, если вам этого покажется мало, вы, во исполнение воли императора, имеете право требовать и больших денежных сумм. Но это будет несколько против сложившихся правил чести, ваши сослуживцы восприняли бы такое неодобрительно…

— Да что вы, помилуйте! — в полном смятении воскликнул поручик. — Какие там требования! Я, как все… Это само по себе…

— Похвально, — на лице штабс-капитана впервые появилась скупая улыбка. — Весьма похвально…

Поручик не удержался от мечтательной улыбки, представляя себе лицо Лизы, когда она узнает, каково будет здешнее жалованье — и это не считая помянутых иных выплат. Долго придется объяснять, что это не розыгрыш, что все так и обстоит. Шестой час вечера. Лизу наверняка должны уже доставить из Петербурга. Хорош же и приятен будет сюрприз…

Завидев возле лестницы очередного хмуро-настороженного часового со скорострелом на плече, поручик спохватился и придал себе насквозь казенное выражение лица. Но голова у него форменным образом кружилась, как после пары бутылок выдержанного шампанского, — слишком много ошеломительных новостей и потрясающих тайн свалилось за неполные сутки на его бедную головушку, на плечи зауряднейшего младшего офицера сибирских полков, давным-давно свыкшегося с мыслью, что ему придется долгие годы тянуть обычную лямку, крайне неторопливо продвигаясь по ступенечкам невысокой служебной лестницы… Положительно, генерал знал, что делал, велев вчера вечером коменданту выдать бутылку водки с закуской. Это привычное для русского человека и в печали и в радости лекарство оказалось как нельзя более кстати — иначе, очень возможно, и глаз бы вчера не сомкнул после всех откровений и сюрпризов…

Кто-то поднимался ему навстречу. Сначала поручик рассмотрел только крупную фигуру в солдатском обмундировании, с оплетавшим погоны трехцветным шнурком вольноопределяющегося. Отметил привычным глазом, что человек этот, полное впечатление, военную форму надел едва ли не впервые, не привык к ней…

Человек поднялся на лестничную площадку, свернул налево, на тот пролет, по которому спускался поручик…

— Николай Флегонтыч?! — воскликнул Савельев и радостно, и с нешуточным изумлением.

Самолетов остановился с маху, на его лице читалось такое же удивление, но и некоторое смущение. Мундир с погонами вольноопределяющегося и в самом деле сидел на нем нескладно, хотя вины портного в том, конечно, не было.

— Ах, вот куда вас определили, Аркадий Петрович, — сказал он так, словно раскрыл для себя некую загадку. — Вот оно, ваше назначение загадочное, над которым Позин столько голову ломал, царствие ему небесное…

— Ну, со мной-то все понятно, — сказал поручик. — А вот вы, Николай Флегонтыч? Вы же человек совершенно штатский, вас неволить военные власти не вправе…

Самолетов, потупясь, ухмыльнулся с тем же конфузливым видом, совершенно ему прежде не свойственным:

— Да кто ж тут приневоливает? Вас ведь не неволили, а? Исключительно по доброй воле… Вот и мне сделали предложение, огонечками в здешних колдовских часах просверкали… Изрядно подумавши, согласился… Ну да, да, променял крепкое и благополучное купеческое будущее на черт знает что… — он поднял глаза. — Но какова грандиозность предприятия, Аркадий Петрович! Купцов, даже миллионщиков, хоть лопатой греби, ремесло это почетное и доходное — зато происходящее здесь…

«Неужели он оттого и конфузится, что боится в моих глазах выглядеть смешным? — подумал поручик. — В самом деле, на взгляд иных, решение нелепое: тороватый купец с большим будущим вдруг меняет все на здешнюю, что ни говори, зыбкость — здесь и с головой можно расстаться в два счета, как же, знаем, успели бегло прочитать кое-какие бумаги… Но нет, пожалуй, не зря штабс-капитан Маевский употребил словечко „завороженные“…»

Самолетов торопливо спросил:

— Не подскажете ли, где здесь медицинская часть? Меня туда направили…

— Ну как же, я только что оттуда, — сказал поручик. — Пройдете в конец коридора, поднимаетесь по правой лестнице на следующий этаж, а там уже останется только идти прямо, пока не увидите табличку.

— Благодарствую, — сказал Самолетов. — Всего вам наилучшего.

Он неловко поклонился и двинулся в указанном направлении. «Ну да, смущается, — подумал поручик. — И совершенно зря…»

Он уже спустился в обширный вестибюль, где даже тихие шаги отдавались громким эхом, когда высокая и тяжелая входная дверь хлопнула с совершенно не свойственной подобным местам развязностью, так что даже невозмутимые караульные, хотя и не двинулись с места, проводили влетевшего с улицы неодобрительными взглядами. Он же, нимало не смущаясь своей бестактностью, едва ли не вприпрыжку припустил в сторону поручика. Радостно воскликнул издали:

— Ага! А зверь, как говорится, прямо на ловца! А я как раз за вами, пойдемте быстренько!

Это был штабс-капитан Маевский собственной персоной, коему полагалось бы пребывать под арестом. Однако он был на свободе и на удрученного узника ничуть не походил, прямо-таки лучился деятельной энергией.

Поручик, ничего и не пытаясь понять, последовал за ним. Маевский, косясь на него с самым доброжелательным видом, тут же спросил:

— Что это вы на меня украдкой поглядываете, будто виноваты в чем? Извольте отвечать, когда старший по званию спрашивает!

Прозвучало это вполне доброжелательно, шутливо, и поручик решился:

— Мне, собственно, неловко, что я оказался невольным виновником вашего ареста…

— Фу-ты ну-ты, ну и огорчения! — фыркнул Маевский. — Не терзайтесь понапрасну, если не ваше появление, так что-нибудь другое подвернулось бы наверняка. — Маевский на ходу приосанился и произнес гордо: — Надобно вам знать, господин новичок, что в здешних палестинах штабс-капитан Маевский широко известен как главный завсегдатай арестного отделения гауптвахты, в чем все прочие его превзойти не способны. Да-с! Репутация, знаете ли, дорогого стоит… — он прищурился. — А вот интересно, вам объясняли, за что меня в очередной раз ввергли в узилище?

— Нет, — сказал поручик. — Но я и сам, кажется, догадываюсь… За исполнение того романса, не так ли?

— На основании чего вы сделали такой вывод?

— Потому что никакого другого объяснения нет, как ты ни ломай голову, — сказал поручик. — Романс этот нисколько не похож по стилю на творение прошедших столетий, следовательно, происходит, надо полагать, из грядущего? А я в тот момент, строго говоря, был лицом совершенно посторонним…

— Великолепно! — сказал Маевский. — У вас цепкий ум, поручик. Ну, давайте знакомиться? Как вас звать-величать, я уже знаю, а меня зовут Кирилл Петрович. Кирилл Петрович, словно незабвенного Троекурова из сочинения Пушкина… читали? Отлично. Правда, ничего общего, честное слово — пушкинский герой был самодур и деспот, а я всего лишь сорвиголова…

— Значит, вас досрочно выпустили из-под ареста? Видимо, из-за того, что я теперь…

— Пальцем в небо! — захохотал Маевский. — Вы, Аркадий Петрович, идеализируете нашего бурбона-коменданта, известного под прозвищами Методический Мефодий и Пузатый Параграф. Нет уж, мягкость души ему не свойственна ничуть. Просто-напросто во мне, убогом, возникла срочная необходимость — и я, как нередко случалось допрежь и несомненно случится в будущем, выпущен из темницы с обычной формулировкой: перенести отбывание оставшегося срока наказания на более подходящее время. Так что оставшиеся двое с лишним суток висят надо мною дамокловым мечом, и, можете быть уверены, комендант этот срок держит в памяти с точностью не только до часов, но и до минут, — он приостановился, панибратски положил поручику руку на плечо и понизил голос, ухарски подмигивая. — Ничего, переживем. Трое суток — пшик, вздор. Вот если бы бурбон наш узнал, что я в очередной раз без всякой служебной необходимости прихватил из грядущего стопочку интересных журналов, сидеть бы мне гораздо дольше. Я их вам потом покажу. Прелюбопытные журналы печатают в грядущем, право. Вы ведь, насколько я знаю, женаты, и счастливо? Ну, одно другому не мешает, скажу вам, как офицер офицеру… Значит, были у доктора? Глотали килечку, как у нас принято выражаться? Прекрасно… Вам в ближайшее же время понадобится это умение… — он ухмыльнулся. — Что это вы, мой бравый сослуживец, приостановились и малость изменились в лице? Я вас фраппировал… Ну, что ж поделать. Служба. Короче говоря, и часа не пройдет, как нам с вами придется пуститься в путешествие. Обычно подобной спешки не бывает, но порою… Я не знаю еще подробностей, но там что-то случилось. Крайне неприятное. Отсюда и спешка. А поскольку никого более нет под рукой, все до единого в разъездах, начальство и вас, неопытного, призвало под штандарты, и меня извлекло из-под ареста. Случается…

Поручик не мог описать собственные ощущения. Он знал, что скоро это произойдет, но чтобы вот так, громом с ясного неба, в первый же день новой службы…

Наблюдавший за ним с веселым любопытством Маевский спросил нарочито безразлично:

— Боитесь?

— А если даже и боюсь, — сказал поручик, насупясь. — Неужели это так уж постыдно?

— Да ничуть, — безмятежно ответил Маевский. — Все боялись в первый раз, словно целомудренная новобрачная известных событий, ха-ха! Я и сам зубами выстукивал испанский танец фанданго, чего нисколечко не стыжусь. Некоторые так боялись, что даже после нескольких путешествий так и не смогли служить далее. Дело вполне житейское, что уж там. Бывало, люди выпрыгивали в последний момент из готовой к отправке кареты, а Петр Генрихович, капитан фон Шварц, ломился изнутри в уже запертую дверь, но меж тем впоследствии стал исправнейшим офицером, вы с ним еще познакомитесь… — он убрал с лица веселость, посерьезнел: — В самом деле, Аркадий Петрович, в нас с вами возникла срочная надобность. Полковник Стахеев уже пребывает там, а он по своему положению крайне редко возглавляет непосредственно наши дела … Ну, так мы идем?

Опомнившись, поручик двинулся вслед за размашисто шагавшим Маевским. Он негромко произнес, словно бы для самого себя:

— Я-то полагал, предварительно введут в курс дела, обстановку разъяснят…

— Обычно так оно и бывает, — сказал Маевский. — Но когда случается, выражаясь морским языком, аврал … Между прочим, я точно так же, как и вы, совершенно не посвящен в детальное описание тех времен, куда нам с вами сейчас предстоит прыгнуть, я занят главным образом совершенно другой эпохою. Но так уж сложилось… — он задорно усмехнулся. — А в общем-то… Не думайте, что нас ждут особые сложности. Времечко, куда нас гонит приказ, исторической науке неизвестно совершенно, да и нами почти не освоено, так что особенно и некому разъяснять нам обстановку. Те, кто ее более-менее знают, все сейчас в былом, включая полковника Стахеева.

— То есть как это — историкам неизвестно совершенно?

— Да вот так, мой друг… Для начала крепенько запомните нехитрую истину: хваленая историческая наука — о чем она и не подозревает — еще имеет некоторое представление о событиях последней пары тысяч лет, но вот когда речь идет о седой древности… Там обнаружилось столько интересного и совершенно неизвестного историкам… И, подозреваю, обнаружится еще немало…

Поручик вновь невольно приостановился:

— Седой древности, вы говорите?

— Вот именно, — безмятежно сказал Маевский. — Сдается мне, тридцать тысяч лет до Рождества Христова — это достаточно седая древность, не так ли?..

…Поручик шагал по металлической лесенке позади штабс-капитана Маевского, невероятным усилием воли заставляя себя держаться безукоризненно прямо, не медлить, не выражать лицом охватившую его бурю эмоций. По правде говоря, у него не то чтобы коленки дрожали — до такого, слава богу, еще не дошло, — но мурашки по спине бегали, и зубы то и дело проявляли тенденцию (героически поручиком пресекаемую) постукивать, и сердце словно бы переставало временами биться, замирая в непонятном ужасе, а потом начинало колотиться вовсе уж лихорадочно. Вся сила воли, все мужество были вложены в безукоризненную походку…

Черный шар со срезанным основанием приближался. Карета. Поручику уже успели рассказать, что у этой машины для путешествий во времени есть, конечно же, официальное длинное название, придуманное господами учеными и инженерами, длинное название, казенно-скучное, с вкраплением латинских слов. Вот только оно как-то решительно не прижилось, даже в сокращенном виде, машины именовали «каретами» так давно и упорно, что в конце концов именно этот термин не только вошел в обиход, но и проник в некоторые казенные документы рангом пониже…

— Ну что же, прошу… — Маевский приглашающе протянул руку.

Поручик стоял вплотную к откинутой выпуклой двери, он теперь мог рассмотреть внутренность шара, не представлявшую собой, если оценить, ничего особенно загадочного: прикрепленные к стенам железные креслица с подлокотниками, высокие металлические баллоны, металлом же отливающие ящички на полу, какие-то устройства справа, на площади не более квадратного аршина… Выглядело все это, если отрешиться от волнения, как-то даже и прозаично, словно кабина паровозного машиниста, где ему однажды довелось побывать.

— Итак? — прищурился Маевский.

Взяв себя в руки, поручик шагнул внутрь через порожек высотой в локоть, встал посередине и, стараясь не оглядываться, стараясь говорить самым естественным тоном, спросил:

— Где прикажете разместиться?

— Выбирайте любое кресло, — сказал Маевский, входя следом. — Тут у нас попросту, без чинов…

Не раздумывая, поручик уселся в ближайшее. Под потолком зажглась неяркая электрическая лампочка, прикрытая стеклянным полушарием. Маевский захлопнул дверь и повернул на несколько оборотов бронзовый штурвальчик размером с тарелку. Уселся напротив, непринужденно вытянул ноги, скрестил их, ободряюще улыбнулся:

— Ну вот, пустяки остались…

Рядом с ним ожило это загадочное устройство, прикрепленное к стене: колыхнулись черные стрелки на нескольких циферблатах, в маленьких окошечках с тихим стрекотанием провернулись и застыли покрытые цифрами колесики, образовавшие рядок в несколько нулей, то ли семь, то ли восемь, и четыре цифры, обозначавшие, догадался поручик в приливе озарения, нынешний год. Вспыхнуло несколько красных лампочек.

Из круглого отверстия, забранного металлической решеточкой, раздался спокойный голос:

— Внимание, карета! Начинаю подготовку.

Поручик только сейчас обнаружил, что вцепился в холодные железные подлокотники так, что костяшки пальцев побелели. За круглыми окнами, забранными в массивные бронзовые рамы, стал понемногу сгущаться уже знакомый сиреневый туман, пронизанный вспышками электрических искр, понемногу распространявшихся, сливавшихся в ветвистые разряды молний. Тихое басовитое гудение, треск, щелчки…

Он крепился — но по спине все равно пополз ручеек холодного пота. Голова казалась совершенно пустой от мыслей, а состояние, в котором он пребывал, удачнее всего было бы наименовать восторженным ужасом.

— Ну-ну-ну! — ухмыляясь во весь рот, громко сказал Маевский. — Вы прекрасно держитесь, так и продолжайте… А интересно нас обрядили, верно? Надо полагать, в совершеннейшем соответствии с тамошней модою…

Поручик невольно окинул себя взглядом. Действительно, нынешнее его платье не напоминало ничего виденного прежде, что в жизни, что на картинках: свободные шаровары в продольную сине-красно-черную полоску, низкие остроносые сапожки, сплошь усеянные узорами из золотистого цвета заклепок, так что меж ними едва проглядывало тонкое коричневое шевро высшего сорта, темно-синий приталенный кафтан с узорами из кожаных полосок, белая рубашка, расшитая синими символами, с пышным воротником наподобие кружевного жабо. Да вдобавок оказалось необходимым надеть на шею массивное тяжеленное ожерелье, кажется, из чистого золота, отягощенное затейливыми подвесками с синими и алыми самоцветами. И длинный, чуть ли не в аршин, кинжал на поясе — в черных ножнах с золотыми накладками, с затейливой рукоятью в позолоте и самоцветах.

Точно так же был облачен и Маевский, разве что штаны у него оказались в зелено-бело-красную полоску, кафтан был красным, а белоснежная рубаха расшита черным шелком. Похоже, обитатели загадочного былого никак не склонны к аскетизму, пуританству и тому подобным вещам. Знают толк в нарядах.

Поручик нестерпимо обрадовался этим мыслям — ничуть не паническим, деловым, свидетельствовавшим, что он, в общем, некоторую бодрость духа сохраняет.

Словно угадав его мысли, Маевский пошевелился в кресле, ухмыльнулся, как ни в чем не бывало:

— Не стоит делать скоропалительные выводы, но нам с вами, судя по первым впечатлениям, предстоит выступать отнюдь не в роли погонщиков скота или иных плебеев. Довольно богатое платье, да и эти побрякушки не из дешевых, — он потеребил свое ожерелье. — Как думаете?

Поручик кивнул:

— Пожалуй. Трудненько представить себе погонщика в таком наряде. Да и кинжалы…

Сделав над собой очередное усилие, он сумел-таки разжать пальцы, отпустить подлокотники, но все еще был напряжен, как туго натянутая струна. За окнами плясали молнии, сиреневый туман сгущался. Теперь снаружи ничего уже нельзя было различить.

Штабс-капитан вскочил с таким видом, словно только и ожидал именно этого момента:

— Веселее, поручик! Сейчас сообразим на посошок…

Он запустил руку в квадратный карман кафтана, извлек красивую пузательную фляжку из чеканного серебра, проворно отвинтил колпачок, способный служить немаленьких размеров стопкой, привычно выдернул притертую пробку.

Поручик принюхивался. Попахивало неплохим коньяком.

— Шустовский? — спросил он с интересом.

— Берите выше. «Ахтамар». Настоящий.

— Никогда о таком не слышал.

— И немудрено, мой друг, и немудрено, — сказал Маевский, улыбаясь во весь рот. — Его еще только будут изготовлять… — он задумчиво поднял глаза к потолку. — Неделя ареста за очередную контрабанду — мне, сутки ареста и мне, и вам — за употребление спиртного во время прыжка … Но когда это русских офицеров пугали этакие пошлости? Да и коменданту сюда проникнуть взором крайне затруднительно… Прошу! Времени осталось мало.

Торопливо приняв у него стопку, поручик опрокинул ее единым махом. Коньяк и в самом деле был великолепен, по жилочкам растеклось приятное тепло, враз прибавилось бесшабашности. Штабс-капитан, столь же проворно покончив со своим порционом, спрятал фляжку, повернулся к устройству, где красные лампочки одна за другой меняли цвет на зеленый и наконец стали зелеными все до единой. Полное впечатление, что он подгадал вовремя: из зарешеченного окошечка раздалась повелительная команда:

— Карета, можете отправляться!

— Ну, как говорится, поехали… — сказал Маевский с явственной бравадой.

Он поднял руку туда, где в черной прорези торчал черный стержень с массивной красной головкой величиной с яблоко, крепко сжал ее ладонью и опустил рычаг вниз, до упора.

### Глава V. Далеко от дома, очень далеко

С окружающим миром произошло что-то абсолютно неописуемое. Нахлынула непроницаемая мгла, и поручик с нешуточным ужасом ощутил себя растворенным в ней — он не чувствовал тела, биения сердца, не мог пошевелиться, выдохнуть, потому что нечем было двигать, поручика Савельева как бы и не существовало в прежнем осязаемом виде, он ощущал себя облаком, туманом, дымом, распространявшимся вдаль и вширь, на всю Вселенную, его мысли, казалось, стали размазанными струйками слившегося с мраком тумана, его бывшее тело расплылось облаком немыслимых размеров…

И все кончилось столь же внезапно.

Он сидел в жестком железном креслице, напротив помещался ухмылявшийся штабс-капитан Маевский, а лампочка под потолком казалась вовсе уж тусклой — потому что снаружи лился солнечный свет.

— Впечатляет, верно? — как ни в чем не бывало осведомился Маевский. — Всякий раз пробирает до печенок… Интересные ощущения, правда?

— Да уж… — хрипло выговорил поручик. — Ощущения, должен признать, впечатляют…

Он с невыразимой радостью дышал и шевелился, вновь ощущая себя реальным. Описать нельзя, как приятно было вновь вдыхать и выдыхать воздух, менять позу, видеть окружающее… Понять эту радость мог только тот, кто сам прошел через этот жуткий, растворяющий, неведомо во что превративший на несколько мгновений мрак.

Он повернулся к окну. Там, снаружи, не было прежней картины, исчезли пьедесталы, соседние кареты, машинный зал. Они теперь находились под открытым небом, посреди ясного, солнечного дня, со всех сторон виднелись деревья с толстыми, сероватыми стволами и раскидистыми кронами, на первый взгляд мало чем отличавшиеся от обычных тополей.

— И что же… — начал он было.

— Погодите! — прервал Маевский резким, командным тоном, и поручик моментально примолк.

Штабс-капитан переменился решительно — его лицо стало застывшим, настороженным, глаза сузились, движения переменились, ставши скупыми, энергичными. Он повернул колесико на одном из баллонов, послышалось тихое шипение, и воздух, ставший слегка спертым, вмиг посвежел. Прильнув к окну, Маевский смотрел на окружающее с тем же хищным прищуром, словно они оказались посередине неприятельского лагеря.

Меж деревьев показался неторопливо идущий человек, не отличавшийся от них нарядом. Протянув руку вбок, Маевский ловко, не глядя, ухватил прислоненный к креслицу скорострел, звонко лязгнул затвором и отрывисто распорядился:

— Поверните штурвальчик влево, до упора. Потом распахните дверь и моментально — с линии огня!

Поручик ухватился за штурвальчик, поддавшийся очень легко, ожесточенно завертел его влево, пока не ощутил, что тот во что-то уперся. Толчком ноги распахнул дверь наружу, отпрянул в сторону. Он уже узнал в неторопливо приближавшемся человеке полковника Стахеева.

— Оглядитесь, что там вокруг!

— Никого, — сказал поручик. — Ни зверя, ни человека. Полное безлюдье.

— Отлично, — сквозь зубы процедил Маевский. — Встаньте так, чтобы в случае необходимости как можно быстрее захлопнуть дверь по моей команде…

Они расположились по обе стороны двери. Маевский держал скорострел хватко, привычно, положив палец на спусковой крючок. Полковник невозмутимо приближался. Остановившись перед дверью на расстоянии пары саженей, он громко произнес:

— Ну и дождик же сегодня, господа!

Утверждение это категорически противоречило ясной погоде, но Маевский моментально расслабился. Скорострел, впрочем, не убрал, так и держа его стволом вниз, повернулся к устройству на стенке, что-то там нажал, что-то, очень похоже, выключил. Погасли лампочки, стрелки на циферблатах замерли. Только теперь окошечко с цифрами представляло собой другую картину: нулей впереди стало наполовину меньше, а число выглядело теперь так: 28175.

Кивнув на него, поручик спросил, почему-то шепотом:

— Д-до Рождества Христова?

— Вы удивительно сообразительны, поручик… — сказал штабс-капитан без улыбки. — Именно что…

— А почему… — тем же шепотом произнес Савельев, кивая в сторону молча стоявшего полковника.

Маевский жестко усмехнулся:

— А потому, что если бы он сказал что-то другое, снаружи несомненно ждала бы засада и пришлось бы отступать … Давайте пока что покончим с вопросами, идет? Пойдемте…

Он вышел первым, так и не расставшись со скорострелом, который держал стволом вниз. Дождавшись, когда поручик покинет карету, захлопнул дверь и повернул наружную круглую ручку на пару оборотов — все такой же напряженный, подобравшийся, как хищник перед прыжком, ничего в нем сейчас не осталось от прежнего балагура и весельчака.

Они сошлись лицом к лицу.

— Господин полковник…

— Господа офицеры…

Поручик ничего не мог с собой поделать — он озирался, словно впервые в жизни оказавшийся на железнодорожном вокзале деревенский мужик. Вокруг не наблюдалось абсолютно ничего диковинного или хотя бы интересного: поляна посреди леса, самые обычные тополя, синее небо, солнышко над головой… Но при мысли, что сейчас от родного дома, от родного времени, его отделяет пропасть в тридцать тысячелетий, вновь охватывал восторженный ужас. Бог ты мой, как все прозаично вокруг — внешне. Тридцать тысячелетий, и ни за что не скажешь…

— Ну? — спросил Стахеев без улыбки, но с некоторой заботливостью. — Как вы себя чувствуете, господин поручик?

— Благодарю вас, нормально… Ощущения, конечно, и описать нельзя…

— Ощущения — материя эфемерная, — сказал полковник. — Позвольте вас поздравить с первым путешествием, Аркадий Петрович. Коленки у вас, я вижу, не подкашиваются, зубы не стучат, в обморок падать не намерены… Что ж, отлично. Вы взрослый человек, офицер, долг свой знаете… Нам придется срочно приступать к делу. Пойдемте, господа.

Именно этот тон сухой, деловой, властный и вернул поручику полное душевное равновесие. Он проникся. По большому счету, наплевать было, что меж ним и расположением батальона, всем привычным миром пролегло тридцать тысячелетий. Суть была совершенно в другом: ему, офицеру, надлежало прилежно выполнять свои обязанности под началом старшего по званию. Поскольку он был новичком, следовало проявить себя наилучшим образом. За эти нехитрые истины он и уцепился, отгоняя мысли обо всем остальном. Таков уж театр военных действий выпал. Вместо балканских гор, хивинских песков или европейских равнин — седая древность. Только и всего…

Полковник энергичным шагом двигался впереди, как человек, вполне освоившийся с местностью. Они старались не отставать.

Лес кончился, и перед ними распахнулось необозримое пространство — столь внезапно, что не только Савельев, но и Маевский на миг приостановился.

Живописный и захватывающий открылся пейзаж. Оказывается, они пребывали на отлогом склоне высокой горы, в сотне метров впереди, судя по увиденному, обрывавшейся крутым откосом. Справа, совсем недалеко, на ровной площадке, окруженной теми же развесистыми деревьями, располагалось небольшое серое здание. По обеим сторонам тянулись покрытые лесом внушительные гряды гор. Впереди, далеко внизу, простиралась на многие версты гладкая равнина, лишь кое-где вздымавшаяся округлыми холмами. За ней у горизонта синели такие же лесистые горы. Стахеев кивнул в сторону здания:

— Брошено лет сто назад. Мы сейчас находимся не менее чем в сотне верст от ближайшего человеческого жилья… что, согласитесь, крайне удобно. Я, правда, так и не знаю, что заставило былого хозяина этой виллы построить ее в таком отдалении от цивилизации — то ли он был особо упрямый мизантроп, то ли натворил дел и имел основания опасаться мести. А впрочем, какая нам разница… Пойдемте.

— Хорошенькое удобство, — сказал Маевский тоном исправного офицера, знающего, что он может себе порой позволить небольшие вольности. — Это что же, сотню верст добираться до обитаемых мест? Наверняка верхами?

Стахеев, оглянувшись на него через плечо, мимолетно усмехнулся:

— Не унывайте прежде времени, штабс-капитан…

Чем ближе они приближались, тем многочисленнее становились признаки совершеннейшего запустения: темно-коричневая черепичная крыша небольшой виллы с правой стороны совершенно обвалилась, открыв переплетение темных стропил, часть идущего вокруг здания балкона обрушилась, еще угадывающиеся аккуратные дорожки заросли густым кустарником и даже молодыми деревцами, фонтан справа от входа переполнен кучей пожухлых листьев. почти скрывших стоявшую в центре чаши невысокую каменную фигуру. Облицовка из гладких мраморных плиток почти вся осыпалась, открыв огромные блоки каменной кладки… Дома, в которых человек перестает жить, отчего-то очень быстро разрушаются и ветшают, как бы прочно ни были построены.

Только слева от невысокой каменной лестницы, ведущей в дом, красовалось нечто, не производившее впечатления полуразрушенной старины: словно бы длинная шлюпка-плоскодонка из длинных светло-желтых досок, на всю длину накрытая подобием купола: металлический переплет, большие выгнутые стекла… Вот эта лодка выглядела прямо-таки новехонькой — хотя и непонятно, откуда она взялась в горах, на высоте версты в полторы…

Навстречу им из дома вышел человек в одежде того же фасона, в какую обрядили их самих, — только у него на поясе, кроме кинжала, висела еще плоская револьверная кобура. Да и одежда была попроще — ни узоров, ни шитья. Должно быть, так и выглядят здешние простолюдины.

Вышедший проворно вытянулся в струнку, щелкнул каблуками. Ну да, разумеется, простоватое усатое лицо старослужащего…

— Самовар доспел, господин полковник! — отрапортовал он самым будничным тоном, как будто они пребывали сейчас где-нибудь в летних лагерях Гатчины.

Полковник кивнул, сделал приглашающий жест:

— Проходите, господа. Обстановка самая спартанская, конечно, нуда ничего не поделаешь. По ряду причин здесь безопаснее, чем в городе…

Под ногами лежал слой серой пыли едва ли не по щиколотку, испещренный множеством следов от подошв. Нигде, пройдя следом за полковником сквозь полдюжины больших и маленьких комнат, они не увидели ни мебели, ни ковров, ни картин. Только голые стены, словно хозяева, покидая виллу в давние времена, забрали с собой абсолютно все движимое имущество.

Комната, куда они в конце концов пришли, имела вполне обжитой вид. Пыль тщательно выметена до порошинки (несомненно, трудами того бравого усача), так что во всей красе представал пол, выложенный розоватой, прекрасно сохранившейся плиткой в форме квадратов и треугольников. Вдоль стен — четыре раскладных походных кровати, тщательно застеленные. Посреди комнаты — заваленный бумагами походный стол из металлических трубок и туго натянутого брезентового полотнища, несколько табуретов-раскладок. Тут же небольшой столик, судя по виду, сколоченный тем же служакой из отысканных в доме досок и брусьев, сооружение неказистое, но надежное. На нем самовар, разнообразная посуда, банки консервов.

— Там, за домом, до сих пор течет ручей, — небрежно махнул рукой куда-то полковник. — Так что для военного человека условия прямо-таки райские: вода и провиант, крыша над головой, полное отсутствие на десятки верст вокруг соглядатаев и вражеских шпионов…

— Враги?! — удивленно спросил поручик.

Его спутники переглянулись не без веселости, и Маевский сказал:

— Аркадий Петрович, в нашем занятном ремесле, право же, лучше всегда полагать любое окружение, в котором путешественник оказывается, вражеским. Мы, как-никак, сугубо тайные миссии проводим и везде — чужие…

— Именно, — кивнул Стахеев. — Ну что же… Для начала, господа, получите оружие.

Он поднял крышку стоявшего тут же вьючного ящика, окрашенного в уныло-зеленоватый казенный цвет, положил на бумаги два револьвера и два глухо стукнувших угловатых мешочка.

— Вычищены и смазаны. Осмотрите, зарядите, можете носить при себе во все время нашей миссии и пускать в ход при особой необходимости… правда, крайне желательно, не на людных центральных улицах.

Поручик присмотрелся к доставшемуся ему оружию: явный и несомненный «смит-вессон», но значительно меньше обычного, и ствол гораздо короче, нежели у обычной армейской модели.

— Производится фирмой «Людвиг Леве» в Германии, — пояснил полковник. — Поставляется в Россию для вооружения агентов сыскной полиции, вынужденных носить оружие тайно, под одеждой. Крайне удобен, не правда ли? Кирилл Петрович, что это вы так буйной головушкой крутите и ухмыляетесь?

— Поражаюсь, господин полковник, — ответил Маевский без тени шутливости в голосе. — Сколько ни путешествовал, устав категорически запрещал брать с собой огнестрельное оружие, что в былое, что в грядущее…

Полковник усмехнулся:

— Очень уж своеобразное вокруг былое, Кирилл Петрович. Исторической науке эта цивилизация совершенно неизвестна, от нее до нашего времени не дошло не то что письменных текстов, но и вообще каких бы то ни было материальных следов. А следовательно, любые наши здешние действия останутся для наших современников тайной. Даже если случится самое скверное, то, чего мы всегда боимся как черт ладана и какой-то наш предмет, да хотя бы этот револьвер, останется в былом, за тридцать тысячелетий от него не останется и следа. Либо он будет преспокойно лежать в морских пучинах… Да, вот именно. Посмотрите сюда.

Он достал из вороха бумаг вычерченную в три краски географическую карту, расстелил ее на столе, прижав углы револьверами и мешочками с патронами. Кивнул:

— Прошу ознакомиться.

Поручик присмотрелся. Изображенная на карте часть какого-то континента с несколькими близлежащими крупными островами и целым архипелагом мелких не вызвала у него ровным счетом никаких ассоциаций. Карта совершенно неизвестных мест. Маевский недоуменно пожал плечами, судя по его лицу, он тоже не мог ничего понять.

— Краткий урок географии, господа офицеры, — сказал полковник, вооружившись карандашом, — здешней географии. Перед собой вы видите не что иное, как Европу — какой она была тридцать тысячелетий назад. Совершенно иные очертания континента, как вы можете убедиться. Часть нашей Европы еще пребывает под морской поверхностью, а часть нынешней суши, несомненно, со временем уйдет на морское дно, — он повел по красочной карте незаточенным концом карандаша. — Не было времени — да и необходимости — проводить точные сличения, но навскидку можно сказать: примерно вот здесь будет Франция, вот тут будут Британские острова, а где-то здесь расположится Гибралтар. Вот тут возникнет Средиземное море, на месте коего пока что сплошная суша. Мы с вами сейчас находимся вот здесь, — он ткнул в карту, — там, где в более привычные нам времена меж Британией и Норвегией простираются морские просторы. Никакие археологические раскопки невозможны. Так что здесь мы можем позволить себе многое из того, что в других эпохах категорически запрещено уставами… — он хмыкнул. — Штабс-капитан, я бы вам по-дружески посоветовал убрать с лица эту блаженную улыбку…

— Простите, господин полковник, — сконфуженно понурился Маевский. — Не удержался. Это же просто Эдем какой-то…

— А вот с этой мыслью я вам не советую, а прямо приказываю моментально расстаться, — сухо сказал полковник. — Револьвер в кармане ничуть не облегчит вам задачу. Поскольку ситуация сложная и труднейшая.

— Простите…

— Прощаю, — махнул рукой полковник, — только извольте настроиться на деловой лад. Итак, господа офицеры… Мы здесь находимся уже три недели. Точнее говоря, постоянно здесь пребывают поручик Пилкин и штабс-капитан Ягеллович, а я появляюсь лишь время от времени, когда возникает необходимость вести переговоры с особо важными персонами. Государство, в котором мы сейчас находимся, — монархия с императором на престоле. Империя. Империя под названием Аунокан. Самое обширное и могучее государство на планете, занимающее… Впрочем, проще продемонстрировать на карте полушарий. Прошу. Как видите, здесь значительно легче узнать планету. Очертания наших континентов другие, много суши опять-таки стало морским дном, но все равно, вы наверняка поймете, где Африка, где Америка, где Антарктида, правда, соединенная с Австралией…

— Да, господин полковник.

— Да…

Незаточенный конец карандаша вновь привычными движениями заскользил по карте:

— Вот это, так сказать, метрополия. Европейская. Владения в Азии… в Африке… в Америке… в этой слившейся Антарктиде-Австралии, не знаю уж, как ее и называть… Да, собственно, повсюду есть хотя бы маленькие анклавы наподобие британского Гибралтара и португальского Макао: здесь, здесь, здесь…

— Солидно, — сказал Маевский.

— Да, именно. Единственная великая держава в этом мире. Вдобавок единственная, располагающая нешуточными техническими достижениями, пусть и не похожими на наши. Есть еще около двух десятков государств, совсем крохотных и относительно больших, но все они находятся на уровне земной античности. Почему сложилось именно так, мы пока не знаем. Профессор Бородин усматривает в этом нечто ненормальное, а приват-доцент Дьяконов с ним категорически не согласен, — полковник усмехнулся. — Поскольку доверенных историков у нас только двое, других мнений не существует. Будь историков побольше, не исключено, было бы больше и мнений. Впрочем, эта сторона вопроса для нас сейчас несущественна, а потому и не стоит на ней задерживаться. Вам нужно сейчас получить самые общие сведения об империи и не более того… Наши офицеры старательно собрали и доставили сюда добрый мешок здешних книг, они в соседней комнате, если останется время, можете их потом пролистать, для вдумчивого изучения все равно нет времени… да и необходимости особой, сдается мне, нет. Давайте о главном. На цивилизацию сию мы наткнулись во время случайного поиска… что это такое, вы, штабс-капитан, прекрасно знаете, а для вас, поручик, сейчас эти знания несущественны… Естественно, в первую очередь наши люди, обосновавшись здесь и чуточку осмотревшись, занялись нашей первоочередной задачей: сбором сведений об альвах. Или, как их здесь именуют, цвергах…

— Следовательно, местные знают? — спросил Маевский.

— Прекрасно осведомлены. Альвы-цверги для них, пожалуй, главное зло — поскольку для такой империи не существует на планете другой угрозы… я имею в виду угрозу реальную, чуть позже вы столкнетесь с иной, насквозь мистической… Очень быстро выяснилась интереснейшая вещь: уже для этого времени обитаемые города альвов и созданная ими цивилизация — в далеком прошлом. Что, собственно, и предсказывал, как вы должны помнить, Кирилл Петрович, профессор Гиссер, так и не доживший, бедняга, до той поры, когда его теоретические построения блестяще подтвердились… Более того: мы наконец-то натолкнулись на такой исторический отрезок, в котором, очень похоже, заброшенные и покинутые города альвов еще существуют, и здесь найдутся люди, которые их якобы видели…

— Библиотеки! — прямо-таки вскрикнул Маевский. Смущенно переступил с ноги на ногу. — Простите, господин полковник…

— Ничего. Я понимаю. У меня вырвался еще более громкий вопль… Ну конечно же. Если здесь сохранились брошенные города альвов, пусть даже немногочисленные, есть шанс наткнуться на книги… или другие материальные следы, не менее интересные. Более того: здесь утверждают, что легендарный Великий Черный реально существует. Вы, поручик, скорее всего не знаете, о ком идет речь…

— Отчего же, господин полковник, — сказал Савельев. — Я успел, урвав у сна пару часов, кое-что осилить. Великий Черный, он же Глава Сущего, он же Радужный Демон — мифический глава альвов, нечто вроде их короля. Он якобы бессмертный, неуязвимый и обладающий недостижимым убежищем. Вот только там писалось, что эти сведения всегда исходили от людей разных эпох, а от пленных альвов никогда не удавалось добиться ни подтверждения, ни опровержения этого…

— Совершенно верно, все так и обстоит. Великий Черный для наших людей здесь являлся задачей не первой важности. На первом месте, конечно же, был поиск заброшенных городов. Исключительно на эту задачу оба наших офицера и были нацелены… — полковник поднял глаза. Взгляд у него был грустный. — Два дня назад оба бесследно исчезли и до сих пор не объявились. Как, должно быть, нетрудно догадаться, наша миссия в том и заключается, чтобы попытаться их отыскать. Вот вам, вкратце, и вводная. Прошу задавать вопросы. Разумеется, только те, что имеют прямое отношение к делу, на пустое любопытство нет времени, оставим это господам доверенным историкам…

— Мы здесь совершенно тайно? — деловито поинтересовался Маевский.

Полковник усмехнулся:

— Смотря для кого. О нас осведомлен здешний император, узкий круг его особо доверенных лиц и те люди из здешней тайной полиции, что назначены нам помогать. Видите ли, я две недели назад, можно сказать, совершенно официальным образом явился в соответствующие инстанции и заявил о нашем прибытии. Так что на сегодняшний день являюсь чем-то вроде тайного, но вполне официального и признанного чрезвычайного и полномочного посланника. Местным я преподнес часть правды. Они знают, что и в нашем мире альвы представляют угрозы, а потому мы охотимся за ними, где только удастся. Правда, у здешних совершенно превратные представления о том, откуда мы. Мы им солгали. Для них мы не пришельцы из грядущего, а жители иного, можно бы выразиться, соседнего мира, неощутимо и незримо существующего бок о бок на том же пространстве. Некоторые наши ученые допускают существование именно таких миров… а здесь, как выяснилось, тоже существуют подобные научные воззрения.

— Зачем? — вырвалось у поручика.

Он смутился, не зная, будет ли его вопрос деловым. Полковник, к радости Савельева, спокойно ответил:

— В целях насквозь практических. Неизвестно, как они отреагировали бы, узнай всю правду: что мы живем тридцать тысяч лет спустя и об их цивилизации не знаем ровным счетом ничего. Любой мало-мальски сообразительный человек очень быстро догадается: такое положение дел означает, что здешняя цивилизация провалилась в бездну исторического небытия. Вполне возможно, нам попросту не удалось бы наладить с ними нормальные деловые отношения. Вот и пришлось смешать правду с ложью. Дипломатия, нравится нам это или нет, замешана на лжи… Говоря с позиций здорового цинизма — а его в нашем ремесле хоть отбавляй, — в конце-то концов, здешняя цивилизация, здешнее человечество не имеют для нашей цивилизации ни малейшего значения, именно потому, что провалились в историческое небытие. Задачи наши насквозь утилитарны: попытаться отыскать книги или иные полезные трофеи. Я не моралист, я практик…

Маевский задумчиво спросил:

— А не могли ли их прибрать местные?

— На предмет?.. — быстро, резко спросил полковник так, словно был к такому вопросу готов.

— Любая тайная полиция — учреждение специфическое… — сказал Маевский. — Скажем… Чтобы особыми методами вызнать у них побольше о том мире, откуда мы пришли. Что, если здешним не так уж и нужны союзники по борьбе с альвами? А выяснить все про наш мир и тропинки в него им гораздо интереснее?

— Резонно, — сказал полковник. — Этого варианта тоже нельзя пока что исключать. С моей точки зрения, поведение не самое практичное… но у здешних может оказаться своя точка зрения… Ничего неизвестно. Они вдруг пропали, и точка. Ничто вроде бы не предвещало… Здешние чиновники выглядят крайне удрученными и клянутся, что ведут деятельнейшие поиски. Искренни они или нет, установить невозможно. Могут быть и совершенно искренними. Те, кто со мной говорил. Если похитили наших людей одни, а имеют связи со мной другие, не посвященные в подоплеку… Местные это, альвы или некая возможная трагическая случайность — пока неизвестно. Вам это и предстоит выяснить. В тесном сотрудничестве с местным Третьим отделением. Вы что-то хотели сказать, поручик?

— Я могу и ошибаться…

— Наплевать, — отрезал полковник, — Любые соображения, имеющие отношение к делу, должны быть высказаны.

— Я просто подумал… — нерешительно сказал Савельев. — Если они собрались похитить наших, чтобы узнать побольше… Я на их месте в первую очередь похитил бы вас. Коли уж именно вы в их глазах — чрезвычайный и полномочный посол, то есть, самая информированная и посвященная во многие тайны персона.

— Похищать посла? — протянул Маевский. — Скандал…

Уже увереннее поручик продолжал:

— А похищать сразу двух спутников посла — не скандал? В такой ситуации похищение любого члена посольства чревато…

— Пожалуй… — сказал Маевский.

— Давайте не будем это обсуждать пока что, — решительно прервал полковник. — Все равно будут пустые умствования… Еще вопросы?

Маевский спросил:

— Здесь есть еще наши?

— Откуда? — с ноткой уныния ответил полковник. — При нашей-то катастрофической нехватке людей, даже учитывая важность здешней миссии… Сами видите, пришлось даже привлечь господина поручика, дня не прослужившего… Не унывайте, поручик, что вы сразу понурились? Здесь даже у нас с господином Маевским, людей опытных, нет перед вами, если рассудить, никаких преимуществ. Совершенно неизвестная прежде цивилизация… Мы предполагали, что в отчаянно далеком былом такие существуют, были основания так думать — но вплоть до недавнего времени это представало чистейшей воды теорией. Когда речь зашла о практике, мы все в равном положении.

Почувствовав себя не зеленым новичком, которому следует помалкивать и почтительно внимать старшим, поручик чуточку расхрабрился:

— А вот это, — он тронул свое тяжеленное драгоценное ожерелье, ощутимо давившее на шею, — что-то означает? Или просто так?

— Вот уж отнюдь не «просто так», — сказал полковник. — В данный момент и вы, и я одеты, как благородные дворяне, и в качестве таковых выступаем. Здесь, разумеется, в ходу свои термины, названия и титулы, но суть именно такова. Здешняя империя, господа мои — отнюдь не то место, что способно умилить наших либералов. Ни тени либерализма и излишних свобод. Нечто вроде помеси наших древних восточных сатрапий и Франции времен Короля Солнца. Широчайшие права, но без всяких там шляхетских вольностей — только у благородного дворянства. Все остальные сословия зажаты так, что… Вы, штабс-капитан, бывали в Париже во времена Ришелье, вам будет проще. А вы, поручик, ничему не удивляйтесь, только и всего… Хорошо, что мы осмотрелись заранее. Только в дворянской личине можно располагать достаточной свободой поступков… — он улыбнулся без особой веселости: — Впрочем, рассуждая философски, мы все трое и есть дворяне, так что самозванство наше совершенно в другом. У вас будут еще вопросы?

— Может, это и пустяк… — начал Маевский.

В углу комнаты раздалось нечто вроде мелодичного курлыканья — скорее, звук, издаваемый неким механизмом, нежели живым существом.

— Ага, наконец-то! — встрепенулся полковник. — Простите, господа, я отвлекусь ненадолго…

Он отошел в угол, где на каменном выступе (неведомо для чего предназначавшемся в те времена, когда настоящие хозяева еще обитали здесь) стоял небольшой аппаратик непонятного назначения. Поручик его усмотрел давно, но, естественно, вопросов задавать не рискнул.

Какие-то блестящие цилиндрики толщиной в палец, вертикальная катушка, увитая золотистого цвета проволокой, блестящие кружки и стеклянные овалы в металлической оправе — и все это соединено самым причудливым образом… Полковник стоял к ним боком, не заслоняя загадочный аппарат, и они прекрасно видели все его действия. Стахеев привычно повернул один кружок на полный оборот — и вдруг над аппаратом зажглись с полдюжины странных значков, состоявших из повисшего в воздухе света. Через какое-то время они погасли, им на смену вспыхнула новая строчка, опять-таки совершенно непонятная. Стахеев взирал на эти неосязаемые иероглифы с таким видом, словно читал их с легкостью.

— Непонятность какая, Кирилл Петрович, — сказал поручик тихо. — Мы вроде бы должны понимать здешний язык, иначе какой смысл нас сюда посылать?

Способный юнкер уже на первом году обучения овладевает этим необходимым искусством — стоя в строю, переговариваться с соседом, не поворачиваясь к нему, не глядя, практически не шевеля губами, настолько тихо, что до разместившегося перед строем начальства ни звука не доносится…

— Сам теряюсь, — ответил штабс-капитан с той же сноровкой. — Конечно, должны понимать и язык, и письменность, а как же… Килечка наша осечек не дает… Вот разве что…

— Что?

— Килька дает возможность понимать вещи, так сказать, естественно возникшие, — язык, письменность… А вот специально придуманные шифры — дело другое. Тут уж и она ничем не поможет. Если у меня сильное подозрение, что здесь нечто вроде азбуки Морзе…

— А эта штука?

— Это не наша штуковина, — сказал Маевский. — Это, должно быть, здешняя, у нас я ничего подобного сроду не видел…

Похоже, он угадал верно: то, что они видели, как раз больше всего и напоминало беседу по аппарату вроде телеграфного. Полковник Стахеев проделал некие манипуляции с блестящим изогнутым рычажком — и вскоре появилась новая строчка загадочных светящихся знаков. Новые манипуляции, новая строчка… Так повторилось несколько раз. Наконец полковник, повернув предварительно то самое колесико, вернулся к ним:

— Ну вот, появилась некая определенность. Нас будут встречать в городе… и времени достаточно, чтобы не спеша выпить чаю. Вы о чем-то намеревались спросить, штабс-капитан?

— Собственно, может, и пустяки… — слегка смущенно сказал Маевский. — Экипировка продумана до мелочей, она наверняка здешнего происхождения… Но что касаемо головных уборов… Их нам разве не полагается?

— Категорически не полагается, — сказал полковник твердо. — Мы с вами — благородные дворяне, высшее сословие, вы не забыли? А благородным дворянам головной убор, в отличие от презренного плебса, носить не полагается. Покрытая голова — символ низшего. Единственное исключение — шлем во время военных действий. Даже здешний император вместо короны носит повязку вокруг головы с какими-то финтифлюшками, предполагаю, золотыми. На дворянина головной убор надевают исключительно тогда, когда на плаху ведут — не во всех случаях, лишь когда в приговор входит еще и лишение чести.

— А если дождь? — вырвалось у поручика.

— Извольте мокнуть, — усмехнулся полковник, расставляя чайные чашки. — Вы, голубчик, благородный дворянин, извольте соответствовать…

— А как же они зимой из положения выходят? — серьезно спросил Маевский.

— Представления не имею, — столь же серьезно ответил полковник. — Мы о них до сих пор многого не знаем. Может, и зимой героически мерзнут. Может, дозволяются какие-то капюшоны. А может, тут и вовсе нет зимы, вдруг у них климат именно таков. Ничего удивительного. Помните наше путешествие на край? Эпоха без зим и морозов… Прошу, господа. Добрый чаек в походе — великое дело. Его у наших хозяев я что-то не заметил, кстати. То ли не произрастает здесь вовсе, то ли считается недостойным дворянина пойлом. Угощали меня здесь всевозможными яствами, но вот чаю ни разу не подавали. Так что напейтесь впрок…

Это было, в общем, самое обычное чаепитие — с крепкой заваркой, свежевыпеченным хлебом, сыром и ветчиной, конфетами от Эйнема. Если забыть, где оно происходило…

— Что вам еще рассказать о деле, за то немногое время, что у нас осталось… — произнес полковник. — Город, куда мы сейчас отправимся, — резиденция императора наподобие наших Гатчины или Царского села, разница только в том, что здешний город расположен вдалеке от столицы, практически на границе восточных областей империи. Там, — он неопределенно повел рукой, указывая на стену, — за границей, нет близлежащих государств и вообще населенных людьми областей, так что «граница» — понятие чисто условное. На сотни верст тянутся горные цепи и необозримые равнины, и только очень далеко на востоке начинается какая-то крохотная страна… Особо стоит уточнить, что город именуется еще «зимней столицей», а поскольку император сейчас здесь и находится, можно предположить, что сейчас здесь стоит зима… ничуть не суровее нашего лета. А здешним летом, надо полагать, еще жарче. Быть может, это и есть ответ на вопрос, почему благородное сословие здесь всегда расхаживает с непокрытыми головами: если сейчас зима, их здоровью ничто не угрожает… Что еще? В случае опасности не хватайтесь за ваши кинжалы, они вам выданы исключительно для поддержания завершенного облика благородных дворян. Здесь высоко развито искусство боя на этих вот кинжалах, и вы, если вздумаете с ними выступить против опытного бойца, рискуете очень быстро получить аршин железа в грудь… Пускайте в ход револьверы. Если убьете кого-то с покрытой головой, это для вас будет иметь меньше последствий, нежели убийство бродячей собаки, — здешние нравы, как я уже упоминал, далеки от либеральных. Что касается тех, кто расхаживает с непокрытой головой в силу известных привилегий… Просто старайтесь до этого не доводить. Впрочем, у вас будут, меня заверили, надежные спутники — проводники и телохранители в одном лице…

— И соглядатаи, конечно? — усмехнулся Маевский.

— Это уж как пить дать, — кивнул полковник. — Другого и ждать не стоит. Соглядатаи при нас появились бы в любом случае, а уж сейчас, когда хозяева наши краем уха прослышали, что речь идет о библиотеке альвов… Они ретивейшим образом охотятся и за книгами, и за всем прочим. Вы хотели задать вопрос, поручик?

— Я так понимаю… — осторожно сказал Савельев. — Если мы все же найдем какие-то книги, нам их следует скрыть?

— А вот в этом нет никакой необходимости, — почти весело улыбнулся полковник. — Вы не забыли, где служите отныне? Достаточно выяснить, где они эти книги держат. А уж потом ничего не стоит, так сказать, наведаться в эту потайную библиотеку посреди ночи, когда читателей нет, а стража снаружи, за запертыми дверями. Если эта библиотека находится в помещении достаточных размеров, чтобы там уместилась карета, задача и вовсе упрощается. Если нет… Усложняется ненамного. Мы ведь, запомните хорошенько, способны наведаться в любой миг здешнего времени. Главное — воздержаться от коллизий, когда путешественник по времени встречается с самим собой. Мы просто не знаем пока, к чему это может привести, ученые не пришли к единому мнению и оперируют лишь теориями…

— Простите, господин полковник, я и забыл…

— Ничего, со временем привыкнете… Итак, когда мы прибудем, нас встретит здешний высокопоставленный чин тайной полиции, которому вменено в обязанность нас опекать, содействовать при необходимости и, конечно же, за нами шпионить. Но к последнему стоит относиться философски, как к досадной неизбежности — мы на их месте вели бы себя точно так же. Должен вас предупредить, что это женщина благородного сословия, понятно — здесь чины тайной полиции сплошь состоят из дворян, даже более того — из представителей определенных родов и фамилий. Наследственная служба, знаете ли. Покрытые выполняют исключительно функции, так сказать, услужающие — уличные шпионы, осведомители… Ничего нового, впрочем, у нас отбор в корпус жандармов тоже ведется исключительно среди дворян, правда, наследственного характера у нас это не носит. Так вот, эта особа…

— Женщина? — оживился Маевский. — Поневоле на ум приходит Дюма. «Женский голос, — воскликнул Арамис. — Ах, много бы я дал, чтобы она была молода и красива!»

— Господин штабс-капитан… — произнес полковник совершенно другим тоном.

Выражение его лица не изменилось ничуть, но глаза стали ледяными, а в голосе звенел металл. Штабс-капитан Маевский, словно подброшенный этим пронизывающе-холодным взглядом, медленно поднялся из-за стола и вытянулся. Поручик едва не последовал его примеру. «Да, это не просто штабной байбак, — подумал он с уважением, — это — командир. У него не забалуешь…»

— Господин штабс-капитан, я бы вам категорически посоветовал поумерить игривость, — продолжал полковник. — Всему должны быть пределы, перед нами поставлена важная и серьезнейшая задача… Разумеется, кроме писаных правил, всегда существуют еще и неписаные. Вы опытный офицер с большими заслугами и, конечно, имеете право на некоторые вольности и поблажки, однако извольте держаться в рамках. Вы к тому же подаете дурной пример поручику, только-только начинающему службу. Он еще, чего доброго, может решить, что в дали от начальства можно позволить себе некоторую разболтанность. Меж тем это совсем не так, верно?

— Конечно, — сказал Маевский с видом истинного покаяния. — Виноват, господин полковник…

— Садитесь, — полковник улыбнулся как-то бледно, словно бы устало. — Вам не придется ничем жертвовать: эта особа и в самом деле молода и красива… однако, как я успел убедиться, умна и хитра, так что не позволяйте себе расслабляться. Особа эта ничуть не похожа на недалекую простушку, занявшую наследственную синекуру… — Он помолчал. — В связи с этим вам будет дано поручение, которое вряд ли вызовет у вас неприятие. Постарайтесь испытать на ней всю силу вашего пресловутого злодейского обаяния. Можете считать, что руки у вас совершенно развязаны. Упрекать вас никто не будет, наоборот…

Штабс-капитан осторожненько поинтересовался:

— Господин полковник, вы серьезно?

— Абсолютно. Если удастся установить с ней особые отношения, возможно, и удастся кое-что выведать… Возможно… — он потер лоб, пожал плечами словно бы с некоторой виноватостью. — Аркадий Петрович, вы, я вижу, несколько изменились в лице… Что поделать, что поделать. Мы сплошь и рядом не благородные сражения ведем, а выступаем в роли натуральных шпионов и частенько вынуждены отступать и от дворянской, и от воинской чести, чего при других условиях никому бы не простили, в том числе и самим себе… Такая уж служба выпала, такие уж жестокие игры… Вас это поражает? Отвращает? Вы, быть может, осуждаете?

Почти не задумываясь, Савельев ответил:

— Вряд ли я имею такое право — осуждать, господин полковник. Служба принимается такой, какова она есть, и, коли уж что-то заведено, не младшим офицерам это менять…

Полковник какое-то время испытующе приглядывался к нему, потом кивнул, словно бы удовлетворенно, перевел взгляд на Маевского:

— В общем, Кирилл Петрович, вы получили недвусмысленный приказ который вам, есть такие подозрения, только по нраву?

— Не могу отрицать, господин полковник, — ответил бывший синий гусар, приободрившись, подкручивая свои роскошные кавалерийские усы. — Как старый циник, чье сердце не отягощено высокими привязанностями…

И он благоразумно умолк, несомненно, вспомнив о приказе держаться в рамках.

— Вот, кажется, и все, — сказал полковник решительно. — Остальное вам придется постигать самим, на месте. Пойдемте, господа. Нам добираться не менее часа…

### Глава VI. Высоко в небесах и на грешной земле

Он поднялся первым, сделал привычное движение, намереваясь подхватить со стола фуражку, смущенно покрутил головой и ровным шагом направился к выходу. За ним проследовал Маевский, мечтательно и загадочно ухмыляясь в потолок, подкручивая лихие усы. Поручик замыкал шествие. Оказавшись на улице, он так и не увидел ничего, способного сойти за средство передвижения, — ни лошадей, ни экипажа. Однако полковник все тем же целеустремленным шагом направлялся к той самой загадочной лодке, непонятно откуда взявшейся.

— Ах, вот оно что, — воскликнул Маевский. — Раньше следовало догадаться, очень уж это суденышко не гармонирует со всем окружающим, вкупе с отсутствием… Полетим?

— Именно, — ответил полковник, распахивая дверцу с верхней половиной в виде застекленной рамы. — До воздухоплавания они здесь давно додумались. Вам, конечно, не в новинку, штабс-капитан… Но я надеюсь, что Аркадий Петрович перенесет полет спокойно, в конце концов, офицер, не институтка… Прошу.

Говоря по совести, у Савельева душа ушла в пятки. Однако он заставил себя не показывать вида. Только теперь он понял, почему перед отправкой в ущерб наставлениям и пояснениям его подняли над расположением батальона в привязном аэростате и в плетеной корзине он провел не менее часа. Ну, конечно же, пытались хоть чуточку подготовить к здешним чудесам. Впервые в жизни он оказался в воздухе, так что переживания и эмоции оказались нешуточными — но, коли уж он тогда не ударил лицом в грязь, сейчас тем более следовало проявить себя достойно. В конце-то концов, полет по воздуху на невиданной летающей машине — мелочь, пустячок по сравнению с путешествием по времени на тридцать тысячелетий назад…

— Как писал классик, нас было много на челне… — прокомментировал Маевский, оглядываясь. — А что же, вполне уютно, не придется тесниться, как бывало…

Действительно, внутри наблюдался даже некоторый уют — несколько наглухо прикрепленных к полу мягких кресел, свободное место для багажа в корме. В самом носу, наособицу, размещалось еще одно кресло, в котором полковник уверенно устроился. Поручик, как-то инстинктивно усевшись в первый же ряд кресел за его спиной (словно ребенок, стремившийся держаться поближе к воспитателю), с любопытством присмотрелся. На металлической наклонной доске перед полковником не наблюдалось каких-то особенно загадочных либо хитроумных устройств — с полдюжины разнообразных рычагов, прямых и изогнутых, да большая штука наподобие нижней половинки морского штурвала с блестящими спицами, но без ручек.

Маевский тронул его за плечо и сообщил полушепотом:

— Ежели, паче чаяния, вас будет немного того… мутить… Вон там, справа, лежит мешок, видите?

Покровительственные нотки в его голосе поручика, разумеется, задели, и он сухо ответил:

— Постараюсь обойтись без этого…

И сообразил, что они уже несколько мгновений как поднимаются в воздух — летучее суденышко взмывало совершенно бесшумно, как дым или аэростат, без единого звука, свидетельствовавшего бы о работе каких-то механизмов. Летающие машины у Жюля Верна производили гораздо больше шума…

Словно угадав его мысли, штабс-капитан подмигнул:

— Сущий Жюль Верн, правда? Робюр-завоеватель…

— Принцип совершенно другой, — сказал полковник, не оборачиваясь к ним, ловко управляясь с немногочисленными рычагами. — Вы помните, хотя бы приблизительно, из курса физики о магнитных линиях? Это суденышко именно что перемещается по линиям земного магнетизма. Вся здешняя техника работает на каких-то диковинных принципах, которые у нас совершенно не известны, что ни возьми. Ей тоже следует уделить внимание…

Летающая лодка скользила в воздухе удивительно плавно и ровно, так что никакого движения, полета даже и не чувствовалось — хотя набравшийся смелости придвинуться к остеклению поручик видел поросшие лесом горы и равнины у себя под ногами, далеко внизу. Он переносил полет лучше, чем опасался сначала. Разве что голова чуточку кружилась да сердце замирало в сладком ужасе — но это можно было перетерпеть. Главное, его нисколечко не мутило. Перехватив испытующе-ироничный взгляд Маевского, он постарался придать себе облик совершеннейшего спокойствия, смотрел вниз с самым безразличным видом, словно подобные путешествия для него давно были чем-то обыденным. Никак нельзя оконфузиться…

— Значит, мешок не понадобится? — вкрадчиво спросил штабс-капитан.

— Нет, благодарствуйте, — ответил поручик без малейшего раздражения.

Он уже немного притерпелся к манерам Маевского и видел, что в них нет ни малейшего цуканья[2], одни только беззлобные подначки, неизбежные и простительные…

— Господин полковник… — начал Маевский.

— Да?

— После того как вы дали четкий приказ касаемо той молодой особы, что будет нас встречать…

— Рекомендацию.

— Осмелюсь доложить, подобные рекомендации начальства я рассматриваю как приказ! — отчеканил Маевский тоном не рассуждающего служаки (и в то же время откровенно ухмыляясь, поскольку полковник никак не мог видеть его лица). — В связи с этим поневоле возникают деловые вопросы. Я так понимаю, имеет место быть некоторая… свобода нравов?

— Именно, — сказал полковник, не отрываясь от рычагов. — Правда, с некоторыми оговорками… самое интересное, наподобие тех, что в обычае у крестьян наших северных губерний. Незамужним предоставлена изрядная, я бы выразился, свобода нравов. Зато уличенная в адюльтере замужняя дама из общества может понести весьма тяжкое наказание…

Маевский ухмыльнулся:

— Что, я догадываюсь, вовсе не означает, что здешние дамы поголовно славятся супружеской верностью?

— Ну конечно, — сказал полковник. — Когда это наказание, даже самое жестокое, приводило к поголовному пуританству?

— А осмелюсь спросить, как тут обстоит с чистоплотностью? Вопрос принципиальнейший…

— Самым лучшим образом.

— Вот и слава богу, — с искренним облегчением вздохнул Маевский. — А то, вспоминая иные примеры из былого… Барышня эта, надеюсь, не замужем?

— Не замужем, — сказал полковник. Судя по его тону он, казалось, улыбался. — Кстати, Кирилл Петрович, здесь тоже весьма ценится умение кавалеров играть на подобии гитар и петь серенады, так что сможете, учитывая окружающие реалии, беззаботно предаваться вашим любимым забавам без малейшего риска угодить под арест…

— Я во время последнего пребывания на гауптвахте сделал прелюбопытнейший вывод, — сказал Маевский. — Оказывается, арест способствует развитию творческой мысли. Я серьезно. От безделья много думал, и мне пришла в голову идея, в которой я имею нахальство усматривать признаки некоторой гениальности. Речь идет о кандидатах, господин полковник. Помните, фон Шварц, когда речь зашла о жесточайшей нехватке людей, сказал, что у нас под носом имеется прекрасный выход: приглашать кандидатов из былых эпох? Он, конечно, шутил, но я подумал над этим вполне серьезно… Мы, конечно, никак не можем изымать из истории тех, кому еще предстоит прожить достаточно долго… Но как насчет тех, о которых в их времена заведомо известно, что они погибли? Митрясов и его люди доставили к нам для допросов какого-то прохвоста из времен Иоанна Грозного — потому что об этом прохвосте было достоверно известно, что его все равно зарежут лихие людишки пару часов спустя, и он будет бесповоротно исключен из течения времени… Почему бы не подбирать похожим способом кандидатов на службу? Даже многие исторические персоны порой пропадали без вести — взять хотя бы известного мадьярского поэта Шандора Петефи, чье тело так и не было отыскано после сражения… Герцог Бофор, коего мне пришлось знать лично, пропал без вести при осаде турками Кандии. Примеров множество. Необязательно люди известные и знаменитые, просто-напросто достаточно молодые и подходящие для нашей службы. Масса толковых, совсем молодых людей погибли в сражениях. Они ведь тоже могут оказаться пропавшими без вести, какая разница, что тела не обнаружили, если все равно известно, что человек именно в этом сражении погиб? А ведь есть еще всевозможные природные катастрофы наподобие Лиссабонского землетрясения или Лейденского наводнения, есть множество кораблей, затонувших, а то и пропавших без вести со всеми, кто был на борту. Да мало ли случаев… А если дерзнуть и подумать, что это может касаться не только былого, но и грядущего… Там тоже достаточно подходящих кандидатур. В особенности, если наши ученые все же добьются успеха и мы сможем путешествовать без карет…

Какое-то время царило молчание. Потом полковник задумчиво спросил:

— И вы полагаете, что эти люди согласятся у нас служить?

— Какое-то количество — непременно. А те, кто не захочет… Выражаясь самую малость цинично, они вряд ли окажутся на нас в претензии, когда выяснится, что в своем времени им все равно предстояло погибнуть…

— Пожалуй, — все так же задумчиво отозвался полковник. — Ну что же… после непременно напишите обстоятельную докладную записку. Идея не столь уж и утопическая… Светлая у вас голова, Кирилл Петрович, будь вы подисциплинированнее, цены бы вам не было…

— Как ни стараюсь, не могу переломить свой норов, — с наигранным сожалением развел руками Маевский.

— А вы бы постарались, право…

Он что-то сделал с рычагами, и летающая лодка принялась так же плавно и ровно опускаться вниз, забирая вправо. Поручик все с тем же восторженным испугом смотрел, как несутся навстречу скалистые отроги и поросшие леском крутые склоны.

— Положительно, там происходит что-то интересное, господа… — сказал полковник решительно. — А нас здесь должно интересовать абсолютно все. Я про этих созданий только слышал, но своими глазами не видел… Вот так. С такого расстояния они нас не заметят… Бинокли вон там, в ящичке неподалеку от вас, штабс-капитан. Передайте и мне. Благодарю…

Летающая лодка неподвижно повисла в воздухе. Справа тянулся внушительный горный хребет, круто опускавшийся к равнине, — и на равнине, довольно далеко, как раз и происходило какое-то мельтешение живых существ… Поручик следом за своими спутниками поднял к глазам артиллерийский призматический бинокль, привычно подкрутил бронзовое колесико, наводя на резкость.

Зрелище предстало поразительное. Вставши задом к серо-розовой каменной стене, тяжеловесно метался самый настоящий мамонт: исполинский, покрытый длинной рыжеватой шерстью, с внушительными загнутыми бивнями. Широко расставив передние ноги-колонны, он яростно трубил, подняв хобот, — даже на значительном расстоянии поручик расслышал ни с чем прежде знакомым не сравнимый гулкий, хриплый рев, полный ярости и боли.

Перед ним, совершенно отрезав дорогу на равнину, но, держась все же на значительном отдалении, носились десятка два… всадников. Поначалу так и показалось, что это всадники, но тут же поручик рассмотрел их получше и охнул от изумления.

Это оказались натуральнейшие кентавры, в точности как на античных изображениях: лошадиное туловище и вырастающий из него вместо шеи с головой человеческий торс!

Поручик приник к биноклю так, что трубочки окуляров вдались в скулы и брови, причиняя даже боль, но он не обращал внимания, захваченный и поглощенный невероятным зрелищем.

Самые натуральные кентавры с какими-то корявыми палками в руках, мало похожими на копья. Длинные жесткие волосы развеваются на ветру, на шеях болтаются словно бы ожерелья, физиономии, искаженные нешуточной яростью, мало напоминают человеческие лица, скорее уж дикарей какого-нибудь особенно омерзительного на вид племени или первобытных людей с картинок в учебниках… Они благоразумно держатся подальше, так чтобы мохнатый гигант не смог дотянуться до них хоботом, благо печальный пример налицо: вон там, справа, неподвижно лежат несколько изрядно изувеченных их собратьев, а еще пара неистово бьется на земле, никак не в силах подняться на все четыре ноги, похоже, гигант вовсе не собирается продавать свою жизнь задешево и уже успел нанести неприятелю некоторый урон…

— А вот этого они уже достали… — протянул пораженный Маевский. — Вон там, левее, господа, на равнине…

Действительно, там на правом боку лежал еще один мамонт, он дергал ногами, пытался приподнять голову, взмахивал хоботом — но как-то сразу становилось ясно, что с ним покончено и поражен он смертельно, так что больше уже на ноги не поднимется…

— Да, похоже…

— Ух ты!

Схватка внизу вспыхнула с новой силой: полулюди-полукони (к которым поручик отчего-то чувствовал сильнейшее отвращение) вдруг кинулись вперед, разомкнувшись на два потока проносились справа и слева от мамонта, вновь галопом возвращались на равнину… Это походило на атаку конницы против неприятельского пехотного каре в славные времена сражений с Наполеоном. Чертовски напоминало. Проносясь мимо, каждый кентавр направлял в сторону противника свою корявую палку — и с ее конца срывались яркие, зеленоватые змеящиеся зигзаги наподобие молний, иные при промахе ударяли в скалу, взметая ворох каменного крошева, иные, кажется, попадали-таки в мамонта… ну да, точно! Там, куда угодила эта странная зеленая молния, длинная косматая шерсть так и взметывается, опаленная летит клочьями, видно, что исполинского зверя сотрясают судороги, что попадания ему причиняют нешуточную боль…

— Ага! Достал…

В какой-то миг мамонт с тяжеловесной грацией метнулся вперед, прямо в переплетение зеленых молний, хобот стремительно взвился, обрушился вниз… Поручику показалось, что он расслышал мерзкий протяжный вопль наподобие визга схваченной капканом крысы. Хобот упал на одного из кентавров, охватил, взметнул на нешуточную высоту, выше мамонтовой головы — и пойманный, нелепо дрыгая лошадиными ногами, и взмахивая человеческими руками, отлетел далеко в сторону, грянулся оземь скомканной тряпичной куклой и, агонизируя, дернувшись пару раз, более не шевелился. Остальные, вопя и потрясая палками, проворно унеслись на прежнее место, за некую невидимую черту. Поручик отметил, что действуют они очень слаженно, словно хорошо обученный кавалерийский взвод или стая опытных волков. Еще он видел, что мохнатому гиганту тоже досталось, он шатался, один раз колыхнувшись так, что едва не упал — от его боков и спины кое-где поднимались струйки дыма, это, несомненно, тлела пораженная молниями шерсть… Хобот обвис, мамонта казалось, клонит к земле нешуточная слабость…

— Положительно, они его скоро прикончат, господа, — бесстрастным тоном стороннего наблюдателя произнес Стахеев.

— Очень похоже, — поддакнул штабс-капитан.

И тут поручика ударило … Нет, не совсем так — накрыло … Он и сам не мог бы объяснить, что с ним сейчас происходит. В его сознание, словно могучий поток в невеликий сосуд, прямо-таки ворвалось что-то постороннее, причем не производившее впечатление чужого! — заполнило до краев все его существо, лишив собственного «я». Он не чувствовал ни боли, ни страха — разве что величайшее изумление, происходившее с ним было настолько непривычным и удивительным…

В его растерянном, мятущемся сознании словно бы бурлили тяжелыми волнами посторонние мысли, чувства, эмоции и ощущения. Савельев мог их читать, словно раскрытую книгу, — вот только словами ни за что не смог бы передать, как ни бейся… Постороннее отчаяние, прорвавшаяся через сломленную гордыню мольба, боль, смертная тоска…

— Да что с вами такое? — недоуменно воскликнул полковник, от удивления делая лишь слабую попытку отстраниться.

Поручик обнаружил, что стоит во весь рост рядом с сидящим в своем кресле полковником, трясет его обеими руками, вцепившись в рукав камзола, а бинокль подевался неведомо куда.

— Что с вами происходит?

Понимая какой-то отдаленной частичкой сознания, что ведет себя не просто странно, а совершенно неподобающе, поручик тем не менее отнял лишь одну руку, а правой все так же цеплялся за рукав полковника, тщетно пытаясь подыскать подходящие слова.

— Это неправильно! — вырвалось у него.

— Что именно? — осведомился полковник с величайшим хладнокровием.

— Вот это… То, что происходит… — поручик форменным образом захлебывался нечленораздельными звуками, отчаянно пытаясь подыскивать слова. — То, что они делают, насквозь неправильно, это плохо, их нужно остановить, пресечь…

— Откуда вы это знаете?

— У меня что-то в голове… накатило, захлестнуло… это не мои мысли, это извне… этих тварей нужно остановить любой ценой… меня словно бы о помощи просят…

Он замолчал — горло перехватило и подходящие слова не приходили более на ум. Он разжал пальцы, чуточку придя в себя, отступил на шаг, задыхаясь в тоске и отчаянии. В наступившей тиши прозвучала резкая команда полковника:

— Штабс-капитан, приготовить оружие!

Маевский, с нерассуждающим лицом получившего четкий приказ военного человека схватил стоявший возле его кресла дорожный мешок и, проворно отщелкнув застежки, выхватил оттуда скорострел. Сноровисто вогнал в гнездо плоскую обойму, лязгнул затвором.

— Видите ручки? — продолжал полковник хладнокровно. — Нажмите, и стекло уйдет вниз… Приготовиться к атаке… цель — кентавры… по моей команде… максимальный ущерб для противника…

Он что-то сделал с рычагами — и летающая лодка камнем рухнула вниз. Внутренности поручика рванулись к горлу, он присел на корточки, цепляясь за кресло, отчаянно борясь с тошнотой…

Совсем рядом, над его головой, оглушительно загремели выстрелы, сливаясь в сплошной перестук, словно заработала исполинская швейная машинка. Удушливо потянуло пороховой гарью, по полу забарабанили стреляные гильзы. Превозмогши себя огромным усилием воли, поручик выпрямился, хватаясь то за подлокотники, то за спинки кресел, увидел удобную скобу, горизонтальную и длинную, вцепился в нее, приблизив лицо к стеклу.

Штабс-капитан Маевский, высунувшись в распахнутое окно, стрелял беспрерывно, и поручик видел, как на всем скаку рушатся сбитые пулями кентавры, вздымая клубы пыли. Он впервые наблюдал действие скорострела — даже для военного человека картина поразительная… Он попытался было представить себе войны грядущего, откуда это оружие к ним прямехонько и попало, но не хватило больной фантазии…

Летающая лодка метнулась вперед уже не столь отчаянно, и поручик удержался на ногах. Полковник выписывал широкие зигзаги над равниной, чтобы пустившиеся врассыпную кентавры попадали под огонь.

Полулюди-полукони именно что обратились в бегство. Не все, правда — один вдруг остановился на скаку, взрыв землю задними лошадиными ногами, припадая на круп, поднял обеими руками свою корявую палку (теперь, можно рассмотреть, отливавшую металлическим блеском), оскалился в дикой ярости — и навстречу лодке выстрелила зеленая ветвистая молния. Полковник с поразительной ловкостью бросил лодку в сторону — а в следующий миг отчаянного стрелка достали пули Маевского, и он покатился кубарем.

Откинувшись назад, Маевский, оскалившись в горячке боя не хуже кентавра, вырвал обойму из скорострела, швырнул ее на пол, выхватил из сумки новую.

Мимоходом рявкнул:

— Что стоим болваном, поручик?

Спохватившись, поручик по примеру Маевского повернул никелированные ручки, и стекло ушло вниз, в лицо ударил тугой поток воздуха. Выхватил револьвер, старательно выцелил уносившегося галопом кентавра, нажал на спусковой крючок — и, конечно же, промахнулся по недостатку опыта стрельбы из такой именно позиции.

— Плохие лошадки, — сказал штабс-капитан кривясь. — Неправильные.

Лязгнув затвором, он высунулся в окно, и скорострел снова загрохотал. Поручик ожесточенно палил в мелькавшие внизу нелепые фигуры, прекрасно понимал, что промахивается раз за разом, и оттого все быстрее, все злее давил на спуск.

Внезапно все кончилось. Лодка остановилась на небольшой высоте. Поручик еще раз в азарте нажал на спусковой крючок, но боек лишь сухо стукнул по пробитому капсюлю уже выстреленного патрона.

Он присмотрелся. Поголовное уничтожение противника произвести не удалось — на горизонте мелькнула пара-тройка уносившихся галопом кентавров, — но в целом поле боя несомненно осталось за ними, на равнине были видны лишь мертвые и бившиеся в судорогах создания. Лодка опустилась совсем низко, встала над самой землей. Полковник хладнокровно распорядился:

— Подберите кто-нибудь оружие. Вон валяется…

Стремясь искупить свою полную бесполезность в скоротечном бою, поручик распахнул дверь и спрыгнул наземь с полуаршинной высоты. Нагнулся, подхватил стреляющую молниями палку, — как теперь можно рассмотреть, и в самом деле представлявшую собой нечто вроде бугристой металлической трубки с крупным белесым кристаллом на одном конце и решетчатым шаром на другом. Весила она изрядно, самую малость поменьше, чем винтовка Бердана.

— Осторожнее с этой штукой, — деловито распорядился полковник. — Смотрите, как бы не нажать там что-нибудь. Должен же быть спуск…

Поручик перехватил палку так, чтобы не коснуться нескольких крайне подозрительных с этой точки зрения штучек, каждая из которых могла исполнять роль спускового крючка.

— Прихватите еще одну, — велел полковник. — Одну покажем нашим гостеприимным хозяевам, одну прибережем для себя…

Поручик повиновался. Только теперь, вспомнив о мамонте, он оглянулся. Гигант стоял на прежнем месте, совсем близко, бока тяжко вздымались, доносилось хриплое дыхание, от шкуры местами все еще поднимался тающий дымок — но мохнатый зверь что-то не походил на умирающего, уже не шатался. Кажется, они вмешались вовремя…

— Ну, а сейчас что-нибудь чувствуете? — прищурился полковник, когда Савельев влез в лодку и осторожно положил непонятное оружие кентавров на ближайшее кресло.

Поручик добросовестно прислушался к своим ощущениям. Уже не было прежнего напора, когда его сознание оказалось прямо-таки захлестнутым чужими чувствами. Однако некие инородные ощущения все же присутствовали в мозгу…

— Трудно сказать… — произнес он, вслушиваясь. — Ко мне все еще что-то прикасается, только гораздо слабее… По-моему, покой… смутное чувство благодарности… не знаю…

Полковник кивнул и повернул рычаг. Летающая лодка плавно пошла вверх. Земля быстро удалялась.

— Подождите! — вскрикнул поручик. — Нужно же…

— Нужно что? — прищурился полковник.

— Не знаю… — промямлил поручик, пожав плечами. — Как-то выяснить, в чем дело…

— Полагаете, нам это удалось бы? Не уверен. В любом случае, у нас своя задача, и безотлагательная. Конечно, это страшно интересно — то, что произошло… Боюсь, Аркадий Петрович, мы еще не со всеми вашими недюжинными способностями разобрались. Похожее случалось несколько раз при совершенно других обстоятельствах, но природу имело схожую… — полковник словно рассуждал сам с собой. — И все равно, — некогда сейчас. Потом подробно расскажете.

— Я даже не знаю, как это описать…

— Как сможете, так и опишете, — сказал полковник. — Любопытно, да… Никогда не слыхивал об умении этого доисторического зверя передавать свои чувства человеку, а впрочем, никто из нас мамонтов вживую и не видывал, это впервые… Благодарю вас, штабс-капитан. Сноровисто действовали.

— Ничего, что противоречило бы каким-то убеждениям, — усмехнулся Маевский. — У кентавров, как всем известно из гимназического курса, репутация самая скверная. Неприглядные создания, если вдуматься. А вот мамонты, какими их древняя история или какая там еще наука описывает, выглядят вполне прилично. Безобидные звери, в людоедстве не замечены, обаятельные, знаете ли… — он с большим интересом приглядывался к поручику: — Значит, вот так… Значит вы у нас, Аркадий Петрович, наподобие медиума или там шамана умеете с животными общаться…

— Я действительно все это чувствовал, — сухо сказал поручик. — И это мне не примерещилось, оно в самом деле пришло извне…

— Господь с вами, да кто ж сомневается? — серьезно сказал Маевский. — Бывает. Не вы первый, и наверняка не последний. Просто все так неожиданно случилось… Эт-то еще что за история?

— Присмотритесь, а как же, — сказал полковник, останавливая лодку в воздухе. — Возьмите бинокли. Далее приближаться нельзя, меня особо предупредили, что это запрещено и лодку могут уничтожить в воздухе…

Молодые офицеры вновь взялись за бинокли. Зрелище было величественное и загадочное: на равнине протянулись ряды странных башен, не менее двадцати саженей в высоту, сложенных из желтоватого кирпича, без окон, бойниц и дверей. Более всего они походили на фабричные трубы — и каждая увенчана металлически поблескивающим шаром, усаженным сверкающими остриями. Видно, что все они соединены этакой проложенной по земле металлической паутиной.

— Грандиозно, — не без уважения сказал поручик. — Действительно, цивилизация… Что это?

— Представления не имею, господа, — признался полковник. — Знаю только, что этому сооружению придается большое значение и приближаться к нему категорически запрещено, что по земле, что по воздуху… Господа офицеры, не будете ли так любезны собрать стреляные гильзы? Выбрасывайте их наружу без церемоний. Все равно ни одна до наших времен не сохранится и ничьего ненужного любопытства не возбудит…

— Положительно, душа поет, — тихонько проговорил Маевский, когда они с поручиком, опустившись на корточки, принялись собирать раскатившиеся повсюду гильзы. — Впервые в жизни так вольготно себя чувствуешь: можно палить во все стороны, нет нужды скрывать следы… Знали б вы, поручик, какие предосторожности порой приходится предпринимать… Повезло вам, в первом же путешествии попали в столь райские условия…

— Рано радуетесь, Кирилл Петрович, — сказал полковник, несомненно, обладавший тонким слухом. — Здесь, в этих райских условиях, свои опасности, неизвестные.

— Да я понимаю… Болтливость напала…

### Глава VII. Красавица посреди тайны

Со временем поручик окончательно свыкся с тем, что пребывает в бесшумно летящей загадочной машине и не похожей, в общем, на летательный аппарат из романов Жюля Верна. Благо после встречи с кентаврами и спасения мамонта дальнейший полет проходил невероятно скучно: около часа лодка плавно скользила по невидимым волнам земного магнетизма без каких бы то ни было приключений. Погода стояла прекрасная, пейзажи внизу выглядели однотипными и скучными, на смену горам пришли необозримые равнины с редкими округлыми холмами. Появились возделанные поля, дороги (по которым порой передвигались какие-то непонятные объекты, ничем не напоминающие запряженные лошадьми повозки), порой внизу усматривались то ли большие деревни, то ли крохотные городки. Савельев уже не смотрел вниз — зрелище потеряло очарование новизны, выглядело насквозь обыденно, да и к тому, что пребывает сейчас за тридцать тысячелетий назад, он уже как-то приобвык. Ничего особо поразительного все же не встретилось…

Нос летающей лодки явственно опустился вниз, она стала снижаться.

— С прибытием, господа, — сказал полковник, не оборачиваясь.

Они вытянули шеи, глядя вперед. Там, на горизонте, и в самом деле можно было разглядеть скопище домов: широкие прямые улицы, купола (некоторые сверкают, как позолоченные), высокие башни над морем светло-коричневых и темно-зеленых крыш, тонкие шпили, река с многочисленными мостами, озера, сады и парки… Крепостных стен вокруг зимней императорской столицы не имелось — ну да ничего удивительного, если вспомнить рассказ полковника о единственной по-настоящему могучей державе… Угрожать столице попросту некому.

— И куда мы теперь? — поинтересовался Маевский. — На какой-нибудь постоялый двор? Или в присутственные места?

— На стоянку летательных аппаратов, — ответил полковник. — Там нас должны встретить. Над столицей имеет право летать только император и дворцовая полиция. Что, в общем, резонно — с лодки нетрудно сбросить что-нибудь бризантное. Я еще не знаю, есть ли здесь свои нигилисты, но исторический опыт показывает: везде, где есть государство, сыщутся и заговорщики…

Под ними раскинулась обширная равнина, напоминавшая исполинскую шахматную доску: расчерченная на десятки аккуратных квадратов светло-коричневыми дорожками, — и каждая клетка, поросшая зеленой травой, снабжена огромным, белым, отчетливо видимым сверху знаком (поручик с помощью новых способностей без труда определил, что это знаки местного алфавита, отдельные буквы). В иных квадратах стояли летающие лодки (некоторые гораздо больше размером и щедрее изукрашенные, нежели их собственная). Все, надо полагать, давным-давно продумано, порядок образцовый.

Аккуратно приземлив лодку в одном из свободных квадратов, полковник повернул рукоять перед собой и сказал буднично:

— Ну вот и прибыли, господа. Встречающих я что-то не вижу пока… Что делать, женщины во все эпохи склонны опаздывать. Пойдемте.

Он распахнул дверцу и выбрался первым. Офицеры последовали за ним, встали в высокой, по щиколотки, траве. Стояла совершеннейшая тишина, траву покачивал легонький ветерок. Как выяснилось на земле, казавшиеся сверху узенькими светло-коричневые дорожки предстали кирпичными, весьма даже широкими — на них без особого труда смогла бы разъехаться парочка карет.

— Ага, наконец-то, — сказал полковник. — Скачут.

Они посмотрели в ту сторону: справа на рысях приближались двое всадников, причем второй вел в поводу трех заседланных лошадей. Копыта звонко стучали по кирпичной дороге, и люди, и лошади выглядели совершенно обыкновенно. Полковник досадливо поморщился:

— Я и забыл предупредить… Не удивляйтесь, когда посмотрите им в глаза.

— А что такое? — спросил Маевский.

— Увидите, — кратко ответил полковник. — Главное, не показывайте удивления.

— Так точно, — пожал плечами штабс-капитан, уставясь на всадников с живейшим интересом. — Ну, как хохлы наши разлюбезные говорят, побачим трошки, що це за амазонка…

— Отнеситесь к ней предельно серьезно. Девица умная…

— Я помню, господин полковник…

Всадники натянули поводья в паре шагов от них. С высокого каракового коня ловко спрыгнула девушка с разметавшимися по плечам черными волосами, старательно и мастерски завитыми. Одежда на ней ничем от мужской не отличалась: те же шаровары в сине-желто-красную полоску, черный камзол, расшитый золотыми узорами, белоснежная рубаха с вышивкой, массивное ожерелье на груди, аршинный кинжал в простых ножнах. Интересно, одежда здесь не разделяется на мужскую и женскую, или эта особа, олицетворение здешней эмансипации, разгуливает в мужском платье?

Второй всадник ничего особенно интересного из себя не представлял: одетый немного скромнее, без вышивок и золотых заклепок на голенищах сапог, он вдобавок щеголял в черном головном уборе — нечто вроде черного берета с высоким околышем. Ага, к благородному дворянству отношения, стало быть, не имеет… Небрежно бросив поводья спутнику, девушка подошла к ним, подняла правую руку с растопыренной ладонью на уровень плеча и звонко воскликнула:

— Да убережет вас небо от ярости Великого Змея!

Поручик с Маевским озадаченно промолчали, совершенно не представляя, что тут отвечать и следует ли отвечать вообще. Полковник же, гораздо больше знавший о местных обычаях, без запинки ответил:

— И вам того же от всей души, дареттина Элвиг.

Она опустила руку и уже не столь патетическим тоном произнесла:

— Простите за опоздание, дарет Петр. Неотложные обстоятельства, знаете ли… Господа?

— Позвольте представить, — церемонно сказал Стахеев. — Дарет Кирилл, дарет Аркадий, дареттина Элвиг, наш гостеприимный хозяин и проводник.

Поручик едва удержался от нервного смешка: настолько будничной была эта сцена представления, словно они оказались в какой-нибудь петербургской гостиной. «Они же тридцать тысяч лет как мертвые, — подумал он смятенно, — их нет, они призраки, нежить… но вот же они, реальные и плотские, вполне живые…»

Девушка рассмеялась:

— Ну наконец-то появился хоть один человек с нормальным мужским именем… Рада приветствовать, господа.

Полковник торопливо пояснил:

— Дареттина Элвиг изволит шутить. Здесь женские имена оканчиваются строго на согласную букву, а мужские, как легко догадаться, непременно на гласную…

— Ну разумеется, это невинная шутка, господа, — сказала девушка примирительно. — Я не собираюсь никого обидеть. Везде свои обычаи… Дарет Аркади…

Она смотрела поручику в глаза с непринужденностью юной особы, привыкшей к вольности в обращении. Будучи предупрежденным, Савельев тем не менее испытал нешуточное удивление, как любой бы на его месте.

Она оказалась чертовски красива: правильные черты лица, выдававшие породу, тонкий прямой носик, розовые губки безукоризненного рисунка, большие глаза, зеленовато-синие…

Вот только зрачок оказался не круглым, как положено, а вертикально-узким, словно у змеи либо кошки…

Через ее плечо поручик бросил взгляд на верхового в черном берете, так и сидевшего в седле с предупредительно скучной физиономией человека подчиненного, обязанного лишь выслушивать приказы и старательно их исполнять. И у него точно такой же зрачок… Ну, в итоге, ничего страшного или отвратительного, надо только быстрее к этому привыкнуть… Если не считать этой удивительной детали, она чертовски красива и ничем не отличается от обыкновенного человека…

— Как добрались? А это что у вас за штука?

— Добрались нормально, — сказал полковник. — Если не считать, что по дороге наткнулись на кентавров, нападавших на мамонта с этими вот штуками…

— Позвольте взглянуть… — девушка бесцеремонно забрала у него оружие. — Любопытно…

— Прошу вас, осторожнее!

— Не беспокойтесь, дарет Петр, — сказала девушка, сузив глаза. — Я прекрасно знаю, как обращаться с любым оружием. Чуточку непривычный вид, но, в общих чертах. Молнии были зеленые, алые или синие?

— Зеленые, — сказал полковник. — Недавно при мне упоминалось, что кентавры — племя довольно примитивное и пользуются лишь нехитрым дикарским оружием вроде копий, луков и дубин. Меж тем эта штука мало напоминает дикарское оружие…

— Ну еще бы… — протянула Элвиг, нахмурясь, — одна из разновидностей полицейского шторка … Молнии ведь били на небольшое расстояние?

— Да, примерно три-четыре конских корпуса.

— Вот именно. Полицейское оружие, не столь дальнобойное, как военные образцы, и ему совершенно неоткуда взяться у диких кентавров… Это страшно интересно, дарет Петр, об этом следует немедленно доложить… Ну что же, отправляемся? Мне поручено вас поселить в императорском дворце.

— Но…

— Это не обсуждается, дарет Петр, — непререкаемым тоном сказала девушка. — Это повеление его величества, а потому дискуссии неуместны. Его величество крайне озабочен исчезновением двух ваших людей и повелел обеспечить вам полную безопасность, насколько это возможно. Или вы все-таки считаете, что в их пропаже виноваты мы?

Она смотрела на полковника наивно и невинно, словно глупенькая гимназистка, — но поручик уже пришел к выводу, что за смазливым личиком и в самом деле кроется незаурядный ум.

— Нам это попросту не нужно, — продолжала она. — Было бы крайне глупо так поступать…

— Ну что вы, я вовсе не думаю…

— Бросьте, — сказала Элвиг с тонкой усмешкой. — Как опытный дипломат, вы наверняка допускаете любые варианты. Но мы здесь ни при чем, клянусь мирными небесами… Чем скорее вы это поймете, тем легче нам будет сотрудничать. Ну что же, в седла, господа? Ах, простите, минуту…

Глядя поручику в глаза с загадочной усмешкой, она подняла руку к лацкану своего богатого камзола — на запястье у нее висела плетка с чеканной рукоятью великолепной работы, — двумя пальцами взялась за золотую брошь в виде золотого цветка совершенно неизвестной поручику разновидности, легонько потянула, и брошь сразу отделилась от черной материи. Оказалось, она пришпилена на длинной игле. Тем же непринужденным движением Элвиг приколола цветок к отвороту камзола Савельева, глядя в глаза, улыбнулась лукаво, непонятно и развернулась на каблуках, воскликнув:

— На коней, господа!

Судя по озабоченному лицу полковника, он знал, что сие означает, — хотя поручик, естественно, так ничего и не понял. Они без промедления направились следом. Элвиг, уже сидевшая в богато изукрашенном седле, преувеличенно заботливо спросила:

— Надеюсь, среди вас нет неумелых ездоков? Отлично. Тогда вперед!

Развернула коня и с ходу послала его в галоп. Остальные поневоле помчались тем же аллюром. Светло-коричневая дорожка упиралась в широкий мощеный тракт — и Элвиг, не умеряя аллюра, понеслась по нему к видневшейся на горизонте городской окраине. Только въехав на улицу, девушка перешла с галопа на размашистую рысь.

Поручик давно озирался, впитывая новые впечатления, как губка воду. Роскошные дворцы с высокими куполами, башнями и шпилями перемежались с парками, кварталами каменных домов гораздо проще видом, принадлежавших явно не благородному сословию. Очень быстро он отметил, что город этот, кажется, не особенно и большой, действительно, наподобие Гатчины. Никак нельзя сказать, что на широких улицах наблюдается многолюдство — не то что в Петербурге, а, пожалуй, и в Шантарске гораздо оживленнее в это время дня, примерно пять-шесть часов пополудни (часов в его экипировке не оказалось, и время приходилось определять на глазок, по солнцу). Немногочисленные всадники, редкие прохожие на мощеных тротуарах, поднятых над мостовой примерно на высоту ладони. Шестеро носильщиков с покрытыми головами несут богато изукрашенный портшез с кружевными задернутыми занавесками. Красочные вывески лавок и трактиров (судя по надписям). Навстречу проехала двигавшаяся без лошадей повозка: прямоугольная платформа с высокими бортами нагружена какими-то аккуратными тюками, впереди на облучке сидит человек в высокой синей шапке наподобие колпака и держится за длинные рычаги, причем не слышно шума какого бы то ни было механизма, только негромкий стук по мостовой высоких колес, обитых толстыми черными подушкообразными ободами, заметно глушившими звук. Кони не обращали на эту диковину ни малейшего внимания, из чего легко сделать вывод, что они подобное видят давно и ежедневно. Еще одна такая же повозка, только ненагруженная, а там и еще одна, и еще…

Элвиг гнала коня с восхитительным пренебрежением ко всему окружающему. Всадников с непокрытыми головами, явно принадлежавших к одному с ней сословию она ничем ни разу не обидела, зато всех прочих… Когда казалось, что так удобнее и быстрее, девушка бесцеремонно посылала скакуна на тротуар, головы не повернув при виде прохожих, прыскавших во все стороны, как зайцы. У поручика осталось впечатление, что они — с покрытыми головами все, как один — отскакивают и прижимаются к стенам как-то очень уж привычно. Ни разу вслед не прозвучало не то что проклятия, но хотя бы недовольного возгласа. Ему поневоле пришли на ум схожие эпизоды из романов о мушкетерах. Да, похоже, вольности дворянской здесь хоть отбавляй, в Петербурге да и в любом большом городе — уже давно заливались бы повсюду полицейские свистки…

Но ничего не поделаешь, приходилось скакать вслед нахальной красавице тем же аллюром, чтобы не отстать и не заблудиться.

Очередной безлошадный экипаж остановился с протяжным скрипом, когда всадница вскачь пересекла мостовую поперек прямо у него перед облучком (мелькнуло даже незлое — горестное лицо возницы, надо полагать, привычного к таким фортелям благородных). Прямо-таки влипли в стену двое пожилых прохожих, с визгом шарахнулась дебелая матрона в темно-синем платье до пола (ага, есть тут все же женские платья) и круглом, отороченном кружевами чепце, с заполошным воплем выскочила из-под копыт собака…

Элвиг натянула поводья. Они оказались на широкой аллее, обсаженной высоченными деревьями с густыми кронами странной формы, опять-таки поручику совершенно незнакомыми. Тишина и полное безлюдье. Впереди виднеется высокая стена из серого камня с низкими раздвоенными зубцами, аллея упирается в полукруглые высокие ворота — ажурные, черные, явно не деревянные, а из какого-то металла отлитые, быть может и чугунные.

— Императорский дворец, господа, — сказала Элвиг, когда остальные с ней поравнялись. — Будем вести себя чинно, как этикет предписывает… Добро пожаловать. Вы в настоящий момент — гости его величества, так что приняты будете радушно…

Она шагом подъехала к воротам — и моментально выскочившие с двух сторон привратники в темно-зеленой, расшитой серебром одежде и затейливых колпаках распахнули створки. Должно быть, девушку прекрасно знали в лицо и признавали за ней право заявиться в резиденцию его величества в компании небольшого отряда незнакомцев…

Кавалькада проехала по аллеям, обсаженным теми же неизвестными величественными деревьями. Безукоризненно подстриженные зеленые лужайки, разноцветные клумбы, изящные павильончики над крохотными озерцами, выгнутые мостики над медленными прозрачными ручьями, фонтаны и статуи…

Потом открылся дворец. Он был пространен, огромен и не имел точной геометрической формы, поскольку состоял из множества зданий самой разной высоты и разных очертаний. Золотые купола, изящные башни, галереи, высокие стрельчатые окна, позеленевшие статуи и золоченые лепные узоры, широкие лестницы, уступами сбегавшие с зеленого холма, на котором раскинулся дворец… Великолепие это поневоле поражало. Поручику, отроду не бывавшему не только в императорских резиденциях, но и просто в богатых столичных особняках, все это казалось чуточку нереальным.

Он подозревал, что не особенно и примечательных гостей вроде них вряд ли будут принимать с парадного входа. Так оно и оказалось: Элвиг уверенно ехала к левому крылу, не столь щедро украшенному куполами, башнями и балюстрадами, но все же и никак не походившему на пристанище лакеев с кухонными мужиками. Все происходило деловито: выскочили несколько лакеев в том же темно-зеленом с серебром, привычно засуетились вокруг коней и приезжих, забегая вперед, повели внутрь, в высокий коридор, временами выделывая какие-то странные па, вполне возможно, требуемые здешним этикетом.

Даже здесь роскошь ощущалась нешуточная. Мозаичные полы, позолота, белоснежные статуи в высоких нишах, огромные картины на стенах, расписные потолки… Поручик заметил, что Элвиг украдкой наблюдает за ним с той же лукавой улыбкой, — и постарался выглядеть как можно равнодушнее, чтобы не оказаться в глазах хозяев чем-то вроде сиволапой деревенщины.

— Вот здесь, благородные дареты, — девушка показала на широкий коридор, заканчивавшийся глухой стеной, снизу доверху покрытой мозаикой с изображением неких мифологических созданий, — место достаточно уединенное, здесь будете жить только вы трое, так что все окутано надлежащей тайной… Посторонние сюда не забредут ни за что. Мои покои, кстати, совсем недалеко, если у вас будут ко мне какие-то дела, слуги подскажут, как со мной связаться. Сейчас вы, наверное, желаете отдохнуть после дальней дороги…

— Не такая уж она была и дальняя, благородная дареттина Элвиг, — вполне непринужденно отозвался штабс-капитан Маевский. Судя по бросаемым им на красавицу взглядам — не то чтобы особенно дерзким, но довольно-таки игривым, — он прекрасно помнил о возложенной на него особой миссии и явно готов был к ней приступить весьма даже рьяно… Поручик чуточку позавидовал его раскованности — сам он, дикарь сибирский, в подобной великосветской обстановке держался весьма неуклюже, что прекрасно понимал и злился про себя.

— Все равно, некоторый отдых вам не помешает, — сказала Элвиг решительно. — Вот, кстати… — она достала из-за обшлага сложенный лист бумаги и протянула полковнику: — Наши люди это вчера нашли, повторно осматривая комнату благородного дарета Степана… В первый раз не обнаружили. Судя по тому, что эта бумага была прикреплена к столешнице снизу, дарет Степан придавал ей большое значение, а значит, и для вас она должны быть важна… Отдыхайте, господа. Ближе к вечеру, я думаю, соберемся и поразмышляем над загадками. Благо сыщутся кое-какие следы…

Она поклонилась и направилась прочь, звонко цокая каблуками по яркому пестрому мозаичному полу. Поручик огляделся. В тупичке, заканчивавшемся мозаичной стеной, располагалось три высокие резные двери, на значительном отдалении друг от друга. Начнут резать поодиночке — пожалуй что, не докричишься до остальных. Или не стоит питать столь уж мрачных подозрений?

К каждому из них с почтительным видом придвинулся лакей, и поручик направился к указанной ему двери. За ней действительно оказались помещения, заслуживавшие именования «покои», — высоченные потолки, портьеры, вычурная тяжелая мебель, позолота, прочая роскошь. Он не бывал в генеральских квартирах, но подозревал, что любая из них в сравнении со здешним великолепием показалась бы курятником. Действительно, дворцовые покои. Вот это так занесло вас, Аркадий свет Петрович… Что называется, залетела ворона в высокие хоромы.

Лакей, прямо-таки порхая бесшумно, время от времени откалывая те же церемониальные антраша, проворно распахивал перед ним двери, давал пояснения, что тут к чему. «Нету ни гроша, чтобы дать ему на чай, — спохватился поручик. — Да нет, пожалуй что, во дворце и не берут, не положено…»

Все вроде бы осмотрел, вот только загадкой осталось предназначение золоченого столика в прихожей. На нем красовались два овальных, словно бы матовых предмета, более всего походивших на зеркала в вычурных рамах: маленькое и гораздо побольше. Вот только матовая поверхность ничегошеньки не отражала. Перед ними на столешнице — ряд начищенных, словно бы бронзовых квадратиков со здешними буквами и цифрами.

Уже немного приобвыкшись, он оглянулся на лакея с немым вопросом во взоре. Тот приблизился, бесшумно приплясывая…

Поручик невольно отшатнулся — то странное «зеркало», что было поменьше размерами, вдруг осветилось изнутри… и в нем появилось лицо полковника Стахеева. Выглядело это так, словно перед поручиком оказалось невеликое окошечко, в которое полковник и смотрел. Более того, полковник его явно видит тоже, они встретились взглядами… Ну, чудеса!

— Аркадий Петрович, — произнес полковник с совершенно будничным видом.

— Да? — хрипло, громко откликнулся поручик, оторопевший от несказанного удивления.

— Не будете ли так любезны ко мне зайти? Прямо сейчас?

— Д-да, конечно… — пробормотал поручик. — Разумеется…

— Вот и прекрасно, я вас жду.

Вслед за тем «зеркало» погасло, вновь став матовым. Поручик покосился на почтительно склонившегося лакея — нет, вроде бы не ухмыляется в открытую, чертов сын, хотя кто его знает, что у него на уме… Ладно, провались он…

— Благородный дарет прикажет подать ужин? — бесцветным голосом осведомился лакей.

— Потом, — сказал поручик. — Позже. Идите.

Лакей поклонился и бесплотным духом выскользнул за дверь. Не раздумывая, поручик вышел в роскошный коридор и без стука распахнул дверь в полковничьи покои — высокая и тяжелая, она тем не менее открылась удивительно легко, словно ничегошеньки и не весила. Полковник поманил его издали, с противоположного конца просторной прихожей, и поручик двинулся за ним, вышел на короткую галерею, куда, с первого взгляда ясно, вели только двери из их комнат… а, черт, покоев. Маевский уже стоял у высоких, по грудь, каменных перил. Никаких великолепных видов отсюда не открывалось — почти вплотную к галерее придвинулась самая натуральная чащоба, ничуть не походившая на ухоженные дворцовые парки. Один бог ведает, что за потаенные делишки дворцовые обитатели обделывают в этом именно крыле, но все вокруг доказывает, что эта уединенность неспроста…

— Думаете, господин полковник, подслушивают? — деловито осведомился Маевский.

— Кто их знает… — сказал полковник задумчиво. — Если мы умеем так обращаться с любыми языками… Кто их знает. Одно я вам скажу со всей уверенностью: по заверению компетентных лиц, никаких следов магии здесь не усматривается. Что ни о чем еще не говорит: иные наши достижения тоже к магии не имеют ни малейшего отношения. Ну, будем надеяться, что никто нас не слышит. Будем так считать, потому что все равно ничего другого не остается, нам попросту не найти другого уединенного места… Итак… — он развернул тот самый лист бумаги, — хоть какие-то новые сведения. Писано, несомненно, рукой Ягелловича — да я верю, что он действительно скрывал написанное под столешницей, на всякий случай… «Башни с игольчатыми шарами, по достоверным данным, числятся за Министерством Небес. Предназначение пока что выяснить не удалось». Вот, собственно, и все. Какое отношение это имеет к случившемуся, сейчас ответить невозможно. Но сведения, безусловно, интересные. Как и само здешнее Министерство Небес. Занимается оно вроде бы только тем, что руководит всеми здешними обсерваториями, но министр сей здесь играет большую роль и влиянием пользуется громадным. Да и обсерваторий что-то очень уж много, по нашим сведениям. Никогда не бывало в истории, чтобы какая бы то ни было монархия придавала астрономии столь большое значение и ставила соответствующего министра так высоко… да и других подобных министров я что-то не припомню. Конечно, здесь свой уклад жизни, свои порядки… но не так уж они отличаются от того, что нам привычно. А посему все это чуточку странно.

Маевский сказал осторожно:

— Вы полагаете, наши потому и… пропали без вести, что занимались этим? — он кивнул на бумагу.

— Предполагать можно все, что угодно, — без малейшего раздражения ответил полковник. — Вот только толку от предположений ни малейшего. Ягеллович разузнал, что Министерство Небес каким-то образом тесно связано со здешней религией, а религия здесь, в отличие от многих других мест, проста: они поклоняются некоему Великому Змею, чьего гнева положено страшиться, — помните, как нас приветствовала Элвиг? На этот счет есть пословицы с поговорками, кажется, даже соответствующие проклятья. Собственно говоря, в этом вроде бы и заключаются их религиозные воззрения — почитание этого самого Великого Змея и страх перед ним — вроде бы, я сужу по собственным наблюдениям, нешуточный. Мне довелось дважды беседовать с императором. Превосходно владеет собой, человек незаурядный, но когда зашла речь о Великом Змее, он, такое впечатление, явственно изменился в лице…

— И священники соответствующие есть? — деловито спросил Маевский.

— Разумеется.

— А монахи?

— Вот чего нет, того нет…

— Жалко, — с искренним сожалением сказал штабс-капитан. — По опыту других путешествий знаю, что монахи могут послужить бесценным источником информации. Если сесть с ним в трактире и заказать кувшин-другой… Впрочем, попы тоже на этот счет грешат порою… Благословите, господин полковник, в этом направлении действовать? Простые попики, в общем, везде одинаковы, и посидеть за бутылочкой не чураются, и поболтать любят. Помню я одного аббата в Париже…

— Ну что же… — подумав, кивнул полковник. — Возможно и есть резон. Только не увлекайтесь, зная вашу натуру…

— Обижаете, господин полковник, дело есть дело…

— Уж не сочтите за обиду, Кирилл Петрович, но энергическая ваша натура мне прекрасно известна, — сказал полковник с некоторой жесткостью. — Так что постарайтесь без… гусарских перегибов. Вряд ли они будут нас держать на положении узников, так что при первой возможности следует начать поиски. Как ни плохо вы оба ориентируетесь в здешней жизни, успели, наверное, понять, что никаких особенных сложностей здесь нет? Задача ваша не такая уж и сложная: попытаться хоть что-то узнать о наших людях. Деньги на расходы вы получите. Они настоящие… Где наши люди жили, с кем общались, примерно известно. Во все времена находилось немало пронырливых субъектов, готовых обменять свои знания на звонкую монету…

— Тем более что есть случаи, когда деньги и не придется тратить, — весело подхватил Маевский. — Вы же сами мне давали инструкцию подружиться с красоткой Элвиг. Буду выполнять с величайшим усердием. Что-то мне подсказывает, что эта особа — не монашеского склада, в глазах такие бесенята порой пляшут…

— Вот кстати, — сказал полковник, отчего-то отводя глаза и словно бы став сумрачным, — вынужден вас разочаровать, штабс-капитан. Поручение отменяется.

— Почему?

— Да исключительно потому, что у нее самой совершенно другие планы, — сказал полковник все так же хмуро. Поднял руку и постучал ногтем указательного пальца по золотому цветку на лацкане камзола поручика. — Вы оба, конечно, не знаете, что эта сцена означала. А я уже осведомлен о здешних обычаях. Будь вместо цветка птичка, это означало бы просто приглашение к флирту — с совершенно туманными перспективами, непредсказуемыми заранее. А цветок регондии, который здесь куртуазно именуется «ключом от спальни», здесь означает нечто гораздо большее. Я же говорил о здешней свободе нравов. Кому-то нужно что-то объяснять?

— Да что там объяснять… — понурясь, сказал Маевский. — Везунчик вы у нас, Аркадий Петрович, завидую, право, но зла, конечно же, не питаю — судьба-с…

Только теперь Савельев наконец понял. Возмущенно выпрямился:

— Вы что же, хотите сказать…

— Хочу, — усталым, тусклым голосом произнес полковник, так и не встречаясь с ним взглядом. — Я хочу сказать, что если здешняя барышня вручает кавалеру цветок регондии, это в ста случаях из ста означает, что ему вручен ключ от спальни. И промедление для дамы просто оскорбительно.

— Но я…

— Я все понимаю, дорогой Аркадий Петрович, — сказал полковник, взяв его за локоть. — Вы любите свою жену, у вас нет ни малейших желаний ей изменить, эти чувства делают вам честь… при других обстоятельствах. Но наша клятая служба, как вы уже не раз слышали, порой заставляет нас поступать против чести… — у него были невероятно грустные и усталые глаза. — Так уж сложилось, что она именно вас выбрала. Как выразился Кирилл Петрович, судьба-с… И надо ей следовать.

— Люди пропали, — сказал Маевский с необычной для него серьезностью, — отличные офицеры и хорошие товарищи. А ключик к их загадочному исчезновению, быть может, известен некоей прекрасной и легкомысленной особе. Господин полковник прав: сейчас не до морали и чести. Служба, черт бы ее побрал… Так что вы уж, категорически вас прошу, переступите через все эти моралите… Дело требует.

Поручик смотрел в пол. На душе у него было чрезвычайно муторно — словно вывалялся в грязи, причем отмыться нельзя. Очень уж неожиданной стороной обернулась увлекательная служба…

— Это приказ? — спросил он, отворачиваясь.

— Я не имею права отдавать такие приказы, — ответил полковник сумрачно. — Я просто объясняю вам, какие именно действия в данный момент крайне необходимы для дела. Крайне. Впрочем, если вам нужно полное душевное успокоение и, так сказать, моральная индульгенция, я готов отдать…

— Не нужно, господин полковник, — отозвался поручик, стараясь ни на кого не смотреть. — Я, в конце концов, не мальчишка-идеалист, понимаю, что такое служба… Слушаюсь! — он выпрямился, опустил руки по швам, преувеличенно картинно щелкнул каблуками.

Словно не замечая этого молчаливого неодобрения, полковник произнес мягко:

— Вот и прекрасно. Идите, господа, отдыхайте, мне вам больше нечего сообщить, спросите вина, оно здесь великолепно, только не увлекайтесь чрезмерно…

Поручик вышел первым, четко печатая шаг. Мрачный, как сто чертей, промаршировал по мозаичному полу, распахнул высокую дверь. Из угла прихожей бесплотным духом выдвинулся лакей, поинтересовался со вкрадчивым почтением:

— Благородный дарет что-то желает?

— Вина, — сказал поручик, не глядя на него. — И… прочее.

Лакей бесшумно улетучился. Сорвав камзол, поручик небрежно швырнул его прямо на покрытый мягчайшим ковром пол, отправил следом пояс с ножнами, кожаный, в затейливых золотых бляшках — подберут, куда денутся! — и прошел в дальнее помещение.

Он еще в батальоне узнал, что там все офицерские квартиры снабжены роскошной и редкой новинкой, ваннами. Однако здешняя ванная, как и все прочее, поражала великолепием. Ниже уровня мозаичного пола, изрядных размеров, с полукруглым дном, выложенная узорчатыми плитками, словно бы не каменными, а бархатными (так мягко и тепло они касались кожи). С полдюжины золотых кранов с затейливыми головками.

Разбросав одежду как попало, он залез в ванну. Бесшумно возникший лакей опустил рядом с краем ванны поднос, тихонечко спросил:

— Благородный дарет помнит, как этим пользоваться?

— Помнит, — сказал поручик, не удостоив его и взглядом. — Ступай, любезный, ступай…

Поворачивал краны, пока не добился подходящей температуры воды, пустил в ванну струйку белой ароматной пены, струйку еще какой-то жидкости с приятным хвойным запахом. Блаженно вытянулся в этом теплом, пенном благоухании, прикрыл глаза, ругая себя за то, что не испытывает очень уж сильного неприятия возложенной на него, изволите ли видеть, миссии. Неприятие было — но, как бы это выразиться, вполнакала, и поручик именно за это себя ругал. Хорошенькое дело… Увлекательная служба с приключениями и головокружительным жалованьем… Однако, если отрешиться от прежних взглядов…

Сердито открыв глаза, выругавшись про себя последними словами, он протянул руку к подносу, где стояли сразу три черных пузатых бутылки, тончайшие фарфоровые блюдечки с разнообразными закусками. Светло-розовая струя полилась в радужный стеклянный бокал, распространяя дивный аромат. Поручик залпом его осушил, несмотря на сквернейшее настроение, поневоле расплылся в глуповатой улыбке — великолепнейшее вино, вот уж поистине дворцовое…

Настроение чуточку поднялось — иногда для этого русскому человеку необходима самая малость… Дотянувшись до валявшихся поблизости штанов, извлек из кармана серебряный портсигар, сунул в рот папиросу и чиркнул спичкой о сухую каменную плитку.

Он представления не имел, известно ли здесь курение, но, поскольку полковник не запретил им с Маевским взять в путешествие портсигары, стоит полагать…

Совсем рядом послышался тихий шум, словно кто-то осторожно переступил босыми ногами. Поручик поднял глаза. Разинул рот от неожиданности, в прямом смысле слова, папироса упала в пенную воду и, зашипев, мгновенно погасла. Инстинктивно прикрылся обеими руками, хотя над благоухающей водой, покрытой густой невесомой пеной, и так виднелась только голова. Растерянно выдохнул:

— Какого черта?

У самой кромки ванны стояла девушка с распущенными темными волосами и кукольным личиком в чем-то наподобие древнегреческого хитона с подолом до колен, скрепленном на круглых плечах двумя золотыми пряжками. Хитон оказался совершенно прозрачным и ничуточки не скрывал великолепную фигурку, способную восхитить любого гусара, да и не только гусара.

Поручик так и таращился на нее снизу вверх, по-прежнему прикрываясь под водой обеими руками, в состоянии полного ошеломления. «Действительно, нравы незамысловатые, — подумал он сердито, — прямо тебе Версаль…»

Красавица, улыбаясь ослепительно, но как-то заученно, подняла обе руки, расстегнула пряжки, и хитон невесомым облачком стек к ее ногам, только золотые пряжки едва слышно стукнули о резные каменные плитки. Встала совершенно нагая, ничуть этого не стесняясь, как ни в чем не бывало улыбнулась:

— Благородный дарет позволит к нему присоединиться?

Чувствуя, что весь залился краской, поручик отчаянно замотал головой. На кукольном личике девицы не отразилось ни малейших эмоций. Улыбнувшись той же чуточку неестественной улыбкой, она спросила:

— Благородный дарет предпочитает, чтобы я его дожидалась в спальне?

— Пошла вон отсюда! — прикрикнул поручик. — Вообще вон, ясно тебе?

Должно быть, прочитав по его лицу, что он настроен серьезно, девушка едва заметно пожала плечами, присела, грациозным движением подобрала хитон и, на ходу набрасывая его через голову, тихонечко скрылась. Убедившись, что ее и след простыл, поручик убрал руки, вновь наполнил бокал до краев и осушил его, крутя головой, похмыкивая. Вытерев руки огромным мягчайшим полотенцем, достал новую папиросу, сердито закурил.

Заслышав тихие шаги и, обернувшись туда, папиросу уже изо рта не выпустил и прикрываться не стал, но удивился еще более. К ванне почти бесшумно прошествовал стройный юноша в золотистой набедренной повязке, грациозный, хрупкий, довольно-таки женственный.

Машинально пуская дым, поручик недоуменно уставился на него. На языке так и вертелось: «Тебе чего тут?»

Улыбнувшись ему этаким порочным манером, юноша мелодично вопросил:

— Благородный дарет позволит к нему присоединиться?

Только теперь до Савельева дошло. Сжимая кулаки и багровея от злости, он рявкнул, словно сто унтеров сразу:

— Пошел отсюда! Чтобы духу твоего…

Юноша, не моргнув глазом, с чуточку недоуменным видом исчез из ванной. Вторая папироска плавала рядом с первой. Чертыхаясь, поручик выдернул пробку, включил душ и, вскочив, встал под теплыми струйками. Быстро обтерся полотенцами досуха, всерьез опасаясь каких-то новых проявлений широкого императорского гостеприимства, принялся торопливо одеваться, косясь на вход, чтобы не оказаться вновь застигнутым врасплох.

Обошлось. Зато едва он вышел в гостиную с загадочными «зеркалами» на столике, откуда-то справа возник лакей и, кажется, очень даже сокрушенно поинтересовался:

— Благородный дарет чем-то недоволен?

Бесцеремонно взявши его за шкирку, поручик сказал с расстановочкой, без всякого дружелюбия:

— Чтобы никаких больше… гостий и гостей. И сам пропади куда-нибудь, чтобы я тебя больше не видел. Ясно?

Лакей изобразил на лице величайшее понимание и потение, после чего скользнул к двери, чуть-чуть ее распахнул и форменным образом просочился в образовавшуюся цель, после чего дверь бесшумно закрылась.

— Нравы, однако… — сказал поручик вслух, медленно остывая. — Это уже, пожалуй что, и не Версаль, это почище будет…

Нерешительно потоптавшись и обретя через пару мгновений ясную цель, он отправился в ванную, перенес оттуда поднос на вычурный столик в гостиной (помещавшийся рядом с тем, на котором стояли «зеркала»), уселся в громадное кресло, обитое тисненным золотыми узорами шелком, уже совершенно успокоившись, наполнил бокал из другой бутылки. Вино оказалось зеленоватого цвета, наподобие мозельского, оно пахло столь же восхитительно, на вкус оказалось столь же божественным.

Малое зеркало внезапно осветилось, возникло лицо Элвиг. На сей раз поручик уже не испытал особого удивления. Девушка беззаботно улыбалась:

— Благородный Аркадий, не будет ли с моей стороны чересчур смело напроситься к вам в гости?

Тяжко вздохнув про себя, поручик отозвался:

— Почту за честь, благородная Элвиг…

### Глава VIII. Охотники и дичь

Очень скоро высокая резная дверь бесшумно распахнулась — он это прекрасно видел от своего столика в гостиной. Элвиг пересекла покои энергичным шагом, остановилась перед ним, и поручик торопливо поднялся, следуя привычному этикету. Неизвестно, полагалось ли и здесь благородному господину вставать при появлении дамы, но получилось это чисто машинально.

Элвиг, полное впечатление, смотрела на него со скрытой насмешкой:

— Так-так-так… Я слышала, любезный Аркади, вам не по нраву пришлось прославленное дворцовое гостеприимство?

Почти не смутившись, поручик ответил:

— Слышали?

— Ну конечно, слышала, а как бы иначе я могла узнать? До умения видеть сквозь стены мы еще не дошли, — она продолжала безмятежно. — Здешние лакеи — все поголовно наши шпионы, вы же понимаете… Вот интересно, вы от полного гостеприимства отказались по причине высокой добродетели или вам нужно нечто особенное?

Поручик посмотрел на нее очень внимательно. Ошибки быть не могло: ее глаза лучились самой откровенной насмешкой. Ну да, конечно, та самая вольность нравов…

— Ни в чем особенном я не нуждаюсь, — сказал он сухо. — Просто… Просто… У нас столь утонченное гостеприимство не в обычае.

— Да что вы?! Ваш мир исполнен той самой высокой добродетели настолько, что вас наши обычаи ужасают?

— Ничего подобного, — подумав, сказал поручик. — У нас… В общем, у нас всякий сам о себе заботится.

— Но это же, должно быть, жутко неудобно и доставляет лишние хлопоты? — ее личико оставалось невинным, как у ангелочка, но глаза полны тех самых скачущих бесенят, которых подметил Маевский. — Почему вы стоите? Даже ваш суровый начальник отчего-то вскакивает, едва я появляюсь в комнате. Это обычай?

— Да, — сказал поручик. — Нельзя сидеть в присутствии дамы.

— Как интересно… А у нас вот ничего похожего нет. Только в присутствии императора сидеть нельзя, не во всех случаях, правда… — она уселась напротив, без всяких церемоний придвинула чистый бокал и наполнила его благоухающим вином. Поднесла к губам, резко отставила, посмотрела на поручика с наигранным испугом: — Ой… Я вас ничем не потрясла? Вдруг у вас дамам не положено пить вино в присутствии мужчины?

— Отчего же…

— Отрадно слышать, — она отпила половину, играя невесомым радужным бокалом, лукаво глянула в глаза: — Когда выпадет свободная от дел минутка, вы мне расскажете о ваших обычаях? Как у вас развлекаются благородные господа и дамы, как устраивают балы… ведь если у вас есть дворянство и монарх, не может же не быть балов и придворных увеселений?

— Ну разумеется, — сказал поручик. — Все есть… только, признаться по чести, мне никогда не доводилось бывать на придворных балах.

— Почему же так? Вы, несомненно, из благородных…

— Не удостоен пока что такой чести — быть при дворе.

— Понятно… Надеюсь, еще сделаете карьеру, учитывая важность вашей миссии и все, с ней связанное… Но ведь балы бывают не только придворные? Так что вы мне все расскажете: про балы, про охоты… — она прищурилась, — про то, как благородные кавалеры у вас ухаживают за благородными девицами…

— С чего прикажете начать? — спросил поручик, покоряясь судьбе.

Она вздохнула:

— Я же сказала: когда выпадет свободная минутка… Сейчас, к сожалению, нас с вами ждут неотложные дела. Кажется, мои шпионы напали на след ваших друзей… Или вы все же предпочитаете закончить вечер здесь, за вином из дворцовых подвалов? В таком случае не стану настаивать…

— Ну что вы, наоборот! — поручик отставил бокал.

— Я, конечно, могла бы справиться и сама… Но чует мое сердце, что вы все же подозреваете нас в исчезновении ваших друзей… если не вы сами, то уж ваше начальство наверняка. И потому нам бы хотелось, чтобы кто-то из вас сопровождал меня при расследовании и розыске. Мое начальство этому было бы только радо.

— Но мне следовало бы сообщить…

Элвиг улыбалась уже открыто:

— В отличие от вас, ваши спутники как раз воспользовались гостеприимством во всей его полноте… Так что было бы нетактичным им сейчас мешать. Все решено и обговорено, вы преспокойно можете отправиться со мной. Зачем терять время?

Она допила бокал, нетерпеливо встала. Поручик только сейчас обратил внимание, что на поясе у нее, справа и слева, висят два футляра из мягкой коричневой кожи с одинаковыми, тиснеными золотом, то ли гербами, то ли эмблемами. Более всего они походили на пистолетные кобуры — но гораздо более плоские, непривычного вида. С ходу невозможно и догадаться, что за оружие там укрыто…

Он медлил. Ему пришло в голову, что это неожиданное предложение может оказаться вульгарной ловушкой и за пределами дворца он очень быстро разделит судьбу пропавших сослуживцев, которых никогда не встречал и знал только по фотографическим карточкам. Гость из другого мира покинул дворец — и растворился в воздухе…

Но, с другой стороны, кто мешал одному из множества бесшумных, как мотыльки, лакеев накинуть ему на лицо тряпку с каким-нибудь дурманящим зельем? Так было бы гораздо проще… Или некий заговор все же не проник во дворец, и заговорщикам необходимо его выманить подальше? Будучи новичком в подобных интригах, трудно с ходу догадаться, как на самом деле обстоят дела… У него не было приказа соглашаться на подобные предложения — но не было и запрета…

— Вы чего-то боитесь? — ангельским голоском осведомилась Элвиг.

— С чего вы взяли? Глупости…

— Может быть, вы меня боитесь? — она восхитительно изображала простушку. — Я же вижу, что вы человек крайне добродетельный и, несомненно, серьезный, так что легкомысленная, взбалмошная девица вроде меня если и не пугает, то может не внушать доверия.

— Ну что вы, у меня и в мыслях подобного не было…

— Вот и прекрасно. Я, конечно, взбалмошное создание, но, могу вас заверить, на хорошем счету у начальства. Отнюдь не из-за родословной или пленительной внешности…

— Верю.

— Чему? — прищурилась Элвиг. — Тому, что я пленительна или тому, что я на хорошем счету?

— Всему сразу.

— Благородный Аркади, вы просто чудо! — воскликнула она с наигранным восхищением. — Вы галантный кавалер, смелый путешественник меж мирами, наверняка отважный охотник за цвергами. Я начинаю чувствовать себя перед вами девчонкой-простушкой. Меня нешуточная робость охватывает…

Ее глаза смеялись — красавица откровенно забавлялась. Поразмыслив, поручик пришел к выводу, что лучшей линией поведения будет — принимать ее такой, какая она есть, не конфузиться лишний раз, как гимназистка, не поддаваться на подначивания.

— Что вы узнали? — спросил он серьезно.

— Довольно интересные вещи, — девушка мгновенно перешла на насквозь деловой тон. — Обнаружился трактир, где ваши друзья проводили немало времени, — и вряд ли ради тамошнего скверного вина или кособоких служаночек с соломой в волосах — в той гостинице, где они поселились, вино не в пример лучше, как и девицы… И обнаружился человек, с которым они там встречались. Я, конечно, могу допросить его и сама, в одиночку, но вряд ли вы будете от этого в восторге…

— В таком случае, пойдемте, — сказал поручик. Он решился. Возможно, это было и безрассудно, но, с другой стороны, военный обязан проявлять инициативу. А риск, как известно — дело благородное…

Роскошные коридоры, по которым они шагали бок о бок, по-прежнему были пусты, разве что временами попадались смахивавшие на бесплотных духов лакеи. Он помнил дорогу — но Элвиг вдруг свернула в какой-то неприметный узенький коридорчик, выглядевший уже не так роскошно, повела его по узкой витой лестнице с коваными перилами. На ловушку это пока что все же не походило, они не спустились ниже уровня земли, так что о неких зловещих подземельях, с таким вкусом описанных в приключенческих романах, и речи не шло. Он мимоходом коснулся револьвера, оттягивавшего большой накладной карман камзола, и это придало уверенности.

В конце концов они оказались в тихом мощеном дворике, где лакеи держали под уздцы двух знакомых лошадей — каракового коня Элвиг и его гнедого. И снова о ловушке пока что и речи нет… Впрочем, это не означает, что можно ослабить бдительность…

Императорский дворец они покинули через те же ворота, в которые пару часов назад въехали. Он приготовился к очередной бешеной скачке, не разбирая дороги, но Элвиг на сей раз являла собою образец благонравия: и не думала гнать сломя голову, ехала едва ли не шагом. Так что у него была возможность присмотреться к окружающему.

Никаких таких особенных чудес или странностей на улицах не наблюдалось. Разве что в большом количестве разъезжали те самые самобеглые повозки, не производившие никакого шума, кроме как негромкого стука колес о мостовую. Кроме груженых, попадались еще другие, с рядами лавок, на которых сидела самая разнообразная публика, среди которой не усматривалось никого с непокрытой головой. Судя по их равнодушному виду, такие поездки вовсе не были в новинку. Бока повозок, перевозивших людей, были украшены непонятными надписями (надо полагать, это были попросту какие-то неизвестные ему названия то ли улиц, то ли местностей, отчего поручик и не мог их уразуметь, даже прекрасно читая здешнюю письменность). Ему пришло в голову, что это, вероятнее всего, нечто вроде здешних омнибусов. Еще он подумал, что подобные повозки как нельзя лучше подходили бы для перевозки солдат и военных грузов.

Все остальное, что он видел вокруг, не особенно и увлекало. Прохожие как прохожие, проезжие как проезжие, молодые и старые, нахмуренные и веселые, разве что одеты непривычно. Вывески, уличные торговцы, богатые кавалькады, городские стражники в красных камзолах и начищенных шлемах — судя по тому, что они никуда не спешили, а прохаживались по улицам и площадям то поодиночке, то парами, бросая по сторонам характерные лениво-бдительные взгляды, это именно что-то вроде полиции. Полиции здесь, сразу видно, многовато — ничего удивительного, впрочем, учитывая пребывание в городе императора…

Улица неожиданно оборвалась, вернее, вывела на обширнейшую площадь, где самобеглых повозок не наблюдалось, были только конные и пешие. А посередине…

Он невольно придержал коня — зрелище оказалось внушительное, особенно для сибирского провинциала, каковым он еще оставался.

Посреди площади зеленел невысокий холм с плоской вершиной, окаймленный оградой из черно-красного полированного камня, а на вершине холма вздымался не менее чем на сорокасаженную высоту исполинский змей, тоже каменный на вид (камень светло-коричневого цвета с алыми прожилками, отполирован так, что должен сверкать в лучах полуденного солнца, даже сейчас, вечером отсвечивает ясными бликами). Свернувшийся кольцом змей вздымал верхнюю часть туловища подобно разъяренной кобре (виденной на картинке в каком-то журнале), его оскаленная пасть обилием вовсе не змеиных зубов напоминала скорее драконью, по бокам торчали уши наподобие причудливых китайских вееров, лоб украшен зубчатым гребнем, зеленые глаза (размером не менее чем с мельничный жернов) с удивительным мастерством выполнены так, что остается впечатление дикой мощи и свирепости. Очень похоже, что они неведомо каким техническим достижением подсвечены изнутри.

Элвиг ехала прямо к исполинскому изваянию, и поручик поневоле держался рядом. Змей нависал, подавлял, промелькнули совершенно детские страхи, что он может вдруг ожить и шевельнуться. Теперь, вблизи, можно рассмотреть, что он весь покрыт мириадами мастерски выгравированных чешуек величиной с человеческую ладонь. Неимоверное количество труда и нешуточного мастерства вложено…

Элвиг остановила коня. Прижала ладони к вискам и щекам, склонила голову с невероятно серьезным, оцепеневшим лицом, и ее губы беззвучно зашевелились. Молитва это или что-то другое, поручик не мог определить — но лицо у девушки — именно лицо человека, вставшего на молитву. Он подметил, что все, кто проходил или проезжал мимо, точно так же прикладывали ладони к вискам, склоняли голову и что-то про себя произносили с потупленными глазами — разве что одни едва замедляли шаг, а другие оставались в таком положении надолго. Савельев так и сидел в седле, держа поводья, но никто ему ни разу не попенял за нерадивость, разве что иные поглядывали явно неодобрительно. Что ж, особого фанатизма не наблюдается…

— Поедемте, — сказала Элвиг. Ее лицо вновь стало обыкновенным, без тени молитвенной отрешенности. — Сейчас мы приедем в трактир. Там должен быть человек… Я сама им займусь, поскольку вы ничего в наших делах не понимаете, но неплохо будет, если вы время от времени станете мне подыгрывать.

— Как именно? — деловито спросил поручик.

— Если он начнет запираться и вилять, а он непременно начнет, знаю я эту публику, — держитесь соответственно: смотрите на него угрожающе, так, словно собираетесь сию минуту уши отрезать, припугните карами… Мы с вами представляем тайную полицию его величества, а он… в общем, мы его допрашиваем.

— Чем мне его пугать? Тюрьмой?

«Не может же оказаться так, чтобы здесь не существовало тюрем, — подумал он. — Всякая человеческая цивилизация тюрьмы ретиво воздвигает…»

— Прекрасно, вы быстро ухватываете суть, — одобрительно кивнула Элвиг. — Тюрьмой, казнью, высылкой в дикие степи… Ну, и пыточных дел мастерами, конечно. Что вы так смотрите? У вас нет пыточных?

— Давно уже, — признался поручик. — Лет сто как отменили.

— Что за глупости! — покачала головой Элвиг. — Угораздило же вас до этакой слюнявой доброты опуститься…

Но развивать эту тему она, к счастью, не стала. Направила коня в боковую улочку, внимательно присматриваясь к табличкам с названиями и номерами домов.

Сразу видно было, что они покинули барские кварталы города и оказались в здешних предместьях, населенных сплошь народом, обязанным покрывать голову. Никак нельзя сказать, что вокруг простираются грязь, нищета, трущобы, но улицы, хотя и чистые, стали заметно уже, дома в несколько этажей отчего-то сразу напоминают питерские доходные, не видно ни одного особняка, а верховые с непокрытыми головами попадаются крайне редко, и вид у таковых откровенно потрепанный, наподобие отечественных прокутившихся помещиков. Повозки исключительно грузовые — впрочем, и управлявшие ими, и прохожие крайне предупредительно относятся к парочке благородных всадников, шарахаясь с дороги без понукания, останавливая свои постукивающие колесами экипажи.

— Сюда, — показала плеткой Элвиг.

Они подъехали к одноэтажному унылого вида зданию без всяких архитектурных украшений, напоминавшему, скорее, солдатскую казарму. Свисавшие с карниза трубы для стока дождевой воды местами проржавели, окна первого этажа раза в два побольше размером, чем окна второго, над дверью укреплена изрядно облупившаяся вывеска, которую поручик прочитал без всякого труда: «УЮТНЫЙ УГОЛОК». Если это не искомый трактир, то неизвестно, какими уж трактиры и бывают…

Слева от входа вдоль тротуара протянулась длиннющая коновязь. Судя по ее размерам, хозяин был неисправимым оптимистом и надеялся, что его заведение будут целыми ватагами посещать благородные господа, — однако у коновязи привязаны лишь три четвероногих: понурившийся серенький конек, мало похожий на лихого скакуна, и через несколько больших медных колец от него еще два, серый и соловый, опять-таки непрезентабельного вида, по меркам того мира, что он покинул, то ли извозчичьи клячи, то ли мужицкие сивки-бурки. Если принять, что верхом здесь имеют право ездить только благородные (а судя по его наблюдениям, так оно и обстоит), хозяева этих одров благородством, может, и способны похвастать, а вот хорошим доходом — сомнительно…

Элвиг спешилась, и поручик последовал ее примеру. К ним тут же кинулся разбитной малый, несомненно, трактирный служка, с таким решительно-подобострастным видом, словно опасался, что столь многообещающие посетители внезапно передумают и вновь усядутся в седла. Кинулся привязывать коней, с туповатой, будто приклеенной улыбкой неся какую-то околесицу о невиданных яствах, потрясающих питиях, искуснейших поварах, проворнейших служанках, несказанном уюте и прочих, несомненно, насквозь вымышленных достоинствах заведения. Элвиг прошла мимо него, как мимо пустого места, только швырнула через плечо маленькую медную монетку, сцапанную конюхом на лету с невероятным проворством.

И тут же, словно из воздуха возникнув, рядом с ней объявился прилично, но неброско одетый субъект в черном колпаке, неприметный настолько, что, отведя на миг взгляд, уже не в силах эту физиономию вспомнить. Сделал какой-то знак, девушка чуть заметно кивнула, и неприметный будто растаял среди немногочисленных прохожих.

— Он здесь, — тихонько сказала Элвиг. Тщательно застегнула камзол почти доверху, так что ее загадочных кобур теперь не видно было.

— Как мне держаться? — так же тихо спросил поручик, охваченный охотничьим азартом.

— Естественно, — хмыкнула девушка. — Просто сопутствуйте, а там, сдается мне, и сами увидите, когда следует вступить. А если не сообразите, я дам знать…

Они вошли. Никакого такого особенного уюта, конечно же, не оказалось: просто-напросто длинное обширное помещение, где аккуратными рядами расположены десятка три массивных столов, из которых не занято и трети. Под потолком перекрещиваются массивные потемневшие балки, в глубине зала высокий, незажженный, явно старинной постройки камин, а рядом, за невысокой полукруглой стойкой восседает пузатый лысоватый субъект с продувной рожей типичнейшего кабатчика — уж их-то поручик насмотрелся изрядно, они везде, надо полагать, одинаковы…

Особым проворством служанок тоже не пахло: они не спеша прошли добрую половину зала (Элвиг уверенно направлялась к пустому столу рядом с камином), когда на них обратила внимание высокая костлявая тетка в синем платье, темном переднике и отороченном пожелтевшими кружевами чепце, глядя с таким видом, словно убеждена была, что вошедшие ей чудятся. Очевидно, признав в конце концов, что имеет дело с доподлинной явью, пригладила передник и направилась к ним, не особенно и торопясь.

Кабатчик опередил. С неожиданным проворством покинул свой наблюдательный пункт, обогнал служанку (мимоходом скорчив ей страшную рожу и бормотнув что-то порицающее), подбежал к ним и, прямо-таки приплясывая от услужливости, проводил к тому самому столику, точно так же, как конюх, расточая несказанные дифирамбы своему заведению, «которое изволили давеча посетить сам благородный младший церемониймейстер двора, не сойти мне с этого места»…

Элвиг держалась не то чтобы с надменностью — с выработанной столетиями отчужденностью благородной дамы, соизволившей лишь краешком глаза, краешком уха воспринимать такую недостойную мелочь, как трактирщик из предместья. Холодным тоном, не глядя на почтительно согнувшегося кабатчика, она что-то заказала. Как ни удивительно, но пыльная бутылка вина, оловянные стаканы и поднос с какими-то мелкими жареными птичками чуть покрупнее воробьев, нанизанными по три на оструганные деревянные палочки, были доставлены на их стол едва ли не молниеносно. Хозяин, принесший все, остался тут же и попытался было встрять с приятной беседой, но девушка бросила на него один лишь взгляд — и толстяк, как порывом ветра отброшенный, вернулся за стойку.

Элвиг плеснула в свою чарку — такое впечатление, чисто символически, — кивнула поручику:

— На какое-то время мы обычные посетители, которых сюда занесло неведомо по какому капризу… Пейте, если хотите… хотя после вина из дворцовых подвалов вас на это вряд ли хватит. Если проголодались, ешьте, это, конечно, не фазаны из императорских загонов, но никто ими пока что не отравился…

Поручик налил себе до половины — в чисто познавательных целях — пригубил. Оказалось, не так уж и скверно, дома приходилось отведывать вина и похуже. Хотя, конечно, она права — после императорских вин…

— Знаете, что самое смешное, благородный Аркади? — вполголоса произнесла Элвиг. — Очень может статься, он не врет, и младший церемониймейстер здесь действительно бывал. Есть у него такая склонность: болтаться по кабакам на окраинах, охотясь на кабацких девок… Зная его супругу, не стоит его упрекать… хотя мог бы выбирать и что-нибудь почище…

Поручик осматривался украдкой. Особого разгула, шума и уж тем более скандалов не наблюдалось, посетители вели себя довольно чинно. Впрочем, как это частенько в кабаках бывает, должно быть, не настало еще обычное время вечернего безобразия… Компания пожилых субъектов, напоминающих купцов средней руки, без запала обсуждающих какие-то свои скучные дела; гораздо более говорливые юнцы, этакие решившие шикануть подмастерья; скромно одетая парочка явных и несомненных влюбленных, пожирающая друг друга робко-вожделеющими взглядами; рослый, потрепанный жизнью усач, в одиночестве жадно расправлявшийся с жареной курицей (что-то в нем есть от отставного военного в мелких чинах); пара худых субъектов с непокрытыми головами, о чем-то оживленно толковавших за единственной бутылкой вина; лысый меланхолик, успевший изрядно набраться, печально уставившийся куда-то в пространство поверх полудюжины бутылок, явно уже опорожненных, настолько похожий на отечественного запившего чиновничка класса этак четырнадцатого, что поручик поневоле усмехнулся…

Он проследил за взглядом Элвиг. В дальнем углу помещался пожилой мужчина, невысокий, седой, с непокрытой головой, в коротком черном плаще поверх одежды, скрепленном на горле большой потускневшей бляхой, смахивавшей на некую геральдическую эмблему. Старательно работая ложкой, он, опустив глаза в миску, сосредоточенно расправлялся с каким-то кушаньем в густой подливке, временами отхлебывая из чарки.

Да, именно на него девушка бесцеремонно уставилась с этаким охотничьим прищуром, словно смотрела поверх изукрашенного арбалета или ружейного ствола…

Перехватив его взгляд, Элвиг оторвалась от лицезрения ничем не примечательного субъекта, спросила:

— Ну что, настроены выпить и есть?

— Как-то не особенно…

— Отлично, — кивнула она, усмехаясь. — Тогда займемся делом…

Встала, громко отодвинув тяжелый стул, расстегнула камзол, пошире его распахнула. Прошла к стойке (кабатчик вдруг изменился в лице и, бледнея, скорчился на своем стуле так, словно стремился стать как можно меньше ростом), оперлась на нее локтями и с безмятежным видом озирала зал. Негромко свистнула сквозь зубы — с большим мастерством, не хуже заядлого голубятника.

В зале что-то моментально и явственно изменилось. Первыми вскочили разгулявшиеся подмастерья и, торопливо швырнув на стол монетки, помчались к выходу с таким видом, словно опасались, что от них потребуют вернуться. Следом, оставив едва начатую курицу, последовал усач. С неожиданным проворством, свойственным скорее молодости, поднялись купцы. За ними испарилась влюбленная парочка, мгновенно протрезвевший пьянчуга с неприкрытым страхом на лице засеменил к выходу, почти не качаясь…

Одним словом, началось повальное бегство трактирных завсегдатаев. Поручик представления не имел, что в облике Элвиг было такого уж грозного, — но посетители вели себя так, будто превосходно это знали…

Элвиг вдруг форменным образом метнулась вперед, словно собравшаяся поднять с лежки птицу охотничья собака. Повернув голову, выразительным взглядом велела поручику следовать за ней, и он торопливо вскочил, на всякий случай держа руку поближе к карману с револьвером. Служанки с обалдевшими лицами прижались к стене, в зале остался только седой благородный в черном плаще, уже стоявший, торопливо распутывавший завязки кошелька…

— Э нет, почтенный мастер Балари! — процедила Элвиг, встав меж ним и дверью. — Куда это вы так спешите? Вам в ваши годы даже и не пристала такая прыть… Садитесь-ка обратно, давайте дружески побеседуем о всяких интересных вещах…

Седой уронил кошелек, глядя на девушку с нешуточным ужасом на лице. Не походило, чтобы он пустился прочь с заячьей прытью, — но поручик, решив принять некоторое участие в событиях, переместился к нему за спину и, словно заправский городовой, положил руку на плечо с самым грозным видом.

Судя по одобрительному взгляду Элвиг, он держался правильно. Девушка продолжала с ехидной расстановочкой:

— Поднимите кошелек, мастер Балари, а то еще забудете — вы, насколько я знаю, не настолько богаты, чтобы кошельками небрежно разбрасываться… Сядьте.

Седой прямо-таки рухнул в кресло, зашарил по полу рукой, не отводя от девушки панического взгляда, словно гипнотизируемая змеей незадачливая птичка.

— Вон там, левее, — безмятежно подсказала Элвиг. — Возле ножки стола… Ага.

На ощупь схватив кошелек, седой принялся совать его в карман, всякий раз промахиваясь, пока поручик ему любезно не помог. Он представления не имел, в чем тут дело, но, напустив на себя вид грозный и непреклонный, положив левую руку на эфес кинжала, стоял над оторопевшим старичком.

Рядом с Элвиг вдруг обнаружился бледный, сгорбившийся кабатчик, пролепетал:

— Госпожа моя, в моем заведении всегда все было в порядке, спросите хоть…

Надменно покосившись на него, девушка даже не прикрикнула, просто негромко произнесла:

— Цыц.

Часто, униженно кивая, кабатчик спиной вперед попятился к стойке, врезался в нее жирным задом, шарахнулся, юркнул на прежнее место. Служанки замерли статуями. Стояла тишина.

Непринужденно усевшись на тяжелый стул, кивком пригласив поручика последовать ее примеру, Элвиг заговорила бесстрастным, сухим, канцелярским голосом:

— Установлено: вашу лавку несколько раз посещали два молодых человека благородного сословия, чужеземцы. Вот подробное и точное описание их внешности и одежды (она ловко выдернула из-за бархатного обшлага туго свернутый бумажный листок, расправила на столе). Прочитайте, любезный мастер, вы в силу происхождения, а особенно рода занятий, умеете читать бегло и быстро.

Старичок, тяжко вздыхая, пробежал глазами написанное, придерживая края, чтобы листок не свернулся опять в трубочку. Поднял испуганные блеклые глаза:

— Да, я и не отпираюсь… Ко мне многие заходят, в том числе и благородные… Ну и что? В этом ничего предосудительного, привилегия мною выправлена пятнадцать лет назад, она в полном порядке…

Элвиг перегнулась к нему через стол, нехорошо прищурилась:

— Все бы ничего, но только эти молодые люди недавно исчезли самым загадочным образом. А поскольку они были гостями его величества и членами иностранного посольства, розыск, сами понимаете, ведется ретивейше… Вы оказались едва ли не последним, кто их видел, а может, и последним.

— Но послушайте… Не думаете же вы, что я, подобно тем кабатчикам из страшных сказок, режу покупателей и зарываю в подвале, чтобы завладеть их кошельками?

— Да куда уж вам, — безмятежно сказала Элвиг, — кишка тонка, простите на худом слове… И все равно, вы были последним их видевшим.

— Почему вы так решили?

— Женская интуиция, — отрезала Элвиг. — И некоторый опыт в такого рода делах. У меня есть сильные подозрения, что именно в вашей лавке они оказались вовлечены в нечто такое, что привело к их бесследному исчезновению. Есть печальные примеры. Я не о вас, но вы должны знать, давненько занимаетесь ремеслом антиквария. И наверняка помните, чем это кончалось для виновников. Сейчас будет еще хуже, учитывая вышеизложенные обстоятельства… Не правда ли? — она посмотрела на поручика.

Тот, приосанившись и напустив на себя грозный вид, произнес угрожающе:

— Вы и не представляете, милейший, насколько хуже…

— Господа мои, но я ни сном ни духом…

Элвиг резко отодвинула стул, вскочила:

— Я вас не намерена уламывать, будто бравый солдат деревенскую девчонку. Поговорим в другом месте. Ну, что вы стоите? Благородный Аркади, помогите старому человеку подняться, у него больные ноги… хотя еще вчера он, как угорелый, носился по городу, потому что подвернулась выгодная сделка…

Поручик, не испытывавший к этому субъекту ни малейшего сочувствия, прямо-таки выдернул его из-за стола и бесцеремонно подтолкнул к выходу. Старичок оцепенело двинулся к двери на подгибавшихся ногах. Рядом вновь возник хозяин, уставился трагическим взором. Не останавливаясь, Элвиг достала из кошелька на поясе две большие золотые монеты и швырнула их назад через плечо. Поручик не видел, как именно хозяин ухитрился их поймать на лету, сразу две — но стука упавших на пол монет не последовало.

— Помогите почтенному старцу сесть в седло, — сказала Элвиг. Поручик помог трясущемуся персонажу вскарабкаться на того самого неказистого серого конька. Подумал мельком: несмотря на абсолютную неопытность в сыскном деле, есть сильные подозрения, что арест можно было произвести не так картинно, гораздо более буднично, не устраивая спектакля и не полоша окружающих. Прекрасной Элвиг, надо полагать, свойственна этакая гусарская лихость в поступках, откровенное позерство. Ну, в конце концов, она тут у себя дома…

— Поехали.

— К-куда? — пробормотал старичок.

— Не тряситесь вы так, — фыркнула Элвиг. — Не в пыточную. В вашу лавку. Пыточная от вас все равно не убежит… Ну?

Старичок тронул коня. Поручик ехал за ним без особой бдительности — вряд ли, даже вздумай этот субъект спасаться бегством, его Росинант сможет уйти от их великолепных скакунов…

Ехали не так уж долго — свернули за угол, миновали пару коротких кварталов, остановились перед длинным зданием обшарпанного вида, чей фасад украшали протянувшиеся сплошной лентой разномастные вывески — и под каждой входная дверь. Иные легко поддавались разгадке («портной такой-то», «первосортная конская упряжь этакого», «кондитерские изыски сякие-то»), иные названия, то пышные, то простецкие, могли относиться к чему угодно.

Остановили коней у двери под вывеской «Антикварий», привязали их к большим кольцам в стене. Старичок, побуждаемый грозным взглядом Элвиг, достал большущий ключ с причудливой бородкой и долго пытался попасть им в замок. В конце концов девушка ключ у него отобрала и в два счета справилась с огромным замком. Уже входя внутрь, поручик оглянулся. У входа с видом людей, обосновавшихся здесь надолго, расположились сразу четверо неприметнейших типов. Был ли среди них тот, что подходил у трактира, определить не удалось, они все были на одно лицо.

Он вошел последним. Оказался в обширном помещении, заваленном, увешанном и уставленном всевозможной дребеденью: кресла с облупившейся позолотой и продранной, некогда роскошной обивкой, тронутые ржавчиной разнообразные клинки, потемневшие картины, ряды монет в пыльных стеклянных ящиках, птичьи чучела, расписная посуда, вовсе уж непонятные безделушки…

— Располагайтесь, — с хозяйским видом пригласила его Элвиг и первой уселась в ветхое кресло, предварительно покачав его и убедившись, что оно под ней не развалится.

Точно так же исследовав соседнее, поручик уселся. Старикан остался стоять посреди лавки с печальным видом человека, ожидавшего от жизни самого худшего.

— Хлам, не правда ли, благородный Аркади? — усмехнулась Элвиг. — Но не торопитесь с выводами. Я-то изучила господ антиквариев. Самое ценное прячется где-нибудь в задней комнатке для постоянных покупателей… а еще потому, что частенько как продажа, так и покупка некоторых вещей преследуется законом самым суровым образом… Теперь понимаете, любезный мастер, почему я решила поговорить именно здесь? Мы — скромные служители закона, произвола допускать не должны. Поэтому, если вы сию же минуту не расскажете все, что меня интересует, я попросту велю своим людям кликнуть квартальных Бдящих. Они перевернут лавку вверх дном и, голову можно прозакладывать, найдут немало такого, за что вы немедленно отправитесь в подвалы замка Карманталь… а там, сами понимаете, неуютно. И уж там-то из вас быстренько все вытряхнут, вот только вам будет очень больно… — она пристукнула ладонью по вычурному поручню, отчего поднялась пыль. — Хватит! Либо бы начнете петь не хуже теноров Императорской оперы, либо я посылаю за квартальными… Ну?

— А если… — дрожащим голосом выговорил старичок.

— А если будете со мной откровенны, то я, клянусь своим гербом и милостью Великого Змея, забуду о вас, едва выйдя отсюда. Ну?

— Я им и в самом деле кое-что продал…

— Что?

— Карту… Старинную… Это дозволено…

— Смотря что это за карты… — вкрадчиво протянула Элвиг. — Вы же прекрасно знаете, как с этим обстоит… Что за карта?

— Обыкновенная карта отрогов Филаперского хребта в той области, где расположены Семь Излучин… — он набрал побольше воздуха в грудь и с видом человека, очертя голову сигающего в ледяную воду, выпалил, зажмурившись: — Вы дали слово… Там был отмечен Черный Город, город цвергов… Тем именно значком, каким еще со времен короля Роберо как раз и отмечались на картах Черные Города… И все, одна-единственная карта…

Какое-то время Элвиг молчала. Поручик видел, что она поражена не на шутку.

— Так-так-так… — произнесла наконец девушка. — Всего-то навсего одну-единственную карту… Вы, конечно же, прекрасно помните, куда следует немедленно представлять любые карты, на которых значатся Черные Города. Вот только официальное вознаграждение персонам вроде вас кажется маленьким, и вы стараетесь заработать побольше, прекрасно зная, что за это полагается. Ловят вас, ловят, казнят, а вы по-прежнему надеетесь, что пронесет…

— Госпожа моя, вы дали слово… — пролепетал старичок и опустился в заскрипевшее, зашатавшееся кресло с таким видом, словно ноги у него отнялись окончательно.

— Я свое слово всегда держу. Где вы ее раздобыли? Или она была не одна?

— Одна-единственная, клянусь чем угодно. Больше там не нашлось ничего предосудительного. Я ее купил совсем недавно, вовсе не умышленно, ничуть не подозревая, что там…

— И как такое может быть?

— Да очень просто. Как частенько случается. Скончался благородный барон Савари, наследство получили два племянника откуда-то с юга. Типичные провинциальные дворянчики, если что и прочитавшие в жизни, так это наставления по псовой охоте и сборники скабрезных историй. Богатая библиотека барона их не интересовала совершенно, и они сразу же бросились ее распродавать. Полки за бесценок сбыли мебельщикам, книги ради быстроты предлагали не по штучке, а целыми лиардами, — он выставил перед собой обе руки, изобразив какую-то местную меру длины поболее аршина. — Рукописи и прочие бумаги — завязанными мешками. Конечно же, слетелись книготорговцы и антикварии: порой именно на такой распродаже удается приобрести немало ценного. Мне как раз и достался мешок с бумагами. Ничего особо любопытного там не сыскалось — так, пустячки, способные принести небольшую прибыль. Но одна карта… Я столько лет занимаюсь сим ремеслом, так что моментально узнал значок, каким со старинных времен принято изображать Черные Города… Те молодые господа, о которых вы говорите, именно ее и купили. За сто лоренсов.

— Ну вы и обирала… — усмехнулась Элвиг.

Старикан с неким достоинством, словно забыв на миг, в каком положении пребывает, наставительно сказал:

— Вот уж простите! Обычная цена за подобный раритет, иной беззастенчивый торговец содрал бы и побольше… — он спохватился, охнул, сгорбился: — Госпожа моя, одна-единственная карта… Эти молодые люди отсчитали деньги, ушли, и я их никогда более не видел, клянусь…

— И все?

— А что могло быть еще?

— Ах вы старый прохвост… — сказала Элвиг беззлобно, даже с некоторым восхищением, — и какой же дурочкой вы меня считаете…

— Но я вовсе не…

— Считаете, а как же, — улыбнулась девушка. — Нарисовали картинку из полуправды и думаете, пронесет… Возможно, я бы вам и поверила, зайди речь о здешних. Но эти люди, как уже упоминалось, были чужестранцами, почти не разбиравшимися в наших делах, прожившими в городе всего ничего… Откуда они знали, что именно к вам следует обращаться за таким товаром? Беззаботно шагали мимо, увидели вашу вывеску, зашли и небрежно спросили: «Хозяин, а не найдется ли у вас карт с Черными Городами?» Вы столь же небрежно ответствовали: «А как же, господа мои, вот как раз одна завалялась, и если у вас сыщется в кошельке сто лоренсов…» Прикажете верить в такой вздор? Даже если предположить, что именно такое чудо и стряслось… Ни один прожженный антикварий не продаст этакого товара незнакомцам с улицы. Побоится. И правильно сделает. Чересчур легко нарваться на сыщика и угодить в замок Карманталь, откуда за такие прегрешения выходят только на эшафот, если вообще выходят. Не стоит оно ни ста лоренсов, ни даже тысячи. Вы, старый пройдоха, это прекрасно понимаете. Что отсюда проистекает? Да один-единственный ответ: был кто-то еще. Кто-то, кому вы доверяете — как и тем, кого он рекомендует. Я уже достаточно долго занимаюсь сыском, чтобы разбираться в таких вещах. И прекрасно знаю, как у вас принято. Кто-то их привел. Кто?

— Он меня убьет…

В полутемной комнате словно сверкнула молния: это Элвиг неуловимым движением выхватила кинжал, наклонилась вперед, и длинное блестящее лезвие, украшенное затейливой золотой чеканкой, коснулось застежки плаща. Старичок вжался в спинку кресла — единственное, что он оказался в состоянии сделать.

— Не сомневаюсь, что наш таинственный некто способен с вами именно так поступить, — процедила Элвиг. — Ремесло у вас затейливое, люди в нем порой замешаны серьезные и беззастенчивые, способные переступить через труп, как через бревно. Сколько ваших собратьев по торговле тихонечко, в уединении расстались с жизнью, я примерно знаю. Только вот ведь что… Он, может быть, вас и убьет. Но уж я-то убью вас наверняка. Я не буду заморачиваться официальными процедурами. Пару раз всажу в вас клинок. В брюхо. Вы будете умирать на этом грязном полу долго, мучительно, совершенно нелепо… В конце-то концов, я знаю теперь, в каком направлении пуститься. Мои люди вывернут город наизнанку. Мы его обязательно найдем, вот только вас это не воскресит. И еще. Если вы мне его отдадите, он уже никого и никогда не сможет убить, опять-таки клянусь всем святым. Не будет у него такой возможности в замке Карманталь… — она сверкающим жалом клинка коснулась сначала груди, потом шеи съежившегося в кресле старичка, заставляя его пережить лютый ужас. — Или вы сомневаетесь в моих клятвах? А, быть может, сомневаетесь, что у меня хватит решимости воткнуть клинок вам в брюхо? Зря вы так обо мне думаете… Хватит.

«И точно, хватит», — подумал поручик, глядя на ее прекрасное лицо, ставшее сейчас холодно-жестоким. Поймав ее беглый взгляд, подхватил:

— Вам что, хочется умирать в этой грязи и пыли?

Ни малейшей жалости он не чувствовал: старикашка, пусть и косвенным образом, был причастен к исчезновению двух его сослуживцев, а потому и не стоил ни жалости, ни доброго обращения. Ни капельки.

И хмуро добавил, нисколечко не лицедействуя:

— Думается мне, нужно обязательно закрыть лавку на замок. А то еще выползет на улицу, сердобольные прохожие лекаря кликнут…

— Пожалуй, — кивнула Элвиг, — чтобы наверняка. А то и огоньку подложить перед уходом… Ну, любезный мастер, решайте быстрее, уже вечереет, и мне нужно успеть к другим, которые будут более словоохотливы…

Жало клинка вновь замаячило в опасной близости от стариковского горла с набухшими жилами. Зажмурившись, от тихонько проговорил:

— Благородный Сторри…

— То есть надо понимать, Красавчик Сторри? — спросила Элвиг. — Что-то я не слышала, чтобы появлялся еще один все с тем же имечком. Очень благонравное семейство, хотя и бедноватое, он в роду один такой…

— Он самый. Сторри их ко мне и привел, иначе бы я, конечно, не связывался…

— Значит, он вернулся в город? Где обосновался? Не может быть, чтобы он вам не оставил адреса, вы столько лет плодотворно сотрудничали…

— Он в «Золотом гербе». По крайней мере, был там вчера… — у него вырвался страдальческий вопль: — И больше я ничего не знаю! Хоть убейте! Старый знакомый, которому можно всецело доверять, привел покупателей, я продал карту… И все!

— Пожалуй, вы не врете, — кивнула Элвиг, медленно убирая оружие в ножны. — Для более хитрых делишек вы трусоваты… Ну что же, позвольте откланяться. Не сомневаюсь, у вас достаточно ума, чтобы не бежать к Сторри. Единственная благодарность, какую вы от него получите, — нож в сердце…

— Сам знаю, — угрюмо бросил антикварий.

— Вот и прекрасно, — она гибко встала. — Пойдемте. Аркади.

На улице она сразу же направилась к своим неприметным подручным и тихонько принялась что-то обсуждать. Поручик деликатно стоял в сторонке. Его подозрения уже рассеялись: ловушкой и не пахло, на его глазах разворачивалась самая настоящая сыскная работа. А считать все происшедшее устроенной специально для него инсценировкой — уже паранойя чистейшей воды. Перед человеком, которого собрались вульгарно похитить, никто не стал бы разыгрывать сложных спектаклей…

Элвиг вернулась, взмыла в седло:

— Ну, все, можно ехать. Даже не торопясь, чтобы у моих людей было время кое-что разнюхать. Значит, Сторри… Ну, ничего удивительного.

— Кто это? Тоже антикварий?

— В своем роде, — усмехнулась Элвиг. — Давно уже, с юношеских лет, подался в Вольные Старьевщики. К обыкновенным старьевщикам это не имеет никакого отношения — у нас так называют тех, кто странствует по восточным равнинам и по горам. Места дикие и в отдалении от Великого Тракта совершенно безлюдные, но поживиться там есть чем. Золотые россыпи, «горный воск» — всякие полудрагоценные камни, которые охотно скупают ювелиры. Но это — удел тех, кто летает невысоко, а благородный Сторри принадлежит к тамошней аристократии, которая промышляет вещами поинтереснее — мертвыми городами.

— Черными Городами?

— Нет, это разные вещи. Там, на востоке, на огромных пространствах раскидано немало мертвых городов, иные же ушли под землю, иные, развалившиеся, так и стоят в степях или в горах. Города наших предшественников, тех, кто здесь обитал полтысячи лет назад, когда мы сюда прилетели (эта фраза поручика крайне заинтриговала, но он решил пока что не просить подробных объяснений). В те времена была большая война, переселения народов, нашествия кочевников… Конечно, занятие не для неженок и трусов: дикие звери, всевозможные хищники, кентавры, негде раздобыть провизию, а то и воду. В более отдаленных областях к тому же появляются конкуренты из восточных царств, а то и кочевники забредают. Да и собратья по ремеслу порой не прочь подстеречь удачливых добытчиков… Если повезет, из мертвых городов можно принести немало интересного. От всякого хлама, за который ученые тем не менее кое-что платят, до драгоценностей, которые можно продать быстро и выгодно. Власти на них, в общем, смотрят сквозь пальцы — Вольные Старьевщики бродят по землям, не входящим в империю, а то, что они приносят, нехороших сюрпризов в себе не таит. Совсем другое дело — заброшенные города цвергов, Черные Города… Вот там попадаются вещички, от которых порой приключается немало скверного…

— Но ваши старьевщики все же и туда проникают?

— Вы знали или догадались?

— Догадываюсь, — сказал поручик, вспомнив клятых бугровщиков. — такова уж человеческая природа…

— Вот именно. Самые отчаянные ищут и Черные Города, а получив о них сведения, пускаются в дорогу. И вот тут уже становятся нашими гостями. Давным-давно изданы строжайшие указы: все добытое в Черных Городах, а также старинные карты, где указаны таковые, следует немедленно сдавать властям — за вознаграждение, не даром. Но, как вы точно подметили, такова уж человеческая природа… Есть любители, способные заплатить гораздо больше, чем власти. Дальнейшее, полагаю, объяснений не требует?

— Да, все и так понятно, — сказал поручик. — Потаенная торговля, несмотря на тяжелые кары… Значит, и ваш Сторри — из этих?

— До сих пор он вроде бы обходил стороной и Черные Города, и все, что с ними связано. Но мало ли какие метаморфозы с людьми происходят, тем более если они занимаются столь занятным ремеслом… — Элвиг задумчиво помолчала. — Припрем к стене и порасспрашиваем, куда он денется. Если только не отправился в очередные странствия…

Дальше они ехали молча. Уже совсем стемнело, и повсюду на столбах зажглись фонари — молочно-белые шары, распространявшие довольно яркий свет, вполне, может быть, что и электрический. Они снова вернулись в богатые кварталы: ухоженные парки с мощеными дорожками, залитые разноцветными огнями лодки на реке, богато иллюминированные дворцы и особняки, конные статуи на больших лужайках, почти полное отсутствие на тротуарах людей с непокрытыми головами…

— Ну разумеется, «Золотой герб», — хмыкнула Элвиг, — одна из лучших гостиниц города. Красавчик, хотя ему и закрыт доступ в добрую половину приличных домов, все же из благородного сословия не изгнан и любит пожить на широкую ногу. Коли уж он в «Золотом гербе», значит, при деньгах и есть надежда, что он в ближайшее время столицу покидать не намерен… Все, мы приехали.

Она показала плеткой на огромное здание, вполне достойное того, чтобы именоваться дворцом: высокая крыша с длинным рядом статуй по карнизу, стрельчатые окна, многоцветный витраж над главным входом с колоннадой, затейливые балконы, каменные орнаменты по стенам, приятная музыка, напоминающая клавесинную…

Уступив дорогу золоченой карете четверкой, они въехали на обширный двор, обнесенный ажурной решеткой, Элвиг остановила коня в темном уголке, куда не падал свет из высоких окон. К ней тут же подскочили две неприметные фигуры, девушка склонилась с седла, после коротких переговоров шепотом один из неприметных направился к парадному входу, другой отодвинулся куда-то к забору и пропал с глаз.

— Нам, положительно, везет, — весело сказала Элвиг. — Благородный господин Сторри в ближайшие дни не собирается съезжать из гостиницы. Правда, сейчас его здесь нет. Отправился веселиться, а значит, вернется за полночь, если не под утро. Можно, конечно, поставить на ноги всех городских Бдящих, но они все равно до утра провозятся, обходя все веселые местечки, где благородный господин при деньгах может развлекаться… У меня родилась великолепная идея. Мы снимем комнаты в гостинице, дождемся, когда он заявится, и поговорим по душам… Попадет прямо в руки, усталый, расслабившийся, не ожидающий подвоха… Что думаете?

— Вам, конечно, виднее… — осторожно сказал поручик. — Но мне бы следовало доложиться начальству…

— В чем загвоздка? — пожала плечами Элвиг. — Это можно сделать прямо из комнат.

— Ах да… Эти ваши зеркала? Значит, это действует не только во дворце?

— Это действует даже меж континентами, — сказала Элвиг буднично, как о чем-то несущественном. — Идемте?

Поручик слез с коня. Появились лакеи в вишневых ливреях и проворно приняли у них поводья. Они направились к парадному входу. Музыка зазвучала громче. Должно быть, все уже было решено неприметными — потому что к ним без единого вопроса, расточая поклоны и улыбки, направился осанистый ливрейный служитель, явно повыше рангом, нежели лакеи — не зря у него на плечах красовались какие-то золотые орнаменты — и, почтительно прижав к сердцу левую руку, повел к широкой лестнице. Роскошь повсюду царила несказанная, но после императорского дворца, которому эти нумера и в подметки не годились, поручик чувствовал себя гораздо более уверенно. Пока они чинно поднимались на третий этаж и шли по широкому коридору, навстречу несколько раз попадались благородные господа, в том числе и женщины. Вот, значит, как выглядит здесь сугубо женская одежда — пышные юбки, расшитые золотом и самоцветами корсажи, довольно смело декольтированные, оставлявшие обнаженными руки и плечи, сияние драгоценностей, белоснежные пышные кружева… Как подметил поручик, встречные смотрели на мужское платье Элвиг без малейшего удивления, следовательно, никаких нарушений здешнего этикета тут не было.

Раззолоченный метрдотель или как его там с поклоном распахнул перед ними резную дверь и остался снаружи. Оказавшись в роскошной прихожей, Элвиг непринужденно сняла пояс с кобурами, перевязь с кинжалом, швырнула на золоченый столик в углу:

— Снимайте оружие, благородный Аркади, и располагайтесь без церемоний. Спешить некуда, мы можем отдохнуть, а ужин скоро принесут… Вы хотите, не откладывая, связаться с вашим начальством?

— Да, если возможно…

— Сразу видно, что вы крайне дисциплинированный, — смешливо покосилась на него Элвиг. — А вот у меня с дисциплиной обстоит не лучшим образом, за что я регулярно подвергаюсь разносам… Идемте.

За дверью справа оказалась небольшая уютная гостиная со столом и креслами посередине, мягким диваном и столиком, на котором красовалась в точности такая же пара «зеркал», как в императорском дворце — большим и маленьким, в таких же вычурных рамах, с металлическими досками, покрытыми квадратиками с цифрами и буквами. Элвиг ловко, привычно, пробежалась по ним пальцами в драгоценных перстнях, и зеркало осветилось изнутри. На сей раз поручик уже не отшатнулся, когда оттуда, как живой, разве что размером наполовину меньше от настоящего, глянул полковник Стахеев — в расстегнутом мундире, с видом домашним и умиротворенным, настолько, что поручика вновь посетили игривые мысли касаемо досуга отца-командира. Интересно, состоит ли он в супружестве?

Элвиг деликатно вышла, плотно прикрыв дверь. Поручик кратко изложил обстановку, в детали не вдавался, просто упомянул о некоторых успехах, а потом про то, что по служебной необходимости вынужден ночевать в гостинице.

— Ну разумеется, Аркадий Петрович, — ничуть не удивившись, сказал Стахеев. — Тут для вас все равно нет неотложных дел. Хвалю. Получается, что вы один из нас заняты служебными надобностями, а мы прохлаждаемся… Разумеется, оставайтесь.

И зеркало погасло, превратившись в овал матового стекла. Поручик встал, приотворил дверь. Элвиг глянула вопросительно.

— Я вот что сейчас подумал… — сказал он чуть смущенно. — Это мои комнаты или ваши? Нужно же как-то устраиваться…

Глядя на него со слегка загадочным выражением, Элвиг чуть заметно улыбнулась:

— Так получилось, что это наши комнаты. Гостиница переполнена, скоро будет большой бал, и все имеющие доступ ко двору съехались заранее. Вас что-то напрягает? Успокойтесь, моя репутация от этого ничуть не пострадает, а уж ваша тем более… Ничего, здесь столько помещений, что мы можем разместиться, не мешая друг другу… но надеюсь, вы все же не откажетесь отужинать вместе?

— Ну разумеется, — сказал он вежливо.

— Вот и прекрасно. А то я уже испугалась, что по вашему этикету вам так же недозволительно ужинать наедине с дамой, как и сидеть в ее присутствии… Я вас покину ненадолго, нужно же переодеться к ужину, мужчин это не обязывает, а вот женщина никак не может весь день проходить в одном и том же наряде. Чем бы вас занять, чтобы вы не скучали? Ну да…

Она прошла к столику с зеркалами, уверенно нажала там что-то, смешливо оглянулась на поручика и вышла. Вспыхнуло большое зеркало, полилось разноцветное сияние, послышалась простенькая приятная музыка, показались человеческие фигурки. Поручик подошел поближе, присмотрелся и замер в нешуточном смущении.

Полное впечатление, что он наблюдал за театральным представлением — откуда-нибудь с галерки. Зрелище выглядело невероятно реальным. На круглой сцене, как-то так хитро освещенной разноцветными лучами света, кружились в танце женские фигуры, под эту самую музыку, приятную и незамысловатую, уж безусловно сочиненную не местным Бетховеном. Изящно они танцевали, ничего не скажешь, грациозно, с нешуточным мастерством, вот только эти очаровательные танцовщицы оказались крайне скудно одеты, вокруг безукоризненных тел развевались скудные полосочки чего-то насквозь прозрачного, просвечивавшего, ничего практически не скрывавшего. Для поручика такое зрелище оказалось решительно в новинку, и он столбом застыл на месте, обуреваемый прямо противоположными чувствами: и глаз отвести не мог, и сгорал со стыда, что его сейчас кто-нибудь застанет за таким занятием. Хороши же зрелища… Но ведь красиво до чего… А уж девушки… Вот Маевский, тот на его месте вряд ли чувствовал бы стыд и конфуз…

Дверь бесшумно отворилась, и он шарахнулся в сторону. Это оказалась вереница лакеев, торжественно вносивших блюда, подносы, бутылки, приборы. Вышколенно не обращая на поручика внимания, словно его здесь и не имелось вовсе, они прошествовали к столу и принялись над ним хлопотать. Поручик зачем-то машинально сосчитал их: пятеро… В зеркале продолжали свой безмятежный танец почти обнаженные прелестницы, словно окутанные невесомыми прозрачными облачками диковинной материи, похожей больше на дым или легчайшее мягкое стекло. Поручик представления не имел, как сделать, чтобы зеркало погасло, в некоторой растерянности он, притворяясь, будто никакого зрелища и нет вовсе, отступил к стене, уселся на кстати подвернувшийся диван, демонстративно уставился в другую сторону. Лакеи работали сноровисто и бесшумно, стол вскоре оказался полностью сервирован словно бы сам по себе, скатертью-самобранкой — и услужающие попятились к двери с поклонами, а там и вовсе сгинули. Воровато покосившись на захлопнувшуюся дверь, поручик вновь уставился в зеркало, его притягивали не столько бесстыжие девицы, сколько красота и необычность зрелища. Надо полагать, здесь такое было обыденностью, открытой для всеобщего обозрения, — н-да, цивилизация… Чудесный, невиданный прибор — и такое вот именно зрелище…

— Я вижу, вам нравится?

Поручик привычно вскочил — и вновь испытал определенное потрясение. Элвиг, беззаботно улыбаясь, стояла в дверях, и вместо привычного уже наряда на ней красовалось платье нежно-изумрудного цвета, удивительно подходившее к ее глазам. Но что это было за платье! Полностью закрытое, с пышными рукавами и подолом до пола — однако как-то так хитро скроенное (да и шитое из неведомой тончайшей ткани), что при каждом шаге девушки оно, ничуть не прозрачное, обрисовывало тело так, что если бы она оказалась полностью нагой, это, право, выглядело бы пристойнее. Поручик почувствовал себя подобием жалкого пехотного взвода, взятого в кольцо нешуточными силами неприятеля так, что бегство немыслимо, а баталия нереальна. Моментально вспомнил о здешнем цветке, чье маленькое золотое изображение по-прежнему красовалось у него на отвороте камзола, о напутствиях полковника, об интересах дела. Походило на то, что он увяз с головой и уже не выбраться. Самое печальное, что особого внутреннего протеста он, вопреки ожиданиям, не испытывал…

Элвиг непринужденно прошла к столу, опустилась в кресло. В ее голосе звучала не особенно и скрываемая легкая насмешка:

— Неужели вам такое зрелище в новинку? У вас что, ничего подобного нет? У вас уши красные, благородный Аркади… Ну хорошо, хорошо, я сейчас уберу, чтобы вас не конфузить… — она приблизилась к столику, сделала что-то, отчего зеркало погасло, вернулась за стол. — Садитесь. Уж не хотите ли вы сказать, что и ужин подобный вам в новинку?

— Вот здесь — ничего подобного, — почти обыкновенным светским тоном ответил поручик, усаживаясь. — Ужины с дамами и у нас случаются. Но таких аппаратов и таких зрелищ, действительно, нет…

— Что я наделала… — с притворным сокрушением вздохнула Элвиг. — Невольно смутила вашу непорочную душу…

— Вам доставляет удовольствие надо мной подсмеиваться?

— Ну что вы, вовсе нет, — сказала Элвиг. — Просто… должна же я быть ветреной, как подобает благородной девице? Я, честное слово, и подумать не могла, что у вас ничего подобного нет… Кто бы мог знать… Но ведь не может же так быть, чтобы у вас не было и всего остального? Дамы и кавалеры, галантные ухаживания, серенады, дуэли, букеты в окно, романтика и безумства…

— Это-то все есть, конечно, — сказал поручик. — Кроме дуэлей.

Ее брови взлетели в непритворном изумлении:

— Как же вы ухитряетесь обходиться без дуэлей? Это ведь решительно невозможно…

— Как-то обходимся.

— Но это, должно быть, невероятно скучно?

— Пожалуй, — сказал поручик, — нет, втихомолку, конечно… Иногда случается.

— Все равно, так жить скучно…

— Пожалуй, — повторил он.

Признаться по совести, ему, как и многим другим молодым офицерам, приходилось всерьез сожалеть, что времена нынче не те. Славно было бы, схватившись с каким-нибудь негодяем, совершенно открыто, на людях, не имея к тому никаких запретов, выхватить саблю и холодно бросить: «Встаньте в позицию, вы, подонок!» Наглецов и подлецов, право же, изрядно бы поубавилось и уж пришлось бы таковым взвешивать каждое слово…

— Вы мне потом расскажете, как у вас обстоит? — с живейшим интересом спросила Элвиг. — Как ухаживают, прельщают, как при этом при всем ухитряются разрешать сложные дела при отсутствии дуэлей…

— Обязательно, — сказал он светски.

— И, разумеется, о модах… впрочем, мужчину об этом вдумчиво расспрашивать бесполезно, я усвоила на опыте… Как вам нравится мое платье?

— Оно великолепно.

— Отчего же вы избегаете на меня смотреть? Снова какое-нибудь нарушение вашего этикета?

— Нет, что вы…

— Тогда почему вы ерзаете и прячете глаза?

Поручик решился:

— Да исключительно оттого, что я, признаюсь вам честно, служил в провинции, в глубоком захолустье, мало того, я там и вырос. А посему не особенно и искушен в… столичных галантностях. У вас наверняка сыщется точно такая же провинция, захолустья везде одинаковы…

— Вы прелесть, Аркади, — без насмешки сказала Элвиг. — Так и нужно было сразу сказать, а то я себя чувствую неловко, не понимаю вашего поведения и не знаю, как с вами держаться… Надеюсь, даже в захолустье благородных людей учат, как налить вина даме?

— Безусловно, — сказал поручик, берясь за бутылку, пузатую и пыльную, прямо-таки замшелую, что свидетельствовало о выдержанности вина. — Это нехитрое ремесло мы в наших краях освоили…

«А уж пить-то мы и вовсе мастера, — мысленно продолжил он, почувствовав себя чуточку свободнее. — Да не то чтобы это благоуханное слабенькое винишко, а разнообразные водочки и от всей русской души…»

Элвиг на минутку отошла к столику, что-то там сделала, зеркала остались матовыми, но зазвучала приятная музыка, опять-таки незамысловатая, но тешившая слух. Технические достижения этой загадочной, канувшей в небытие цивилизации начинали поручику нравиться всерьез. Особенно после нескольких бокалов зеленоватого вина, не столь уж и слабенького.

— Можно задать вам нескромный вопрос? — спросила вдруг Элвиг.

— Извольте, — ответил поручик браво.

— Быть может, я у вас вызываю некое отторжение? Из-за этого… — она повела указательным пальцем вокруг глаза, сверкнул великолепно ограненный сиреневый камень в перстне. — Скажите честно.

— Вот уж ничего подобного, — твердо сказал поручик.

И нисколечко сейчас не врал. Ее диковинные кошачьи зрачки уже перестали удивлять и уж никак не вызывали отвращения. Если не обращать на них внимания, она была прекрасна — дома таких красавиц поручик почти что и не видывал.

— Похоже, вы говорите правду… — заключила Элвиг.

Поручика эта тема вновь натолкнула на размышления о некоторых имевшихся здесь загадках. Он видел здесь и людей с обычными круглыми зрачками исключительно среди тех, кто ходил с покрытыми головами. А вот у благородных господ и дам зрачки были только кошачьи («змеиные», пожалуй, все же не вполне удачное определение).

— Интересно, почему так… — сказал он.

— Что именно?

— Ну, вот это… — он показал на собственный глаз. — Я видел в городе и людей с точно такими же зрачками, как у меня. Загадка…

— Никакой загадки нет, — сказала Элвиг. И добавила просто: — Видите ли, мы не отсюда. Наш народ не отсюда.

— Как это?

Элвиг посмотрела в угол, где красовались часы в высоком резном футляре (здешние циферблаты, как поручик уже успел установить, разделены не на двенадцать часов, а на четырнадцать). Кивнула:

— Пойдемте, самое время…

И направилась к одной из дверей в глубине гостиной. Они прошли по короткому коридору и оказались на балконе с причудливой каменной балюстрадой. Элвиг встала у перил спиной к нему. Под ними раскинулся город — длинные пунктиры из уличных фонарей, освещенные окна домов и дворцов, россыпи разноцветных огоньков парковых аллей, превратившие деревья в феерическое зрелище, некое подобие сказочного леса. Тем не менее этого половодья огней оказалось недостаточно, чтобы затмить свет звезд, — и в ночном небе алмазной полосой сверкал Млечный Путь, горели созвездия. Поручик не настолько был искушен в астрономии, чтобы с ходу определить, сильно ли отличается здешний ночной небосклон от привычного, и отличается ли вообще. Он мог уверенно отличить лишь Большую Медведицу и Геркулеса — но их-то как раз и не увидел, что ни о чем еще не говорило: дома они тоже не во всякое время видны на небе. А вот крупная алая капелька, светившаяся справа, над парком, крайне напоминала Марс. На него-то Элвиг и показала:

— Видите алую планету? Оттуда мы и прилетели. Пятьсот лет назад. Не мы, конечно, наши далекие предки… И давным-давно обжились.

Она выпрямилась, глядя на алую планету отрешенно, завороженно. Поручик все еще боролся с изумлением.

— Так вот оно что… — выговорил он наконец. — Другая планета, другой народ…

— Это что-то меняет? — тихонько спросила Элвиг.

— Нет, что вы… Ничего… — мысли прыгали, мельтешили в совершеннейшем беспорядке. — Значит, вы — с другой планеты…

— Я? — девушка улыбалась. — Я — отсюда. Как и длиннейшая вереница моих предков. А там … — ее лицо на миг стало несказанно печальным, — там уже ничего. И никого…

— Но почему…

— Так вышло, — быстро сказала она с таким видом, словно дальнейший разговор на эту тему был ей крайне неприятен. — Мы давно уже здешние. Вот только глаза, естественно, такими и остаются. — Она улыбалась уже весело, лукаво. — Но я вас заверяю: это наше единственное отличие от исконных обитателей этого мира.

В голове не укладывалось: народ с другой планеты, полеты в пространстве космоса меж разными мирами… Куда там героям Жюля Верна, отправившимся в пушечном снаряде всего-навсего на Луну, ближайшую соседку… Он посмотрел на сверкающую багрянцем холодную капельку Марса, при попытке представить бесконечные космические пространства и летящих по ним людей закружилась голова… С какими еще чудесами предстоит столкнуться?

— Можно спросить… — произнесла Элвиг.

Он очнулся:

— Да?

— Какова судьба моей регондии? — она подошла вплотную, подняла руку и легонько коснулась пальцем золотого цветка на отвороте его камзола.

…Того грядущего, откуда он пришел, словно бы сейчас и не существовало, как и всех сложностей. Он словно бы просто-напросто плыл по течению, ни о чем не сожалел и ничем не терзался. Жизнь казалась удивительно легкой и простой — и вряд ли стоит подозревать в этом некие наведенные на него чары…

Девушка смотрела ему в глаза пытливо и неотрывно.

— Я только не знаю…

— Что?

— Как полагается отвечать согласием, — сказал он, глядя в эти прекрасные, диковинные, непривычные глаза.

— Очень просто, — прошептала Элвиг, зажмурившись. — Поцелуйте меня…

Савельев прильнул к ее губам, тончайшая ткань под ладонями оказалась невесомой, неощутимой, зато объятия были настоящими, жаркими. Мимолетная укоризна и недовольство, мелькнув где-то на обочине сознания, тут же канули неизвестно куда, и посторонних мыслей не осталось никаких…

…Сердце заходилось в смертной тоске так, что могло вот-вот остановиться. Он прекрасно понимал, что оказался в тисках ночного кошмара, страшного сна, но поделать ничего не мог. И проснуться не мог, как ни порывался.

Он парил в черной пустоте, не видя и не ощущая своего тела, он не дышал, не мог пошевелить рукой или ногой и головы повернуть, осмотреться не мог. Словно доисторическое насекомое в янтаре. Везде, куда достигал его застывший взгляд, колючими огоньками, сверкающими, просто яркими и вовсе уж тусклыми светили звезды. А впереди, перед ним, непонятно на каком расстоянии, застыл огромный, безукоризненных геометрических очертаний диск, покрытый россыпью синих и темных пятен — частично их укрывали от взора, заволакивали снежно-белые полосы самых причудливых очертаний.

Медленно, но неотвратимо он приближался к этому загадочному диску. Нельзя сказать, что диск разрастался на глазах, но он откуда-то знал, что приближается. Неотвратимо. Под неумолчное сопровождение глухого ворчанья, словно бы звериного, невнятного, булькающего бормотанья, напоминавшего горячечный бред идиота, звонкие щелчки, стрекотанье. Все эти звуки порой казались то издаваемыми неведомыми живыми существами, то, наоборот, представлялось, что они имеют некую механическую природу — то так мерещилось, то этак, не было ясности…

Потом ему представилось, что он сейчас не человек, а какой-то исполинский камень, грубых, неправильных очертаний, ничего общего не имеющих с рукотворностью. Он и был этим камнем — и, хотя камни безусловно сознания и разума лишены, этот словно бы переживал массу разнообразнейших чувств, и все до единого чувства представали неприглядными, отталкивающими, мерзкими — гаденькое злорадство, лютая месть, доставлявшая прямо-таки физическое наслаждение, подленькое сладострастие, от которого подступала тошнота к горлу. И злоба, злоба, злоба, не имевшая пределов, какая-то нечеловеческая. В распространявшемся далеко вокруг, словно запах от залежавшейся падали, ореоле он двигался в черной пустоте, среди бесчисленных звезд, прямехонько к увитому белыми полосами диску — и в очертаниях иных темных пятен вдруг стало усматриваться что-то крайне знакомое, но он не понимал что. Неотвратимость бесшумного полета, невидимое облако омерзительных чувств парализовали ум и волю, он словно бы бился, скованный мраком, пытаясь выбросить себя из этого ужаса, — и не получалось никак…

Кажется, он беззвучно кричал — и очнулся весь мокрый, в липком поту, с отчаянно колотящимся сердцем и затухающей тошнотой. Ошалело огляделся, еще отходя от кошмара, с невероятной радостью обнаружил, что наваждение рассеялось, сгинуло, что он лежит в огромной постели под балдахином, прямо-таки закутавшись в груду смятых тончайших простыней. Блаженно прикрыл глаза. Кошмары ему снились и раньше — не говоря уж о тех, что насылал тогда, в обозе, Золотой Демон, — но никогда он не испытывал, проснувшись, столь пронзительной, дикой, восхитительной радости от того, что все кончилось…

Подошла Элвиг, наклонилась над ним, взглянула озабоченно. Ее чистое, свежее личико, обрамленное падавшими в беспорядке темными прядями, было чистым, свежим, серьезным:

— Все в порядке? Ты вдруг так завопил, что я подпрыгнула…

— Сон, — сказал он, блаженно улыбаясь простиравшейся вокруг реальности. — Кошмар дурацкий…

Вообще-то полагается рассказывать дурные сны, чтобы они не сбылись — но у него не нашлось бы слов, да и подходит ли это непонятное зрелище под разряд того, что может сбыться? Ох, вряд ли — как это может сбыться, если решительно непонятно, что это вообще такое?

Успокоившись совершенно, чувствуя легкую слабость, он улыбался так же бездумно, во весь рот. Реальное прямо-таки умиляло — и не только Элвиг, очаровательная в куцем балахончике из легкой кисеи, но и рассвет за высоким окном, тяжелые драпировки балдахина, мебель, разбросанная одежда. Все это принадлежало привычной реальности, не имевшей ничего общего с непонятным кошмаром.

Элвиг наклонилась к нему, легонько провела кончиками пальцев по щеке:

— Надеюсь, это не из-за меня кошмары снятся?

Он помотал головой.

— Вот и прекрасно, — сказала она, с самым невинным видом плюхаясь рядом в своем скудном одеянии. — А то кто тебя знает, пришельца из других миров… — и уютно устроила голову у него на плече. — Что за немой вопрос у тебя в глазах?

— Я только сейчас стал соображать… — проговорил он, крутя головой и усмехаясь. — Гостиница, конечно, роскошная, но вряд ли ее владельцы способны в считанные минуты доставить в номера и разнообразные наряды, совершенно по мерке гостям… А вон там, в шкафу, висят еще платья, и наверняка любое на тебя сшито, ручаться можно…

Она смешливо оглянулась на распахнутую дверцу высоченного тяжелого шкафа, опустила глаза с гримасой деланного раскаяния:

— Ну, виновата, виновата… Это, в самом деле, мои комнаты, я тут живу уже давно. В доме меняют полы и обивку на стенах, не могла же я везти тебя туда. А своих дворцовых комнат я терпеть не могу, там лет сто назад кого-то убили. Привидения не являются, но все равно неприятно. Между прочим, гостиница и в самом деле забита, тут я тебе не соврала. Уж извини, что я тебя совратила самым бесцеремонным образом, ладно? Что-то не похоже, чтобы ты был этим удручен. Как только я тебя увидела, так и решила… Ты ведь простишь скверную девчонку? Если нет, я с собой покончу у тебя на глазах, и тебя всю оставшуюся жизнь будет терзать совесть… Или — нет? Или — наоборот? — она приподнялась на локте и смешливо заглянула в лицо: — Может, ты как раз будешь потом цинично хвастать в кругу таких же вертопрахов, что из-за тебя проткнула себя кинжалом потрясающая красавица самого что ни на есть древнего рода? Знаю я мужчин…

— Не надо себя протыкать.

— Значит, ты не сердишься…

Он усмехнулся:

— Может, в гостинице и нет никакого Сторри?

Ее зрачки сузились совершенно уж по-кошачьи:

— А вот за такое я могу и обидеться… Сторри здесь, на втором этаже. Делами службы я бы пренебрегать не стала. Я всего лишь самую чуточку отступила от истины. Он уже был здесь, когда мы приехали. Но, как мне доложили, к нему проскользнула его нынешняя подружка. А привычки Сторри нам прекрасно известны. В этом случае он проваляется в постели до полудня, так всегда было. И потому я решила, что утро вечера мудренее. Он все равно никуда от нас не денется, мне бы донесли, если бы он покинул гостиницу. А мы ночью все равно не стали бы ничего предпринимать. Прости за прямоту, но я не думаю, что ваши люди находятся в таком положении, что их могут спасти предпринятые парой часов раньше усилия. Что-то мне подсказывает: или лишние несколько часов для них не играют никакой роли или… Ладно, все равно это выйдут пустые гадания, но о службе я помню. Мне тоже хотелось бы поваляться до полудня, да и тебе, наверное… Придется вставать. Мы его застигнем разнеженным, не ожидающим гостей… Одевайся.

Она проворно спрыгнула с постели и направилась к стулу, на котором развесила свое мужское платье. Поручик смотрел ей вслед растерянно и тоскливо. Очень уж легко получилось, что он изменил жене, которую без всяких книжных красивостей любил пылко и беззаветно. Конечно, у него был приказ… И тем не менее он, как ни прислушивался к своим чувствам, не ощущал настоящего стыда и раскаяния. Что-то похожее покусывало, но вот именно что легонько. Может, все дело в том, что этот мир и населяющие его люди некоторым образом нереальны? Не принадлежат его временам, его миру? Или он таким образом подыскивал удобные оправдания?

Вздохнув, он встал и потянулся за штанами, — Элвиг одевалась стремительно, в нешуточной спешке.

### Глава IX. Дичь и охотники

Вычурная, начищенная дверная ручка послушно опустилась вниз под легким нажимом, но дверь не поддалась. Девушку это ничуть не обескуражило: она достала из кармана длинный железный стержень с какими-то хитрыми бородками на конце, сунула в замочную скважину и принялась сосредоточенно им орудовать, склонив набок голову и высунув от усердия кончик языка.

— Мне на этот раз тоже что-нибудь изобразить? — осторожно поинтересовался поручик.

— Нет уж, — сказала Элвиг. — Стой в сторонке с грозным видом, и только. Этого субъекта я давно знаю, это тебе не старый трусоватый антикварий… Ага!

Дверь чуточку отошла.

— Ну конечно, — сказала Элвиг, — вы чересчур самонадеянны, чтобы запираться еще и на задвижку… Пошли.

Они оказались в роскошной прихожей и притворили за собой дверь. Стояла тишина. Не раздумывая, Элвиг сунула в рот два пальца и свистнула так, что на сей раз ей позавидовали бы не просто голубятники, а разбойничьи атаманы. У поручика даже в ушах заломило.

Подобный экстравагантный способ давать о себе знать действие возымел моментально: открылась дверь, показался высокий мужчина в бархатной домашней одежде наподобие роскошного халата. За его спиной маячило запахнувшееся в кисейный пеньюар очаровательное белокурое создание со вздернутым носиком и глупыми глазищами.

— Так это ты и есть, коварная разлучница! — незамедлительно воскликнула Элвиг. — Это ты разбила счастье всей моей жизни? Скоро и до тебя доберусь… — она наполовину выдвинула сверкающий клинок и громко швырнула его в ножны.

Это прозвучало невероятно фальшиво, в худшем стиле бездарного провинциального театрика, но белобрысая приняла все всерьез и, громко пискнув от ужаса, захлопнула дверь спальни.

— Напрасно вы так, благородная Элвиг, — укоризненно, совершенно спокойно сказал мужчина. — Она, чего доброго, поверит, и моя самая лирическая любовная история придет к концу…

— Переживете, Сторри, — отрезала Элвиг. — У вас этих историй превеликое множество, и все лирические настолько, что слезы умиления ручьем текут… Что вы на меня так смотрите?

Мужчина укоризненно покачивал головой. Прозвище он получил не зря — был и в самом деле красив той резкой, пошлой, фатовской красотой, которую мужчины недолюбливают, а вот женщины, даже умные, склонны от таких повес терять голову. Глаза, впрочем, были не беззаботные, а настороженно-цепкие.

— Я удручен, госпожа моя, — сказал Красавчик Сторри тоном почтенного дядюшки. — Девица из столь благородной семьи пользуется воровской «куриной лапой»…

— Я? — изумленно вскинула брови Элвиг. — Да что вы такое говорите? Вы просто забыли запереть дверь на ключ… надо полагать, себя не помня от лирических чувств?

— Ну, будь по-вашему… Чему обязан столь ранним и бесцеремонным визитом? — он кольнул поручика пытливым взглядом: — Простите, дарет, не имею чести…

— Служба, — кратко ответила Элвиг.

— Помилуйте, я-то чем мог вызвать ваш интерес?

— А вы не знаете?

— Помилуйте, откуда? Я человек законопослушный до уныния…

— Да? — прищурилась Элвиг. — Мы вчера вечером беседовали с мастером Балари, и он рассказал о вас много интересного…

— Вздор, — сказал Сторри. — Клевета. Старческий маразм. Пьяная болтовня.

— И вы вот так, заранее?

— А что тут удивительного? — пожал плечами Сторри. — Мастер Балари если что и несет, так только вышеохарактеризованное мною… Жалкий, выживший из ума клоун…

— Значит, вы не приводили к нему двух молодых людей благородного сословия? Нездешних? Чьи глаза выглядели так, как у моего спутника?

— Не припоминаю.

— Сторри, не разочаровывайте меня, — поморщилась Элвиг. — Вы же никогда не были дураком. Они исчезли, понятно вам? А поскольку это были члены заграничного посольства и гости императора… Вы прекрасно понимаете, какая заварится кутерьма. Рано или поздно непременно найдется кто-то, кто видел вас с ними, и тогда обернется вовсе уж скверно.

— Но помилуйте, в чем я-то виноват?

— Балари продал им старинную карту, на которой обозначен Черный Город. Человеку вашего рода занятий надо объяснять, что это значит с точки зрения закона?

— Но это Балари им продал, а не я. Я-то им ничего подобного не предлагал. Или кто-то утверждает иначе? Я попросту порекомендовал им знакомую мне антикварную лавку, когда эти молодые люди стали интересоваться подобными заведениями. А что там у них за торговля была с Балари, представления не имею. Вы даже в недонесении не можете меня обвинить. Повторяю, я только привел их в лавку, а что было дальше, представления не имею. У вас есть показания, опровергающие мои слова?

Не то чтобы он ухмылялся во весь рот — он для такого был слишком умен, — но стоял, скрестив руки на груди, глядя с видом абсолютно уверенного в себе человека, имевшего то ли на руках, то ли в рукаве все козыри. Элвиг задумчиво произнесла:

— Даже если я вас арестую, вы вывернетесь…

Красавчик мягко поправил:

— Я бы выразился иначе: смогу доказать свою невиновность. Даже при том, кто были эти молодые люди и какое значение вы придаете этой истории… У нас есть законы, госпожа моя. Его величество не терпит произвола. И уж безусловно, сам он, великий и светлый, ни за что не поручил бы кому бы то ни было действовать в обход законов… Или вы имеете дерзость думать иначе?

Элвиг покрутила головой с некоторым даже уважением:

— Знала, что вы прохвост, Красавчик…

— Я бы себя охарактеризовал чуточку иначе: человек, соблюдающий законы империи и искренне верящий в их незыблемость, а также в величие императора, ничуть не похожего на иных древних тиранов… У вас есть ко мне еще какие-то дела?

— Ну конечно, — спокойно сказала Элвиг. — Я, с вашего позволения, попробую немного пофантазировать о близком будущем. В вашем ремесле — не особенно приличном, однако и не противозаконном — вы занимаете не последнее место. Это, можно сказать, общеизвестно. А вот предположим… — она нехорошо сощурилась, — а вот предположим, что в один далеко не прекрасный для вас день среди ваших почтенных собратьев по ремеслу широко разойдется известие, что наша служба категорически скверно к вам настроена? Имеет на вас зуб? И намерена следить за вами неотступно, чтобы в конце концов на чем-нибудь да поймать? Как вы себя тогда будете чувствовать? Вы ведь прекрасно знаете, что прецеденты уже случались. Вокруг вас моментально образуется пустота. С вами не будут вести дел — чтобы не обратить наше неудовольствие против собственной персоны. У всякого есть грешки, на которые до поры до времени мы смотрим сквозь пальцы… до поры до времени! Вот и посмотрим, что вашим собратьям по ремеслу дороже — вы или своя собственная шкура. Как подсказывает житейский опыт, всегда выбирают второе… Помните Ксанфи-Попрыгунчика? А Умника Чили? Вы выпадете из ремесла, как пьяный из окна, любезный Сторри. А поскольку именно им вы столько лет зарабатываете на жизнь, трудно будет подыскать что-то другое — в особенности человеку, за которым тянется шлейф в виде нашей неприязни… Ну, скажите, что я не права…

Вот теперь, поручик прекрасно видел, Красавчика всерьез достало. Он по-прежнему сохранял горделивую осанку, он более не улыбался и в глазах играла натуральная тревога…

— Это еще не все, — безмятежно продолжала Элвиг. — Я не поленилась навести справки о том очаровательном создании, что сейчас трясется там от страха, — она небрежно указала подбородком на дверь. — Которое якобы проводит ночь у постели больной дальней родственницы… Низкорожденная семейка, конечно — гуртовщики, мясоторговцы… Однако народ, я бы так выразилась, своеобразный. Классические обитатели Пограничья, больше времени проводящие на лоне дикой природы, чем в городах. А потому и нравы у них… своеобразные. Если они узнают, что их кровиночка, солнышко, которое они намерены пристроить за серьезного, основательного человека из того же почтенного цеха, давно совращена благородным повесой, шляется к нему в гостиницу, забыв о приличиях… Там есть отец, два дяди, три брата и еще куча родственников. Они вам голову проломят в темном переулке или попотчуют мясницким тесаком, не особенно заморачиваясь уважением к законам… Разве что вы сбежите подальше… и опять-таки не сможете больше зарабатывать немалые денежки прежним ремеслом. Как вам перспективы?

— Прекрасная Элвиг, но ведь это ни в какие рамки не лезет, — тихо, серьезно сказал помрачневший Красавчик. — Есть же давно сложившиеся неписаные правила…

— А мне чихать! — отрезала Элвиг. — У меня нет другого выхода… и у службы тоже. Оставим пустую болтовню. Либо вы будете со мной откровенны, либо я пущу в ход все, что обещала. Клянусь гербом. И в том, и в этом. Если я узнаю все, что хочу знать, я о вас забуду. Если нет… Вам решать.

Какое-то время царило молчание. Наконец Сторри сказал:

— Я верю вашему слову, госпожа моя…

— Ну тогда не виляйте, — отрезала Элвиг. — Они интересовались картами Черных Городов?

— Да.

— Вы, конечно, сами ничего не могли им предложить…

— Ну конечно, — кивнул Сторри. — Я такими вещами не занимаюсь. Это все знают.

— Однако они, видимо, готовы были хорошо заплатить и за то, чтобы вы их просто-напросто отвели к тому, кто занимается?

— Ваша проницательность, любезная Элвиг, делает вам…

— Не паясничайте! — оборвала она. — У меня мало времени. Они заплатили, вы их отвели в лавку мастера Балари, где поручились за них… Верно? И он продал им карту…

— Уже без меня! — вскинул ладонь Красавчик. — Это не мое дело, я не нанимался присутствовать сторожем при сделке. Я их привел к Балари, получил плату и ушел. Если Балари утверждает обратное, он подлый лжец… Так что если я в чем и повинен, то исключительно в недоносительстве, а это не столь уж тяжкий грех…

— Вообще-то я вам верю, — задумчиво кивнула Элвиг. — Вы человек осторожный, на рожон не лезете и придерживаетесь однажды выбранных правил поведения. Однако… Я в жизни не поверю, что вы не заглядывали в карту. Искушение чересчур велико. Все известные мне карты Черных Городов — исключая те подделки, что впаривают болванам, — точны и надежны. Они прекрасно увязываются с современными картами, так что место можно найти без труда. Вы должны были сунуть в нее нос под предлогом того, что хотите убедиться, не подсовывают ли вашим друзьям подделку. На самом деле, как подсказывает опыт, можно продать не только карту, но и знание. У вас среди этого народа есть репутация надежного человека. И вы без труда можете потом это знание продать — и не раз, и не одному человеку. Что вовсе уж безопасно: слова к сыскным бумагам не подошьешь. Балари такой репутацией похвастать не может. Он, конечно же, прекрасно понимал, зачем вы сами изучаете карту, но не мог протестовать, он-то свое уже получил, к тому же благодаря вам… Ведь так?

— Предположим, — сказал Сторри, смахивая со лба крупные капли пота. — У вас на редкость проницательный для девушки ум, милая Элвиг, говорю совершенно искренне. Вот только в одном вы ошиблись. Этой картой я торговать не намерен.

— Почему?

— Да потому, что есть неписаные правила! — едва ли не крикнул он. — В нашем ремесле есть границы… Это смертельное место. Оттуда не возвращаются. Именно такой значок стоял рядом со знаком, обозначающим Черный Город. Балари — жалкий подмастерье, мелочь, он в эти тонкости никогда не вникал и настоящими знаниями не обладает. Так, нахватался верхов… А меня учил почтенный… ну да вы знаете.

— Я подозреваю, дело тут не в благородстве и неписаных традициях…

— Ну ладно, ладно, — махнул рукой Сторри. — Правильно подозреваете, точнее, знаете. Если станет известно, что кто-то продает заведомо погибельные карты или знания, с ним очень быстро приключится что-нибудь нехорошее… Мне это ни к чему. Можете не верить, но я потом рассказал этим двоим все, как есть. Что из таких мест не возвращаются. Только они не послушали.

— Я бы тоже не послушала, наверное, — задумчиво произнесла Элвиг. — Это ведь все жуткие легенды, Сторри — про Города Смерти, откуда не может вернуться ни одна живая душа… Сказочки, выдуманные исключительно затем, чтобы отпугивать прытких новичков и опасных конкурентов. Вы — любитель, Сторри. А у меня за спиной — Служба. Я сама бывала в двух Черных Городах. И прочитала все, что о них имеется в наших архивах. Так что сказочки все это — насчет смертельных мест. Попадаются, конечно, ловушки … Но их можно без труда избежать, если не баловаться на месте с иными находками. Но Город Смерти… Вздор.

— Считайте, как вам угодно…. — фыркнул Сторри. — Вы настолько же упрямы, насколько умны и прелестны. Не первый год знакомы. Думайте, что хотите, но так оно и есть. Я их предупреждал. А коли уж они до сих пор не объявились…

— Глупости, — отрезала Элвиг. — Ну?

— Простите?

— Не притворяйтесь, Сторри. Вы видели карту и должны были прекрасно ее запомнить. Показывайте место. У вас, как у всякого серьезного представителя вашего ремесла лежит где-то поблизости охапка географических атласов, лучших, какие только можно достать за деньги. Вам приходится быть и книжными червями… Я вам помогу, чтобы не рыться долго: отроги Филаперского хребта в той области, где расположено Семь Излучин… Ну, что вы стоите? Это ваше постоянное жилье, значит, и книги здесь.

Красавчик Сторри, не растерявший самообладания и достоинства, выпрямился с видом самой гордой несгибаемости. Отчеканил:

— Прекрасная Элвиг, я вам повторяю громко, внятно, членораздельно: это смертельное место. Оттуда не возвращается ни одна живая душа. Вам понятно?

— Понятно, — кивнула Элвиг. — Ну как, пойдете за атласом или мне уйти… и претворить в жизнь все обещанное?

— Ну что же… — сказал Сторри, кривя губы в неприязненной усмешке. — Меня упрекнуть не в чем, я вас предупредил, и не раз. Никто, кроме вас, не виноват. Жаль, конечно, вы так юны и прелестны…

— Вы идете? — ледяным тоном прервала Элвиг.

Сторри покачал головой, хмыкнул и скрылся в коридоре. Очень быстро он вернулся, неся огромный фолиант в черном кожаном переплете с затейливым, потускневшим серебряным тиснением. Опустил его на столик в углу, раскрыл на середине, пролистал еще несколько страниц. Как разглядел поручик, карты были печатные, в несколько красок, прекрасного исполнения. Картография и печатное дело здесь стояли на высоте.

Элвиг моментально наклонилась над картой, нетерпеливо бросила:

— Показывайте.

Держась подчеркнуто отстраненно, с видом потомственной княгини, которую тяжелые жизненные обстоятельства и лютое безденежье заставили-таки поступить кассиршей в бордель, Сторри взял со стола золоченый циркуль, примерился и уверенно ткнул иголкой в некую точку на карте. Элвиг присмотрелась:

— Так-так… Никогда в тех местах не бывала, но по карте видно, что это какое-то глухое ущелье, куда пути по земле практически нет. Если и проберешься, то ползком по скалам, где запросто и в пропасть сорваться можно…

— Как обычно с Черными Городами и обстоит, — сухо сказал Сторри. — Уж вам-то, с вашим бесценным служебным опытом, этого не знать…

— Ну, по воздуху и вовсе нетрудно. Я так прикидываю, часа полтора лету…

— Вы все же намерены туда отправиться?

— Конечно, — сказала Элвиг. — А как иначе?

Она взялась за уголок плотного разрисованного листа, примерилась и с треском, аккуратно выдрала страницу. Посмотрела на свет, взяла циркуль и сделала дырочку побольше, проткнув карту насквозь. Сложила вчетверо, спрятала в карман и тщательно его застегнула на массивную золотую пуговицу. Усмехнулась:

— Я чуточку попортила вам атлас, ну да ничего страшного. Вы же все равно клянетесь, что не сунетесь в те места…

— Уж будьте уверены.

— Я, конечно, могу дать вам денег на новый…

— Избавьте, — с достоинством сказал Сторри. — Никогда в жизни не брал с женщин денег, за что бы то ни было. К тому же… Грех брать деньги у человека, от которого вскоре и следа не останется.

Элвиг отмахнулась:

— Оставьте эти пугалочки для дурех вроде… — она многозначительно показала взглядом на дверь спальни. — Ну что же, разрешите откланяться. На меня произвели неизгладимое впечатление ваша искренность и готовность с нами сотрудничать, благородный Сторри. Искренне надеюсь, что нам с вами больше не придется встречаться.

— Вот в этом я абсолютно уверен, — процедил Сторри, глядя на девушку без всякой злобы, словно бы сожалеючи.

— Всего хорошего.

— Прощайте, прекрасная Элвиг, — покривил он губы. — Прощайте…


…Штабс-капитан Маевский, лениво озирая длинные ряды летающих лодок, потянулся:

— Везет вам, Аркадий Петрович. В первое же путешествие угодили в благодатнейшие места. На улицах ни следа нечистот, даже лошадиные яблоки дворники убирают в десять раз быстрее, чем в Петербурге. Люди, особенно дамы, форменным образом благоухают… Да, это вам не мушкетерский Париж…

— А как там? — жадно спросил поручик.

— Отвратительнейшие места! — с чувством сказал Маевский, натуральным образом передернувшись. — Препоганейшие! В романах, конечно, все крайне романтично, а вот в жизни… Улицы завалены, простите на худом слове, дерьмом. Именно что. Чуть ли не по колено. Наши деревенские нужники по сравнению с теми улицами — сущий парадиз, Эдем… Но главное… Вы себе и не представляете, как тамошние людишки воняют. Знатные персоны в том числе… да-да, и те самые прекрасные дамы, о которых столь романтично пишет месье Дюма. Как-то не в обычае у них регулярно мыться… да и нерегулярно тоже. За аршин в нос шибает. Хоть ватой затыкай. Я, конечно, человек бывалый, многое повидал, но мне и в голову не пришло свести знакомство накоротке с кем-нибудь из тамошних красоток. Наизнанку бы вывернуло. Искренне вам желаю ни разу не попасть в Париж. Хорошо было Тетерину, он страдает хроническим насморком с полным заложением носа, так что не мог понять моих терзаний. А здесь… — он улыбался прямо-таки умиленно: — Благоухающие красавицы, чистейшие улицы. Даже жаль, что здешней цивилизации предстоит сгинуть бесследно. Науки, искусства… Я тут, не имея поручений, прошелся по антикварным лавкам и, полюбопытствуйте, какую прелесть откопал за смешную плату…

Он достал из кармана овальную миниатюру в золотой рамке тончайшей работы, умещавшуюся на ладони. Работа оказалась великолепная, многоцветная роспись по эмали — однако то, чем занимались кавалер и дама… Поручик смущенно фыркнул. В Шантарск порой добирались японские пикантные картинки, но эта давала им сто очков вперед. В жизни не догадаешься, что этакие амурные позиции могут существовать…

— Какой вы, право, ханжа, — фыркнул Маевский, бережно убирая миниатюру в карман. — Это, надобно вам знать, серия из дюжины эмалей, творение знаменитого в прошлом мастера. Восемь я уже приобрел, и подсказали местечко, где сыщутся остальные четыре. Строго говоря, я спасаю произведения искусства от гибели и забвения… — он вновь потянулся. — Очаровательное место все-таки. Можно петь что угодно, не боясь выволочки и ареста, можно прихватить отсюда на память что угодно. А вы, я вижу, опять предаетесь трагическим раздумьям?

— Не сказал бы, — подумав, ответил Савельев. — Мне просто-напросто никак не свыкнуться с мыслью, что все они… — он показал рукой вокруг, — что все они давным-давно мертвые…

— Вот тут вы категорически неправы, — серьезно сказал Маевский. — Ничего, обвыкнетесь… Видите ли, все обстоит несколько иначе. Мертвых нет нигде. Только живые. Ведь, если вдуматься, и мы с вами давным-давно мертвые для тех, кто обитает столетие спустя, а они, в свою очередь, мертвы для своих потомков, и так — до бесконечности, до тех пор, пока живет человечество. Собственно говоря, нет никакого былого и грядущего. То есть… Нет ни «прошедшего», ни «предстоящего». Есть некая бесконечная линия, на протяжении которой одновременно обитают все. Живые и здоровые. Со временем вы привыкнете именно к такой точке зрения на течение времени… Ага, наконец-то!

Прямо перед ними в пустой прямоугольник зеленой травки, окруженный мощеными дорожками, опустилась летающая лодка, и сидевшая за рычагами управления Элвиг, помахав им рукой, показала на дверцу. Поручик распахнул ее, и они забрались внутрь, оказавшись единственными пассажирами.

Маевский с легким недоумением спросил:

— А как же остальные?

— А никого больше и не будет, — сказала Элвиг преспокойно. — Отправимся втроем. Вы не дети да и я не новичок, так что мои начальники ничего не имели против. Разумеется, потом, если там найдется что-то интересное, можно отправить хоть сто человек с грузовыми лодками, но для первого осмотра достаточно и нас, отчаянных и везучих. Мы ведь все везучие, господа мои? Лично я — безусловно.

— Я, пожалуй, тоже, — сказал Маевский.

Поручик молча кивнул, решив, что имеет все же достаточные основания не причислять себя к невезучим. В конце концов, Элвиг лучше знать и ее неизвестным начальникам — тоже. И все же он осторожно заметил:

— Сторри настаивал…

Элвиг поморщилась с пренебрежительной гримаской:

— Сторри — мелкий авантюрист, в жизни не бывавший в серьезных делах. Я ему сказала чистую правду, Аркади. Никаких «смертельных местечек» нет. Ни единого упоминания в нашем архиве. А в двух Черных Городах я и в самом деле бывала. Один, правда, оказался совершеннейшими руинами, зато второй сохранился лучше и кое-чем порадовал. Они все брошены. Давным-давно. Никто никогда не встречал в них цвергов. Пусто. Но даже если бы кто-нибудь из них нам и попался…

Она расстегнула обе кобуры, по-прежнему висевшие на поясе, привычно выхватила два странных предмета. С револьверами их роднили только гнутые ручки и подобия спусковых крючков. Тот, что в левой руке, представлял собой толстую трубку из мутно-фиолетового стекла, покрытого узорами золотистого цвета, походившими на металлические. Тот, что в правой — тоже трубку, но не из стекла, а из темного металла, ажурную, покрытую прорезями в форме ромбов и треугольников.

— Вот, извольте, — сказала Элвиг чуть покровительственно. — В левой руке у меня устройство, надолго парализующее любое живое существо. В правой — оружие, надолго и надежно «пеленающее» цверга. Испытано в деле — и мною в том числе. У меня на счету — два собственноручно плененных цверга… — Она помолчала и ангельским голоском осведомилась: — А у вас, господа мои?

Они переглянулись, сконфуженно потупились. Судя по лицу Маевского, за ним не числилось этаких подвигов.

— Вот так-то, — удовлетворенно сказала Элвиг, спрятав оружие. — Кто бы нам там ни попался, человек или цверг, разговор выйдет короткий. Только цвергов, повторяю, там быть не может. Что до людей, какие-нибудь прохвосты там и могут оказаться, но это, право же, не помеха… Что до ваших людей… То, что они приобрели карту, на которую нанесен Черный Город, еще не означает, что они незамедлительно туда и отправились. Верно?

— Вам виднее, — пожал плечами Маевский. — Вы командуете, а у нас есть приказ вам сопутствовать…

— Ну, в таком случае — в путь, — сказала Элвиг и коснулась блестящего изогнутого рычага.

…Оказалось, что Семь Излучин — не метафора, а именно что название, отражающее реальное положение дел. Отсюда, с головокружительной высоты, прекрасно можно было рассмотреть, что неширокая спокойная река (казавшаяся сверху застывшей серой полосой) протекает по необозримой равнине весьма причудливо, выгибаясь семью излучинами Справа к ней вплотную подступали скалистые отроги, голые, лишенные растительности, вздымавшиеся все выше и выше, превращавшиеся в настоящий горный хребет. Голые вершины, сероватые и коричневые, каменные осыпи, пропасти, ущелья, остроконечные пики… Лабиринт из дикого камня, ни травинки, ни кустика, ни деревца… «Неприятные места, — подумалось поручику. — Полное отсутствие жизни…»

— Ну да, разумеется, — сказала Элвиг. — Цверги терпеть не могли лесистых мест. Все их города, которые нам до сих пор удалось разыскать, именно в таких вот местах и расположены. Ни травинки… Люди бы тут рехнулись от тоски, им, видимо, нравилось…

Она остановила лодку в воздухе, положила перед собой тщательно расправленную карту и присмотрелась к ней. Обернулась:

— Посмотрите, господа? По-моему, мы где-то неподалеку…

Они поднялись с мест, склонились к карте, имевшей несомненное сходство с раскинувшейся внизу местностью. Элвиг повела пальцем:

— Мы примерно вот здесь… Верно?

— Да, очень похоже.

— Похоже, — поддержал поручика Маевский. — Вот только, судя по масштабу, искомая точка может занимать пространство в десяток квадратных миль…

— Не тысячу же? — бесшабашно встряхнула головой Элвиг. — Будем искать… Вы никогда не видели Черных Городов? Понятно… Ну, могу заверить, что вы их ни с чем не спутаете, — это именно что города, пусть и непривычного вида. Кстати, цветом они вовсе не черные — просто-напросто кто-то сотни лет назад употребил именно такое выражение как некую метафору — и оно незаметно прижилось. Зло — всегда черное… Высматривайте все, что, в отличие от мертвой природы, имеет четкие геометрические формы. Времени у нас предостаточно. Вперед, господа мои?

В глазах рябило, даже затылок ломило от напряжения, с которым поручик уставился за борт, порой высовываясь в распахнутое окно, — уже приобвыкся летать и не испытывал ни страха, ни неприятных ощущений. Маевский, тот и по пояс высовывался, благо лодка плыла над кручами на невеликой скорости и без резких маневров.

Отвесные склоны, пологие откосы, обрывы, глубокие пропасти, причудливые выступы, груды камней в ущельях… Пожалуй, отчаянные смельчаки смогли бы и пешком пробраться в самое сердце гор — но это потребовало бы нешуточных усилий, о которых и подумать было жутковато. Поручик впервые оказался в горах — потому что никак нельзя было считать таковыми не особенно и высокие шантарские возвышенности со скалами на правом берегу реки. Вот это были настоящие горы, взмывавшие в небо на две-три версты, необозримые, могучие, не то чтобы враждебные, но глубоко равнодушные к суете крохотных человечков.

Временами Элвиг опускала лодку в глубь ущелий, но всякий раз безрезультатно. Один только дикий камень.

В безуспешных поисках прошло немало времени. Особенного уныния не возникло, но некая легонькая апатия все же давала о себе знать: ущелья, скалы, пропасти… Элвиг сменила тактику: подняла летающую лодку гораздо выше и продолжала методично прочесывать горную страну.

Нечто новое внизу возникло совершенно неожиданно во время неторопливого плавного пролета над очередным глубоким ущельем. Они с Маевским одновременно вскрикнули, уставившись вниз, и Элвиг моментально остановила лодку в воздухе.

Они висели на высоте не менее версты, но и отсюда было прекрасно видно, что внизу расположились те самые «четкие геометрические формы», которые они так старательно высматривали уже несколько часов. Те самые формы, какие дикой природе совершенно несвойственны.

Все трое приникли к биноклям — тот, что был у Элвиг, ничем особенным не отличался по виду, разве что бронзовые трубки украшены чеканкой.

Да, это был город! Хотя, конечно, как и предупреждали, ничуть не похожий на все знакомое — разве что на какие-нибудь экзотические африканские хижины или иные дикарские постройки. На дне ущелья в явном беспорядке, без малейшего намека на прямо проложенные улицы красовались десятка три строений цилиндрической формы, украшенных поверху чем-то вроде высоких зубцов, несимметричных, разной высоты и ширины. На дома это походило мало, но на творение природы не походило вовсе. Отчетливо можно рассмотреть некое подобие каменной кладки (дома, если верить первым впечатлениям, сложены из больших плит довольно причудливых очертаний), проемы в форме полуовала, возможно, выполнявшие роль дверей, окна наподобие вытянутых в ширину шестиугольников… Меж строениями — немаленькие пустые пространства, в одном месте виднеется десятка два предметов поменьше, значительно уступающих домам в высоте и величине, более всего напоминающих группу статуй, хотя детально рассмотреть не удается.

Элвиг медленно опустила лодку пониже, примерно на половину той высоты, на которой держалась раньше. И еще ниже. Да, точно, хаотично разбросанные статуи светло-коричневого цвета. А сами дома, действительно, не черные, а серые, темно-коричневые, бордовые.

От пронзительной тишины звенело в ушах. В том, что город оставлен в незапамятные времена, сомневаться не приходилось: там и сям часть зубцов обвалилась, кое-где в стенах зияют дыры, ничуть не похожие на следы применения какого бы то ни было оружия — дома помаленьку разрушались, выпадали плиты, справа неизвестно когда произошел оползень, и каменная лавина почти целиком погребла несколько строений, а близлежащие разрушила…

— Ну что, наведаемся туда? — спросила Элвиг, повернув к ним разрумянившееся, охваченное неудержимым азартом лицо.

— Вы тут командуете, благородная Элвиг, — отозвался Маевский.

Голос у него был словно бы равнодушный, но вот на лице пылал тот же самый яростный азарт. Поручик подозревал, что у него самого точно такая же физиономия: ни единый человек в батальоне за время его существования не бывал в Черных Городах, от которых к девятнадцатому столетию либо и следа не осталось, либо их руины оказались в недоступных местах…

— Спускаемся, — сказала она решительно. — Вон там вполне можно сесть — и удобно, и в отдалении. Хотя… Говорю вам, никто и никогда не встречал в Черных Городах и признаков жизни. Они заброшены. Только, я вас не то что умоляю, а приказываю… Не прикасайтесь к непонятным предметам. Иногда это за собой влечет… самые печальные последствия и самые неожиданные сюрпризы. За исключением книг. С ними все просто. Они всегда выглядят одинаково и не опасны для взявшего в руки. Вы их видели?

— Не приходилось, — сказал поручик.

— Доводилось, — сказал Маевский.

— А посему — на всякий случай вообще ничего не касайтесь, кроме книг. Внимание, я приземляюсь…

Она плавно опустила лодку на почти ровную площадку лишь кое-где покрытую мелкими камешками и щебнем. Сразу стало сумрачно — высоченная стена ущелья заслонила солнце. Показалось, что они окунулись в промозглый холод, хотя это наверняка была лишь игра воображения.

Рядом громко прищелкнул языком Маевский.

Впереди, справа, далеко протянулось некое подобие исполинского каменного козырька, накрывшего недоступное для наблюдения сверху немаленькое пространство длиной в пару сотен шагов и шириной саженей в десять — несомненно, игра природы.

И там, под козырьком, стояла летающая лодка. Козырек был достаточно высоким, чтобы там здание в три этажа разместилось…

У Элвиг моментально оказался в руке тот странный предмет, что, по ее заверениям, должен был надежно и надолго парализовать любое живое существо, хоть мамонта. Маевский отточенными, скупыми движениями выхватил из дорожной сумки скорострел, звонко вогнал обойму и лязгнул затвором. Аккуратно взял лодку на прицел.

Томительно и напряженно тянулись минуты. Никакого шевеления на всю длину площадки под козырьком и никакого шевеления внутри лодки, стоявшей с наглухо закрытыми окнами.

Элвиг тихо сказала:

— Никто из тех, кто имеет какое-то отношение к властям, не стал бы так прятаться. А вот самодеятельные бродяги… Пойдемте? Я первая…

Они покинули лодку и двинулись под козырек, держа оружие наготове. Но вскоре опустили, не встретив ни единой живой души. Без труда можно было рассмотреть сквозь высокие чистые стекла, что лодка совершенно пуста. И когда они забрались внутрь, не нашли там ничего, ни единой мелочи, вещички. Кто бы на лодке ни прилетел, здесь его не было, ни живого, ни мертвого.

Они стояли плечом к плечу, глядя на близкие строения — теперь, с расстояния, откуда можно и камнем добросить, вовсе уж хорошо видны многочисленные разрушения. Отметины не усилий кого бы то ни было разумного, а безжалостного времени, помаленьку превращавшего покинутые дома в развалины.

— Последняя проверка… — сказала Элвиг.

Извлекла из кармана некое подобие овального зеркала в причудливой оправе из черного металла, с короткой круглой ручкой. Только это было не зеркало, а безупречно отшлифованная пластинка то ли светло-фиолетового стекла, то ли неизвестного минерала. Подняла его перед лицом, медленно, сосредоточенно, с серьезнейшим, застывшим лицом принялась водить вправо-влево, и это продолжалось долго.

Потом девушка откровенно расслабилась, спрятала «зеркальце» в карман, убрала оружие в кобуру, тщательно ее застегнула, обернулась к ним, улыбаясь во весь рот:

— Красавчик Сторри, скотина этакая… Брехун… Можете быть спокойны, господа мои: там нет ни цвергов, ни людей. Вообще никого нет, даже трупов. Прибор ошибаться не может, столько раз за много лет испытан в деле…

Невольно вздохнув с облегчением, поручик убрал револьвер в карман, а Маевский повесил скорострел на плечо, дулом вниз. Пожал плечами:

— Интересно, а куда делся тот или те, с лодки? Назад они, во всяком случае, не улетели…

— Представления не имею, — сказала Элвиг. — Может, лодка была не одна, и эту по каким-то своим причинам оставили. Не могла же она прийти в негодность? Это надежнейшее устройство, там просто нечему сломаться, а мелкие поломки в два счета исправляются… Как бы там ни было, в городе их нет. Ни живых, ни мертвых. Пошли?

И она первой нетерпеливо шагнула к городу. Следом двинулся поручик, а Маевский замыкал шествие, тихонько напевая себе под нос:


Стоял июль, а может — март…
Летели с юга птицы…
А в это время Бонапарт,
А в это время Бонапарт
Переходил границу.


Поручик отметил, что в облике штабс-капитана не было и следа беззаботности, — он передвигался так, словно шагал по тонкому льду, собранный и напряженный, напоминал сейчас грациозного хищника. Прежний балагур и повеса, несомненно, был опытным бойцом, на которого стоит полагаться…

Они остановились перед ближайшим зданием. Элвиг смотрела на него вовсе уж завороженно, не в силах глаз оторвать. Медленно направилась к проему.

Они оказались внутри. Никакого разделения на комнаты — внутренность дома, скорее напоминавшего башню, представляла один-единственный зал немаленьких размеров. На стенах до самого потолка виднелись непонятные каменные выступы, а из вымощенного каменными плитками пола там и сям торчали непонятные стержни, шары, выгнутые полосы — металлические на вид, золотистые, серебристые, черно-матовые, поодиночке и группами. То же самое кое-где торчало из стен, в основном на высоте человеческого роста либо совсем невысоко над полом.

Элвиг хмыкнула. Ее голос прозвучал разочарованно:

— Ничего интересного. Вот это все, — она обвела зал широким жестом, — все эти причиндалы давно известны и неинтересны. И уж тем более не опасны. Тут у них была своя мебель, еще какие-то бытовые приспособления. Мы в них окончательно не разобрались, кажется, эти штуки каким-то образом создавали непонятно из чего все, что необходимо в быту. Ничего теперь из этого не работает. И ни малейшей опасности не представляет — заброшено и мертво… Пойдемте. Скука…

В соседнем строении они обнаружили ту же самую картину — разве что непонятные предметы располагались в других местах, чуточку не в том порядке. И в третьем то же самое, и в четвертом. Сами по себе, Элвиг оказалась права, эти принадлежности древнего быта ни малейшего интереса не представляли.

— Сторри, врунишка… — разочарованно сказала Элвиг, когда они покинули пятое строение, ничем не отличавшееся от ранее обследованных четырех. — Все абсолютно наоборот. Ни единого предмета, как будто специально собрали и унесли. Или… Или здесь задолго до нас успел побывать кто-то смелый и беззастенчивый, аккуратненько подобрал все мало-мальски интересное… А потом порой эти вещички обнаруживаются в задних комнатах иных антикварных лавок…

Они помаленьку продвигались к центру города. Элвиг показала вперед:

— Вон тот домишко мне внушает некоторую надежду. Именно в таких что-то и находят, если находят…

Действительно, здание было не только повыше остальных, но и заметно от них отличалось: не просто круглая башня с зубцами по крыше, к ней с обеих сторон прилеплены два купола (вершина левого зияет неправильных очертаний проломом, напоминая яичную скорлупу, в одном месте пробитую ударом ложечки). И вход, в отличие от прочих, расположен высоко над землей, к нему ведет каменная лестница.

Они достигли первой статуи светло-коричневого цвета. На вид она была вытесана из камня, но работа — великолепнейшая. Она представляла человека, стоящего посреди улицы без какого бы то ни было постамента. Самый обычный человек, средних лет, одетый довольно скромно, с кинжалом в руке. Неведомый скульптор тщательнейшим образом исполнил самые мелкие детали: пряжки на сапогах, складки камзола, черты лица и даже ресницы. Прямо-таки гениальный скульптор. Человек со спокойным лицом стоял так, словно поднял ногу, собираясь сделать следующий шаг.

Элвиг бесцеремонно постучала по статуе рукоятью кинжала. Раздавшийся глухой звук окончательно подтвердил, что статуя исполнена из цельного камня.

— Никогда такого не встречалось, — пожала она плечами. — Чтобы цверги ставили у себя человеческие статуи… Они вообще ни в чем подобном не замечены, мы ни разу не находили никаких произведений искусства, даже орнаментов, узоров, мозаики…

Вторая статуя, располагавшаяся аршинах в десяти, опять-таки представляла человека, разве что в другой позе — он смотрел куда-то вправо, будто остановившись неожиданно, резко. А вон тот будто шарахнулся, пригибаясь, подняв руки. Еще один рухнул на колени, прикрывая лицо руками. Вон тот — явно упал и стоит на четвереньках, тот будто несется со всех ног, оглядываясь с ужасом через плечо, а этот, перекосив рот в ярости, заносит кинжал…

Там, откуда он пришел, поручик ни разу не видел, чтобы статуи были исполнены в таких позах — насквозь приземленных, убого-будничных. Зачем все это? Люди подобным никогда не занимались, потому что статуи такие нимало не сочетаются с высоким искусством…

Они шли словно бы в толпе — в толпе непонятных статуй, недоуменно переглядываясь и пожимая плечами. Первое любопытство схлынуло, и каждую новую они уже не разглядывали так тщательно. Вот и все, две последних располагаются совсем недалеко от проема, ведущего в правый, полностью сохранившийся купол. Один стоит спокойно, разве что правая рука скрылась в квадратном, накладном кармане камзола, а второй вытянул вперед руку, которая сжимает…

Револьвер! Идеально исполненную каменную копию укороченного «смит-вессона» производства фабрики Людвига Леве!

— Бог ты мой! — воскликнул Маевский с ужасом. — Да это же Ягеллович! И Пилкин… Что ж это, господи…

В его голосе звучало такое удивление, такой страх, что у поручика, кажется, волосы поднялись дыбом. Он будто к земле прирос. Остановившимся взглядом следил, как Маевский с яростным лицом вертит туда-сюда головой, держа наготове скорострел, как, не раздумывая, кидается к полукруглому проему…

Оттуда, из проема, выметнулось нечто, напоминающее то ли исполинский бич, то ли щупальце, подсекло ноги штабс-капитана, отшвырнуло в сторону, словно кеглю — и Маевский, пролетев по воздуху, шлепнулся на каменную осыпь, выронил скорострел, его голова безвольно поникла на сторону…

Протяжно заскрипела щебенка, устилавшая землю. Из проема заструилось нечто черное, вытянулось аршин на пять, подняло верхнюю половину туловища, будто разъяренная кобра…

— Змей! — вырвался у Элвиг панический вопль.

Поразительно просто, сколько деталей и подробностей способен в краткий миг ухватить человеческий глаз — пусть даже сознание отстает, не поспевает…

И точно, более всего черное создание напоминало огромного змея длиной аршин в пять-шесть и толщиной с человеческое туловище. Вот только на змеином теле красовалось нечто вроде бочкообразного торса с утопленной в плечи крупной головой и двумя конечностями по бокам. Глаза едва заметно светились — огромные, выпуклые, скорее напоминающие полушария из зеленого стекла, фасеточные, словно пчелиные.

И тут же поручик сообразил, что змей — не живой. При его перемещениях слышались явственно различимый металлический лязг и скрежет, доносившиеся, несомненно, изнутри. Часть крупных чешуек размером с ладонь отвалилась, и там проглядывало что-то тускло-переплетенное, натужно скрипевшее, звякающее, левая конечность отхвачена почти по плечо, и оттуда торчат обрывки металлических трубок, две квадратных, с закругленными концами пластины из доброй дюжины, покрывавших торс, тоже отсутствовали — и в дырах мельтешат тусклые огоньки, вспыхивают искры, что-то проворачивается, что-то вертится с размеренностью обветшавшего механизма…

У поручика словно ноги вросли в землю. Он оглянулся на Маевского, тот слабо шевелился, постанывая и охая.

— Пакость какая, а? — прозвучал почти спокойный голос Элвиг.

С бледным, отчаянным лицом, закусив губу, она поднимала в вытянутых руках на уровень глаз оба своих «револьвера». Кажется, она быстро опомнилась…

Поручик уже понимал, что перед ним — невообразимо древний механизм, невиданная механическая тварь, пережившая своих хозяев на столетия… но оставшаяся смертельно опасной даже теперь. Все это молниеносно пронеслось у него в мозгу — и он все так же стоял в оцепенении, глядя, как девушка сосредоточенно целится. Из стеклянного цилиндра ударила широкая полоса нежно розового цвета. Второй «револьвер» изверг словно бы конус из переплетения золотистый световых полос, напоминавший рыбачью сеть, разве что неощутимую, бесплотную. Она, разворачиваясь, метнулась к змею, накрыла окутала, пропала…

Ничуть не похоже, чтобы эти действия чудищу хоть как-то повредили — не парализовали и не пленили. Он все так же возвышался неподалеку, испуская противное металлическое свиристенье, помахивая целой конечностью и обрубком другой, покачиваясь совершенно по-змеиному. Элвиг выстрелила еще пару раз — безуспешно. Ее лицо исказилось в растерянности и страхе. Огромные глаза змея медленно наливались густым огнем, становились все ярче и ярче, от них стало распространяться светло-коричневое сияние, как две капли воды похожее цветом на диковинные статуи… окаменевших людей!

Поручик не рассуждал, не прикидывал — он просто-напросто выхватил револьвер, немилосердно раздирая тонкий бархат кармана, вскинул, одновременно взводя курок, целясь с величайшим тщанием, прекрасно понимая, что это его единственный шанс перед диковинной, верной смертью…

Он сам сейчас стал револьвером, он стал пулей, рванувшейся из ствола, не было ни мыслей, ни чувств, только четкое понимание: если не получится, то смерть всем…

Кажется, он зарычал в звериной радости. Огромный, ярко сиявший зеленым глаз разбрызгался взрывом мельчайших осколков, за ним, в черном проеме, что-то длинно искрило, вспыхивало, трещало, светло-коричневое сияние уменьшилось наполовину… Еще один выстрел — мимо… Повыше глаз, на выпуклом лбу появилась дыра, из которой выпрыгнула длинная трещащая искра…

Слева загрохотал скорострел. Поручик палил и палил, разряжая барабан, а скорострел залился бесконечным громыханием. Пули дырявили пластины торса, звонко молотили по туловищу…

Разлетелся и второй глаз, теперь светло-коричневое сияние погасло совершенно. Змей, весь покрытый пробоинами, раскачивался все сильнее, хаотичнее, явно беспомощный. Стал крениться вправо, вправо… и рухнул на щебенку, вытянувшись во всю длину. Он бился, разбрасывая щебень и камешки, свиваясь кольцами, вытягиваясь, бессмысленно молотя оземь единственной конечностью. Вся его внутренность, доступная глазу через многочисленные пробоины, искрила, поднимались струйки черного вонючего дыма, что-то беззвучно полыхнуло внутри, и еще раз, и еще…

Выстрелы смолкли, поручик опустил разряженный револьвер. Маевский, пошатываясь и спотыкаясь, брел к ним, он явственно прихрамывал, морщился и охал от боли, но на покалеченного ничуть не походил, да и крови на нем не видно. Перехватив взгляд поручика, штабс-капитан попробовал бесшабашно ухмыльнуться:

— Синего гусара так просто не возьмешь… — выдохнул он сквозь зубы, морщась и постанывая. — Но какова тварюга… Медуза Горгона, мать… мать… и мать… — он опомнился, мотнул головой: — Прошу прощения, благородная Элвиг, озверел малость…

У Элвиг был такой вид, словно она сию секунду грохнется в обморок, и поручик потянулся ее подхватить, поддержать. Она, все еще сжимая в руках оружие, шарахнулась с видом гордым и оскорбленным:

— Это еще что? Я в полном порядке!

— Приятно видеть… — прохрипел Маевский, сноровисто вставляя новую обойму.

Опомнившись, поручик выхватил из кармана горсть патронов, переломил револьвер и принялся выбивать горячие гильзы. Змей, на которого уже не обращали особенного внимания, все еще конвульсивно изгибался, скрежеща по щебенке, — но уже агонизирующе, слабее и слабее, его механические потроха пришли в полную неисправность.

Маевский, скорбно покачивая головой, неотрывно смотрел на ближайшие статуи:

— Хорошие были офицеры, Вася и Сергей Игнатьич, а вот поди ж ты, оплошали… Благородная Элвиг, нужно их непременно отсюда забрать…

— Ну конечно, — сказала она почти спокойно. — Как пожелаете… Я сюда пошлю людей… — Она огляделась: — А что если второй…

— Крепенько сомневаюсь, что они тут ползали стаей, — кривясь, сказал Маевский. — Обязательно бы уже выпрыгнул по нашу душу… Нет, но какова тварь… Замысловатая механика, чтоб ее…

— В жизни не слышала о подобных механизмах, — сказала Элвиг. — И никто о них ничего не знал.

В ее голосе угадывались виноватые нотки, но где-то на заднем плане. Особенного уж раскаяния поручик на ее лице не увидел. Закончив перезаряжать револьвер, он подумал, что Красавчик Сторри все же оказался кругом прав, слава смертельно опасного места за этим городом укрепилась не зря. И, говоря нелицеприятно, они все едва не погибли именно из-за Элвиг, очертя голову сюда бросившейся с малочисленным отрядом. Однако… Не стоит быть излишне суровым. И возникшие меж ними отношения ни при чем. Любой на ее месте мог допустить подобный досадный промах — кто мог предполагать? Винить, скорее, следует ее начальство, давшее соизволение на вылазку столь скромными силами, не пославшее отряд побольше. Хотя… Если у них все оружие подобно тому, каким располагает Элвиг, бессильной оказалась бы и целая рота. Нет, те палки, из которых кентавры обстреливали мамонта чем-то наподобие электрических искр, скорее всего, смогли бы нанести железному механизму нешуточный урон… Так что виновато главным образом недальновидное начальство — что ж, такое случается во все эпохи…

— Как вы? — спросила Элвиг с нешуточной заботой.

— Благодарю вас, — Маевский поклонился, прищелкнул каблуками. — Швырнуло крепенько, весь бок ноет, но вроде бы ничего не сломано и не отбито. Переживем… — на его лице медленно-медленно проступало нечто вроде озарения. — Господа мои… А вот интересно, эта тварь тут окаянствовала просто так, только потому, что осталась без хозяев или она охраняла что?

Элвиг взглянула на него с живейшим интересом и вдруг опрометью бросилась к проему, откуда возникло механическое чудище. Они не сразу сообразили кинуться следом и отстали на несколько шагов. Побежали туда, держа на изготовку оружие. Изнутри купола донесся женский вопль, у поручика перехватило сердце в тревоге, но он тут же подумал, что это больше похоже не на крик боли или испуга, а на…

Когда они ворвались внутрь купола, Элвиг совершенно по-детски подскакивала посередине, махая руками, вопя восторженно и триумфально. Что самое удивительное — Маевский, оглянувшись вокруг, тоже подпрыгнул на месте, ликующе крича:

— Ура, господа!!!

Осекся, поморщился, чуть скособочился, видно, после ушиба подобные половецкие пляски были еще преждевременны. Но его лицо осталось сияющим. Штабс-капитан восторженно озирался.

Поручик недоуменно оглядывался, не понимая общего восторга, а его спутники, сразу видно, места себе от радости не находили. Около четверти внутренней стены купола занимала сложная конструкция из причудливо изогнутых металлических прутьев и полос, нечто наподобие сети, в ячейках которой — примерно в половине их — располагались какие-то прямоугольные предметы.

Маевский бросился к ним, безбоязненно выхватил один, выскочил на середину, где было посветлее — под самым куполом оказалось большое, круглое окошко, — принялся разглядывать свою добычу восторженно и торжествующе. Элвиг тоже схватила один из загадочных предметов, уставилась на него с не меньшим восторгом.

— Возьмите, Аркадий Петрович, не бойтесь, — сказал Маевский, прямо-таки баюкая свою непонятную ношу. — Это не кусается, проверено. Вы, конечно, еще не видели…

Поручик решился, протянул руку и достал с этой своеобразной полки непонятную штуковину, оказавшуюся не столь уж и тяжелой, фунта в полтора. Прямоугольный кусок словно бы молочно-белого стекла размером с небольшую книгу и толщиной в палец, весь забранный в ажурный металлический футляр. Он присмотрелся: изнутри словно бы выплывали волны бледно-алого и золотистого света, сплетаясь в прихотливые зигзаги, узоры, арабески. Он невольно вытянул руки, держа странный предмет подальше от себя, кто его знает, вдруг что-нибудь такое произойдет…

— Не беспокойтесь, — сказал Маевский, заглядывая через его плечо. — Они всегда этак вот светятся, огнями играют, заразушки родненькие… Вот так добыча, их тут десятка два…

— Видеть я, конечно, видела, — сказала Элвиг с самым блаженным видом. — Но сама впервые нахожу. Господа мои, нам же теперь полагается… Согласно указу еще деда нынешнего императора…

— Это и есть их книги, — сказал Маевский. — Понимаете, Аркадий Петрович? Впервые вижу, можно сказать, целую библиотеку… Мы у себя за все время и половины не собрали от этакого количества, а тут… Благодать… Вот он что стерег, дракон бессмысленный…

### Глава X. Лицом к лицу

Маевский почти не смотрел по сторонам, не сводил глаз с причудливых книг, лежавших аккуратными стопками на задних сиденьях. Да и Элвиг порой оглядывалась со своего места на них так, словно опасалась, что они растают, как наваждение. Один Савельев как-то не разделял общего воодушевления. Он прекрасно понимал, что они только что одержали нешуточную победу и добыли редкостные трофеи, однако, как новичок на этой службе, не мог проникнуться настолько глубоко…

Он встрепенулся:

— Подождите! А это что там такое?

Они пребывали уже примерно на полпути к городу. Давно остались позади голые скальные отроги, тянувшиеся внизу горы были гораздо ниже, покрытые густыми лесами, а ущелья и долины зеленели свежей травой.

И над одним из ущелий…

Элвиг с похвальной быстротой остановила лодку в воздухе, оглянулась недоуменно:

— Что?!

Поручик неотрывно смотрел вниз. Такого он здесь еще не видел. Над широким ущельем поднимались ввысь исполинские столбы бледно-голубого сияния, пронизанные мерцающими, колыхавшимися поперечными лентами золотистого света. Их было немало, несколько десятков, они выходили из земли в правильном порядке, словно колонны диковинного здания, поднимались в небо, насколько хватало взгляда. Полное впечатление, будто где-то там, на головокружительной высоте, они не обрываются, а простираются все дальше и дальше, в неведомые космические бездны. Так отчего-то ему казалось, и он не мог от этого ощущения отделаться.

— Что такое? — столь же удивленно повторила Элвиг.

— Ну как же! — чуть обиженно воскликнул Савельев. — Вы разве не видите? Вон там! — он старательно показал рукой.

Элвиг посмотрела в ту сторону:

— Да ничего там нет. Совершенно, — пожала плечами. — Что там может быть?

— Ты что, не видишь?

— Ничего я там не вижу, — сделала гримаску Элвиг. — Горы, лес, ущелье… Все.

— Кирилл Петрович?

Маевский нехотя оторвался от лицезрения драгоценной добычи, вгляделся:

— Все в точности так и обстоит. Лес, ущелье, небо… И только.

Поручик в полной растерянности смотрел на ущелье — и по-прежнему видел грандиозные полосы света, ритмическое колыханье золотистых полос. Грандиозное, поразительное зрелище… Неужели галлюцинация?

Он добросовестно, подробно попытался объяснить, что видит в ущелье, показывал пальцем, объяснял… Его спутники лишь недоуменно переглядывались.

— Ничего там нет, — произнесла Элвиг так, будто хотела успокоить глупенького ребенка.

— Ничего, — подтвердил Маевский. — Ущелье как ущелье… — его взгляд стал озабоченным: — Благородная Элвиг… А не мог наш друг там подхватить какую-нибудь заразу, вызывающую…

— В жизни о таком не слышала. Будь там зараза, мы бы ее все подхватили, я думаю. Ну что, летим дальше?

— Летим, — со вздохом сказал поручик.

Оглянулся. Там, над ущельем, по-прежнему уходили в поднебесную высь исполинские полосы голубого сияния и золотистого мерцания. На видение это никак не походило, но отчего-то видел эту поразительную картину только он. Возможно…

Зубы лязгнули, он едва не прикусил язык — лодка внезапно провалилась кормой, так, что на миг собственное тело показалось совершенно лишенным веса, а сердце, казалось, оторвалось. Выровнялась, резко клюнула носом… А потом ее стало бросать и швырять во все стороны, как шлюпку в бурных волнах, едва ли не переворачивая вверх дном.

Поручик отчаянно цеплялся за кресло, заботясь об одном — не полететь вверх тормашками неизвестно куда. Вокруг было лишь неистовое мельтешение разноцветных полос, в которых не узнавались ни земля, ни небо. Что-то глухо стучало вокруг, твердый угловатый предмет так саданул его под ребра, что дыхание отшибло, — ага, «книги» разлетелись…

На краткие промежутки возвращалось устойчивое положение, тогда вверху оказывалось голубое небо, а по бокам — зеленые леса на склонах гор. Он разглядел, как Элвиг, одной рукой цепляясь за кресло, выгибаясь в нечеловеческом усилии, отчаянно манипулирует рычагами. Лодку накренило, «книга» с рокотом прокатилась по полу, саданула его в щиколотку так метко и больно, что искры из глаз полетели и слезы навернулись.

Справа стремительно надвинулось, налетело на них нечто серо-коричневое. Душераздирающий треск, звон разбитых стекол… Отвесное падение… Удар…

Кажется, сознания он ни на миг не терял. Едва ощутив, что жуткая коловерть прекратилась, открыл глаза, приподнялся. С радостью увидел, что совсем рядом, цепляясь на перекосившиеся кресла и самозабвенно ругаясь, на чем свет стоит, поднимается Маевский, а в другой стороне уже выпрямилась Элвиг — растрепанная, с полуоторванным левым рукавом камзола, но, похоже, невредимая.

Штабс-капитан, судя по изрыгаемым им проклятьям, тоже вышел из передряги без особых повреждений — есть изрядная разница в том, как и каким тоном ругаются здоровые и покалеченные…

Окружающую обстановку он оценил быстро. Лодка, вернее, то, что от нее осталось, лежала на зеленой равнине, и ее бренные останки, наблюдаемые изнутри, являли собою жалкое зрелище. Большая часть остекления вылетела напрочь, металлические рамы покривились, корпус расселся, а корма и вовсе представляла груду обломков, смятая страшным ударом.

Он выбрался сквозь покореженную дверь, встал на траве, пошатываясь, с невероятной радостью ощущая надежную твердь под ногами. Справа, не так уж и далеко, вздымался голый, серо-коричневый скалистый обрыв — ага, это об него лодку хряпнуло так, что только обшивка брызнула… Меж разошедшимися, переломанными досками виднелось нечто вроде серебристой сети, порванной, свисавшей клочьями, вокруг валялись большие красные кристаллы величиной с кулак, частью целые, но большинство разбитые в куски. Не оставалось сомнений, что неведомый двигатель лодки в результате крушения пришел в полную негодность. «Тут просто нечему ломаться», — вспомнил он то, что ему говорили о лодке, и, не будучи инженером, тем не менее догадался без труда, что к чему. Возможно, ломаться и нечему, пока лодка невредимо порхает в воздушном просторе. Но если она со всего размаха грянется о скалу, то получится именно то, что он сейчас наблюдает…

Элвиг, присев на корточки, разглядывала повреждения с несказанным удивлением.

— Но так не бывает… — жалобно, с какой-то детской обидой протянула она. — Так просто не может быть… Пока существует магнитное поле…

— А его не могло на минутку выключить? — спросил поручик оторопело. — Как выключается электрическое освещение?

— Не могло, — отрезала Элвиг. — Оно всегда существует. Ни одна буря не способна…

— Ага! — сказал присоединившийся к ним Маевский. — Значит, все же бывают бури? Может, мы в какой-нибудь шторм и попали?

Элвиг выпрямилась, фыркнула:

— Господа мои, вы ученые? Вы разбираетесь в электричестве и земном магнетизме лучше всех на свете?

— Если откровенно, совсем наоборот, — признался Маевский.

— Я тоже не разбираюсь, — сказала Элвиг сердито. — Но накрепко усвоила, что с лодкой ничего подобного случиться не может. Так говорили инженеры, когда учили меня летать, и я им верю. Потому что они знают лучше.

— Однако же… — сказал Маевский, выразительным жестом показывая на жалкие останки гордого воздушного судна. — Не все они знают, рискну предположить? Ну ладно, не будем ломать голову над столь высокими материями. Поскольку вы командуете, объясните, что делать дальше. А мы уж будем исправно подчиняться.

— Книги… — сказал вдруг поручик. — Побились, наверно, в черепки…

— Да не должны бы, — сказал Маевский. — Прочная штука, с ней, что только ни вытворяй… — он заглянул внутрь лодки. — Ну конечно, целехоньки, так что одной головной болью меньше… Итак, госпожа моя?

Судя по ее лицу, Элвиг отчаянно пыталась вернуть себе прежнее присутствие духа и напористость.

— Собственно, ничего страшного не произошло, — сказала она, словно бы размышляя вслух. — Я попробую связаться с дворцом, аппарат вроде бы не пострадал, с ним ничего и никогда не может… — она перехватила взгляд Маевского, оскорбленно полыхнула глазами: — С ним вроде бы никогда ничего не случается. В общем, попробую связаться. Если и со связью что-то непонятное… ну, в конце концов, пойдем в столицу пешком. Карту я помню. В той стороне, — она указала рукой, — Большой Тракт, мы в него просто-напросто упремся, никак не промахнемся мимо. До Тракта часов шесть ходу… ну, может, семь-восемь, если учитывать, что путь в горах поневоле получится длинный и извилистый. Места глухие, но не столь уж и опасные, оружие у нас есть, воду найдем, без еды как-нибудь продержимся… Книг не так уж много, донесем… но даже будь их груда, я бы ни одной не бросила, волокла, пока сил хватит.

— Я тоже, знаете ли, — усмехнулся Маевский. — Давайте, вы все же сначала испробуете, исправен ли аппарат… Это еще что за черт?

Он тревожно озирался, посмотрел себе под ноги. Поручику тоже показалось, что земля под ногами словно бы легонько содрогается, слышится отдаленный гул. Элвиг тоже что-то такое почувствовала. Никак нельзя заявить, как только что со странным сиянием, бьющим из земли в небо, что это ему одному мерещится, все трое…

Элвиг вскрикнула, протянула руку. Дрожь земли усилилась, гул приближался.

И они увидели.

Пространство ущелья во всю ширину словно заливала коричневая высокая волна, двигавшаяся совсем не так, как морские волны, странноватая какая-то, не имевшая ничего общего с могучим потоком воды, как бы распадавшаяся на отдельные части… Трубные звуки заполонили все вокруг, земля дрожала, размеренный топот приближался с устрашающей быстротой.

Неисчислимый табун мамонтов подходил, накатывался со скоростью идущей рысью лошади. Высоченные мохнатые звери заполнили широкое ущелье сплошь, так что крайние, казалось, царапают косматыми боками скалы. Их там вроде бы были тысячи.

Звучно трубя, не умеряя аллюра, они приближались, приближались, плотным, сомкнутым строем, и меж ними не видно было ни вершка свободного пространства…

Поручик в панике огляделся. Насколько достигал взгляд, с обеих сторон вздымались отвесные скалы, по которым не вскарабкаться и обезьяне. Револьвер оттягивал карман, но представлялся сейчас игрушкой, песчинкой, не способной остановить могучую лавину. Укрыться в полуразбитой лодке? Исполины ее снесут, как ребенок сносит ромашку деревянной сабелькой… О том же самом явно подумал и Маевский — схватился было за скорострел, но тут же поставил его к ноге, безнадежно покачав головой. Да и Элвиг стояла, уронив руки, даже не пытаясь расстегнуть свои кобуры, накатывавшаяся на них дикая мощь заранее представала тем, против чего их жалкие игрушки бессильны…

Поручик вяло удивился, что не чувствует страха. Нисколечко. Ни малейшего. Его странное спокойствие не имело, он знал, ничего общего с тупой апатией, по слухам, охватывающей приговоренного к смерти.

Элвиг бросилась к нему, он обнял ее одной рукой и прижал к себе, завороженный несущимся на них потоком нерассуждающей мощи.

— Господи, твоя воля… — прошептал Маевский. И заорал, выбросив вверх руки: — А вот пошли! Пошли!

Невероятно, но приближавшаяся под неисчислимые трубные звуки лавина разомкнулась. Трое людей стояли, прижавшись друг к другу, оглушенные, подавленные, потерявшиеся в топоте, сотрясении земли, гуле — и мчавшиеся, казалось, прямо на них исполинские звери в последний миг брали кто вправо, кто влево, обтекая троицу и их разбитую вдребезги летающую лодку, вновь смыкаясь потом в единый поток. Рядышком, стоит только руку протянуть, проносились косматые горы, мелькали достигавшие земли космы коричневой шерсти, тумбообразные ноги, сотрясавшие землю, изогнутые бивни, воздетые хоботы. Трубные звуки и топот оглушали, от беспрестанного мелькания косматых громад кружилась голова. Самцы с лохматыми горбами, совсем невысоконькие детеныши, жавшиеся к самкам, старательно поспешавшие за взрослыми…

Неизвестно, сколько времени прошло, пока они стояли посреди неудержимой лавины косматых зверей. Все кончилось так же неожиданно, как и наступило, — далеко за спиной потихоньку затухали протяжные трубные звуки, угасал тяжелый топот, земля под ногами более не содрогалась.

Плоское дно ущелья уже не казалось сплошным зеленым ковром — трава полегла, растоптанная, земля изрыта. Одуряюще, очень знакомо пахло свежей взрыхленной землей и перемятой травой.

— Хорошие слоники, — еле выговорил Маевский, крутя головой, старательно подавив нервный смешок. — Вежливые. Воспитанные. А могли бы и в лепешку…

Поручик чувствовал, что прижавшуюся к нему девушку прямо-таки дрожь пробирает, ее форменным образом колотит. Наклонился и, не стесняясь Маевского, поцеловал ее в щеку. Она пошевелилась, глянула почти осмысленно, помотала головой, приходя в себя. Высвободилась резким движением, встала в горделивой позе, словно пытаясь всему свету доказать, что никакой минутной слабости не было. Хоть статую амазонки с нее ваяй…

— Ну вот, обошлось, — отчеканила девушка почти не дрогнувшим голосом. — Пойдемте попробуем…

Первой забралась в лодку, выдвинула ящичек справа. Там оказался прибор — похоже, миниатюрное подобие того, что был установлен на заброшенной вилле, выбранной полковником в качестве уединенной резиденции. Элвиг принялась что-то поворачивать, нажимать, вертеть постукивать по блестящему рычажку…

Все вроде бы работало исправно — над аппаратиком, как и давеча у полковника, принялись один за другим вспыхивать полупрозрачные загадочные знаки, сотканные из алого сияния. Однако Элвиг нахмурилась, сердито сдвинула брови, при появлении новых светящихся иероглифов все больше мрачнела. Положительно, что-то пошло не так. Поручик не разбирался в таких вещах, но все равно ему показалось, что вспыхивающие знаки какие-то насквозь неправильные. Даже у совершенно не понятных иероглифов есть некая внутренняя завершенность, пусть непонятный, но смысл, как у всякого творения человеческих рук. А то, что высвечивалось над блестящим аппаратом, выглядело каким-то бессмысленным, лишенным рукотворности. Словно на чистый лист бумаги стряхнули кисть, и получились беспорядочные разводы, кляксы, потеки. Такое уж впечатление от них оставалось.

Когда Элвиг откинулась на спинку, тихонечко выругалась сквозь зубы и в крайнем раздражении стукнула ладонью по доске управления, поручик окончательно уверился, что интуиция его не подвела.

— Что-то не ладится? — осторожно спросил он.

— Все не ладится, — сердито ответила Элвиг. — Галиматья какая-то, бред… В жизни о таком не слышала.

Маевский, деликатно подбирая слова, поинтересовался:

— А нельзя ли как-нибудь… починить?

Элвиг бросила на него рассерженный взгляд, отозвалась вовсе уж накаленным голосом:

— Может, и можно… А вы умеете? Вы у себя умеете чинить такие вещи?

Поручик честно замотал головой — он и в самом деле не взялся бы за починку не только телеграфного аппарата, но и керосиновой лампы. Судя по унылому лицу Маевского, он тоже не обольщался насчет своих инженерных талантов.

— На вид вроде бы целый… — сказала Элвиг с таким видом, словно собиралась шарахнуть по безвинному аппаратику чем-нибудь увесистым. — Но эта абракадабра…

Она зажмурилась, глубоко втянула воздух сквозь зубы, посидела, уставясь в потолок, явно усердно отгоняя раздражение. Вновь коснулась рычага. И снова замигала светящаяся галиматья.

Девушка вздохнула:

— Боюсь, господа мои, придется собираться в путь…

Она вылезла из разбитой лодки, достала из кармана карту — тот самый лист, что бесцеремонно выдрала из атласа Красавчика, — положила на ладонь компас, узнанный обоими офицерами с первого взгляда. Обозначения, разумеется, были здешние, но сам прибор загадок не таил: красно черная стрелка, дрожащая над градуированной круглой шкалой…

— Мы примерно вот здесь… — заключила Элвиг. — Значит нужно повернуть влево, в ту сторону, куда бежали мамонты, обойти эти вот скалы, а там…

Она вдруг как-то странно передернулась, разжала пальцы, карта выпорхнула из руки и плавно спланировала на истоптанную землю, компас полетел туда же, но, кажется, не разбился, мягко шлепнувшись на кучку травы. Девушка стояла прямая, как струнка, ее лицо менялось на глазах, превращаясь в застывшую маску. Глаза стали пустыми, стеклянными, бессмысленными, как у новорожденного или безумца — и она вдруг, подламываясь в коленках, стала клониться к земле. Поручик едва успел ее подхватить, но удержать на ногах не смог, безвольное тело напоминало сейчас марионетку, которой перерезали ниточки. Поддерживая, старался хотя бы сделать так, чтобы она не ушиблась, села, а там и легла…

Краем глаза он видел, что и с Маевским происходит нечто странное: штабс-капитан остался на ногах, но его лицо переменилось до неузнаваемости — стало таким же пустым и безвольным, Маевский улыбался во весь рот бессмысленной улыбкой идиота, поднял руки, плавно проделывая ими непонятные движения, то ли касался чего-то (весьма даже приятного, похоже), то ли чертил в воздухе некие плавные контуры…

Сам поручик чувствовал себя, как обычно. Ничего не пытаясь понять, он бережно опустил Элвиг на землю, присел над ней на корточки — она размеренно дышала, но лицо поражало отсутствием всяких мыслей и чувств.

Оглянулся, заметив какое-то движение справа.

На фоне серо-коричневого вертикального откоса неспешно опускалась к земле напоминавшая человеческую фигура — ноги вытянуты и чуть расставлены, руки раскинуты, за плечами трепещет нечто вроде золотистых полупрозрачных крыльев. Фигура словно бы не имела четких контуров, ее окутывала некая дымка, и сквозь нее пронзительно светились два колюче-синих огонька, в том месте, где у человека располагаются глаза.

Эта бесшумно опускавшаяся тварь мало походила на Золотого Демона, но поручик испытал странное чувство сродни тому, как случается, когда в толпе незнакомцев вдруг видишь кого-то, кого прекрасно знаешь. Он знал, хотя и не мог бы выразить это ощущение словами.

Маевский сделал шаг назад и опустился на взрыхленную сотнями ног землю, лег, вольно и непринужденно опершись на локоть, все так же блаженно, идиотски улыбаясь. Положительно, он напоминал сейчас этакого бахчисарайского пашу, развалившегося на ковре с кальяном поблизости и разнеженно созерцавшего своих одалисок (похожую картинку поручик где-то видел).

Фигура коснулась земли. Опустила руки. Крылья за ее плечами тоже опустились, колыхались сзади диковинным туманным плащом, трепыхавшемся при каждом движении. Вокруг нее по-прежнему стояла дымка, скрадывавшая четкие контуры. С хищной грацией, совершенно бесшумно фигура двинулась к ним.

Поручик на миг почувствовал всей кожей странные касания, словно упал в бочку с легчайшим пухом. Тут же это прошло. Фигура приближалась, посверкивая огненными глазами.

Руководимый не разумом, а неким смутным инстинктом, поручик согнул колени посильнее, накренился вбок, старательно прикидываясь столь же расслабленным и безвольным, как его спутники, плюхнулся наземь, полулежал, опираясь левой рукой. Совсем рядом с его правой рукой была висевшая на поясе Элвиг коричневая кобура из тончайшей выделанной кожи…

Тварь остановилась шагах в трех, словно бы присмотрелась. Послышался довольный, совершенно человеческий смешок. Дымка не рассеялась вовсе, но поредела, можно было теперь рассмотреть смутные очертания лица с большим крючковатым носом и голым черепом, не по-человечески длинные пальцы рук, фигуру с бочкообразной грудью и тонкой, прямо-таки муравьиной талией. Было это создание одетым или голым, разглядеть не удавалось.

Он взмахнул руками — крылья послушно взмыли и опустились. Лица Элвиг и Маевского вновь стали осмысленными, но пошевелиться они явно не могли. Поручик тоже старательно изображал истукана. Синие огоньки прямо-таки кололи…

— Ну, как вы себя чувствуете, госпожа моя? — голос твари был ровным, вкрадчивым, обволакивающим. — Не все же вам охотиться, пора и побывать в роли добычи… Позвольте вам чуточку попенять: вы так неосторожно вовлекли этих симпатичных молодых людей в жуткую авантюру. Ах, как неосторожно и опрометчиво. Следовало бы повзрослеть…

— Мерзавец… — выговорила Элвиг таким тоном, словно сожалела, что слова не способны убивать.

Монстр рассмеялся, абсолютно человеческим смехом:

— Мы горды и несгибаемы, да? Ничего, это ненадолго… И что же здесь? — он оттолкнулся от земли, одним плавным прыжком оказался возле лодки, заглянул внутрь. — Как печально… Вы еще и воришки… Гребете жалкими лапками высшую мудрость, на которую и смотреть-то недостойны… Как вам только удалось оттуда вернуться? Оставь без присмотра ненадолго — и обязательно устроите новый сюрприз, неугомонные…

— Что тебе нужно, цверг? — спросила Элвиг отрывисто.

— Мне? — показалось, что существо приподняло брови. — Самое забавное, самочка, что мне ничего от вас не нужно. Ну чем вы можете мне быть полезны, воришки, дрянь, ничтожества? Вы просто-напросто оказались у меня в руках, я к этому не прилагал никаких усилий, вы сами вздумали здесь болтаться…

— Это… — голос Элвиг сорвался. — Это неправильно… Таких не бывает… Теперь не бывает…

— И кто же я по-твоему, видение? — расхохотался монстр. — Неужели похож? Ну куда тебе с твоим убогим умишком знать, что бывает, а чего не бывает…

— Слушайте… — произнес Маевский.

Не оборачиваясь к нему, цверг небрежно бросил через плечо тоном безграничного презрения:

— Вы оба меня вообще не интересуете и разговаривать с вами я не намерен, постарайтесь это уяснить…

— Что тебе нужно? — повторила Элвиг.

— Я же сказал, ничего. Коли уж вы оказались рядом и попались, можно потешиться, только и всего. Твои секреты меня не интересуют, я их знаю и так. А ты сама… — он трескуче рассмеялся. — Ну что ж, пожалуй, можно с тобой немного побаловать. Ты ведь наверняка слышала, как мы умеем доставлять вашим женщинам удовольствие? Ты будешь орать и визжать совершенно искренне, я тебя превращу в животное… а потом кликну этих забавных созданий, наполовину людей, наполовину лошадок. Тут поблизости, не так уж и далеко, бродит табун… Они обожают играть с вашими женщинами, ты должна знать… Интересное будет зрелище. Ну, а для твоих спутников мы тоже что-нибудь придумаем, такое, чтобы они сдохли как можно позже… Редко выпадает такое удовольствие, нужно пользоваться вовсю… — в его голосе слышались шипящие нотки, он был исполнен столь лютой злобы, что волосы на голове шевелились. — Жаль, что нельзя разделаться со всей вашей поганой породой, но, — по крайней мере, я на вас отыграюсь, слизняки…

Он присел на корточки над девушкой, словно сотканный из колышущегося тумана, темного дыма, оскалившийся в нечеловеческой улыбке. Поручик вдохнул странный запах — не омерзительный и не приятный, просто-напросто настолько чужой, что слов не подыскать. Растопыренная пятерня с длинными, словно бы когтистыми пальцами медленно прошлась по щеке Элвиг, по шее, по груди. На лице у девушки был ужас.

Лапа, оказавшаяся вполне материальной, рванула ее рубашку так, что верхние пуговицы брызнули в стороны.

— Я тебя сделаю животным, вот увидишь, — пообещал цверг. — Спешить некуда, ты сама виновата, что никто не будет вас искать… Я там видел какую-то странную штуку, — он выпрямился, плавно переместился к лодке и снова заглянул внутрь: — Что-то новенькое на нашу голову? У нас достаточно времени, и мы можем об этом поговорить…

Поручик решился. Он одним рывком справился с застежкой, с клапаном кобуры, вырвал оттуда это странное оружие с покрытым симметричными прорезями металлическим стволом. Револьверная рукоять удобно легла в руку, указательный палец привычно коснулся непривычного спускового крючка. Если что-то не сладится… Но другого выхода нет…

Цверг оборачивался — лениво, медленно, абсолютно уверенный в себе. Поручик потянул спусковой крючок. Мгновение тянулось невероятно долго, он успел подумать, что все пропало, что в его руке оружие не сработает, что там может отыскаться какой-то секрет, успел облиться холодным потом и мысленно распрощаться с жизнью…

В сторону цверга бесшумно, молниеносно полетел конус золотистого сияния, крайне напоминавший свернутую рыбачью сеть, она в мгновение ока развернулась, накрыла темную фигуру, в уши ударил скрежещущий, тонкий, нестерпимо мерзкий визг… На месте цверга возникло нечто наподобие золотистого свертка, длинного кокона, этот кокон начал падать вбок, словно невысокое подрубленное деревце, грянулся оземь…

Теперь там лежало нечто, напоминавшее древнюю египетскую мумию, запеленатую в золотистую ткань. Смутно угадывались контуры плеч, головы, вытянутых ног…

Поручик поднялся на ноги, ощущая нешуточную слабость в коленках, опустив руку с оружием, прекрасно сработавшим. Тишина казалась оглушительной. Он сделал один-единственный шаг вперед, присмотрелся. Золотистый покров теперь выглядел, как натуральная ткань. Плененный цверг не шевелился.

Рядом остановился Маевский, шумно отдуваясь, встряхивая головой. Его лицо выражало целую гамму разнообразнейших чувств.

— Мои поздравления, поручик… — проговорил он ошалело. — Я-то, грешным делом, подумал, что нам конец пришел… А вы, значит… Лихо… — он присмотрелся. — Вот как тут с ними, а мы-то, убогие, черт знает как обходимся, прадедовскими средствами. Даже завидки берут… Позвольте полюбопытствовать?

Он осторожно забрал у поручика оружие и принялся его разглядывать, уважительно качая головой. Сказал тихонько:

— Аркадий Петрович, ну что вы стоите, как половецкая каменная баба? Идите, успокойте девушку, на бедняжке лица нет… Я тут деликатно погуляю в сторонке…

Спохватившись, Савельев бросился к Элвиг, так и сидевшей на куче перемешанной с рыхлой землей мятой травы. Ее форменным образом колотило, в глазах стояли слезы, губы дрожали. Ни в малейшей степени она сейчас не напоминала хваткого и решительного агента тайной полиции. Бросившись рядом на колени, поручик обнял девушку за плечи, притянул к себе, и она уткнулась ему в грудь, ее плечи тряслись, послышался тихий всхлип. Свободной рукой поручик погладил ее по голове, бормоча какую-то успокоительную ерунду касаемо того, что все кончилось и кончилось победой, так что…

Кажется, это продолжалось совсем недолго, Элвиг вдруг напряглась, вырвалась из его объятий, поднялась на ноги, запахивая разорванную рубашку, старательно смахивая слезы. Гордо выпрямившись, вскинув голову, чуточку сварливо произнесла:

— Надеюсь, ты его надежно запеленал?

Изо всех сил пыталась побыстрее вернуть себе ту самую гордую несгибаемость, которой на некоторое время определенно лишилась. Нельзя было ею не восхищаться.

— Кажется, — сказал поручик.

Рядом протарахтели выстрелы, и они обернулись туда. Маевский опустил скорострел, небрежно держа его одной рукой, усмехнулся:

— Там из-за скалы вывернула пара-тройка человеко-коняшек… Парочки выстрелов хватило, чтобы драпанули… Благородная Элвиг, я в этом совершенно не разбираюсь, но там, над вашим аппаратом, вроде бы теперь совсем другие знаки мелькают, очень даже похожие на некие письмена. Парочку я вроде бы узнал, мне доводилось видеть похожую штуку в действии…

Элвиг поспешила туда, мимоходом бросив злорадный взгляд на запеленатую «мумию», сделав движение, словно собиралась пнуть ее сапогом, но в последний момент передумала. Вскоре послышался ее ликующий крик:

— Работает!!!


### Глава XI. Триумфы и загадки

Человек за резным столом из черного дерева с позолоченными завитушками по углам неспешно перебирал бумаги в одной из многочисленных стопок, лежавших перед ним в обилии. Поручику показалось, что в этом есть некая нарочитость, но он, разумеется, оставил свои догадки при себе: с какой стороны ни посмотри, ему не полагалось вылезать со своими соображениями перед здешним титулованным вельможей, начальником тайной полиции. Он сидел смирнехонько, как и Маевский с Элвиг, украдкой разглядывал хозяина кабинета — не особенно и большого, обставленного без всякой роскоши.

Человек этот производил незаурядное впечатление: пожилой, но крепкий, плечистый, с совершенно лысой лобастой головой и тяжелыми веками, из-под которых порой посматривали колючие, умные глаза. Ничего удивительного: многолетние начальники тайной полиции, в каких бы мирах должность ни отправляли, недостатком ума и сообразительности отнюдь не страдают…

— Ну что ж, блестяще, — поднял глаза хозяин кабинета, отложил последнюю бумагу из бегло просмотренной груды. — Благородная госпожа Элвиг, у меня не найдется подходящих слов, чтобы выразить восхищение… да что там, восторг! Ликование! Вам блестяще удалось не только захватить столько книг, сколько никто до вас не добывал единым разом, но и пленить очень сильного цверга… Вы теперь будете живой легендой тайной полиции, на вашем примере долгие годы будут учиться новички, вам, чего доброго, золоченый монумент возведут…

Поручик не знал его обычной манеры изъясняться, но начал подозревать, что вельможа не столь уж и тонко издевается, насмешничает — вроде бы бесстрастным, ровным, благожелательным голосом. Судя по тому, как насторожилась Элвиг, его догадки были недалеки от истины.

— Вот только я собираюсь говорить не о вашем ослепительном триумфе, а о ваших потрясающих промахах, о вашем небывалом разгильдяйстве, — продолжал человек за столом столь же бесстрастно. — За несказанно меньшие проступки людей с треском вышибали со службы, ссылали в южную глушь, а то и поступали еще суровее… Вы не представляете, как мне хочется стереть вас в пыль…

Элвиг вспыхнула, но оскорбленно молчала — ее начальник не походил на тех, с кем можно впустую препираться. Она лишь произнесла, величайшими усилиями сдерживая себя:

— Высокий Шорна, так ли уж необходимо вести подобный разговор в присутствии…

Шорна бесцеремонно ее перебил:

— Именно в присутствии наших гостей, которых вы едва не погубили своей безответственностью вместе с собой. Пусть знают истинное положение дел… Итак… Вам прекрасно известны строжайшие инструкции для подобных случаев, Элвиг. Вы обязаны были лететь в Черный Город с отрядом. С охраной, с учеными, с нужными приборами и достаточно мощным оружием. Одним словом, с отрядом, готовым достойно встретить любые неожиданности. Вы этого не сделали. Вы отправились к начальнику этих господ и солгали ему, что уполномочены действовать именно таким образом…

— Я не лгала…

— Ну, значит, не сказали всей правды, что, в общем, одно и то же… В результате вы трое едва не погибли. Спасло вас только дикое, фантастическое везение. Среди вас оказался карн, — он мельком бросил на поручика взгляд. — Окажись иначе, вы все исчезли бы бесследно, и я даже не знал бы, где вас искать… Интересно, у вас найдется что-нибудь, хотя бы отдаленно способное сойти за оправдания? Я хочу послушать.

Элвиг осторожно произнесла:

— До сих пор никто и представления не имел о механизмах вроде того, который встретил нас в городе. Столь сильные цверги, способные подавить волю, нам не попадались уже пару столетий… Кто мог предполагать…

— Достаточно, — поморщился Шорна. — Это не похоже на оправдания даже отдаленно. Это не дополнительные отягчающие обстоятельства… Никто ничего не предполагал. Прекрасно. Но именно на такой вот счет и пишутся подробные, строжайшие инструкции: чтобы достойно противостоять неожиданностям, насколько удастся… Или до вас никто не сталкивался с неприятными сюрпризами, с чем-то раньше не встречавшимся? Напомните мне.

— Сталкивались. И неоднократно.

— О чем вы прекрасно знаете… То есть ни тени оправданий у вас нет. Вы просто-напросто проявили совершенно ненужное, мало того, прямо запрещенное удальство. И попали в нешуточный переплет. Собственно, ваш вклад в победу ничтожен. Его просто нет. Этого металлического змея, умевшего превращать живых людей в камни, уничтожили не вы. Вы-то перед ним оказались абсолютно бессильны. Как и перед цвергом, которого пленили отнюдь не вы… За подобное люди познатнее, опытнее и заслуженнее вас прямо отсюда отправлялись под конвоем на юг, а то и в другом направлении, гораздо ближе… — он уперся в девушку тяжелым, неприязненным взглядом: — Вы себе не представляете, как мне хочется самолично взять вас за шиворот и затолкнуть в возок, запряженный отнюдь не лошадьми…

На Элвиг жалко было смотреть, на ней лица не было, какое-то время казалось даже, что она заревет в три ручья. Поручик чувствовал себя ужасно неловко, как наверняка и Маевский — но от них сейчас ничего не зависело, наоборот…

Шорна долго — и с несомненным удовольствием — держал зловещую паузу. Потом вкрадчиво осведомился:

— Милая Элвиг, вы не собираетесь каяться? Просить прощения? Пощады? Многие на вашем месте…

Элвиг уставилась на него с бледным, отчаянным лицом. Ее губы подергивались, но слез на глазах не было. Она сказала с некоторым вызовом:

— Бесполезно. С вами все равно бесполезно. Вас не разжалобишь, высокий Шорна.

— Рад, что вы обо мне столь высокого мнения, — сказал Шорна без улыбки. — Ну что же… — он снова затянул паузу, так что все присутствующие, казалось, затаили дыхание. — Если бы все зависело только от меня, вы бы, драгоценная, уже ехали бы под конвоем на Южный Тракт… Или, в виде величайшей милости, попросту оказались бы вышвырнуты за ворота без всякой надежды вернуться на императорскую службу в каком бы то ни было качестве. К моему несказанному сожалению, события обернулись так, что я в своих желаниях не волен. Вам снова несказанно повезло. Но это, вбейте себе в вашу очаровательную головку, был последний раз. Самый последний. Уясните это хорошенько. Я с вас более глаз не спущу. За любой, самый ничтожный проступок, который другому обойдется в пару резких слов, вы ответите по полной. Клянусь чем угодно. Либо вы станете дисциплинированным работником, либо сгинете в ссылке в глуши. Понятно вам? Я спрашиваю, понятно?

— Да, — сказала Элвиг.

Она выглядела тихой и покорной, но мысленно наверняка плясала от радости. У поручика отлегло от сердца.

— Хочется верить… — протянул Шорна и вышел из-за стола. — Поднимайтесь, благородные господа и дама. Его величество удостоил вас аудиенции. Сейчас и отправимся, — он обстоятельно, неторопливо осмотрел всех троих, словно строгий фельдфебель, перед армейским смотром способный придраться к любой мелочи. — Ну что же, для малой аудиенции годится… Пойдемте.

Они шли по роскошным коридорам — позолота, статуи, мозаика, батальные полотна в вычурных рамах, причудливые хрустальные люстры… Чем дальше, тем больше встречалось неподвижно застывших усачей в золоченых панцирях — несомненно, здешние лейб-гвардейцы. Поручик покосился на Элвиг — она шла, как ни в чем не бывало, и на губах играла прежняя улыбочка, строптивая, дерзкая. Даже если выволочка и произвела на нее должное впечатление, девушка не собиралась долго этим терзаться…

Пошли другие коридоры, гораздо уже и ниже — должно быть, они попали из парадных залов на личную императорскую половину. Гвардейцы стояли еще гуще, чуть ли не через каждые десять шагов. И вдобавок там и сям обнаруживались странные вещи, категорически не сочетавшиеся с роскошью дворца: какие-то овальные, то ли стеклянные, то ли каменные пластины, вставленные в простые рамы прямо посреди мозаичных картин или золоченых ламбрекенов, ряды черных металлических кружков, пересекавшие паркетные полы, решетчатые полушария, торчавшие в самых неожиданных местах, черные штыри в половину человеческого роста, увенчанные стеклянными шарами…

Коридор упирался в невысокую сводчатую дверь — по обе ее стороны застыли раззолоченные лакеи. Поручик видел, что Элвиг посерьезнела, и принялся лихорадочно гадать, какое выражение лица уместно для таких вот случаев. Он и живого князя видел-то лишь единожды, издали, что говорить о коронованной особе. Пусть эта цивилизация отчего-то бесследно сгинула во мраке времен, но сейчас-то она существует наяву, могучая и необозримая, значит, и властитель соответствующий…

Шорна остановился, не доходя нескольких шагов до двери и они послушно замерли за его спиной. Послышалось тихое тарахтение, механический стрекот, овальная пластина над дверью налилась ровным голубым сиянием, оно продержалось несколько секунд и погасло. Словно получив некий сигнал, лакеи слаженно сделали шаг, один вправо, другой влево, взялись за причудливые ручки — может, не золоченые, а из чистого золота — и распахнули створки.

Внутри не оказалось особенной уж роскоши, наоборот, не слишком и большая комната со сводчатым потолком была обставлена довольно скромно, темной мебелью, стены обиты тисненой кожей, на них во множестве развешано разнообразнейшее оружие (такое впечатление, древнее, антикварное, давным-давно вышедшее из военного употребления). На противоположной от входа стене висит огромная прямоугольная картина, какой-то странный пейзаж — желтая песчаная равнина, небо над ней не голубое, а красноватое, оттенка крепко разбавленного водой хорошего вина, слева — причудливый серый замок, справа — целая флотилия кораблей под белоснежными и синими парусами, удивительным образом словно бы плывших низко над песком.

Прямо под картиной в черном кресле с невысокой спинкой сидел пожилой человек в довольно скромном платье, и на шее у него тускло посверкивал вместо традиционного для благородных драгоценного ожерелья толстый золотой обруч наподобие шейной гривны. Одесную, застыв в молчании, располагалась кучка мужчин (в основном пожилых, а то и преклонного возраста), разодетых не в пример более роскошно, залитых бриллиантовым блеском. У поручика встал перед глазами наиболее подходящий пример — Бонапарт, щеголявший в простом сером сюртуке с единственной орденской звездой во главе блестящей свиты маршалов.

Он смятенно подумал, что не имеет никакого представления о здешнем дворцовом этикете и никаких разъяснений на сей счет не получал. Впрочем, Шорна с Элвиг никаких сложных движений и церемониальных жестов не производили, просто стояли смирнехонько, чуть склонив головы, так что нетрудно было следовать их примеру. «Однако, — подумал поручик весело. — Залетела ворона в высокие хоромы…»

Император внушал невольное почтение — властной осанкой, лицом, исполненным спокойного величия. Именно так, в представлении поручика, и должен был выглядеть властитель империи, чьи предки занимали трон столетиями. «Этак и голову велит снести, глазом не моргнув», — подумал он не без почтения.

Шорна, отступив на шаг и стоя вполоборота, негромко произнес:

— Ваше величество, это и есть тройка молодых храбрецов…

Император разглядывал их неторопливо, без особого любопытства. Сановники стояли тихонечко. Поручику вдруг нестерпимо захотелось почесать раззудевшееся правое ухо, и он едва превозмог это неуместное желание.

— Благоволение, юная дама, — сказал император совсем негромко, голосом человека, знающего, что любое его слово будет услышано. — Благоволение, господа мои. Надеюсь, вы и в дальнейшем себя проявите. Вы верны, честны и храбры…

Последняя фраза прозвучала как заученная. Не меняя положения головы, император бросил небрежный взгляд куда-то за спины троицы — и справа послышались тихие шаги, что-то мелодично звякнуло. Кто-то, так и оставшийся невидимым, с большим проворством надел на шею поручику что-то тяжелое, с подвешенным на нем увесистым предметом, чуть-чуть стукнувшим по груди. Он хотел скосить туда глаза, но, поскольку Шорна, будто исправный солдат унтера, ел глазами венценосную особу, последовал его примеру, вытянув руки по швам, старательно выкатывая глаза, свято блюдя известный принцип военной службы: оказавшись перед не маленьким начальством, тянись в струночку и таращи глаза с самым ревностным видом…

Шорна, встав перед ними, низко склонился и стал спиной вперед надвигаться на них, так что поневоле пришлось последовать его примеру и в этом. Старательно пятясь, поручик думал об одном: как бы не споткнуться, не шлепнуться, вот конфуз выйдет… Обошлось. Главное было — следить за геометрическим узором на ковровой дорожке, постеленной так, что они без особого труда спиной вперед просеменили к выходу, оказались в коридоре, и лакеи проворно, бесшумно захлопнули створки.

Только теперь, не удержавшись от шумного вздоха — черт с ним, с неведомым этикетом, не лакеев же стесняться, — поручик посмотрел себе на грудь. На вычурной золотой цепи висел медальон в ладонь размером, с каким-то эмалевым изображением, усеянном самоцветами. Крайне походило на орден. Судя по радостному личику Элвиг, именно так и обстояло.

— Мои поздравления, господа, — негромко сказал Шорна бесстрастно, даже не пытаясь изобразить на лице несуществующие эмоции. — Неплохо для ваших молодых лет и невысоких чинов, должен заметить. Благородная Элвиг, я понимаю, что именно это обстоятельство вы и имели в виду, рассчитывая, что победителей не судят. Вам прекрасно известно, какая награда причитается за книги цвергов… Но, повторяю, не бывает бесконечного везения, так что хорошенько запомните мои наставления…

— Непременно, — сказала Элвиг, откровенно сиявшая.

— Пойдемте.

Они возвращались прежней дорогой — но в какой-то момент Шорна свернул в незнакомый коридор. Остановился у полукруглой ниши с повторявшим ее очертания мягчайшим диваном, кивнул:

— Я бы попросил вас подождать здесь некоторое время. А с вами, благородный Аркади, мне хотелось бы поговорить наедине, если вы, конечно, не против…

— Конечно, — чуть растерянно кивнул поручик. Как говорится, чужой генерал — тот же генерал…

— Прекрасно. Прошу.

Шорна распахнул перед ним невысокую дверь. За ней оказалась комната того же неуловимо канцелярского вида, что и кабинет начальника тайной полиции: простая мебель, открытые шкафы с кипами бумаг и непонятных мешков, опечатанных сургучными печатями, пузатый шкафчик. Именно к нему Шорна и направился, кивнув поручику на стул. Обернулся, взявшись за резную дверцу:

— Вина?

— Благодарствуйте, — светски отозвался поручик.

С генералами ему за бутылочкой сиживать еще не приходилось, да и вряд ли придется в ближайшем будущем — а уж начальник тайной полиции такой империи если не по званию, то по положению безусловный генерал…

Шорна вернулся с темной бутылкой и двумя чеканными серебряными бокалами. В них полилась розовая струя.

— Терпеть не могу стеклянных, — сказал Шорна. — То и дело бьются, нет в них основательности… Ну что же, за ваш орден?

Он даже не старался изображать какое-то особенное дружеское расположение, говорил обычным своим тоном, ровным, бесстрастным голосом — но это и лучше, чем наигранное дружелюбие, располагает к собеседнику…

— Я вам несказанно благодарен, — сказал Шорна, когда бокалы опустели. — Поверьте, так оно и есть. Если бы не вы… — в его глазах появилось нечто человеческое, живой интерес. — Настоящий карн — персона крайне редко встречающаяся…

— Простите?

— Ах да, мне следовало пояснить… Карн — это человек, на которого бессилен воздействовать даже самый сильный цверг. Вы знаете за собой эту способность?

— Да, — сказал поручик.

— Еще лучше… Позвольте задать вам парочку вопросов, которые могут оказаться бестактными? Если они вас заденут, выскажите мне неудовольствие…

— Извольте, — ответил поручик.

— У меня создалось впечатление, что вы, простите великодушно, не принадлежите к высокой знати и не можете похвастать высоким чином. Простите, если…

— Ну что вы, — сказал Савельев, — именно так и обстоит. И титулов нет, и чин невелик. Ничего, многие с этого начинали…

— Вы честолюбивы? Хотите сделать карьеру?

— Пожалуй, — сказал поручик. — У вас, я слышал, тоже есть армия, так что вы должны себе представлять мысли и побуждения офицера. Конечно же, вступая в службу, никто не рассчитывает до седых волос оставаться в малых чинах. Уж коли есть лесенка, по которой поднимаются… отчего бы и нет?

— Вам понравилось у нас? — спросил вдруг Шорна.

— Необычно, — сказал поручик. — Но интересно. В общем, нравится. — Он тщательно взвешивал каждое слово — вполне уместная тактика в беседе с начальником тайной полиции. Очень своеобразный народец, надо полагать, поди догадайся, что ему от тебя надо…

— Вы, я слышал, подружились с прекрасной Элвиг? — Шорна впервые с тех пор, как поручик его увидел, улыбнулся. — Не сердитесь на мою бестактность, положение у меня такое, что я обязан все про всех знать… Не смущайтесь, я только рад. Очень надеюсь, вы на нее будете влиять благотворно. Умная девушка, смелая, но полнейшее пренебрежение дисциплиной… Ей необходим толковый наставник.

Поручик кивнул, он с этим тезисом был совершенно согласен.

— Позвольте без обиняков, — продолжал Шорна. — Как вы посмотрите на то, что я предложу вам… перейти к нам на службу? Да, вот именно. Под мое начало. Благородный Аркади, еще раз простите за бестактность, но мне отчего-то упорно представляется, что у себя вы занимаете, в общем, самое что ни на есть рядовое положение. Я не ошибся?

— Предположим, — осторожно сказал поручик.

— Меж тем у меня для вас откроются гораздо более приятные перспективы. Мы живем в разных мирах, но многое, как мне представляется, очень схоже… А потому думается мне, что и у вас, и у нас молодой офицер в скромных чинах, не особенно и знатный дворянин и место в обществе занимает столь же скромное…

— Пожалуй.

— Вот видите… У нас ваша карьера… и ваше благосостояние будут, позвольте заверить, несравнимы с прежними. Вы и не представляете, как мне нужен еще один карн. Как мне их не хватает… Очень уж редки у нас такие, как вы… в противоположность вашему миру, я полагаю. У вас карнов должно быть гораздо больше, иначе вас не держали бы на невысокой должности. — он смотрел пытливо, с надеждой. — Я не буду прельщать вас разнообразными благами. Сами скажите, чего бы вам хотелось. В разумных пределах, понятно. Деньги, дворец, земли… Все это нетрудно предоставить. Или у вас какие-то особенные пожелания?

Поручик с трудом сохранил серьезность. Ситуация в первую очередь показалась ему именно что невероятно забавной: поступить на службу в тайную полицию этой империи… Жить во дворце и разъезжать шестеркой по улицам городов, погрузившихся в небытие за тридцать тысячелетий до его рождения… Положительно, чертовски забавно!

— Быть может, вам требуется время на раздумье? — спросил Шорна. — Быть может, вам подробнее обрисовать все, что вы сможете здесь получить?

— Нет, — сказал поручик. — Предложение ваше интересное, но я, простите, сразу откажусь.

— Почему?

Он не видел у себя дипломатических способностей и потому решил резать правду-матку. Ну не украдет же, в конце концов, не закует в цепи, не заставит работать на себя силком? Хотя кто его знает… Жутковатый дяденька.

— Я — офицер и приносил присягу своему императору, — сказал он решительно. — Простите великодушно, но ничего тут не поделаешь… Вы должны понимать такие вещи…

Вопреки его ожиданиям, Шорна не стал его уговаривать и прельщать. Сказал с неприкрытым сожалением:

— Жаль… Искренне жаль. Ваши слова делают вам честь… но, право же, это тот случай, когда избыток благородства только сердит. Жаль. Но вы, надеюсь, не откажетесь со мной сотрудничать в… некоторых делах? Пока вы здесь?

— Разумеется, — сказал поручик. — Охотно.

Он нимало не кривил душой — полковник его на подобное сотрудничество только благословит, заранее можно сказать…

— В ближайшее время мне предстоит пара серьезных дел, — сказал Шорна. — Хотелось бы, чтобы вы сопутствовали.

— Можете на меня полагаться, — сказал поручик.

— Ну что же, спасибо и на том… Пойдемте? Ваши спутники наверняка заскучали…

Не так уж они и скучали — Маевский с большим воодушевлением, жестикулируя, бросая пылкие взгляды, что-то горячо рассказывал Элвиг, а она слушала с живейшим интересом, смеялась, поглядывала кокетливо. Поручик ощутил мимолетный укол ревности — что было достаточно глупо, нелепо даже как-то…

— Я вас оставлю, господа, — поклонился Шорна. — Служба…

Бросив напоследок на Элвиг многозначительный взгляд, он не спеша удалился. Маевский сразу же вскочил:

— А не отпраздновать ли нам, друзья мои, это нежданное великолепие? — он потеребил тяжелую орденскую цепь. — Не часто меня награждают. Гораздо чаще подвергают жесточайшим разносам, как только что бедняжку Элвиг… Я тут уже успел отыскать одно приятное местечко. «Принцесса и дракон» называется.

— У вас есть вкус, — одобрила Элвиг. — Место, действительно, хорошее. Едем?


…Невозможно оказалось отделаться от этого кошмара — вроде бы и не выглядевшего кошмаром. Ни бегущих по пятам чудовищ, ни страшных видений, и все же…

Как и в позапрошлую ночь, и в прошлую, он оказался в тяжелом, неприятном сновидении, о котором прекрасно знал, что оно собой представляет, но никак не мог проснуться.

В кошмаре он снова удивительным образом осознавал себя не человеком, вообще не живым существом — исполинским камнем, несущимся в черной пустоте, усыпанном мириадами колючих звездных огоньков. Впереди светился окутанный белоснежными полосами диск, камень надвигался, надвигался, вроде бы медлительно плыл во мраке, так что диск не увеличивался, но в то же время несся с невероятной скоростью… к Земле. Сон повторялся каждую ночь, и Савельев, поневоле вспоминавший о нем и днем, уже понял, что темные пятна, насколько удается их разглядеть под белоснежными струями, очень похожи на очертания нынешних материков, а синие — на контуры нынешних океанов. Он видел здешний глобус. Достаточно представить его наполовину окутанным облаками — и сходство поразительное.

Противный писк, потрескивание, утробное урчание где-то совсем рядом… Повторялось совершенно то же самое, что и в прошлые ночи — и снова его переполняли омерзение, смертная тоска, растущее беспокойство…

Его потрясли за плечо, и он медленно вынырнул из кошмара, испытывая горячую благодарность к разбудившей его Элвиг…

Элвиг?!

Внезапно вспыхнувшие под потолком лампы ослепили, заставили зажмуриться, но он успел рассмотреть обступившие постель темные фигуры, одна из них, несомненно, и трясла за плечо. Рядом ойкнула Элвиг, и тут же раздался жесткий мужской голос:

— Не шевелись, тварь! Прикончу!

Он осторожненько приоткрыл глаза, напрягся, пытаясь рассмотреть происходящее вокруг, старательно смаргивал слезы. Шестеро в черных плащах и туго натянутых на головы капюшонах с прорезями для глаз и рта — причем в прорезях, он не мог ошибиться, посверкивали глаза с «нормальными» круглыми зрачками.

Покосился налево — обнаженная Элвиг лежала смирнехонько, потому, что к горлу у нее был приставлен блестящий кинжал, отточенное лезвие было прижато плашмя так, что перехватило бы горло при малейшем резком движении. Похоже, с оружием этот мерзавец обращаться умел. Кинжалы всех остальных — в том числе и той троицы, что стояла над поручиком, покоились в ножнах.

Савельев остался лежать неподвижно, решив не делать глупостей, пока что-то не прояснится. Только с тоской смерил взглядом расстояние до стула, на спинке которого висел его камзол с револьвером в кармане. Нечего было и пытаться, не успеет…

— Друг мой, мы не собираемся причинять вам вреда, — вкрадчиво сказал один из замаскированных. — Мы всего лишь хотим с вами поговорить. Тысяча извинений, но другой возможности не было…

Говоривший старательно пытался сделать все, чтобы его голос звучал дружелюбно, располагающе. Однако, как легко догадаться, ни малейшей симпатии к столь экстравагантно явившимся незваным гостям поручик не испытывал.

— Дайте девушке покрывало, — сердито сказал он.

— Пусть таращатся, — фыркнула Элвиг. — Когда еще у них будет случай увидеть голую женщину? Друг дружкой наверняка обходятся…

Клинок плавным движением передвинулся ей под подбородок. Державший его человек холодно сказал:

— Придержи язык, змейка. Ты живая только потому, что пару ночей под ним старательно елозишь. Не хотим, чтобы он на нас рассердился, только и всего.

— Уж так все время и под? — почти беззаботно усмехнулась Элвиг. — Господа, надо полагать, из деревни?

— Заткнись, — бросил человек с кинжалом. — Не мешай.

Его голос звучал совершенно бесстрастно — кажется, серьезный человек, не склонный впадать в пустую ярость. Не похож на мелкого воришку, но это ни о чем еще не говорит…

Поручик приподнялся, и человек с кинжалом торопливо предупредил:

— Без глупостей, а то я ее все-таки…

— Постараюсь, — отчеканил поручик.

Неторопливо двигаясь, набросил на девушку легкое покрывало, медленно повернулся в другую сторону, спустил с постели босые ноги. Люди в масках ему не препятствовали, только отступили подальше, чтобы не оказаться в пределах досягаемости кулачного удара.

— Значит, хотите поговорить… — протянул поручик, оценивая обстановку. — В таком случае, простите, я вынужден одеться. В таком виде гостей принимать не привык…

Он сделал шаг в сторону одежды, но увидел перед собой жало клинка. Второй, отступив еще на шаг, кивнул третьему, и тот направился к стулу. Пинком отправил к постели сапоги, легонько встряхнул полосатые штаны и бросил их поручику, поднял за ворот камзол… Взвесил его на руке, хохотнул, запустил руку в карман и извлек «смит-вессон», держа его за дуло. Оглядел, повернулся к сообщникам:

— Понятия не имею, что это такое, но на оружие очень смахивает…

— Прибери подальше, — распорядился второй, по интонациям походивший на главаря. — Куда-нибудь, где наш друг до него не скоро дотянется. Да поосторожней с этой штукой, кто ее знает…

Поймав на лету камзол, поручик с сожалением смотрел, как замаскированный осторожненько, носком сапога задвигает револьвер под шкаф в дальнем углу спальни. Оделся полностью.

— Прошу, — главарь отступил, вежливо показал дорогу. — Там, кажется, гостиная… — и добавил убедительным тоном: — Не беспокойтесь, никто эту тварь трогать не будет…

Поручик окончательно убедился, что эти типы не интересуются вульгарной добычей обычных воришек: там, на столике, лежали дворянские ожерелья его и Элвиг, перстни девушки с немаленькими каменьями, кошельки — и внимания не обратили… Вот только обычные грабители, кажется, были бы предпочтительнее…

Главарь посторонился, давая ему пройти в гостиную. Он все время старательно выдерживал некую дистанцию, на которой поручик не мог бы достать его голыми руками. Остановился у входа и беззлобно предупредил:

— Не пытайтесь хвататься за оружие. Может, оно тут есть… И себе не поможете, и девку погубите…

Он сложил обе руки на животе — и в широком, закрывавшем кончики пальцев рукаве плаща что-то нехорошо блеснуло металлом: нет, не лезвие, больше похоже на трубку…

Поручик, прислушиваясь к долетавшим из спальни звукам — а собственно, никаких звуков оттуда не раздавалось, значит, ничего тревожащего и не происходило, — придвинул ближайшее кресло, вольготно в нем уселся, повел рукой:

— Располагайтесь.

— Благодарю, — ответил главарь. — Мне и здесь удобно. Прежде всего хочу вас заверить, что мы не грабители…

— Я что-то такое и подозревал, — сказал поручик с усмешечкой. — Ну какие грабители в «Золотом гербе»? Простите, а вы по гостинице так и шли? В этих вот, — он покрутил пальцами возле ушей, — капюшончиках?

— Ну разумеется, нет, — спокойно ответил незнакомец. — Все-таки «Золотой герб», тут вы правы… Что-то вы осмелели… Так-таки и не боитесь?

— Простите за пошлую сентенцию, — сказал поручик. — Чтобы бояться, нужно знать, чего бояться… Вот просто так бояться людей только оттого, что их шестеро и у них кинжалы — как-то глупо. А вдруг вы номера перепутали? И вас наняли, чтобы попугать кого-то совершенно другого?

Главарь горделиво выпрямился, в его голосе впервые прозвучала нешуточная обида:

— Нас никто не может нанять, как каких-то… Выбирайте слова!

Итак, мы с гонором… Совершенно неожиданно нашел слабое место, вовсе к тому не стремясь…

«Черт побери, — подумал он, — я же столького не знаю… У Элвиг может оказаться старый ревнивый муж или попросту отвергнутый соперник, что такому стоит подослать полдюжины сорвиголов с ножиками?»

— Прошу прощения, — вежливо сказал поручик. — Я приезжий и плохо разбираюсь в здешних обычаях. К тому же решительно не представляю, с кем имею дело, вы не соизволили представиться…

— Меня зовут Гертвик.

— Как-как? — с интересом переспросил поручик. — Г-е-р-т-в-и-К? — он сделал особенное ударение на последнюю букву. — Вообще-то это женское имя, раз оно оканчивается на…

— У меня мужское имя! — прямо-таки прорычал главарь. — Нормальное мужское имя, понятно вам? Это змеи тут завели свои порядки с именами, но человек вовсе не должен им следовать… Следите за языком…

Любопытно, как поручик дважды за краткое время ухитрился чувствительно его задеть…

— Я знаю, что вы приезжий, — тоном ниже сказал главарь. — И не просто приезжий, а из другого мира… Не удивляйтесь, у нас повсюду сыщутся свои люди. Вы из другого мира, расположенного как бы бок о бок, рядом, но неощутимо. В старые времена о чем-то таком писали… Вроде бы появлялся кто-то… Порой чудовища, а порой и натуральные люди. Я, признаться, не особенно верил, но теперь приходится. Итак, я Гертвик. А вас зовут Аркади.

— Именно, — поклонился поручик. — И чем же обязан?

— Считайте меня послом. Если понадобится, я готов показать верительную грамоту.

Он тряхнул левым рукавом и продемонстрировал поручику конец небольшого бумажного свитка, украшенного болтавшейся на крученом шнурке печатью, похоже, металлической.

— Очень мило, — сказал поручик. — Но вы, простите, не по адресу обратились. Я к дипломатическому ведомству не имею ни малейшего отношения. Я к тому же не самый главный…

— Я знаю, — прервал Гертвик. — Но ведь вы трое — в некотором смысле посольство? Пусть и неофициальное…

— Возможно, — пожал плечами поручик. — Я лицо насквозь подчиненное, и не мне такими вещами заниматься…

— Я хочу встретиться с вашим начальником. До него во дворце не добраться, а вы могли бы организовать тайную встречу…

— Ну, не знаю, — столь же уклончиво ответил поручик. — Не от меня зависит, сами должны понимать… Я такие дела не решаю и никаких гарантий, уж простите великодушно, дать не могу.

— Расскажете о нашей встрече вашему начальнику. Это-то вы в состоянии сделать?

— Да, конечно… — поручик ощущал в происходящем привкус дурного фарса, хотя его собеседник, вне всякого сомнения, был ужасно серьезен. — Простите за нескромный вопрос… А какую же державу либо коронованную особу вы имеете честь представлять?

Гертвик горделиво выпрямился, словно став выше ростом:

— Его величество Морна Девятого.

— Еще раз простите, — сказал поручик. — Тысячу раз простите, если что не так… Видите ли, я здесь недавно и плохо знаком с вашей географией, так что не сочтите за обиду… Не будете ли вы так любезны объяснить, где лежит страна, которой правит достопочтенный Морн Девятый?

— Здесь, — Гертвик описал обеими руками широкий полукруг. Рукава сползли ниже запястий, стало видно, что в правой руке у него, и точно, некая металлическая трубка на черной рукояти. Оружие безусловно.

— Здесь? — с искренним недоумением переспросил поручик. — Но здесь, простите, империя…

— Здесь было и останется королевство Клендор! — отчеканил Гертвик непререкаемым тоном. — Вы, видимо, еще не знаете, от вас это скрыли… Змееглазые прилетели с Кровавой Планеты, когда окончательно ее погубили… У них было оружие, каким наши предки не располагали. Им удалось разбить наши армии, покорить наши королевства…

— Я догадывался, — серьезно сказал поручик. — Ну, а что они сюда прилетели, мне уже доводилось слышать… Но ведь не может же быть, чтобы вам было пятьсот лет?

— Конечно, нет. Мне сорок пять.

— А вашему королю, простите?

— Двадцать девять.

— Но ведь, насколько мне известно, это все происходило пятьсот лет назад…

— Ну и что? — усмехнулся Гертвик. — Настоящие люди способны хранить верность человечеству, престолу, клятве хоть тысячу лет, хоть две.

Поручик даже присвистнул:

— Так вы что же, все эти столетия…

— Представьте себе, — величаво проговорил Гертвик. — Все это время Несломленные в глубочайшей тайне продолжали блюсти верность. Тех, кого змееглазым удавалось схватить, заменяли новые. Пять столетий династия продолжалась, ни разу не прервавшись. Его величество Морн Девятый имеет законнейшие права на престол Клендора — а, учитывая некоторые происшедшие за это время династические браки, и на Кламорану, и на Роутек. У нас имеются подробнейшие генеалогические выкладки, значительная часть наших архивов уцелела, как ни старались змееглазые. Когда возникнет такая необходимость, мы готовы их представить. Никакими самозванцами, могу вас заверить, и не пахнет. Его величество — законный государь.

«Лихие ребятушки, — подумал поручик с некоторым уважением. — Пятьсот лет скрываться (куда там нигилистам и прочим карбонариям!), пятьсот лет сохранять династию и даже заключать некие браки, дающие право на другие короны…

Вот только выглядит это как-то… опереточно. Если исходить из насквозь житейских, практических соображений, вывод печален: уж если за полтысячи лет эти упрямые заговорщики так и не смогли добиться хоть какого-то успеха, то крайне сомнительно, чтобы им это когда-то удалось вообще. Много воды утекло. Не находится, надо полагать, достаточного количества сторонников и сил, чтобы вернуть мир к тому положению, в каком он пребывал пятьсот лет назад… Пятьсот лет все-таки. Сложился крайне устойчивый порядок вещей.

Вообще, это многое объясняет. Теперь понятно, почему благородное сословие с кошачьими зрачками, а все прочие — с привычными. Были такие подозрения, еще когда Элвиг указала на Марс… они, надо полагать, смели прежнюю аристократию начисто… Не истребили под корень, но заняли ее место…»

— И что же, собственно, вы от нас хотите? — спросил он, старательно выдерживая нейтральный тон.

— Но это же ясно, — сказал Гертвик. — Помощи от людей против змееглазых. Люди должны держаться вместе против тварей с другой планеты. У вас ведь нет змееглазых, в вашем мире?

— Ни единого, — сказал поручик чистую правду. — В жизни про них не слышали. Может, они и обитают на… на этой самой Красной Планете, но к нам пока что никто оттуда не прилетал.

— А если все же прилетят однажды? И поработят? Люди — это люди, а твари — это твари. Я знаю, что вы совсем недавно прибыли и мало что про нас знаете, но пора вам понять, где друзья, а где враги.

— Мы тут, конечно, недавно… — сказал поручик, самым тщательным образом подбирая слова, — однако я что-то не слышал про бунты, восстания… Да и не видел особого порабощения…

— По-вашему, это не порабощение — свергнуть законную династию, разорить и вытеснить благородное дворянство и сесть на их место?

Поручик благоразумно промолчал — что-то в этом господине безусловно имелось от фанатика, а с такими дискутировать не стоит, особенно когда их шестеро и у каждого здоровенный ножище за поясом…

— Возможно, пришельцу вроде вас наша земля и покажется тихим болотом, — сказал Гертвик. — Но могу вас заверить, что скоро все лопнет. Уж этого удара они не переживут. Мы копим силы, копим оружие, мы, наконец, теснейшим образом сотрудничаем с цвергами… Только не говорите, будто не знаете, кто это такие.

— Знаю, отчего же…

— Что-то вы довольно неприязненно это произнесли… Неужели и у вас есть цверги?

— Ни единого, — на всякий случай сказал поручик. С точки зрения юридического крючкотворства он нисколечко не лгал: там, откуда он пришел, не было никаких цвергов, там были альвы …

— Ну, вот видите. Значит, вы судите о цвергах только на основании того, что вам наговорили любезные хозяева. Очень любезные, — процедил он насмешливо, кивая в сторону спальни. — А между тем это — древнейшие обитатели земли, жившие здесь еще до людей. И змееглазых они ненавидят не менее нашего. Потому что сами — жертвы этой напасти. И в союзе мы многого добьемся… Недолго ждать. Вот поэтому мы и хотим связаться с вашим начальством, чтобы вы побыстрее осознали истинное положение дел. И не попали в неудобное положение, когда мы начнем расправляться с узурпаторами. Давайте говорить о деле, я не намерен засиживаться тут надолго, мало ли что… Вы должны как можно быстрее устроить мне встречу с вашим начальником. Эта змея, — он вновь кивнул в сторону спальни, — конечно же, побежит жаловаться своим, но это меня не особенно беспокоит. Мы от них великолепно умеем ускользать, у нас опыт столетий… Главное, чтобы вы ничего не выдали. Иначе — смерть. Вам понятно?

— Понятнее некуда, — сказал поручик.

— На восточной окраине города есть кабачок «Синий вепрь». Кабатчик — мой человек, ему вы и сообщите место и время, — он поднял руку, медленно погрозил пальцем: — Только не вздумайте… Кабатчик совершенно не способен дать какие бы то ни было ниточки, он всего лишь пересылает то, что ему приносят. Да и встречу мы постараемся обставить так, чтобы не угодить в ловушку. Вы все уяснили?

— Конечно.

— Тогда позвольте откланяться. Не тяните с ответом, иначе мы можем решить, что вы чересчур тесно связались с этими тварями… А это ничего хорошего вам не сулит. До встречи!

Он коротко поклонился и выскользнул из комнаты. Поручик постоял немного, потом пошел в спальню. Навстречу ему летела Элвиг, напоминавшая скандинавскую валькирию: волосы растрепаны, лицо горит боевым азартом, в руке оружие, а вся одежда заключается в небрежно наброшенном покрывале. Без труда ее перехватив и бесцеремонно запихнув назад в спальню, поручик кинулся в прихожую, но успел туда как раз вовремя, чтобы услышать звучный щелчок ключа, поворачивавшегося в замке снаружи. Впрочем, он и не ставил себе такой цели — догнать и вступить в бой…

— Нужно немедленно устроить погоню! — выдохнула Элвиг. — За такое нахальство…

Она поумерила пыл, но все еще воинственно воздевала оружие.

— Остынь, — сказал поручик. — Ничего не получится. Они уже наверняка на улице и вряд ли ушли пешком…

Девушка медленно успокаивалась, переминаясь с ноги на ногу, как молодая горячая лошадка.

— Они же ничего не взяли, — сказала она, недоуменно оглядываясь. — Все драгоценности целы…

— Неудивительно. Это, знаешь ли, политические. А этот народец кольца по карманам рассовывать не будет…

— Кто-о?

— Приверженцы некоего законного короля Морна Девятого, — сказал поручик. — Слышала о таком?

— Ах, во-от это кто…

— Они что, в самом деле пятьсот лет поддерживают династию? — с любопытством спросил поручик.

— А ты думал! Раскапывают каких-то идиотов с подходящей родословной, со всей серьезностью коронуют их где-нибудь в хлеву или в амбаре, а тот титулы раздает, царедворцев назначает… На них давно уже не охотятся серьезно — кучка упрямых дураков, которых никто не поддерживает… Что они от тебя хотели?

— Дружбы и содействия.

— Но ты, надеюсь, не намерен…

— Успокойся, — сказал поручик. — Вряд ли нас заинтересуют этакие курьезы. Дипломатия — наука практическая, имеет дело с реальностью, а не пятисотлетними призраками…

Он ничуть не кривил душой. Совершенно неважно для данной ситуации, что пятьсот лет назад кто-то кого-то завоевал. Слишком давно это было, много воды с тех пор утекло. Примерно так же он отнесся бы к тем, кто попытается посадить на трон Российской империи какого-нибудь Рюриковича, прозябающего ныне уездным предводителем дворянства. Рюриковичи, некогда, конечно, правили всей Русью да вдобавок восседали на польском и литовском престолах — но вот уж почти триста лет, как на троне новая династия, и подавляющее большинство жителей Российской империи наверняка не примет близко к сердцу нарушенные права Рюриковичей, хоть ты тресни…

— Поразительная наглость… — остывая, покрутила головой Элвиг. — Шуты этакие…

— Боюсь, не такие уж и шуты, — серьезно сказал поручик. — Этот тип мне сообщил, что они, изволите ли видеть, заключили сердечное согласие с цвергами и теснейшим образом сотрудничают. Он, конечно, мог и прихвастнуть, чтобы придать себе веса, но если не врет…

— Вот оно как… — протянула Элвиг.

Отшвырнув на постель и оружие, и покрывало, кинулась к столику с матовыми зеркалами.

### Глава XII. Топот неподкованных копыт

— Вы, право же, поторопились отвергнуть столь интересное предложение, — сказал полковник Стахеев, в раздумье расхаживая по комнате. — Положительно, поторопились. Нас бы устроило как нельзя лучше, стань один из нас высокопоставленным сотрудником у Шорны. От вас ничего не стали бы скрывать, и вы узнали бы очень многое…

Тон был ничуть не укоризненный, но поручик все равно почувствовал себя виноватым. Торопливо сказал:

— У меня не было инструкций, никто о таком обороте дел и не заикался, пришлось решать самому…

— Успокойтесь, — махнул рукой Стахеев. — Претензий к вам никаких. Но вот что я вам скажу со всей определенностью: надо придумать какой-нибудь маневр, ненавязчиво дать понять, что вы передумали… Эта эпоха для нас крайне важна, Кирилл Петрович. Отсюда много полезного можно почерпнуть. У них есть великолепное оружие для поимки цвергов, о каком мы и мечтать не могли, у них есть целая библиотека книг цвергов, у них скопились интереснейшие архивы. Да мало ли что еще…

— И потом, тут чертова уйма заброшенных Черных Городов сохранилась, — добавил Маевский.

— Ну, не такая уж уйма, однако имеются… — полковник кивнул вполне благосклонно.

А это было странновато, учитывая ситуацию. Положительно, на полковника напал этакий либеральный стих… Импровизированный военный совет происходил в покоях Маевского, но сам штабс-капитан откровенно не соответствовал серьезности мероприятия: он, несомненно, еще не вполне опомнившийся после вчерашнего веселья, восседал за уставленным бутылками столом в распахнутом атласном шлафроке и, поэтически закатывая глаза, перебирал струны здешней гитары, не вполне похожей на привычную. Мало того, за время беседы в открытую употребил пару немаленьких стаканов розового вина — каковое поведение не встретило со стороны полковника ни малейшего неприятия. Хотя следовало ожидать разноса…

— Одним словом, мы собираемся здесь обосноваться надолго, — продолжал полковник. — А посему… Как вы думаете, Шорна вернется к своему предложению?

— Я бы такого оборота дел не исключал, — сказал поручик. — Он, говоря со мной, всерьез волновался, хотя при его-то месте и должен владеть собой. Я полагаю, им крайне необходимы эти самые… карны.

— Неудивительно, — усмехнулся полковник. — Кто же знал, что вы этакий уникум… В жизни не слыхивал о столь сильных альвах. Кирилл Петрович, как и вы, против наших представителей этой фауны абсолютно устойчив, а вот против здешнего оказался слаб… Так что попробуйте аккуратно закинуть удочку. Шорна должен клюнуть. Вечером я вас жду, господа, с отчетом, а сейчас прошу простить, у меня встреча…

Он поклонился и вышел. Маевский забряцал по струнам погромче, ухмыльнулся:

— Налейте себе стаканчик, Аркадий Петрович. Ваше повышение, уж поверьте, стоит вспрыснуть. Не припомню столь быстрого карьерного взлета. Еще не закончив первое же путешествие, стать сеньором…

— Кем, простите? — спросил поручик, наполняя стакан.

— Это у нас такое словечко неофициально в ходу, — сказал Маевский. — Сеньор, изволите ли знать — это офицер, обосновавшийся в какой-то эпохе и ставший там чем-то вроде главного начальника наших веселых дел. Рубите мне голову, но именно вас, похоже, намереваются сделать здешним сеньором. Ну что же, уютное местечко, попадаются гораздо хуже… Я, впрочем, на свой участок не жалуюсь…

— А где он, если не секрет?

— Да какие от вас-то секреты, — беззаботно сказал Маевский. — Вторая половина двадцатого столетия.

— И… как там все? — жадно спросил поручик.

— Долго рассказывать. Вернемся, посидите в библиотеке. Там все есть, — он фыркнул. — Однако, обрядили вас…

Поручик окинул себя сердитым взглядом. Наряд, в который его категорически просил облачиться Шорна, напоминал то ли шутовской балахон, то ли маскарадный костюм: одежда пошита из ярчайших тканей (алый камзол, ослепительно синие штаны, желтые сапоги, зеленый кушак), мало того — и дурацкие золоченые наплечники, и золотое шитье одежды покрыты россыпью разноцветных камней. Быть может, и не драгоценных, но ограненных так, что они отражали свет, будто зеркала. Даже здесь, в комнате с задернутыми портьерами, угодив в проникший меж ними солнечный лучик, поручик весь форменным образом вспыхивал мириадами огней. Хорошенькая картина будет на солнышке…

— Шорна говорил, что это необходимо, — сказал он, словно извиняясь. — Он говорит, кентавры — варвары, дикари, и на них производит большое впечатление именно такая пышность… К людям в одежде попроще относятся без всякого почтения.

— Ничего нового, — фыркнул Маевский. — На наши низшие классы точно так же производят ошеломляющее впечатление золотые погоны и сверкающая кокарда да и повсюду так… К кентаврам, стало быть, летите? Завидую, честное слово. Захватывающие, должно быть, будут впечатления. А мне, грешному, предстоит пошлое застолье…

— Как это?

— А как вы думаете, отчего наш грозный полковник не влепил взыскания за расхристанный вид и богемную обстановку? — Маевский хитро улыбнулся. — Я, Аркадий Петрович, вовсе не повесничаю, я, смело можно сказать, пребываю при исполнении служебных обязанностей. Угораздило меня здесь познакомиться с любопытным человечком из придворных. Болван редкостный, форменная орясина, высокого придворного чина достиг исключительно благодаря высокому происхождению, сам-то туп, как пробка, даже на интриги неспособен. Однако знает массу интересного и походя выбалтывает такое, что при других условиях нам и за месяц не вызнать… — Маевский ухарски подмигнул. — Я, представьте себе, уже побывал на краткой экскурсии в императорской библиотеке, в том ее зале, где, как величайшая ценность, хранятся книги цвергов, числом не менее полусотни. И знаете, что самое прекрасное? Зал тот, где книги хранятся, столь обширен, что наша карета там без всякого труда поместится. Ночной порою, когда все заперто снаружи, а внутри, естественно, никакой стражи нет…

— Удачно…

— Да уж! Вот и приходится мне с ним гулеванить самым заядлым образом, — сказал Маевский с наигранным сожалением. — Тяжкая участь выпала: вылазки по кабакам и веселым домам, вино рекой… Сейчас опять заявится со всей компанией и начнется…

В дверь деликатнейше поскреблись, потом объявился раззолоченный лакей и, кланяясь поручику, почтительно сообщил:

— Высокий Шорна просил передать, что ждет вас в парке…

— Сейчас буду, — кивнул поручик.

Лакей улетучился спиной вперед. Поручик допил бокал, поднялся, подхватил дурацкий золоченый шлем, сиявший каменьями, с пышным зубчатым гребнем, кое-как пристроил его на голову перед высоким зеркалом. Редкостное чудо-юдо отражалось в равнодушном зеркале…

— Что делать, если служба требует… — без насмешки прокомментировал наблюдавший за ним Маевский. — К кентаврам, значит… А знаете что? — он наклонился и вытянул из-под кресла дорожный мешок с длинной удобной лямкой. — А возьмите-ка вы автомат на всякий случай. Береженого бог бережет…

— Зачем?

— Говорю же, на всякий случай, — серьезно сказал Маевский. — Места глухие, аборигены престранные, к тому же форменные дикари и, как мне рассказали вполне заслуживающие доверия персоны, втихомолку людоедством промышляют… Мало ли что…

— Но туда летит сильный отряд…

— Берите, берите, — сказал Маевский приказным тоном. — Там, в городе, здешнее оружие оказалось бесполезным, не будь у нас своего, стоять бы нам в виде статуй до скончания веков. Береженого бог бережет. Зря, что ли, я вас час учил с этой штукой обращаться? На душе у меня спокойнее будет. А то все эти магнитные и электрические волны, магнетические линии всякие… Нет у меня к ним особенного доверия. То ли дело — не мудрствуя, свинцом полить… Как старший по званию настаиваю.

Пожав плечами, поручик взял у него мешок со скорострелом, закинул лямку на плечо.

— Удачи!

— Подите к черту, — серьезно ответил поручик и вышел.

Три летающие лодки, изрядно превосходившие по размерам те, на каких он до сих пор летал, стояли прямо на аккуратно подстриженной лужайке: ну, ничего удивительного, учитывая пост, какой занимал высокий Шорна… Эти к тому же были изукрашены разноцветными узорами при столь же кричащем сочетании цветов, что и в его одежде: ну конечно, они тоже должны производить на дикарей должное впечатление…

…Две летающие лодки шли справа и слева, совсем близко, и поручик без труда мог видеть, что их борта усеяны раструбами, просто короткими трубками, ажурными полушариями, конусами. Все эти непонятные детали, которых он раньше не видел ни на одной лодке, казались металлическими — и, если предположить, что это все же оружие, оно направлено на землю…

— Вы чего-то опасаетесь, высокий Шорна? — спросил он наконец.

— Ну, не то чтобы… — ответил Шорна без малейшего промедления, охотно. — Видите ли, благородный Аркади, я становлюсь ужасно настороженным и подозрительным, когда сталкиваюсь с непонятным. Начинаю ждать любого подвоха, любой пакости. Вы, как человек нездешний, многого не понимаете, но непонятностей здесь множество и все они какие-то неправильные… Кентавры — совершеннейшие дикари, они пользуются исключительно каменным оружием и орудиями труда. В первую очередь, непонятно, зачем им наше оружие.

— И как оно к ним попало…

— Ну, это-то как раз не загадка, — досадливо поморщился Шорна. — Естественно, от каких-то беззастенчивых экземпляров рода человеческого, откуда же еще?

— Но как они ухитрились? Дикари?

— Дикарь, знаете ли, по-своему умен, а уж коварен… У них есть чем прельстить алчущие душонки. Как раз это племя, куда мы летим, и держит под своим контролем вон тот горный район, — он показал вправо, на синюю зубчатую полоску гор у самого горизонта. — А там — богатые месторождения рубинов и лазурита. Империи, строго говоря, эти земли не принадлежат и по старым договорам с вождями остаются за кентаврами. Добывать там самоцветы и камень пока не особенно и выгодно — у нас есть месторождения гораздо ближе, уже освоенные, и они далеко не истощены… Выражаясь чуточку цинично, если эти угодья нам понадобятся, мы их возьмем, невзирая ни на какие договора. Любое сильное государство так поступает со слабым, а уж если речь идет о грязных дикарях… Не мы сюда такой порядок принесли, он был всегда, с тех пор, как существует мир и разумные существа… Но сейчас, повторяю, в этих месторождениях нет особенной нужды. Искатели удачи туда предпочитают не соваться — очень мало находится желающих попасть на стол к кентаврам в виде жаркого… Но вот если они сами кого-то туда пропустят и позволят унести некоторое количество драгоценностей, тут уж желающих найдется немало. И в обмен они готовы дать даже оружие с армейских складов. Кто именно этим занимался, я пока не знаю, мы только-только стали присматриваться к ниточкам … Да это и не главное. Я не могу понять, зачем кентаврам наше оружие. Они достаточно умны, чтобы даже не пытаться устроить с его помощью набег на Пограничье — понимают, что наши флотилии их попросту сметут и истребят. Использовать в войне против других племен? Огромный риск, кто-то может это заметить… Как заметили вы, пролетая. И в этом случае возмездие будет жесточайшим. Создается впечатление, что оружие им понадобилось исключительно для нападений на мамонтов — после вашего рассказа мы уже несколько дней посылаем туда воздушные патрули, и они обнаружили уже с дюжину трупов мамонтов в разной степени разложения, несомненно, убитых нашим оружием. Зачем? Никто не может понять. Подобной войны прежде никогда не случалось. Мамонты травоядны, кентавры частью плотоядны, частью питаются теми плодами, что мамонтов нисколько не привлекают. Никакой конкуренции, взаимной вражды… Никаких оснований для стычек. И тем не менее… Я не понимаю, что происходит, а потому начинаю злиться и ждать чего угодно. А тут еще объявляется невероятно сильный цверг, какие не встречались лет с полсотни. И зачем-то болтается в этих же местах. Да вдобавок приверженцы «Старой Династии», которых мы за сотни лет привыкли считать, в общем, безобидными чудаками, внезапно оказываются в союзе с цвергами. Я отчего-то верю, что они вам не соврали. Зачем им врать чужестранцу, плохо разбирающемуся в нашей жизни? Скорее уж, они хотели произвести на вас впечатление и показать свою силу… Сплошь непонятности. Мамонты вдруг стали сбиваться в огромные табуны и уходить куда-то на юго-запад, на Великие Равнины. Прежде они в это время года никогда так не делали. И мало того, иные воздушные патрули не смогли эти табуны проследить, они словно растворились в воздухе… Тут поневоле поверишь бабушкиным сказкам, что мамонты якобы умеют путешествовать меж мирами… — он натянуто улыбнулся. — У вас они, часом, не появлялись?

— Нет, — сказал поручик. — Они у нас жили когда-то, но вымерли в древние времена… Может, кентавры попросту хотят жрать? Может, у них какие-нибудь прежние угодья оскудели? Наши далекие предки, как пишут ученые книги, на мамонтов охотились, причем самым примитивным оружием…

— Не похоже, — сказал Шорна уверенно. — Во-первых, никаких признаков оскудения охотничьих угодий или неурожая плодов. Во-вторых, кентавры ни разу не пытались разделывать туши. Такая мысль уже высказывалась одним из моих людей, он проверял догадку, но согласился, что ошибается… Говорите, ваши предки охотились? Должно быть, у них было скверно с более подходящей дичью. У мамонта толстенная кожа, которую невероятно трудно разделывать примитивными орудиями, а мясо очень жесткое и жилистое… Полно гораздо более подходящей добычи, на которую к тому же гораздо легче охотиться… — он посмотрел за борт: — Ну вот и прибыли…

Лодки остановились в воздухе. Поручик с любопытством уставился вниз с высоты не менее чем в сотню саженей. Широкая река делала здесь плавный изгиб, а в излучине располагались разбросанные в беспорядке длинные строения, даже с такой высоты казавшиеся примитивными. Меж ними виднелись фигурки кентавров — полулюди-полукони спешили с разных сторон к тому месту, над которым повисли лодки, сбивались в кучу, смотрели вверх. Справа, почти у самой воды, торчал огромный камень, кажется, с грубо обтесанной вершиной.

Шорна показал в ту сторону:

— У них есть что-то вроде бога, которому приносят жертвы. Совершенно дикарские обряды — перед идолом и человека могут выпотрошить, и собственных соплеменников… — он наклонился к переднему ряду кресел: — Ну что?

Сидевший перед ними человек сосредоточенно смотрел на какой-то овальный металлический ящик со стеклянной стенкой, по которой неспешно перемещались алые кривые, плясали синие огоньки и вдруг кляксой расплылось серое пятно с четкими краями.

— Очень интересно, высокий Шорна, — сказал человек, не оборачиваясь. — Где-то там, в одной из хижин — изрядная груда металла высокой чистоты: железо, хром, ванадий… Рукотворные изделия, без сомнения — столь богатых самородных месторождений попросту не бывает…

— Склад оружия, конечно, — кивнул Шорна. — А вы что скажете, благородный Витари?

Тот, к кому он обращался, так и просидел в молчании все время полета — пожилой сухонький человек с тонким интеллигентным лицом. Сейчас он словно бы напряженно прислушивался к чему-то слышимому ему одному. Не поворачиваясь к ним, замотал головой:

— Ничего подозрительного, высокий Шорна… По крайней мере, я ничего не вижу…

— А вы? — обернулся Шорна к поручику.

— Простите?

— Вы ничего необычного не чувствуете? Вы же карн, как и благородный Витари…

Добросовестно прислушавшись к собственным ощущениям, внимательно глядя вниз, поручик пожал плечами:

— Совершенно ничего необычного… Дома, кентавры, этот идол…

— Огни, — негромко, непонятно к кому обращаясь, распорядился Шорна.

Управлявший лодкой человек сделал что-то у себя на приборной доске — и вокруг вспыхнули многоцветные фейерверки: шары ярчайших огней рассыпались причудливыми снопами, исполинскими цветами, проливались неощутимым ливнем. Собравшиеся внизу кентавры припустили врассыпную, осталась только небольшая кучка.

— Должное впечатление? — спросил поручик.

— Ну конечно, — Шорна мимоходом коснулся двух кобур на золотом поясе. — Спускаемся. Будьте настороже, господа, и открывайте огонь без команды, если что-то пойдет не так. Здесь уже давно что-то идет не так…

Лодка стала опускаться. Поколебавшись, поручик все же расстегнул свой мешок, достал скорострел (который так и не обвыкся именовать неуклюжим словом «автомат»), неумело вставил обойму, с лязгом передернул затвор, ничуть не похожий на винтовочный. Вспомнив наставления Маевского, большим пальцем сдвинул вверх рубчатый рычажок предохранителя. Нацепил на пояс подсумок с четырьмя обоймами — тяжеленная штука, куда там винтовочным…

Перехватив любопытный взгляд Шорны, криво улыбнулся:

— На всякий случай, вы же сами говорили…

Лодка коснулась земли, а две других так и остались висеть на приличной высоте. Кучка кентавров проворно шарахнулась на расстояние броска камня.

Поручик разглядывал их с некоторым сожалением. На античных вазах и фресках человеческая половина кентавров изображалась сущими красавцами, ничем не отличавшимися от самих древних греков, — да и лошадиная половина выглядела довольно изящно. Увы, действительность оказалась гораздо прозаичнее: низколобые хари с выступающими надбровными дугами, огромными челюстями и маленькими глазками, жесткие космы волос, некрасивые тела… Да и «лошаденки» ничуть не напоминают благородных рысаков: пузатые, с выступающими ребрами, толстыми коленными суставами…

Шорна неторопливо вылез, сделал пару шагов и остановился. За ним встали четверо остальных, считая и поручика.

В стоявшем чуть впереди своих сородичей кентавре сразу угадывался дикарский вождь: на шее болтается в три ряда грубое ожерелье из неограненных красных кристаллов и золотых самородков, волосы утыканы птичьими перьями, обмакнутыми в какую-то синюю краску, которая потом засохла, на запястьях аляповатые стеклянные браслеты (этакая цыганщина), копье, которое он держит в руке, пониже грубо обработанного каменного наконечника увешано связками бисера и шкурками мелких пушных зверей… Полудюжина соплеменников за его спиной тоже щеголяет в украшениях — но гораздо более скромных…

Какое-то время хозяева и гости молча созерцали друг друга. Наконец вождь неприятным, каркающим басом произнес:

— Приветствую тебя, великий.

Поручик его понял моментально — а вот Шорне то же самое прошептал на ухо стоявший рядом переводчик.

— И я тебя приветствую, — с непроницаемым лицом ответил Шорна.

— Легкая была дорога?

— Благодарю, легкая.

…Вблизи здешние «дома» действительно оказались крайне примитивными — длинные навесы из необструганных стволов тонких деревьев, примотанные к ним ремнями перекладины, плоские крыши из наваленных грудой веток, сплетенные из лозы стены. Убогое жилище, способное с грехом пополам защитить от дождя, но никак не от мороза. Впрочем, морозов тут вроде бы не случается. Дома неровным кругом охватывали большое пустое пространство наподобие площади — а в промежутках меж строениями толпились кентавры, что-то негромко бурча друг другу и подталкивая друг друга локтями. Крепенько воняло испражнениями и еще чем-то наподобие горелого дерева. Практически у каждого здесь было в руках оружие — грубые луки, копья, каменные топоры, усыпанные острыми каменными обломками дубины. Ни существ женского пола, ни малолетних поручик так и не высмотрел, а ведь они должны в стойбище быть, иначе как кентавры размножаются?

Тут же, словно откликаясь на его невысказанные мысли, Шорна негромко произнес:

— Самок с детенышами попрятали… Одни воины. Мне это не нравится, глядите в оба…

Опустив руку, поручик вороватым движением сдвинул предохранитель так, чтобы в любой момент открыть огонь. Двое разодетых, стоявших на флангах их маленькой группы, держали наизготовку блестящие трубы размером с драгунский карабин — их дула заканчивались фиолетовыми линзами.

— Высокий господин привез подарки? — осведомился вождь.

— Высокий господин привез неудовольствие, — моментально ответил Шорна.

— Чем же мы прогневали высокого господина?

Шорна выпрямился, сложив руки на груди. Его голос звучал гордо и презрительно, с нескрываемым превосходством:

— Ты сам знаешь, что можно, а что нельзя. Нельзя брать наши железные палки, плюющие огнем. Ты взял. Они у тебя где-то здесь. Ты знаешь, что за это бывает.

— Нет у меня палок.

— Врешь, — сказал Шорна. — Я знаю, что есть. Или ты их сам отдашь и расскажешь, кто тебе их дал, или я найду сам, и тогда…

Осклабясь, показав большущие гнилые зубы, вождь ответил с явной издевкой:

— Попробуй, жратва ходячая…

Он поднял копье — и все вокруг моментально заволокла неимоверно быстро поднимавшаяся от земли бледно-золотистая дымка, ничуть не мешавшая видеть окружающее, но создавшая некий полумрак. Шорна удивленно спросил:

— Ты что, дурманящих грибов нажрался?

Он ничего не видит, понял поручик. А вот лицо стоявшего тут же Витари исказилось словно от боли, он озирался вокруг с таким видом, что сомнений не оставалось: уж он-то видел …

— Высокий Шорна, — воскликнул поручик. — Вы видите туман вокруг нас?

— Ничего я не вижу…

— Он есть! — вскрикнул Витари. — Цверги…

Послышался надрывный вой рассекаемого воздуха. Поручик в замешательстве задрал голову — и охнул от неожиданности.

Обе летающие лодки, прекрасно различимые сквозь золотистую полумглу, с невероятной скоростью отвесно рушились с неба, будто свободно падающие камни, только гораздо быстрее. Мгновение, другое — и поблизости раздались два жутких удара, сопровождавшиеся хрустом и дребезгом. Никто не мог бы выжить внутри после такого падения… Кентавры взвыли, потрясая оружием.

Побледневший Шорна, не потеряв ни секунды, громко распорядился, быстро расстегивая кобуру:

— Огонь!

Оба стрелка вскинули свое оружие, нажали на спусковые крючки — и ровным счетом ничего не произошло. Поручик прекрасно видел, как они с испуганными, недоуменными лицами то встряхивают оружие, как будто это может чем-то помочь, то отчаянно давят на спуск — безрезультатно…

Шорна выхватил зеленую стеклянную трубку на гнутой револьверной рукоятке, выстрелил в вождя и его приближенных…

Хотел выстрелить. Опять-таки ничего не произошло, Шорна оцепенело уставился в дуло, вождь и его свита захлебывались визгливым хохотом, действительно напоминавшим ржанье…

— У тебя что-то не ладится, высокий господин? — протянул вождь с нескрываемой издевкой. — И твои челны почему-то упали… Ах, какая неожиданность! Ну вот так… Я тебя все-таки сожру, только не сразу, сначала мы…

Поручик вскинул скорострел и нажал на спусковой крючок. Какой-то миг сердце у него заходилось от страха, казалось, что и у него ничего не получится — но загремели выстрелы. Скорострел, беспрестанно плюющийся огнем, задрал дуло, но поручик ухитрился держать его, как надлежит.

У него не было опыта в обращении с этой штукой, но мишень оказалась чертовски удобной: кучка фигур величиной с всадника, стоявшая в каком-то десятке шагов… Тут просто невозможно было промахнуться, свинец хлестнул по вождю и его свите, моментально расшвырял их в стороны, сбил с ног, послышались дикие вопли ужаса и боли, кто-то не шевелился, кто-то бился в пыли…

Скорострел захлебнулся, замолк. Сначала поручик, ничего не понимая, отчаянно затряс оружие, словно надеялся что-то этим поправить, потом вспомнил, в чем тут дело, нажал большим пальцем застежку, и расстрелянная обойма упала в пыль к его ногам. Выхватил новую, торопливо, неуклюже, обдирая пальцы и не чувствуя боли, вогнал ее куда следовало, передернул затвор и, вспомнив подробные поучения, стал стрелять короткими очередями, в промежутки меж домами, по теснившимся кентаврам.

Это была бойня — ливень пуль на короткой дистанции… Уши заломило от панических воплей, кентавры кинулись врассыпную, опустели «улочки», ведущие на «площадь», гремели неподкованные копыта, взлетала клубами пыль, в золотистом мареве маячили уносившиеся галопом полулюди-полукони…

— Вон там! — отчаянно закричал Витари, указывая на один из ближайших домов. — Вы видите?

Поручик и сам не понимал: то ли он видит, то ли он слышит, то ли тут еще что-то неописуемое человеческими словами. Однако он знал, что это и в самом деле там…

— За мной, — отчаянно вскрикнул он, спиной вперед продвигаясь к тому дому, послав еще одну короткую очередь вслед уносившимся кентаврам.

Вбежал внутрь: невероятная вонь, кучи прелых листьев, грубые глиняные горшки с чем-то смердящим… Он двигался уверенно, под одобрительные возгласы Витари. Уставился на одну из куч — и тем же неописуемым способом видел, как под ней ритмично пульсирует то ли высокий чистый звук, то ли равномерно полыхавшее сияние. Торопливо разгреб кучу носком сапога, увидел теперь уже глазами нечто вроде светившегося золотистым стеклянного шара величиной с человеческую голову — и, отступив на пару шагов, принялся стрелять по нему в упор.

Шар не то чтобы лопнул — взвился мириадами сверкающих осколков, словно бы таявших на лету, исчезавших… Вокруг уже не было золотистого марева. С лицом человека, испытавшего этакое некое озарение, Шорна направил свое оружие в проем и нажал на спуск. Наружу ударила полоса зеленого света.

— Вот так, господа мои, — сказал Шорна с величайшим самообладанием. — У нас подобных штуковин нет в натуре, они разве что теоретически писаны… Следовательно, работа цвергов — хотя с тех пор, как они забросили свои города, никто не слышал, чтобы они применяли какие бы то ни было механизмы…

Где-то на значительном отдалении слышался заполошный топот копыт и беспорядочные крики. Судя по всему, кентавры атаковать более не собирались… Отсюда была видна их собственная лодка, пребывавшая в целости и сохранности. О том, какое зрелище представляют сейчас две другие, камнем обрушившиеся из поднебесных высей, не хотелось и думать…

— Ну что же, пойдемте искать оружие? — столь же хладнокровно продолжал Шорна. — Не гоняться же за этими тварями… Я кого-нибудь обязательно допрошу. Но потом…

Поручик покосился на него с уважением — крепок духом, ничего не скажешь…

— Я вам несказанно благодарен, Аркади, — сказал Шорна с непроницаемым лицом. — Без вас все погибли бы…

И Савельев решился:

— Вы знаете… Я ведь видел нечто похожее, когда… когда появился цверг, незадолго до того… Этакое голубоватое сияние, бьющее в небо из ущелья…

— Почему вы молчали? — бросил Шорна.

— Я… Потому что никто этого не видел, кроме меня, и мне не поверили…

— Покажете на карте, — сказал Шорна, размашисто шагая во главе маленького отряда. — Обязательно нужно проверить. Простите великодушно, благородный Аркади, но меня удручают ваши порядки. Карн — карн! — заявляет, что он видел нечто подозрительное, но никто и пальцем не шевелит, чтобы проверить его слова… Вообще пропускает их мимо ушей… Поразительная безответственность…

Поручик сконфуженно понурился, словно сам был виноват в таком вот положении дел.

Он косился на спутника с невольным уважением: Шорна шагал с напряженно-застывшим лицом половецкой каменной бабы, не обращая внимания не витавшую вокруг жуткую вонь, словно не слыша раздиравших душу истошных воплей и стонов раненых кентавров, корчившихся в пыли совсем неподалеку. Он никого не послал к тому месту, где грянулись оземь две летающие лодки — видимо, понимая, что при падении с такой высоты живых остаться не может, а потому эти мелочи могут и подождать. И ничего тут от бессердечия — всего-навсего угрюмая непреклонность государственного мужа, не способного отклоняться от того, что в данный момент он считает главным …

— Здесь, — уверенно сказал кто-то, показывая на одну из хижин. — Изрядная куча металла…

— Обыщите хибару, — распорядился Шорна. Повернулся к Савельеву: — Хочу поделиться некоторыми своими наблюдениями, благородный Аркади… У меня отчего-то создалось впечатление, что в вашем мире ваши способности карна то ли не получили должной оценки, то ли не используются вовсе. Либо… либо вы вообще за собой ничего подобного не знали, и это открылось только здесь. Иначе бы вы не считали пустыми видениями те зрелища, которые обычные люди просто-напросто не могут видеть и чувствовать… Быть может, вы не откажетесь рассеять мои недоумения?

Осторожно подбирая слова, поручик сказал:

— У нас… У нас совершенно другие методы и порядки, другая практика…

— Ну что же, я не ошибся, — сказал Шорна. — Конечно, другой мир, другая жизнь… И все же… Пока вы здесь, я прошу… именно прошу: если вы опять увидите или почувствуете что-то странное, непонятное, то, что обычные люди не воспринимают, незамедлительно сообщите мне. Сами понимаете, я не из пустого любопытства стараюсь, все пойдет на пользу делу. При всех различиях цели и враги у нас общие, иначе вы бы сюда не пришли… Обещаете?

— Обещаю, — кивнул поручик.

И всерьез задумался: не рассказать ли о странном чувстве, возникшем при встрече с мамонтом? Или о своих регулярных кошмарах, снившихся каждую ночь? О первом быть может, и стоит помянуть, а вот сны вряд ли — следствие чего-то этакого …

…Место это ничуть не напоминало обычную тюрьму, классическое узилище. Поручик никогда не бывал в тюрьмах, но примерно представлял, что они должны иметь своеобразный вид: нечто уныло-казенное, убогое, неприглядное…

Тюрьма, куда Шорна его привел, ничем особенным не отличалась от дворцовых помещений. Она к тому же не в подвалах была расположена, не ютилась где-то на отшибе. Помещалась в дальнем крыле дворца. Коридоры, лестницы и галереи разве что отделаны чуточку беднее, не с той роскошью, но никак не похожи на тюремные: ни решеток на окнах, ни тяжелых запертых дверей, разве что охраны непривычно много даже для императорского дворца… И в декоруме наблюдались во множестве незнакомые ряды странных металлических предметов, сплошным кольцом опоясывавшие потолок, пол и стены; установленные в некой непонятной гармонии скопища черных, синих и желтых остроконечных пирамидок остриями наружу, по виду словно бы каменных; плетения из золотистой проволоки, как бы вчеканенные в стены; непонятные выступы, опять-таки замыкавшие коридоры в сплошное кольцо.

Потом они оказались в сводчатом коридоре, заканчивавшемся тупиком. Тут-то и обнаружилось нечто, роднившее помещение с тюрьмой: слева протянулся ряд высоких окон без решеток, выходивших на очередной ухоженный дворцовый парк, а вот справа — дюжина низких дверей, железных, сплошь покрытых хаотическими узорами из той самой золотистой проволоки. У некоторых стояли неподвижно застывшие часовые в диковинных кольчугах из тускло-синих колец и ромбов, в круглых шлемах, словно сплетенных из серебристых полосок металла, с какими-то сложными и загадочными устройствами, приставленными к ноге.

Завидев их приближение, один из стражей — отлично муштрованный, сразу видно, — скупо-грациозным движением распахнул перед ними дверь, шагнул в сторону и замер, держа свое оружие примерно так, как держат винтовки и сабли «подвысь».

Шорна пропустил поручика, вошел следом и притворил за собой дверь. Они оказались в нешироком светлом коридоре, заканчивавшемся изрядных размеров комнатой, от которой их отделяло не менее дюжины «окаймлений»: ряд чего-то похожего на причудливые, кованые из золотистого металла цветы, ряд черных пирамидок, еще один, четырехугольная рама из серебристой сети шириной в локоть, и снова золотистые цветы, и два ряда синих пирамидок, и еще какие-то вовсе уж непонятные приспособления…

Уверенно пройдя по коридору, Шорна остановился перед ведущим в комнату проемом. Поручик встал рядом. Увидел обширное квадратное помещение с плоским потолком, буквально усыпанным обращенными вниз остриями металлическими штуками, полушариями из матово-белого и синего камня, решетчатыми конусами и цилиндрами…

Там, внутри, не оказалось ничего, способного сойти за предметы меблировки — голые каменные стены и пол, усыпанные рядами выпуклых бляшек величиной с пуговицу.

А слева, у самой стены, сидел человек, по-турецки поджав под себя ноги. Самый обычный человек, разве что абсолютно голый, крупного телосложения, широкоплечий, с неприятным лицом: крючковатый нос, голый череп, оттопыренные уши, круглые, совсем не человеческие. Поручику отчего-то почудилось в нем нечто, странно знакомое…

— Вот именно, — сказал Шорна, поймав его взгляд. — Это и есть ваш знакомый, которого вы так мастерски спутали. В одном из своих наиболее устойчивых обличий, вот только все эти приспособления, — он обвел рукой окружающее, — ему не позволяют проделывать со своим внешним видом какие бы то ни было метаморфозы. И не позволяют выделываться … У вас эти твари такие же?

Поручик пока что в жизни не видывал ни единого альва, даже в изображении. Но, чтобы сберечь время и не втягиваться в долгие разговоры, дипломатично ответил:

— Да, примерно…

Шорна громко позвал:

— Эй, тварь!

Цверг не шелохнулся, не изменил положение тела, бровью не повел. Его желтоватая кожа казалась поверхностью отлично высеченной статуи.

— Гордый… — фыркнул Шорна.

Шагнул в сторону, где на высоте человеческих глаз располагалась большая металлическая доска со множеством непривычного вида рычажков и полушарий, присмотрелся, подумал и нажал большим пальцем на что-то вроде серебряной ракушки.

Поручик невольно шарахнулся — с потолка упала зеленая ветвистая молния, аккурат на макушку цверга. Того буквально взметнуло в воздух, он словно бы кувырок сделал, пронзительно, жутко зашипел, замер посреди камеры, припав на колени, опираясь кулаками в пол — так, как люди стоять не могут. Было в этой позе что-то от опасного хищного зверя. Поручик впервые увидел его глаза: ни глазных яблок, ни белков, ни зрачков, глазные впадины будто прикрыты тончайшим, пронзительно-синим стеклом, за которым колышутся язычки темно-багрового пламени, и от них распространяется столь лютая ненависть, что холодок по спине пробегает, неприятно видеть, что это существо от них не отделено каким-то осязаемым заграждением…

— Ничего, — мельком на него глянув, усмехнулся Шорна. — Защита надежнейшая, в несколько рядов… Тварь, безусловно, недюжинной силы, весьма даже диковинная разновидность, я о таких только читал в старых бумагах, а в жизни ни разу не сталкивался. Однако и ему не проломить … Ничего он сейчас не может — а вот я с ним могу сделать все, что угодно…

— Сдохни, — обычным человеческим голосом, но с неким шипением проговорил цверг.

— Все мы когда-нибудь сдохнем, — безмятежно сказал Шорна. — Бессмертия, увы, в нашем мире нет. Даже для вас. Вот только я сдохну гораздо позже тебя… К тому идет, правда? Значит ты, диковина, категорически не хочешь общаться с моими мастерами, несмотря на то, что тебе продемонстрировали наши методы убеждения?

Цверг неожиданно и плавно изменил позу — словно текучая вода приняла иную форму. Теперь он сидел, прижавшись спиной к задней стене, вытянув перед собой сомкнутые ноги на всю длину, снова абсолютно нечеловеческая поза, у человека моментально затекли бы конечности…

— Сдохнете, — сказал он убежденно.

— У тебя очень бедный лексикон, — невозмутимо продолжал Шорна. — Как будто ты тупое, примитивное, дикарское создание, не способное грамотно изъясняться, располагающее лишь убогим набором слов. Но это ведь не так, тварь? Я за вами гоняюсь всю свою сознательную жизнь, чуть ли не полвека, уж я-то знаю, на что вы способны. Можете изъясняться цветисто, красочно, умно, словно университетский философ или придворный краснобай… А уж столь интересная, бесспорно выдающаяся тварь, как твоя милость, наверняка во многом превосходит своих рядовых соплеменников, иначе и быть не может… Молчишь?

Он вновь нажал на серебряную ракушку, а ладонью другой руки стукнул по причудливому рычажку. Снова зеленая молния обрушилась на голову цверга, да вдобавок к нему метнулись сверху с полдюжины ослепительно-синих полос, растеклись по телу, покрыв словно бы сетью.

На сей раз цверга корчило гораздо дольше, жутким клубком мотало по всей камере из угла в угол, вдоль и поперек, подбрасывало и шмякало об пол. Теперь он шипел и выл непрестанно, так, что поручику нестерпимо хотелось зажать уши, и он едва сдерживался. Жалости у него не было ни капли, но очень уж эти вопли омерзительны для непривычного человека…

Когда экзекуция кончилась, цверг как ни в чем не бывало устроился в прежней позе, от него веяло свирепой несгибаемостью, почти физически ощущавшейся ненавистью.

Поручик поймал себя на том, что оскалился, что его лицо свело злой гримасой. Тут, безусловно, сработали какие-то инстинкты, каких он в себе и не подозревал. Как кошка с собакой… В этой твари таилось нечто настолько чужое: злобное, враждебное человеческому миру, что рука невольно искала на поясе отсутствующее оружие. Теперь он знал совершенно точно: уживаться на планете людям и этим существам попросту невозможно, должен остаться кто-то один…

— Мои люди только что докладывали… — сказал Шорна. — Там, в ущелье, около которого тебя поймали, и в самом деле расположено некое устройство. Работающее устройство. Никто пока не понимает, что оно из себя представляет, но одно ясно: это что-то чужое, у нас ничего похожего никогда не бывало. А поскольку на планете нет никакой третьей силы, способной управлять высокими технологиями, ответ лежит на поверхности… Что это за установка там, в ущелье? Ты имеешь к ней отношение? Подозрительно, что тебя поймали рядом…

— Сдохни, — промолвил цверг.

Шорна поморщился:

— Ну, это уже скучно… У меня нет никакого желания устраивать тут с тобой пошлую перебранку. Тебе ведь уже не только показали наши методы, но и подробно рассказали кое о чем еще? О средствах разговорить любого из вас? Я их против тебя использую немедленно ради экономии времени. Коли уж на тебя действуют обычные «бичи» и «шестихвостки», все остальное тоже наверняка подействует… Ну да, это надолго затянется. Самые упрямые твои сородичи ухитрялись продержаться пару-тройку суток. Вполне допускаю, что ты будешь запираться и дольше. Но не до бесконечности же? Пройдет несколько дней, и ты все равно ответишь на все вопросы. Только к тому времени превратишься в полуразрушенный отброс, уже никогда не способный вернуться к нормальному состоянию, тихо подыхающий. Тебе и эту перспективу подробно обрисовали. Уверен, так оно и будет. Все равно все расскажешь. Только к тому времени будешь ползающим хламом, и тебя после допроса придется добить — не из жалости, просто чтобы этакий мусор не занимал место… Начали?

Он с нехорошей улыбочкой нажал очередной рычажок. На сей раз молнии не метались, но от пола стало подниматься неяркое сияние, заливавшее камеру, словно пущенная вода. Едва оно коснулось цверга, он вскочил, заметался, запрыгал так, словно его обжигало, вообще причиняло нешуточную боль. Очень быстро сиреневая мгла поднялась ему до пояса, до плеч, выше головы, затопила камеру до потолка. Без труда можно было разглядеть стоявшую у стены высокую фигуру, беспрестанно подергивавшуюся, как человек, которого внезапно принялись кусать мириады блох. Цверга била дрожь, он издал протяжный стон…

— Вот так, — громко сказал Шорна. — Теперь тебя, голубчик мой, будет разъедать неспешно и неотвратимо. Я человек терпеливый, я подожду несколько дней, приду, когда ты будешь ползать и откровенничать, что тебя уже не спасет… Пойдемте, Аркади, оставим гордого и несгибаемого персонажа подумать о будущем…

Он невозмутимо отвернулся и направился прочь, так что поручику пришлось последовать за ним. Отойдя на достаточное расстояние, он спросил:

— А там, в ущелье, и правда…

— Ну конечно, — сказал Шорна. — Туда слетелось множество знающих людей, исследования продолжаются… Абсолютно непонятно пока, что это за штука, как она работает и для чего… но она работает. Беспрестанно. Нечто настолько непонятное… Ничего. Пройдет несколько дней, и он заговорит. Обязательно. А в том, что он имеет отношение к установке, я не сомневаюсь — не верю что-то в совпадения. Не случайно там, где разместилось непонятное устройство, отирался необычно могучий цверг… Я сейчас отправлюсь докладывать императору, его величество велел, чтобы его ежечасно ставили в известность о положении дел. А вы чем будете заниматься?

— Не знаю пока, — сказал поручик. — Поручений от начальства у меня на завтра нет.

— А что касается моего предложения… Вы, часом, не передумали?

— Как вам сказать… — протянул поручик, чуточку стыдясь собственного лицедейства. — Не то чтобы передумал… Но продолжаю раздумывать… Может, я и поторопился с отказом…

В блекло-зеленых глазах Шорны вспыхнула нескрываемая радость:

— Я никоим образом не собираюсь на вас давить, — сказал он со всей мягкостью, на какую, видимо, был способен. — Не по доброте душевной — откуда она у меня… Я просто-напросто прекрасно знаю, что карн по принуждению служить не может, простите за прямоту… Подумайте как следует. И, как я уже говорил… — он вздохнул, — немедленно сообщите мне, если что-то новое как-то почувствуете. Мы, как-никак, союзники теперь. И я вам признаюсь откровенно: не то чтобы я чего-то боялся, но на душе тревожно. Терпеть не могу, когда непонятностей слишком много — а они пошли буквально вереницей, чередой, косяком. Необычно могучий цверг, да вдобавок, что гораздо хуже, обнаружились сразу два работающих устройства цвергов, чего не бывало сотню лет. Оружие у кентавров… Нападения на мамонтов… Странный исход этих самых мамонтов… Слишком много загадок. И никакой конкретной угрозы, что в данных условиях, думается мне, хуже всего: ничего из этого не может быть просто так. Все должно иметь какой-то смысл. А если добавить, что у цвергов не имеется никакой другой цели в жизни, кроме как пытаться сжить людей со света…

Он выглядел сумрачным, не на шутку подавленным. Пожалуй, не стоило сейчас говорить с ним о странных ночных кошмарах и ощущениях общения с мамонтами — это-то явно не имело никакого отношения к главному противнику и напрасно отняло бы у Шорны время…

### Глава XIII. Самый короткий день

Вынырнув из кошмара, из бескрайнего мрака, усеянного колючими огоньками звезд, он полежал какое-то время, унимая расходившееся дыхание, колотящееся сердце. Открыл глаза, огляделся.

Судя по проникавшему сквозь щель в незадернутых портьерах солнечному лучику, уже рассвело и время довольно раннее — лучик упирался аккурат в дальний столбик балдахина, поручик уже успел привыкнуть к своей спальне во дворце и тому, как ее освещает солнце на протяжении дня. Обжился, можно сказать…

Он лежал в полном одиночестве, в ворохе тончайших простыней, приятно пахнущих духами Элвиг и ее свежей кожей. Нахмурился: простыни оказались влажными. И в прошлые рассветы просыпался, покрытый испариной (что ему абсолютно несвойственно, всему виной назойливый кошмар) — но сейчас простыни оказались едва ли не мокрехонькими, неприятно холодили тело. Сердито отодвинув ком влажной ткани в сторону, он отправил туда же выдернутую из-под головы подушку — и кружевная наволочка была влажной, лоб до сих пор мокрый, волосы слиплись от пота. Крепенько же его на сей раз прошибло — хотя кошмар совершенно не изменился, в точности повторял все предыдущие. Вот только на сей раз смертная тоска, отвращение и еще целый ворох каких-то не запомнившихся, но, несомненно, отвратительных ощущений оказались столь сильны, что его, взмокшего от пота, из кошмара прямо-таки вышвырнуло …

Ну вот что прикажете с этим поделать?

Послышались уверенные шаги, вошла Элвиг, уже одетая, в расстегнутой рубашке, без ожерелья, камзола и пояса с оружием.

— Проснулся? — воскликнула она весело. — Утро такое чудесное, деревья в парке словно светятся изнутри, каждый листочек — чистейшая зелень…

Настроение у нее, сразу видно, превосходнейшее — а впрочем, поручик ни разу не видел ее грустной, разве что после приснопамятного разноса, учиненного Шорной.

— Я только что с нашими говорила, — продолжала она жизнерадостно. — Интересное открытие случилось. Час назад у Турейских отрогов нашли еще один Черный Город… только совершенно необычный. Нет, на вид-то он совершенно обычный, вот только, Рениди клянется, он не заброшен, а именно что погиб после применения какого-то непонятного оружия. Жуткое, говорит, зрелище. Не руины, а разрушенный чем-то непонятным город… У нас такого оружия нет и никогда не бывало, значит, это они сами друг друга… в незапамятные времена… До сих пор имелись лишь смутные легенды, что однажды они меж собой все же воевали, твари… Ничего, если я тебя безжалостно брошу в одиночестве? Так хочется быстрее посмотреть, что там…

— Ну конечно, — сказал он сговорчиво. — Не пропаду…

Она унеслась в соседнюю комнату, прямо-таки приплясывая от переполнявшей ее беспричинной радости. Глядя ей вслед, поручик вновь попытался — и вновь безуспешно — разобраться в своих жизненных сложностях.

Он любил Лизу, тосковал в разлуке, но как-то мимолетно, по обязанности. Элвиг его переполняла. Он никак не мог бы сказать, что влюбился, но что-то им завладело самым непонятным образом. Слов для такого не имелось…

Потом появились вовсе уж странные мысли. Ему стало казаться, что только сейчас и здесь он жил собственной волей, а не плыл по течению, как прежде. Если хорошенько подумать… Слишком многое, если не все в его совсем короткой жизни происходило как бы по обязанности, по устоявшемуся обычаю, потому что так полагалось… Он окончил училище и стал офицером потому, что так ему, смело можно выразиться, было предписано родными. Он хлопотал о потомственном дворянстве, потому что так настояли отец с дедом. Он влюбился в Лизу, можно бы выразиться, совершенно самостоятельно, никто их не сводил наподобие прожженной свахи, не подталкивал, не создавал благоприятной обстановки, как это порой случается. И тем не менее… Подошел момент, когда молодому человеку его лет, абсолютно здоровому в умственном, физическом и моральном отношении попросту принято было влюбиться. Он и влюбился. А дальше уж тем более все шло согласно вековым установлениям: положено признаться в своих чувствах, положено жениться…

Да и служба в батальоне началась никак не по его собственной инициативе, его отметили и выбрали без его ведома.

Теперь же… Он словно обрел некую свободу воли. Конечно, Элвиг сама его выбрала и недвусмысленно дала это понять, конечно, за уклончивыми фразами полковника крылся прямой приказ и все же… Пожалуй, впервые в жизни он чувствовал себя свободным от того, что обязывало, того, что надлежало, того, что было принято. Здесь он жил совершенно иначе. Бог ведает, как это сформулировать точнее, но он был уверен, что так и обстоит…

Вернулась Элвиг, спросила:

— Ты со мной не пойдешь?

— Не хочется что-то. Нужно зайти к начальству, узнать, не будет ли каких-то поручений…

— Понятно. Дисциплина… — протянула Элвиг таким тоном, с такими бесенятами в глазах, что ясно было: разнос Шорны все же не пошел впрок. — А если у тебя не будет дел… Давай полетим на Семь Озер. Прекрасные места, ты таких и не видывал…

— С удовольствием.

Покачиваясь с пятки на носок на высоких каблуках, Элвиг разглядывала его с каким-то непонятным выражением.

— Только подумать… — сказала она, улыбаясь. — Кто бы мог предсказать, что я достанусь карну. Про вас столько небылиц рассказывают… Ты ведь не читаешь мои мысли, правда?

— Не читаю.

— Честное слово?

— Честное слово.

— А хоть бы и читал, — она встряхнула волосами, забрасывая их за плечи. — Нечего мне скрывать… а про прошлых мужчин я и так могу рассказать, если тебе вдруг захочется.

— Вот уж что меня совершенно не интересует…

— Правда? А все остальные почему-то жутко этим озабочены… Или у вас, карнов, так принято? А еще говорят, что вы можете заставлять девушек в себя влюбляться без памяти. То-то я с первой минуты голову потеряла…

— Ага, — сказал он, вздохнув. — А еще мы взглядом груши околачиваем и молоко створаживаем…

Элвиг присела на краешек постели, наклонилась к нему и звонко поцеловала в губы:

— Как бы там ни было, я тебе ужасно благодарна, ты и представить не можешь… Ты меня спас от смерти… и кое от чего похуже смерти.

— Дисциплину не надо было нарушать, — сказал он искренне. — Ничего бы и не случилось.

Элвиг в наигранном смущении потупилась:

— Милый, дорогой, любимый, единственный, неповторимый мой рыцарь… Я впредь непременно буду послушной и дисциплинированной… Вот не сойти мне с этого места… — она протянула руку, пощупала влажные простыни, нахмурилась в непритворной озабоченности:

— Что с тобой такое происходит? Я же вижу, тут и слепой бы увидел, я чутко сплю, но ты и мертвого разбудишь… Каждую ночь ближе к рассвету на тебя словно накатывает что-то. Стонешь, зубами скрипишь, мечешься, в простыни прямо-таки заворачиваешься… Вчера, прости за прямоту, ты меня во сне так двинул коленом в бок, что до сих пор ноет… Это, по-моему, неправильно … Неужели снится что-то? А ты знаешь, что дурной сон непременно надо рассказать, иначе он сбудется? Есть такая старинная примета…

— У нас она тоже есть…

— Так в чем дело? Я тревожиться начинаю… Или со мной ничем и делиться нельзя?

— Ну что ты… — сказал он, решившись. — Просто каждую ночь…

Она слушала внимательно, подперев кулачком подбородок. Когда он замолчал, пожала плечами:

— Не знаю, что тут и сказать… То есть ясно, что это наша планета и космос, но что это все значит… Раньше тебе ничего подобного не снилось?

— Нет. Я вообще не припомню, чтобы мне один и тот же кошмар мерещился две ночи кряду…

И тут же вспомнил: исключение, собственно говоря, имеется. Те регулярные еженощные кошмары, что наводил на него клятый Иван Матвеич, чтоб покойничку в ад провалиться, если только таких тварей берут в ад… Если только у них есть душа… Но сейчас что-то совсем другое, тут и сомнений нет…

— Может быть, врача… — вслух размышляла Элвиг.

— Я совершенно здоров, — сердито сказал он.

— Ну, не обязательно врача… Может, тебе посоветоваться с мастерами Шорны? Я о подобных кошмарах никогда раньше не слышала, но его мастера разбираются во всем на свете, большого ума и больших талантов люди… Я с ними поговорю осторожненько? Ну позволь? Вдруг да помогут толковым советом. А то я за тебя беспокоюсь, правда, ты бы знал, как со стороны выглядишь…

— Ну ладно, — сказал он нехотя. — Поговори. Только осторожно. Только никаких врачей, я в здравом рассудке…

— Как прикажете, мой рыцарь… — Элвиг чмокнула его в щеку, гибко выпрямилась, послала ему лучезарную, беззаботную улыбку, и ее каблуки задорно простучали к выходу.

Оставшись один, поручик выбрался из постели, босыми ногами прошлепал к окну и отодвинул высокую портьеру. Утренний мир и в самом деле был полон неизъяснимого очарования, зеленые кроны вековых деревьев в парке казались свежайше чистыми, на газонах видна каждая травинка, озаренные солнечными лучами золоченые крыши словно светятся издали, даже покрытые зеленой окисью статуи выглядят невероятно романтично. Зрелище это поднимало настроение на глазах, возвращало покой, наполняло душу тихой радостью. В такое утро верится во все самое хорошее и светлое…

Одеваясь, он уже беззаботно насвистывал фривольную песенку чугуевских юнкеров, передававшуюся от поколения к поколению. Оставив на стуле пояс с кинжалом, вышел в коридор, уже чувствуя себя превосходно.

Полковника он в такую рань беспокоить не решился — субординация-с… А вот к Маевскому, сразу ясно, можно зайти без всяких церемоний. Ведущая в его покои дверь распахнута настежь, оттуда доносятся мастерские переборы здешней гитары и баритон штабс-капитана:


Один солдат на свете жил,
Красивый и отважный…
Но он игрушкой детской был,
Ведь был солдат бумажный…


Оттуда, хохоча и поддерживая друг друга, вывалились два придворных щеголя в безбожно заляпанных многочисленными винными пятнами роскошных нарядах, не заметив поручика, загорланили на два голоса что-то веселое, немузыкально, фальшиво, но с большим воодушевлением, двинулись прочь, выписывая по коридору немыслимые вензеля. Гости Маевского только-только начинали расходиться — вот это по-нашему, по-гусарски…

Поручик вошел, не колеблясь. Деликатно обогнул пьяную парочку, самозабвенно целовавшуюся в углу так, что на душе стало игриво и завидно. В другом углу прямо на полу, раскинув руки и задрав в потолок раскосмаченную бороду, могуче храпел еще один экземпляр мужского пола. В руке он крепко сжимал огромный бокал, налитый доверху рубиновым вином — каким-то чудом бокал смирнехонько стоял на полу, не опрокинувшись и не пролившись.

Решительно двинувшись на гитарные переборы, поручик оказался в гостиной. Овальный стол, уставленный немыслимым количеством бутылок, в большинстве лишенных пробок, наглядно свидетельствовал, что здешняя душа русской широтой уступает мало. Штабс-капитан Маевский в расстегнутой рубахе выглядел разве что самую чуточку бледнее обычного и казался малость несвязным в движениях, но тем не менее на очень уж хмельного не походил. Он, покачивая головой, встряхивая смоляным чубом, задушевно терзал гитару:


Он переделать мир хотел,
Чтоб был счастливым каждый…
Но он на ниточке висел —
Ведь был солдат бумажный…


Завидев поручика, он отложил тренькнувшую гитару и, ухмыляясь во весь рот, звучно воскликнул:

— Мой друг, как нам вас не хватало! Признаться, я вам завидую чистой, благородной завистью, то есть вполне достойным русского офицера чувством, не таящим в себе оскорбления. Она так очаровательна, вы так гармонично смотритесь со стороны, меж вами словно проскакивает лекстрическая искра… — он понурил голову: — А я вот, знаете ли, все больше с доступными красотками, городскими и дворцовыми — благо разницы, антре ну, никакой… Что поделать, натура моя настолько широка, что никакие чувства в ней не задерживаются, вихрем просквозят — и ау… Ну что же вы стоите? Садитесь, наливайте себе любого, здесь все одинаково чудесно… Я надеюсь, вы не станете отговариваться неподходящим временем, словно пуританская штафирка? Вот так! Молодец! Хвалю!

Наливая себе вина в чистый бокал, поручик покосился влево. Из-под спускавшейся до пола вышитой скатерти торчали сапоги великолепнейшего шевро — вишневого цвета, расшитые золотом, со шпорами, усаженными немаленькими брильянтами. Судя по их положению, они не пустые, кто-то в них пребывал. Слышалось безмятежное сопение и похрапывание.

— Вот, имею честь представить, — показал на них Маевский. — Сиятельный Кабари собственной персоной. Четвероюродный племянник его величества по женской линии, официальный наследник престола… правда, девятнадцатый в списке, но все равно, высокий титул не пропьешь, хоть ты тресни… Талантливый юноша растет, бутылку осушает, не переводя духа, и тут же другую требует… Я бы его вытянул с вами познакомиться, да уж ладно, коли у человека нешуточное горе… — Маевский прыснул. — Фантазер невероятнейший, хотя я их и повидал…Чего я от него только за эти дни ни наслушался… А сегодня, изволите знать, сиятельный горько переживает внезапную разлуку с другом… вернее, с подругой. Фантастический сказочник! Он, представьте себе, черт-те сколько времени разговаривал прямо из дворца с мамонтом… точнее, мамонтеночком, еще точнее, мамонтеночкой, потому что это, он уверяет, именно что девочка… Мамонтеночка, как тут еще скажешь? Одним словом, они очень долго проводили время в задушевных беседах…

— Как? — вырвалось у поручика.

— Я, признаться, толком не понял, — сказал Маевский, старательно наполняя свой бокал. — Как-то так вот… — он несколько раз коснулся пальцами лба, выбрасывая потом руку на всю длину. — На манер ясновидящих, посредством обмена мыслями и чувствами… Уж такие они стали закадычные друзья, не разлей вода… Представляете? Хороший здесь народ, такой непосредственный… Представьте, что бы началось, начни наследник-цесаревич рассказывать всем и каждому, что он мысленно беседует с серной в Гатчинском парке? Эскулапов бы кликнули. А здесь ничего, философски относятся… В общем, сегодня… то есть, конечно, вчера мамонтеночка ему вдруг заявляет, что должна попрощаться, потому что все они куда-то уходят, очень далеко и навсегда…

— Куда? — воскликнул поручик.

— А уж этого ни я не знаю, ни сиятельный, — сказал Маевский, ухмыляясь. — Как я понял, мамонтеночка и сама не могла толком объяснить: она ж дите малолетнее, во взрослых делах не разбирается. Твердила все: мол, далеко и навсегда… Вот и загоревал юный царевич номер девятнадцать не на шутку, принялся заливать горюшко вином, пытался со мной соревноваться, но где ж сему благородному вьюноше перепить синего гусара. Под стол отправился баиньки, предварительно оросив меня горючими слезами. Тяжко ему с милой подругой расставаться. Что это вы нахохлились?

Поручик медленно сказал:

— А вы знаете, что мамонты и в самом деле куда-то уходят? Сбиваются в огромные табуны наподобие того, что пронесся мимо нас тогда в ущелье, уходят куда-то далеко, на какие-то Великие Равнины… Вроде бы даже пропадают так загадочно, что никаких следов найти не удается.

— Ох ты! В самом деле?

— Да, их наблюдали с воздуха.

— Ну вот, я и говорю… — заулыбался Маевский. — Наш сиятельный юноша фантазии сплетает затейливые и искусные, с массой якобы жизненных подробностей… Уважаю! Аркадий свет Петрович! А давайте, душа моя, на брудершафт выпьем? Ежели почитаете сего вертопраха и повесу, — он стукнул себя кулаком в грудь, — того достойным…

— С радостью, — сказал поручик искренне.

Они проделали все необходимые манипуляции и осушили бокалы.

— Попомни мое слово, Аркаша, выйдет из тебя толк, — непререкаемым тоном заявил Маевский. — И альва уконтрабасил лихо там, в Сибири, и все у тебя здесь получается распрекрасным образом, и даже красавицу пленил незаурядную… Как бы не пришлось еще под твоим началом служить…

— Да что ты, — сказал поручик задумчиво. — Я-то без году неделя, зеленый…

— В тебе, друг мой, есть основательность и стойкое следование дисциплине, каковые качества как раз и помогают продвигаться по службе, — сказал Маевский. — А я вот, многогрешный, не из таких. Я, грешным делом, из тех, кого и ценят, и привечают, да высоко не двигают… о чем я ничегошеньки не сожалею. Я бы, говоря совсем откровенно, со Стахеевым не поменялся. Это категорически не по мне: возглавлять, руководить, обо всем болеть душой, ответственность волочь. Мне бы что попроще: конь, ружье и вольный ветер, а уж мы себя покажем… Твое здоровье! Я вот тут подумал… Знаешь, почему нам в этом путешествии так везет? Потому что у нас в группе насчитывается сразу три Петра. Полковника зовут Петр, а мы с тобой, так уж карты легли, оба Петровичи. Я серьезно. Мы — совсем молодая воинская часть, однако, как и положено, сложились свои приметы, скверные и полезные. Считается хорошей приметой, если в группе хотя бы у двух совпадают имена, или отчества, или имя с отчеством. Смешное суеверие, конечно, но ты же сам знаешь, как это бывает… Короче говоря, до нас еще такого не случалось. И дела обстоят, сам видишь, наилучшим образом: знаний полезнейших получили в невероятном количестве, чертовски полезные вещички позаимствуем, в самом скором времени наведаемся в секретную императорскую библиотеку, — он поддел пальцем орденский медальон поручика. — Наконец, ордена получили, да не какие-нибудь, а с цепью на шею.

— Ну, это… — махнул рукой поручик. — Это ведь весьма… своеобразные ордена. Как бы и ненастоящие.

— Не скажи, Аркадий, — серьезно произнес Маевский. — По сему поводу давным-давно есть свой регламент, обстоит в точности так, как с иностранными: ордена, полученные в других эпохах, разрешено носить наравне с наградами Российской империи. А потому в торжественные дни мундиры иных наших офицеров являют собою весьма любопытное зрелище. Не столь уж и часто, правда, награждения случаются во время путешествий, но все же некоторые, особенно сеньоры, живущие где-то постоянно, смотришь, и удостаиваются… Кое-кому на войне пришлось бывать, а там уж с этим, сам понимаешь, гораздо проще обстоит… И поскольку…

В гостиную вошел полковник Стахеев — энергичный, деловитый, пребывавший, сразу видно, в хорошем расположении духа. Оба привычно вскочили и вытянулись. Полковник осмотрел гостиную без малейшего раздражения, усмехнулся:

— Завидую я вам, Кирилл Петрович, право слово… Мало кому выпадает исполнять служебные обязанности и деликатные задания в столь приятной обстановке… У вас там в прихожей вовсе уж пикантное действие происходит, там дама с кавалером, как бы это поприличнее, очень уж увлеклись друг другом прямо на кушетке в углу…

— Нравы тут прямо-таки версальские, — усмехнулся Маевский. — Ежели судить с позиций романтических, то ситуация где-то даже и достойная одобрения: очень уж у данного господина супружница отвратная, настоящая мегера. А с госпожой фрейлиной у него, ей-богу, настоящая пылкая любовь…

— Ну, пусть… их… — полковник внимательно к нему присмотрелся. — Вы-то как, любезный Кирилл Петрович? Способны в кратчайшие сроки вернуться к службе?

— Обижаете, господин полковник! — браво рявкнул Маевский, вскакивая. — Холодный душ попеременке с горячим, пару капель нашатыря на стакан водички и — внутрь. Вы мне только дайте четверть часика.

— Да хоть полчаса, — сказал полковник покладисто. — Предстоит интересное дело. Обнаружилось, что…

Он покосился на дверь, умолк. Прямо-таки влетела Элвиг, вежливо Стахееву поклонилась, сцапала поручика за рукав и выпалила:

— Пойдем быстрее. Шорна хочет тебя видеть.

Поручик воззрился на полковника. Тот невозмутимо кивнул, спросил только:

— Благородная Элвиг, я надеюсь, это надолго не затянется?

— Наверняка ненадолго.

— Отлично. Я вас жду через час.

Поручик отчего-то полагал, что возглавляемое Шорной учреждение (во все эпохи вызывавшее почтительный страх и стремившееся к максимальной секретности) будет располагаться где-нибудь в уединенном отдалении — однако Элвиг повела его не к выходу из дворца, а, наоборот, в западное крыло, и они стали подниматься вверх по богато украшенной витой лестнице. Оказалось, Шорна обосновался в одной из башен западного крыла, откуда дворец представал как на ладони, да и значительная часть примыкающих городских кварталов открывалась для обозрения. Этакая пожарная каланча, высоко вознесшаяся над зимней столицей. Быть может, это было сделано умышленно, с неким потаенным смыслом? «Высоко сижу, далеко гляжу…» Он помнил вид на дворец из этой части города: высокая башня из светло-серого камня с остроконечной крышей из коричневой черепицы издалека видна. Надзирающее око, а? Но спрашивать напрямую как-то неловко…

Шорна поднялся ему навстречу с самым радушным и доброжелательным видом.

— Благодарю, что навестили всеми забытого отшельника (похоже, и у него в это прекрасное утро настроение было под стать погоде). Элвиг мне рассказала о ваших… сложностях, и я решил на всякий случай проверить все скрупулезно. Как-никак небо … (он произнес последнее слово с интонацией словно бы даже почтительности, как если бы речь шла о чем-то крайне важном). Вот-вот приедет мастер Рупи и посмотрит, как там с вашими снами… Вы ведь не откажетесь подвергнуться… исследованию? Это ничуть не болезненно и не опасно, он просто посмотрит, что вы видели, в точности…

— Ну разумеется, — кивнул поручик. — Вы, значит, умеете?..

— Немного, — усмехнулся Шорна.

— И как же это? — поручик ощутил некоторую настороженность. — Мысли прочитываете?

Пожалуй, следовало и отказаться? Много интересного можно прочитать в его мыслях — того, что радушным хозяевам ни в коем случае не следует знать. Они доброжелательны и охотно делятся секретами, но далеко не все о пришельцах им знать положено. «Исследование» может оказаться с подвохом, как-никак тайная полиция. Ладно, рискнем и будем судить по обстановке, а там, если что-то покажется подозрительным, можно и прервать процедуру под каким-нибудь благовидным предлогом — дескать, так уж устроены у нас мозги и организмы, что эти ваши штучки для них категорически неприемлемы…

— Ну что вы, — сказал Шорна. — Мысли никто читать не может, успокойтесь. Просто-напросто можно будет видеть ваши сновидения, словно картину в галерее… А кроме этого, с вами так-таки ничего и не происходило? Странного, непонятного?

— Как вам сказать… — пожал плечами поручик. — Имело место чуточку странное событие…

Он кратенько рассказал о своих ощущениях при столкновении с загнавшими мамонта кентаврами — о том, что испытывал сначала, о том, что нахлынуло потом. Ему показалось, что Шорна слушает не так уж и внимательно, больше из приличия.

Первые впечатления не подвели: когда он закончил, Шорна покачал головой, заметил равнодушно:

— По правде говоря, ничего достойного внимания. Интересно, конечно, но для моих дел как-то даже и неприменимо…

— А вот я слышал… Сиятельный Кабари утверждает, что…

Шорна искренне расхохотался:

— И вы туда же, Аркади? Ну, вы человек посторонний, не знаете нашей жизни… Сиятельный Кабари, в общем, достойный и не глупый молодой человек, но эта его страсть к плетению изощренных фантазий… Во дворце к этому давно привыкли, никто не принимает всерьез…

Из какого-то смутного чувства противоречия поручик не смолчал:

— Но мало ли какие вещи возможны…

— Аркади, вы же серьезный человек… — с досадой воскликнул Шорна. — Вы не знаете всех историй принца Кабари, а я-то, как все, с ними знаком добрых десять лет… Ну рассудите сами логично и здраво… Нет ничего удивительного в том, что вы, карн, воспринимаете эмоции и чувства мамонтов. Подобного прежде не случалось, но я не усматриваю тут ничего необычного. На нечто подобное порой способны и простые люди, не обладающие вашими способностями: псари, охотники, лошадники… Но одно дело — эмоции, чувства, и совсем другое — словесные долгие беседы, которые принц якобы вел со своей подружкой, маленькой девочкой-мамонтенком… Вот в такое ни один здравомыслящий человек не поверит ни за что. Мамонты — не более чем животные, Как у всяких животных, у них, разумеется, есть развитые эмоции, которые, как мы только что убедились, в некоторых случаях способен воспринимать человек с необычными способностями. Такое в истории не раз происходило. Но вот осмысленные словесные беседы… Фантазии высочайшего полета. Это животные и не более того…

— Но вы ведь сами рассказывали, что мамонты уходят и загадочным образом пропадают неизвестно куда, и кто то якобы утверждает, что они способны путешествовать меж мирами…

— Ну и что? — пожал плечами Шорна. — Честно сказать, я бы не особенно и удивился, окажись, что так и есть. Вы плохо знаете наш мир. На юге, на островах обитает интересный зверек наподобие нашей лесной куницы. Совершенно неразумная тварюшка, как и положено мелкому зверьку. Вот только он наделен интересной способностью: при явной опасности каким-то образом ухитряется мгновенно перенестись в другое место, не особенно и далеко, шагов на полсотни, но тем не менее… Те, кто это видел, говорят, что зрелище захватывающее. Только что сидел на ветке и вдруг будто в воздухе растворился… Никто не понимает, как он это делает, ученые пожимают плечами. И тем не менее с ним все так и обстоит. Притом, что разума у этого зверька нет ни на ломаный грош. В животном мире немало таких загадок, если хотите, можете посмотреть книги об этом. Так и с мамонтами.

— А вдруг… Что, если принц — карн?

Шорна расхохотался — искренне, весело.

— Ох, благородный Аркади… — сказал он, так и не согнав с лица улыбку. — Порой общение с вами мне доставляет вовсе уж несказанное удовольствие… и выгоду. Вы только не обижайтесь, умоляю вас, но вы порой — источник ценнейших сведений о вашем мире, старый проныра из тайной полиции, уж не посетуйте, этим беззастенчиво пользуется — как же иначе, если вы сами все выкладываете…

— Я? — сердито сказал поручик. — Ничего я вам не выкладывал!

— Да, выкладываете. Сами того не зная. Тут, понимаете ли, дело не в том, что вы говорите, а в том, чего вы не знаете. Полицейские ухватки… Теперь я совершенно убежден, что в вашем мире способности карнов не используются совершенно и не изучены толком. Иначе бы вы не говорили порой такие вещи, такие… Ну при чем тут — я говорю о принце — способности карна? Они, да будет вам известно, относятся исключительно к цвергам. Понимаете? На карна не действуют насылаемые цвергом видения, он не поддается влиянию цверга, зато сам может цверга, в противоположность большинству обычных людей, распознать под любой личиной, выследить цверга и так далее. Конечно, порой у карна обнаруживаются и другие способности, но они, без малейших исключений, мелкие, побочные. Вроде умения пугать зверей мысленным посылом, сбрасывать взглядом яблоки с дерева и опрокидывать, не прикасаясь, кубки на столе. Мелко, право… И кубков не сбросит больше пары-тройки, и зверей если и напугает, то никак не большую стаю и не особенно крупных… Главный дар отчего-то неразрывно связан с цвергами. Принц никогда не проявлял способностей карна. Он талантливый фантазер… и благодаря своему дару сказочника пользуется большим успехом у придворных девиц и дам. Я-то его знаю с младенчества. Вот ваши сны — вещь гораздо более интересная, ими для порядка следует заняться всерьез. Как-никак небо … — он вновь произнес это слово едва ли не с почтительным придыханием.

— А при чем тут небо? Или это какая-то государственная тайна?

— Ну что вы, — сказал Шорна, — какие тут тайны… О сути, правда, мало кто знает, но многие внешние проявления у всех на глазах. Вы, насколько я знаю, видели Сторожевые Поля? Я имею в виду, скопища башен, увенчанных чем-то вроде огромных металлических ежей?

— Да, приходилось…

— Понимаете ли… — сказал Шорна, — большинство людей в том числе образованных испокон веков привыкли считать, что Великий Змей — этакое мифологическое воплощение некоего вселенского зла. И относятся к нему именно как к мифологическому персонажу — ну, правда, с почтением, уважая традиции и верования предков… Однако вот уже чуть ли не сотню лет другие люди, более прагматичные, вели себя несколько иначе… Нашлись ученые, которые всерьез задумались: а не связано ли это с какой-то реальной угрозой с небес? Точнее говоря, из космоса? Изучили практически все древние пророчества и старинные трактаты. Их множество. Большинство, конечно, как это у пророков водится, изложены крайне туманно и велеречиво, их нельзя привязать к реальности никоим боком. Вот, извольте, — он повернулся и привычным движением снял с полки небольшой томик в черном кожаном переплете. — Классический пример: пророк Горша. «В самые печальные времена Великий Змей обрушится с потемневших небес, и настанет самый короткий день…» Ну к чему тут можно привязаться? Подобных неопределенностей полно. Сами пророки относились к ним крайне серьезно, пытались вдалбливать всем и каждому, рвались к правителям — отчего порой кончали дни самым печальным образом: рационально мыслящие люди, знаете ли, плохо верят туманным пророчествам, как и я сам… Или вы другого мнения?

— Не знаю, — пожал плечами поручик. — Я как-то с пророками не сталкивался да и не особенно в них верю…

— И правильно. Однако есть другие высказывания, заставляющие задуматься. У вас знают что-нибудь о небесных камнях, порой обрушивающихся на планету?

Поручик старательно попытался припомнить гимназические времена:

— Ну да, конечно. Падают порой камушки…

— А иногда глыбы, — серьезно сказал Шорна. — Весьма впечатляющего размера, способные принести неисчислимые бедствия. Ученые заверяют, что подобное уже случалось и здесь, и на Планете-Прародине, правда, в незапамятные времена, к счастью для человечества. Они нашли следы ударов, сделали расчеты — последствия могут оказаться страшными. Для всей планеты. И потому, как я уже говорил, люди давно задумались: а не являются ли все древние пророчества о Великом Змее попытками предостеречь об угрозе, исходящей от огромного метеора? Нельзя исключать, что кому-то еще в старинные времена удавалось видеть грядущее в форме смутных образов, как это с ясновидением чаще всего и бывает. И наши предки добросовестно пытались изложить свои впечатления — коряво, туманно, сами не способные осознать и описать толково то, что им открылось… Но в основе-то некая реальность, к которой следует отнестись серьезно… Что думаете?

— Я даже и не знаю… — сказал поручик. — Вполне возможно…

— В свое время задумавшиеся всерьез люди обладали к тому же достаточной властью. И потому появилось Министерство Небес, к нынешнему дню являющее собою нешуточную силу. Большинство людей так ничего и не знают об истинном назначении Сторожевых Полей. Мы не стремимся держать их предназначение в тайне, мы попросту не кричим о них на каждом углу и не рассказываем об этом в школах и университетах. Так что я не открываю вам никаких государственных тайн, — скупо усмехнулся Шорна. — Тайна — это подробности и технические детали… Наблюдения за небом ведутся постоянно. Поля успеют вовремя отклонить любой опасный камень… Еще при дедушке нынешнего императора…

В дверях возник неброского вида человек и сделал многозначительное лицо. Шорна поднялся:

— Пойдемте, мастер Рупи приехал…

Идти пришлось недолго, они всего-навсего спустились на этаж ниже и вошли в первую же дверь справа. Обширная комната вся заставлена диковинного вида устройствами, сиявшими полированным металлом, мерцающими разноцветными огоньками, стеклянными дисками, пляшущими в окошечках цветными зигзагами и прочей ученой премудростью. На каковую поручик взирал без особого интереса и уж, безусловно, без страха: после посещения медицинской части батальона он как-то приобвыкся к самой необычной машинерии…

Мастер Рупи, оказавшийся осанистым седобородым стариком, вроде бы не проявлял желания засунуть поручика в недра самых причудливых приборов — попросту пригласил сесть за небольшой стол, на котором стояло нечто напоминавшее обычное «зеркало», разве что от него тянулись сверкающие кольчатые шнуры.

— Значит, вы и есть пришелец из соседнего мира… — сказал Рупи, глядя на него с нескрываемым любопытством. — Шорна, когда вы, наконец, закончите с вашими закулисными полицейскими играми? Я с удовольствием побеседовал бы с молодым человеком о его мире, столько вопросов возникает…

— Да помилуйте, мастер, в любой момент, — развел руками Шорна. — Мы не так уж и заняты…

— Отрадно, отрадно… — старик взял пару шнуров, развернул их кольца и протянул в сторону поручика: — Вы не будете так любезны подставить запястья? Это абсолютно безопасно, уверяю вас…

— Только разверните зеркало так, чтобы его видел и наш друг, — с улыбочкой сказал Шорна. — Он всерьез опасается, что вы прочтете его мысли.

— Я вовсе не… — начал было поручик и замолчал.

Шорна усмехался чуточку печальной улыбкой знатока как человеческой природы, так и шпионских игрищ. Старик тем временем защелкнул на запястьях Савельева блестящие обручи, которыми шнуры заканчивались, надел ему на голову обруч, к которому тянулись еще три шнура, повернул пару рычажков на столе и сказал вежливо:

— Постарайтесь сосредоточиться, молодой человек. Вспомните то, что видели во сне, как можно ярче…

Поручик старательно сосредоточился, косясь на обращенное к нему вполоборота зеркало. Какое-то время с ним ничего не происходило, потом зеркало засветилось изнутри, мелькнули странные образы (словно с десяток написанных на листах тончайшего стекла акварелей наслоились друг на друга, образовав настоящую фантасмагорию), растаяли, будто смытые наплывшей справа полосой угольно-черного мрака, усыпанного сверкающими огоньками… Появился увитый белоснежными спиралями диск… И наконец в зеркале предстало точнейшее подобие того, что мерещилось поручику каждую ночь. Он непроизвольно пошевелился — и картина в зеркале застыла. Рупи спросил:

— Вы именно это и видели?

— Я не астроном, — сказал поручик, по знаку мастера отщелкивая с запястий браслеты. — Совершенно не разбираюсь в звездном небе. Но очень похоже. Вот эта синяя звезда… ну да, она на том же месте, и вон то созвездие, представления не имею, как оно зовется… и вон та звездная россыпь…

— И что же, мастер? — осторожно спросил Шорна.

— Ну, я тоже не астроном, Шорна… — сварливо отозвался старик. — Тем более не бывал в космосе и планету нашу со стороны не наблюдал. Будем искать…

Он проделал какие-то манипуляции — и на изображении возникла ажурная сетка из изогнутых алых ниточек. По всему овалу зеркала начали выскакивать алые и зеленые иероглифы, сменяя друг друга так, что в глазах от них рябило. Это затянулось на несколько минут.

— Ну вот, никакой особенной загадки, — сказал мастер Рули. — Сухая звездная математика. Это, как вы, возможно уже догадались, наша планета, видимая с расстояния примерно в триста пятьдесят фарнунгов … я полагаю, Шорна, вас не интересуют сейчас более мелкие меры длины? Отлично. Такой наша планета, как докладывает аппарат, предстала бы взору наблюдателя, приближающегося со скоростью примерно две тысячи галенов в секунду с направления, в системе космических координат определяемого как…

Он вроде бы говорил внятно и громко, но разобраться в этом потоке слов оказалось решительно невозможно — разве что порой поминались числа. Поручик увидел, что высокий Шорна уставился на безмятежно излагавшего эту абракадабру старика с тем же самым оторопелым, даже туповатым выражением.

— Мастер Рупи! — воззвал он едва ли не умоляюще. — Не будете ли вы так любезны изложить все это на бумаге? Не по моему скромному уму…

— Извольте. Совершенно неинтересная задача, собственно, это и не задача вовсе… Куда же вы?

— Тысяча извинений, — торопливо сказал Шорна, увлекая поручика за собой. — У нас как раз настало время закулисных полицейских игр… Потом, я вам обещаю…

Он шагал по коридору без всякой поспешности, со своей обычной деловитостью, временами поглядывая на исписанный ученой цифирью листок бумаги в руке, похмыкивая и вертя головой. Когда они вернулись в кабинет, уселся за стол, коснулся квадратиков с цифрами перед одним из «зеркал».

Очень быстро раздался мужской голос:

— Слушаю, высокий Шорна.

Поручик сидел так, что говорившего не видел, но ему этот незнакомец был и неинтересен.

— Как дела, Тагари? — спросил Шорна спокойно.

— Все, как обычно.

— Это хорошо… — сказал Шорна безмятежно. — Это хорошо… Тагари, у меня пустяковое, но неотложное дельце. Вы сейчас где? Ага, сам вижу, что у счислителей … Меня интересует, что там у нас творится в секторе восемьдесят семь, направление — Баярк Водопада, космические координаты… — он поднял перед собой листок и принялся старательно зачитывать эту абракадабру.

— Я записал, высокий Шорна.

— Отлично. Посмотрите немедленно. Я остаюсь на линии.

— Слушаю, высокий Шорна…

Должно быть, собеседник отошел от аппарата, Шорна отвел взгляд, откинулся на спинку кресла.

— Это будет быстро, Аркади, — сказал он преспокойно. — Там отличная быстродействующая аппаратура… кстати, у вас такая есть? Вы вообще следите за небом? Мне бы… да, Тагари?

Вновь послышался бесстрастный голос:

— Высокий Шорна, наблюдение за этим и шестью прилегающими секторами в последний месяц не велось.

Показалось поручику или в глазах Шорны что-то метнулось? Как бы то ни было, его голос звучал спокойно и ровно:

— Это обычная практика, Тагари?

— Разумеется, высокий Шорна. Нет смысла наблюдать за бесперспективными секторами. Список перспективных подлежит ежедневному пересмотру и утверждению высоким министром Небес. Сегодня с утра в нем снова не был указан тот сектор, о котором вы говорите.

— Хорошо, бдите дальше…

Судя по всему, Шорна прервал разговор с собеседником. Барабаня пальцами по столу, он задумчиво сказал:

— Все вроде бы спокойно… Ни малейшей угрозы, Но вы ведь карн, вы ведь у нас карн, одна Великая Бездна знает, как с вами обстоит… Ну, для очистки совести…

Он поиграл пальцами по квадратикам:

— Кетранк? Вижу, вижу, что всю ночь старательно бдили, вон как зеваете… Что там наш подопечный?

Послышался усталый, четкий голос:

— Министр Небес все еще имеет честь пребывать в доме госпожи Зортарт. У меня были инструкции только наблюдать, как обычно, так что мои люди остаются на местах…

— Так, — сказал Шорна, — но ведь он давно должен был уехать в обсерваторию утвердить ежедневные регламенты…

— Вот именно.

— Подобная небрежность нашему педанту вроде бы несвойственна? По нему часы можно сверять…

— Вы, как всегда, правы, высокий Шорна. Но у меня, как обычно, инструкции о рутинном наблюдении…

Поручик видел, что Шорна откровенно колеблется. Наконец начальник тайной полиции явно принял решение. Он чуть подался вперед:

— Кетранк, рутинные инструкции побоку. Идите в дом. Если понадобится, вытащите его из постели очаровательной вдовушки. Скажите, что я просил немедленно со мной связаться. Скажите, что речь идет о каких-то государственных делах, о которых вам в силу служебного положения и знать не полагается… Живо! — барабаня пальцами по столу уже чуточку более нервно, он поднял на поручика глаза: — Ничего, придумаем, что соврать. Лучше один раз выглядеть нелепо, чем…

— Здорово, — сказал поручик. — И это вы, стало быть, таким образом… за всеми надзираете?

— Ну, далеко не за всеми, — небрежно, с некоторым самодовольством ответил Шорна. — Однако кое за кем — постоянно. Доверие доверием, а контроль контролем. Или у вас обстоит иначе? Ох, как интересно было бы мне поболтать с моими коллегами из вашего мира, вы и не представляете. У ученых мужей свои интересы, а у меня, убогого, свои. И если…

— Высокий Шорна! — на сей раз голос звенел от напряжения. — Его в доме нет… Ни его, ни вдовы… Никого нет… Пусто…

— То есть как это — нет? — рявкнул Шорна. — Как это — никого?

— Ни единой живой души, высокий Шорна, — зачастил голос. — Там и обыскивать-то особо нечего… Комнат мало… Мои ребята быстренько весь дом обежали…

Ледяным тоном Шорна спросил:

— Вы хотите сказать, что они оба, а заодно и трое слуг каким-то образом ускользнули из дома у вас под носом?

— Они бы не смогли… Мои люди были расставлены грамотно… Но дом пустой… Разве что в подвале глянуть…

— Вот и гляньте! — заорал Шорна. — Живо! Оттолкнувшись обеими руками от крышки массивного стола, он отодвинул кресло вместе с собой. Глядя на поручика, но словно бы его не видя, протянул:

— Если они все в подвале, живые — это предельно странно… Если мертвые, тем более… А если их там вообще нет… Если их вообще нет…

— Высокий Шорна! — говоривший уже был перепуган насмерть. — Их нет в подвале! Их нигде нет! Дом пустой… Но мои люди никак не могли…

Яростное движение руки — и голос оборвался. Тяжелое лицо Шорны на глазах налилось бледностью, уголок левого глаза задергался. Он прянул к столу, застучал по квадратикам:

— Тагари! Немедленно велите развернуть Большое Зеркало на указанный мною сектор. И плевать на регламенты. Это приказ, ясно? Сошлитесь на Огненный Сполох, на мой приказ… Бегом!

— Слушаю, высокий…

Шорна уже был бледен как смерть. Теперь не только лицо, но и губы у него дергались. Мертво глядя перед собой, он процедил каким-то чужим голосом:

— Говорят же, что слабое место самого сложнейшего устройства — люди, люди, чтоб их всех… Ну где он там? Где он там?!

Время ползло с жуткой медлительностью. Поручик ничегошеньки не понимал, но обмякший в кресле Шорна заражал его страхом… Настолько, что поручик совершил вопиющую бестактность: обошел стол и встал за плечом Шорны, таращась в «зеркало». Шорна и внимания на него не обратил, словно так и следовало.

В «зеркале» с обычной для этого устройства поразительной четкостью виднелась спинка невысокого кресла, стоявшего, судя по представшей картине, в небольшой комнате с голыми стенами, обитыми простенькой темно-синей тканью. Кресло пустовало. Внезапно — так внезапно, что поручик отшатнулся, — в кресло рухнул человек с темными волосами. Невозможно было понять, молодой он или старый, красавец или урод — лицо искажено таким ужасом, что жутко сделалось.

— Высокий Шорна, там есть астероид! Он там!

— Расстояние? — спросил Шорна быстро.

— Он… Он уже вот-вот …

Человек вскочил с кресла, махая руками, хватаясь за голову, метнулся куда-то, моментально исчезнув из «зеркала». Слышно было, как грохнула дверь.

Шорна вскочил — так порывисто, что кресло опрокинулось и рухнуло с грохотом. С неожиданной для его грузной фигуры проворством метнулся к застекленной двери на балкон и хлопнул ею так, что она ударилась о стену, послышался жалобный звон, многоцветный витраж осыпался на пол.

Поручик кинулся следом. Они стояли на широкой балюстраде, тянувшейся вдоль всего фасада западного крыла дворца, на высоте (если переводить в привычные поручику мерки этажей трех). Над ними раскинулся лазурный купол неба, где не было ни облачка. Но справа…

Шорна издал прямо-таки звериный рык. Поручик превратился в каменную статую, не веря своим глазам.

Справа налево, опускаясь все ниже, протянулась широкая, черно-багровая полоса, расплывавшаяся все шире, заканчивавшаяся комом ослепительного сияния. С небес раздался протяжный гул, сопровождавшийся гудением, свистом, шелестом, заставившим неприятно вибрировать каждую клеточку тела. С невероятной скоростью огненный метеор промелькнул над городом, спускаясь все ниже, исчез над ближайшими крышами, падая к горизонту…

— Бегите, Аркади, — сказал Шорна мертвым голосом. — Предупредите ваших спутников и спасайтесь. Как там вы в состоянии… Я так и не проследил, как вы это делаете, как приходите и уходите… Бегите!

— Но… Это…

— Это конец, — сказал Шорна с неожиданным спокойствием. — Конец. Ну что вы стоите?

Он схватил поручика за ворот и буквально вытолкнул в комнату. Савельев еще успел заметить, как Шорна кидается к столу, нависает над ним в неудобной позе, колотит по квадратикам, кажется, всеми десятью пальцами и что-то кричит.

А потом поручик побежал. Ему было стыдно, он ничего не понимал, но выскочил в коридор, припустил бегом, загрохотал по лестнице, ведомый каким-то непонятным инстинктом, погасившим мысли и чувства, подхлестывавшим: бежать, бежать, бежать!

Ему было достаточно увидеть лицо Шорны — белое, застывшее, полное даже не страха, а какой-то невероятной отрешенности…

От него недоуменно шарахались чинно шагавшие куда-то придворные, он кого-то сшиб с ног, но не остановился, прыгал через три ступеньки, несся огромными прыжками… Едва не промчался сгоряча мимо двери в покои Маевского, не узнав ее вовремя — но успел ухватиться за ручку, едва не шлепнулся, резко остановившись, устоял на ногах…

Ворвался внутрь, не обращая внимания на голые руки-ноги, видневшиеся из-под содранной портьеры в углу прихожей, влетел в гостиную. Там по-прежнему покоился под столом сиятельный принц, а Маевский, полностью одетый, вроде бы протрезвевший, сидел за столом, нахмуренный и серьезный, а полковник что-то ему тихонько растолковывал, водя пальцем по карте… Оба недоуменно вскинули глаза.

— Господа… — задыхаясь, еле выговорил поручик, — Шорна сказал, нужно бежать… спасаться… Метеор… Предсказание… это конец, он сказал… там… там…

Он выскочил на балюстраду. Дымный след промчавшегося болида расплывался на глазах, становясь все шире и шире, словно перечеркивая небесную лазурь.

— Ого! — выдохнул у него над ухом Маевский. — Это серьезно, господа…

— О них никто и ничего не помнит! — закричал поручик. — Они исчезли напрочь! Вы видите?

Полковник почти спокойно вмешался:

— Думается мне…

Все вокруг вдруг колыхнулось — так, словно невероятная, неописуемая сила дала оплеуху всей планете. Каменная балюстрада под ногами заходила, словно неустойчиво лежащая поперек овражка доска, и поручик увидел, как стройная, с высокой крышей башенка расположенного за огромным парком восточного крыла дворца опасно заколебалась, словно куст на ветру, послышался протяжный треск — и башенка, рассыпаясь, рушась, стала валиться с плоской крыши, исчезла из виду, а там, где она только что стояла, осталось жалкое возвышеньице со щербатыми краями, напоминавшее сломанный зуб…

— Назад! — крикнул полковник.

Он первым шарахнулся, бросился в гостиную. Они едва успели кинуться следом, как балюстрада с грохотом обрушилась вниз.

Пол под ногами, казалось, ходит волнами. Вокруг слышался противный треск, скрежет, упала огромная картина…

— На улицу! — распорядился полковник.

Они бежали втроем — по коридорам, где обрушились прекрасные беломраморные статуи, где метались в панике раззолоченные вельможи. Кажется, подземные толчки прекратились… В уши бил противный механический рев — он вдруг возник ниоткуда, кажется, заливая весь дворец. Выскочили на широкую лестницу, сбежали во двор. Растерянно завертели головами. Одно из вековых деревьев в парке лежало, сломавшись у комля. Изящная чаша фонтана сейчас предстала кучей розового кирпича, из-под которого десятками ручейков бежала прозрачная вода.

Поручик прямо-таки физически ощутил расстояние, отделявшее их сейчас от горного хребта, где осталась «карета», — и оно представилось столь огромным, непреодолимым, что он едва не заорал от ужаса.

— Конюшня! — крикнул Маевский, показывая рукой. Она была недалеко. Поручик тоже уже знал это длинное красивое здание, где они с Элвиг несколько раз ставили лошадей. И помнил, что там всегда найдутся оседланные кони — мало ли какая надобность в них возникнет…

Они бегом кинулись по безукоризненно подстриженной лужайке, огибая и перепрыгивая рухнувшие статуи.

— Аркади!!!

Он остановился со всего маху, обернулся. Полковник с Маевским орали ему что-то, но он стоял, как вкопанный. Слева, возле одного из неисчислимых боковых крылечек, Элвиг пыталась успокоить беснующегося вороного коня. Конь взмывал на дыбы, испуганно ржал, кося лиловым глазом, девушка повисла на поводьях, попыталась попасть ногой в стремя…

Земля ушла из-под ног, заходила ходуном, поручик, махая раскинутыми руками, балансировал, пытаясь сохранить равновесие.

На его глазах длинная, широкая балюстрада заколыхалась и с нереальной легкостью обрушилась, разваливаясь в полете, превращаясь в груду обломков, эта лавина накрыла и девушку, и коня, и мгновением позже на том месте, где они только что были, живые, возникла уходившая в обе стороны куча камня едва ли не в человеческий рост…

Кажется, он кричал. Потом замолчал, потому что пребольно прикусил язык.

Маевский заорал:

— Поздно!

Все пять высоких двустворчатых дверей, ведущих в конюшню, рухнули одновременно, на них посыпались осколки каменных украшений — и изнутри сплошными потоками хлынули кони, оседланные и нет, дико храпящие, с развевающимися гривами, бешеным табуном вылетели на обширный двор и рассыпались в разные стороны, галопом несясь неведомо куда. И думать нельзя было поймать хоть одного — кони себя не помнили от ужаса, иные налетали на обломки статуй, на изящные павильончики, рушились, ломая ноги, крича почти по-человечески…

Земля содрогалась. Во дворце все еще слышался механический рев, носились ополоумевшие кони, показались бегущие неизвестно куда люди, страх отбивал всякое соображение…

Поручик увидел, как плоская крыша восточного крыла внезапно провалилась внутрь — но не хаотично, а регулярными квадратами, словно бы провернувшимися на осях. В образовавшиеся проемы взвились летающие лодки — огромные, сверкавшие чистыми стеклами, выкрашенные в синий и золотой — геральдические цвета императора. Их было много, десятки, они взмывали вертикально вверх, неслись в одном направлении, и не было им конца…

— Влипли, кажется… — бесстрастно сказал Стахеев.

— Туда, господа! — Маевский показывал куда-то вправо.

Видя, что его не понимают, он досадливо взвыл, зачастил:

— Там полно автомобилей… здешних самобеглых повозок… мы на них катались ночью… это любимая забава пьяной золотой молодежи… Ну что вы стоите? Бегом!

Поручик со Стахеевым кинулись вслед за ним, не особенно и рассуждая, ведомые тем же инстинктом. Шарахнулись, едва не угодив под копыта взбесившегося коня, продрались сквозь живую изгородь, пронеслись по аллее…

И действительно, оказались на незнакомом дворе, где стояли рядами самобеглые повозки, судя по виду, явно приспособленные для перевозки не людей, а грузов. Здесь, надо полагать, размещались всевозможные службы. Угол ближайшего здания обрушился, ни единого человека не видно…

С разбегу запрыгнув на облучок, Маевский лихорадочно принялся что-то дергать и нажимать. Захохотал в голос:

— Ага! Заработало! Это еще проще, чем «жигули», точно вам говорю! Живо!

Поручик и Стахеев вскарабкались на кожаную скамейку рядом с ним. Заорав торжествующе, Маевский потянул еще какие-то рычаги — и повозка рывком стронулась с места, помчалась по широкой аллее, вылетела в распахнутые ворота.

Кажется, ее пару раз подбросило так, словно земля опять начала содрогаться. Поручик уцепился за какой-то железный полукруг. Не было ни мыслей, ни чувств, только стояла перед глазами куча каменных брусьев, обрушившаяся на усмирявшую коня девушку…

Над головой расплывалась уже почти на полнеба черная дымная полоса. Особых разрушений в городе поручик не увидел — но там и сям упавшие балконы, обрушившиеся стены, провалившиеся крыши, перекосившиеся уличные фонари. Великий Змей рухнул и лежал сейчас на траве, разбившись на несколько кусков.

Маевский то и дело круто сворачивал, объезжая груды камня и выскочивших посреди улицы людей. По улицам метались охваченные слепой паникой толпы, вопли неслись отовсюду…

Широкие мощеные дорожки — правильные квадраты, замыкавшие зеленые лужайки с летающими лодками. Их осталось вполовину меньше возле многих суетились люди, вот одна вертикально ушла в небо, и еще одна, и еще…

Он задержался у распахнутой дверцы, глядя на город. С той стороны, куда спустился болид, над горизонтом вставала черная стена, поднимаясь на глазах все выше и выше, заволакивая небо, — словно дым от пожарища, но его размеры должны быть таковы, что жуть берет…

Без всяких церемоний Стахеев ухватил его за ворот и буквально зашвырнул внутрь, кажется, добавив кулаком по загривку. Захлопнул дверцу, прыгнул в кресло. Земля словно провалилась вниз, они взлетели, едва не столкнувшись с другой лодкой. Сжав губы, полковник манипулировал рычагами. Черная пелена распространялась все шире и выше, полностью накрыв небо над городом…

Наверное, в такие минуты седеют. Теперь от них ровным счетом ничего не зависело, они могли только лететь по прямой, направляясь к заброшенной вилле. Полковнику, по крайней мере, нашлось занятие, он управлял лодкой, а они с Маевским сгорбились в креслах, подавленные, равнодушно глядя вниз, где равнина порой ходила волнами, словно взбаламученное море, а со скальных отрогов рушились каменные лавины. Черный дым, казалось, почти что не уступает им в скорости — он распространялся, поглощая небесную лазурь, и на землю ложилась густая тень, напоминавшая ту, смертную, из Библии…

Рушились горы, ходуном ходила земля. «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые…» — неожиданно всплыло в голове у поручика, и он горько покривил губы. Мысли ворочались вяло, уныло. Он подумал, что гора, на которой стояла вилла, тоже могла уже рухнуть, погребя под обломками карету, — но это не вызвало ни страха, ни даже тревоги. Какое-то странное равнодушие охватило его, он ничего не ждал, ничего не боялся и ни на что не надеялся — просто сидел, сгорбившись, в мягком кресле, безразлично глядя за борт.

…Когда лодка пошла вниз, он отстраненно отметил, что местность изменилась: часть горы с лесом обрушилась вниз, но и вилла уцелела, и стоявшая поодаль целехонькая карета. Всего-то сажени три-четыре отделяло ее от обрыва, сверкавшего свежеотломленным камнем.

— Ваши благородия! Ваши благородия!

Усатый унтер кинулся к ним, он и смеялся, и плакал, и мелко-мелко крестился, обуреваемый разнообразнейшими переживаниями.

— Ваши благородия! Это ж конец света!

— В какой-то степени… — сказал Стахеев почти спокойно. — Быстрее! Все внутрь!

Поручик оглянулся. Теперь, после того, как лес обрушился вниз, открылся великолепный вид на многие версты вокруг. Горная цепь, замыкавшая обширную долину, дрогнула, вершины словно раздались в стороны, и откуда-то из глубины ударило невероятное алое пламя, освещая снизу черную пелену, уже, казалось, застилавшую весь мир. Зрелище было столь грандиозное и жуткое, что поручик засмотрелся, как завороженный. Чья-то рука ухватила его за ворот, пихнула внутрь, толкнула в железное креслице. Все закачалось, карету сотрясло. Полковник с исказившимся лицом рванул вниз черный рычаг с массивной рукоятью, и вокруг стал сгущаться знакомый туман, пронизанный электрическими разрядами. Какое-то, достаточно долгое время, было совершенно непонятно, то ли они рушатся в бездну вместе с горой, то ли все прошло, как надлежит…

### Эпилог. Один солдат на свете жил, красивый и отважный…

Он вслед за полковником и Маевским прошел по гулкой металлической лесенке, спустился на пол и стоял, привычно держа руки по швам, пока полковник отдавал рапорт Зимину. Не слышал, кажется ни слова. Генерал, широко улыбаясь, говорил ему что-то, тряс руку, он оставался равнодушен, желая одного — чтобы все быстрее закончилось.

Закончилось наконец. Он пошел вслед за Маевским. Находившиеся в зале люди никакого внимания на него не обращали — и отбытия, и возвращения из самых разных эпох давно стали делом привычным. Только возле самого выхода он вдруг форменным образом натолкнулся на любопытный взгляд — юный подпоручик в мундире с артиллерийскими кантами, совсем мальчишка, таращился на него с неописуемым восторгом. Как он сам, должно быть, совсем недавно смотрел на офицеров, вернувшихся из времен Иоанна Грозного. Новенький, конечно. В душе у поручика не шевельнулось ничегошеньки, он прошел мимо, механически переставляя ноги, чувствуя лишь безмерную тоску и опустошенность.

Он не сразу понял, что его куда-то ведут за локоть.

— Пошли-пошли, — ободряюще сказал Маевский, уверенно направляя его к незнакомой лестнице, на которой поручик никогда прежде не был. — Не надо тебе сейчас домой, уж поверь моему слову… Утром. Завтра…

Поручик не противился. Самый обычный казенный коридор, аккуратные ряды дверей по обе стороны. И Маевский распахнул одну. Небольшая прихожая, небольшая гостиная. Самая обычная меблированная квартирка, показавшаяся на какой-то миг поручику диковинной и чужой. Он словно бы заново привыкал к мебели и людям, к своему времени.

Опустился в кресло рядом с круглым столиком, на котором уютно светил зеленый абажур лампы — в точности такая осталась дома, в Шантарске. Стукнула бутылка, скрипнула пробка. Коньяк полился в стопки.

— Ну, с боевым крещением! — сказал Маевский. Поручик вяло кивнул и выпил залпом. Он отчаянно подыскивал слова. Должны быть какие-то слова, возвышенные и важные, достойно завершавшие все ими испытанное и пережитое… или нет? И все проще? Служба…

— Вот странно, — сказал он тихо. — Я безумно люблю свою жену. Но я никогда не смогу ее забыть…

— Поздравляю, — сказал Маевский. — Ты взрослеешь… Жизнь, знаешь ли, затейлива …

В его голосе не было ни фальшивого сочувствия, ни ненужного утешения, за что поручик был ему безмерно благодарен.

— Кирилл, — сказал он все так же тихо. — Но ведь они, получается, живы сейчас?

— Я же тебе объяснял, — спокойно сказал Маевский. — Все живы. И она жива — год назад, день назад… Нет ни былого, ни грядущего. Есть только череда времен. Нескончаемая прямая, где все существуют одновременно и все живы, хотя для многих мы, конечно, и мертвы уже… — Он тихо встал. — Я тебе сейчас не нужен, — сказал он деловито. — Никто тебе сейчас не нужен — разве что бутылочка. Нужно отдохнуть и побыть одному, по себе знаю. Все, что понадобится — вон там, в шкапчике. А там спальня. Завтрашний день у тебя, как полагается, свободен полностью, можешь хоть до положения риз… Форма в гардеробе. И знаешь… Я бы тебе советовал это прочитать, — он отошел в полумрак, быстро вернулся, положил на стол рядом с лампой книгу в темном переплете. — Один из наших предшественников обладал несомненными литературными способностями и однажды подробно описал историю, случившуюся с другим нашим предшественником. Неплохая книга. Вот только публике о ней знать совершенно незачем. Ну, отдыхай, а я пойду узнаю, когда мне отсиживать неотсиженное…

Он ухарски подмигнул и вышел, тихо притворив за собой дверь. Одиночество погружало в прямо-таки физическое блаженство. Налив себе еще коньяка, поручик открыл книгу. Чистая страница посередине украшена большим четким штампом с черными буквами: «НЕ ВЫНОСИТЬ ИЗ ЗДАНИЯ!», а пониже чернилами каллиграфически выведено — «Поэт и Русалка». Еще какие-то штампы, поменьше, с непонятными номерами и буквами.

Перевернул страницу, без особого любопытства прочитал первую строчку:

«Господин Фалькенгаузен был невысок, лысоват и, следует откровенно добавить истины ради, никак не мог похвастать стройностью талии…»


Красноярск, сентябрь 2010

# Примечания

1

Иван Матвеич — герой романа Александра Бушкова «Золотой Демон» человекоподобное воплощение демона. — Прим. ред.

2

«Цуканье» — в юнкерской среде — полный тогдашний аналог нынешнего понятия «дедовщина». —