# Страна кинжалов

Роберт Говард

## 1

За дверью раздался крик, отчаянный, хриплый. Задыхающийся голос повторял какое-то имя. Стюарт Брент, не успев налить в стакан виски, взглянул на дверь, из-за которой доносился этот вопль. Кто-то выкрикивал, задыхаясь, его имя... Кто звал его с такой неистовой настойчивостью в полночь из холла его собственной квартиры?

Брент шагнул к двери, держа в руке граненую янтарную бутылку. Повернув ручку, он вздрогнул: не оставалось сомнений, что снаружи идет борьба, – оттуда доносилось громкое шарканье ног, звуки ударов. Затем отчаянный голос послышался вновь. Брент толкнул дверь.

Богато отделанная прихожая была слабо освещена электрическими лампами, вставленными в пасти позолоченных драконов, извивавшихся по потолку. Дорогие красные ковры и бархатная обивка мебели, казалось, впитывали этот мягкий свет, усиливая эффект нереальности, однако борьба, происходящая перед его глазами, была так же реальна, как жизнь и смерть.

На темно-красном ковре виднелись яркие пятна крови. Перед дверью на спине лежал худощавый человек, бледное лицо которого казалось в тусклом свете восковой маской. На него навалился другой человек, уперев колено ему в грудь. Одной рукой он сжимал горло своей жертвы, а другой занес окровавленный нож.

Все произошло мгновенно. Нож опустился вниз, как только Брент шагнул в холл. Когда он замер на секунду в дверях, убийца бросил на него ненавидящий взгляд. В этот момент Брент увидел, что это был темнолицый иностранец, а его жертвой – белый человек. Древний инстинкт заставил его действовать, не раздумывая. Он со всей силы обрушил тяжелую бутылку на смуглое лицо. Раздался треск разбитого стекла, незнакомец опрокинулся на спину, а его нож отлетел далеко в сторону. Азиат моментально пришел в себя и со злобным рычанием вскочил на ноги; глаза его горели яростью, кровь и виски стекали по лицу.

На мгновение он пригнулся, будто хотел прыгнуть на Брента. Затем его взгляд дрогнул, в нем появилось что-то похожее на страх. Убийца резко повернулся и бросился бежать по лестнице. Брент изумленно посмотрел ему вслед. Все, что произошло, не укладывалось у него в голове. Он нарушил давно установленное для себя правило – никогда ни во что не вмешиваться, если это не касается его самого.

– Брент! – слабо позвал лежащий на полу раненый.

Брент наклонился к нему:

– Что произошло, старина! Разрази тебя гром! Стоктон!

– Затащи меня в комнату. Быстро! – простонал тот, со страхом глядя на лестницу: – Он может вернуться... вместе с другими!

Брент нагнулся и поднял его на руки. Стоктон был не слишком тяжелым, а Брент, несмотря на сложение, обладал мускулами атлета. Во всем здании было тихо. Очевидно, никто не слышал приглушенных звуков короткой борьбы. Брент перенес раненого в комнату и осторожно положил на диван. Когда он выпрямился, руки у него были в крови.

– Закрой дверь! – попросил Стоктон.

Брент подчинился. Затем, вернувшись назад, хмуро и озабоченно посмотрел на него. Стоктон, светловолосый, среднего роста, с заурядными чертами лица, искаженными сейчас гримасой боли, разительно отличался от Брента, высокого брюнета, самоуверенного, обладающего мужественной красотой. Но светлые глаза Стоктона сверкали огнем, который стирал различие между ними и придавал раненому что-то такое, чем не обладал Брент... что-то такое, что властвовало над всеми его чувствами.

– Тебе очень больно Дик? – Брент достал новую бутылку виски. – Ты весь изранен, дружище! Я позову врача и...

– Нет! – Стоктон слабой рукой оттолкнул стакан. – Бесполезно. Я истекаю кровью и скоро умру, но я не могу оставить свое дело незавершенным. Не перебивай... только слушай.

Брент знал, что Стоктон говорит правду. Кровь сочилась из нескольких ран у него на груди. Брент смотрел с жалостью, как хрупкий светловолосый человек борется со смертью, железной волей стараясь задержать исчезающие проблески жизни и сохранить сознание и ясность ума.

– Я совершил большую ошибку сегодня вечером в погребке на набережной. Мне удалось кое-что увидеть... случайно стать свидетелем. А потом меня заподозрили. Я бежал... и пришел сюда, потому что ты единственный человек, которого я знаю в Сан-Франциско. Но этот дьявол преследовал меня... и настиг на лестнице.

Кровь появилась на его мертвенно-бледных губах, и Стоктон закашлялся, отплевываясь. Брент беспомощно смотрел на него. Он знал, что этот человек был секретным агентом британского правительства и занимался выяснением первопричин многих зловещих событий. Он умирал так же, как жил, на своем посту.

– Это очень важно! – прошептал англичанин. – Это может повлиять на судьбу Индии! Я не могу рассказать тебе все... я скоро умру. Но есть один человек, который должен об этом узнать. Тебе нужно найти его, Брент. Его зовут Гордон... Френсис Ксавье Гордон. Он американец. Афганцы называют его Эль Борак. Я собирался к нему... Но теперь ты должен ехать. Обещай мне!

Брент не колебался. Он успокаивающе сжал плечо умирающего, и этот жест был даже более убедителен, чем его тихий ровный голос:

– Я обещаю, старина. Но где я его найду?

– Где-нибудь в Афганистане. Поезжай сразу же. Вокруг рыщут шпионы. Если они узнают, что я с тобой говорил перед смертью, они тебя убьют еще до того, как ты доберешься до Гордона. Скажи полиции, что я пьяный иностранец, раненный неизвестными, случайно забрел в твой холл, чтобы умереть. Ты никогда не видел меня прежде, и я ничего тебе не сказал перед смертью. Поезжай в Кабул. Британские чиновники значительно облегчат твой путь. Просто говори каждому из них: "Вспомни коршунов Хорал Нула" – это твой пароль. Если Гордона нет в Кабуле, эмир даст тебе эскорт, чтобы найти его в горах. Ты должен. Теперь мир Индии зависит от этого человека.

– Но что я должен ему сказать? – Брент был сбит с толку.

– Скажи Гордону, – простонал умирающий, борясь за еще несколько мгновений жизни. – Скажи: у Черных тигров новый князь... они зовут его Абд эль Хафид, но его настоящее имя Владимир Жакрович.

– И это все? – Дело принимало все более странный оборот.

– Гордон поймет и начнет действовать. Берегись Черных тигров. Это тайное общество азиатских убийц. Поэтому будь начеку при каждом своем шаге. Эль Борак все поймет. Он знает, где найти Жакровича... в Руб эль Харами... воровском притоне...

По телу Стоктона пробежала судорога; слабая искра жизни, которая едва теплилась в его израненном теле, погасла.

Брент выпрямился и в замешательстве посмотрел на умершего друга, поражаясь внутреннему беспокойству, которое заставляло Стоктона скитаться по окраинам мира, за скудную плату играя в кошки-мышки со смертью. Игра, в которой ставкой было не золото, а что-то другое, то, чего Брент не мог понять. Его сильные уверенные пальцы могли читать карты почти так же, как кто-нибудь читает книгу; но он не мог постигнуть души таких людей, как Ричард Стоктон, которые рисковали своими жизнями в неизвестных краях, где банкометом была Смерть. Что в том, если этот человек побеждал? Как мог он измерить свой выигрыш? Кто выдаст деньги по его фишкам? Сам Брент не требовал слишком многого от жизни; он терял без сожаления, но в случае выигрыша был ростовщиком, требующим все сполна и не отказывающимся от жизненных благ. Мрачная и опасная игра Стоктона не прельщала Стюарта Брента; для него англичанин всегда был немного сумасшедшим.

Но какие бы ни были у Брента недостатки и достоинства, он имел свой свод правил, по которому жил, и готов был умереть, чтобы его выполнить. Основой этого кодекса была верность. Стоктон никогда не спасал ему жизнь, не отказывался от девушки, которую Брент любил, не выручал его из сомнительной ситуации. Они просто дружили, когда учились в университете много лет тому назад, и с тех пор встречались случайно и редко. Стоктон не претендовал ни на что, кроме старой дружбы. Но это были узы крепкие, как якорная цепь, и англичанин знал об этом, когда в отчаянии, предчувствуя свою гибель, полз к его двери. Брент дал ему обещание и собирался выполнить его во что бы то ни стало. Ему даже в голову не приходило, что может быть иначе. Стюарт Брент был блудным сыном из почтенного калифорнийского семейства, основатель которого в 1849 году пересек огромное пространство на фургоне, запряженном волами. Он сам всегда платил карточные долги и теперь обязан заплатить за своего умершего друга. Брент повернулся и посмотрел в окно, почти скрытое шелковыми портьерами. Он жил здесь в роскоши. В последнее время ему удивительно везло. Завтра вечером в клубе, где он был завсегдатаем, планировалась большая игра в покер с богатым нефтяным королем из Оклахомы, который готов спустить все до цента. А в Тиа Хуана через несколько дней начнутся бега. Брент положил глаз на стройного гнедого мерина, который бежал, как пламя при пожаре в прериях.

Снаружи хмурился туман и каплями оседал на оконном стекле. Брент видел в тумане видения, пророческие видения, в которых жизнь разительно отличалась от той яркой цивилизации, с которой он сталкивался в своих скитаниях по странам Востока, и совсем не была похожа на ту, что вели европейцы в азиатских городах: клубы с тенистыми верандами, бесшумно двигающиеся слуги, приносящие прохладительные напитки, томные прекрасные женщины, белые одежды и тропические шлемы.

Вздрогнув, он почувствовал дикий старый Восток, этот запах был навеян ему из тумана, вместе с запахом крови, запекшейся на ноже. Восток, не спокойный, теплый и сверкающий яркими красками, а холодный, мрачный, дикий, где нет мира, где над законом смеются и жизнь висит на кончике кинжала. Такой Восток знал Стоктон и тот таинственный американец, которого зовут Эль Борак.

Мир Брента был здесь, мир, который он обещал оставить ради непонятной донкихотской миссии. Он ничего не знал о том другом опасном мире, но когда шагнул к двери, у него не было сомнений.

## 2

Ветер дул через покрытые снегом вершины. Пронзительный ветер, который пронизывал насквозь, несмотря на сияющее солнце.

Стюарт Брент, Дрожа от холода, прищурился, глядя на этот нестерпимо яркий шар. У него не было плаща, а рубашка превратилась в лохмотья. Бесконечно долго он пытался вскрыть кандалы у себя на запястьях. Они звякнули, и человек, ехавший перед ним, выругался и, повернувшись, сильно ударил его. Брент покачнулся в седле; кровь показалась у него на губах.

Седло натирало – стремена были слишком коротки для его длинных ног. Он ехал верхом по высокогорной тропе в середине растянувшейся линии из тридцати человек – оборванных людей на изможденных, с выпирающими ребрами, лошадях. Они ехали, сгорбившись на своих высоких седлах и, склонив вперед головы в тюрбанах, покачивались в такт стуку лошадиных копыт. Винтовки с длинными прикладапи висели на седельных луках. С одной стороны от них поднималась высокая скала, с другой – зияло глубокое ущелье. Кожа на запястьях у Брента была содрана ржавыми железными кандалами; он весь был покрыт синяками и ссадинами; из носа временами текла струйка крови. Он ослабел от голода и испытывал головокружение от огромной высоты. Впереди неясно вырисовывался хребет горной гряды, которая маячила перед ними, как крепостной вал, в течение многих дней пути.

Словно в тумане Брент мысленно перебирал события нескольких недель, которые прошли с того времени, когда он внес на руках в свою квартиру умирающего Ричарда Стоктона, до этого невероятного, но все же до боли реального момента. Полный событий отрезок времени был пропастью, разделившей два мира, которые не имели ничего общего.

Он приехал в Индию на первом же пароходе, на который смог попасть. Двери чиновников открывались перед ним, как только он шептал пароль: "Вспомни коршунов Хорал Нула!" Его путь был облегчен внушительно выглядевшими документами с большими красными печатями, секретными приказами, переданными по телефону или произнесенными шепотом на ухо высокопоставленным чиновникам. Он легко двинулся на север по каналам, о которых до сих пор не догадывался, промелькнув тенью через огромную страну, перенесенный громадной машиной и поставленный посреди сцены... незаметный, полускрытый винтик империи, власть которой распространялась на полмира.

С ним беседовали усатые, важные военные с медалями на груди, когда это было необходимо, а тихие люди в штатском служили ему проводниками. Но ни один из них не спросил у Брента, зачем он ищет Эль Борака или какое послание он несет. Пароля и упоминания Стоктона было достаточно. Оказалось, он был более важной фигурой в государственном механизме, чем Брент предполагал. Приключение становилось все более фантастическим. По мере развития событий, когда он нес послание умершего друга, значения которого даже не понимал, к таинственному человеку, затерявшемуся среди туманных гор. Стоило ему произнести магическое заклинание, как запертые двери широко распахивались и загадочные люди раскланивались на его пути. Однако на севере все изменилось.

В Кабуле Гордона не было. Об этом Брент узнал из уст не кого-нибудь, а самого эмира – человека, носившего европейский костюм, как будто он был создан для него, но с пронзительными, беспокойно бегающими глазами правителя, который знает, что он пешка в руках сильных соперников, и нервами, истрепанными постоянной борьбой за власть. Брент чувствовал, что Гордон был скалой, о которую эмир опирался. Но ни король, ни агенты империи не могли сковать ноги или направить ястребиный полет человека, которого афганцы называли Эль Борак – Быстрый.

Гордон ушел... он скитался в одиночку по тем голым горам, чьи мрачные тайны давно предъявили на него права. Он мог отсутствовать месяц, он мог отсутствовать год. Он мог – эмир с неохотой допускал и такую возможность – никогда не вернуться. Горные долины были полны его кровными врагами.

Однако даже длинная рука империи не могла протянуться дальше Кабула. Эмир управлял племенами, но его власть не простиралась слишком далеко. Это была страна гор, где закон зависел от сильной руки, вооруженной длинным кинжалом. Гордон исчез на северо-западе, и Брент, несмотря на то что вздрагивал, глядя на мрачные силуэты Гималаев, решил искать его там, не представляя себе другого пути. Он попросил у эмира и получил солдат для сопровождения, с которыми отправился в горы, стараясь следовать по тропе Гордона.

Неделю спустя после выезда из Кабула они потеряли его след. Было такое впечатление, будто Гордон растворился в воздухе. Дикие лохматые горцы угрюмо отвечали или совсем не отвечали на вопросы, свирепо глядя из-под насупленных черных бровей на нервничающих кабульских солдат. Отъехав еще дальше от Кабула, они встретили откровенную враждебность. Только однажды был получен неожиданный ответ на предположение о том, что Гордон убит. Когда они спросили жив ли он, дико выглядевшие горцы разразились хохотом.

Эль Борак пойман врагами и убит? Разве волк может быть пойман толстозадой овцой? И снова взрыв резкого хохота, такого же грубого, как черные скалы, горевшие в жидком пламени солнца.

Брент упрямый, как его дед, много лет назад пересекавший другую пустыню, шел наугад, пытаясь взять давно остывший след и забыв о безопасности в слепой жажде риска.

Бледные солдаты снова и снова говорили ему, что они далеко от Кабула и находятся в малонаселенном, мятежном и почти не исследованном районе, дикие жители которого не подчиняются власти эмира и являются врагами Эль Борака, что они давно бы пленили его и отвезли в Кабул, если бы не боялись гнева эмира.

Предчувствия солдат подтвердились во время нападения, когда однажды прохладным туманным утром ураганный ружейный огонь обрушился на их лагерь. Большая часть их погибла при первом же залпе, грянувшем сверху из-за камней. Остальные сражались, но тщетно: лагерь был окружен горцами, которые вдруг неожиданно появились из тумана. Брент знал, что их захватили врасплох по вине солдат, но ему не пришло в голову ни тогда, ни сейчас их проклинать. Они были как дети: как только он отворачивался, засыпали на посту и вели неряшливый и невоенный образ жизни, с тех пор как вышли из Кабула. Солдаты с самого начала не хотели идти, предчувствуя, чем закончится этот поход. Теперь они были мертвы, а он в плену и ехал навстречу судьбе, о которой мог только догадываться.

Четыре дня прошло с момента той резни, но ему все еще становилось дурно, когда он вспоминал об этом... Запах пороха и крови, вопли умирающих и секущие удары стали. Он содрогнулся при воспоминании о том человеке, которого убил в последней схватке, разрядив револьвер прямо в бородатое лицо. Он никогда больше не будет убивать. Его затошнило, когда он вспомнил крики раненых солдат, кому победители перерезали глотки. Снова и снова Брент удивлялся, почему они его пощадили. Душевные страдания, пережитые им, были так сильны, что он хотел, чтобы его тоже убили.

Ему позволили ехать верхом и неохотно дали поесть, когда ели сами. Но еды было очень мало. Брент, не знавший, что такое голод, теперь постоянно его испытывал. У него отняли плащ, и ночью он замерзал на твердой земле и ледяном ветру. Он соскучился по смерти за долгие дни езды по невероятно крупным тропам, которые поднимались все выше и выше.

Иногда ему казалось, что стоит протянуть руку – если бы его руки были свободны – и он коснется бледного холодного неба. Он был избит и измучен до такой степени, что первоначальное яростное возмущение растворилось в тупой боли, которая была вызвана физическим страданием, а не сознанием несправедливости к его личности.

Брент не знал, кем были его похитители. Они не удостаивали его английской речью, но за эти дни он выучил пушту намного лучше, чем за время путешествия от Хайбера до Кабула, а потом на запад. Как многие люди, которые полагались на свой ум, он хорошо усваивал новые языки. Однако из их разговоров он узнал только, что их вождя зовут Мухаммед эз Захир и направляются они в Руб эль Харами.

Руб эль Харами! Брент впервые услышал это ничего не значащее для него слово из посиневших губ Ричарда Стоктона. Он узнал об этом городе больше, когда двинулся на север из жарких равнин Пенджаба – города тайн и греха, который европейцы посещали только в качестве пленников и оставались там навсегда, потому что сбежать оттуда было невозможно. Проклятое место высоко в горах, почти мифическое, неподвластное эмиру – город вне закона, где ветры нашептывали сказки, слишком нереальные и отвратительные, чтобы им верить даже в этой Стране Кинжала.

Иногда сопровождавшие Брента горцы издевались над ним; их горящие глаза и мрачно улыбающиеся лица придавали зловещее значение насмешкам: "Феринги едет в Руб эль Харами!" Стараясь не ронять достоинства своей расы, он выпрямлялся и стискивал зубы, он сам удивлялся своей выносливости, приобретенной благодаря здоровой жизни, закаленной в тяжелом путешествии.

Они перевалили через вершину горы и спустились на наклонное плато, которое расстилалось на тысячу футов. Далеко наверху виднелось ущелье – перевал, через который они должны были пересечь горную гряду и к которому с трудом поднимались. Когда они взбирались по крутому склону, впереди показался одинокий всадник.

Солнце висело над острым, как нож, гребне горы на западе – кроваво-красный шар, окрашивающий небо в цвет пламени.

Всадник вдруг появился на коне, похожий на кентавра, – черный силуэт напротив ослепительной завесы. Внизу все повернулись в седлах. Щелкнули курки винтовок, но никто не выстрелил. Не понадобилось даже команды Мухаммеда эз Захира, чтобы остановить воинов. Было что-то приковывающее взгляд в этой непокорной фигуре, выделявшейся на фоне заката. Голова всадника была запрокинута, грива его коня развевалась по ветру.

Вдруг черный силуэт оторвался от алого шара и двинулся навстречу вниз к ним, и все мелкие детали стали отчетливо видны, когда он появился на затененном склоне. Это был всадник на вороном жеребце, мчавшемся вниз по крутому склону, подобно орлу, копыта коня едва касались земли. Брент, сам хороший наездник, почувствовал, как сердце замирает от восхищения при виде скакуна.

Но он забыл о коне, как только увидел всадника. Тот не был ни высоким, ни грузным; в его плечах, в мощной груди, в мускулистых запястьях чувствовалась варварская сила. Такая же сила сквозила в проницательном смуглом лице и в глазах, чернее которых Брент не видел. Они сверкали внутренним огнем, в них отражалась неукротимая дикость и неугасимая жизнеспособность. Черная полоска усов не скрывала его твердо очерченного рта. Чужестранец выглядел щеголем по сравнению с оборванными горцами, но это было щегольство воина от шелкового тюрбана до сапог с серебряными каблуками. Его яркий халат был подпоясан золотым наборным поясом, на котором висела турецкая сабля и длинный кинжал. Приклад винтовки высовывался из чехла у колена.

Тридцать пар глаз враждебно уставились на всадника, который, приблизившись к отряду, лихо осадил своего жеребца, поставив его на дыбы. Он вскинул руку в приветственном жесте, держась важно и независимо.

– Что тебе нужно? – проворчал Мухаммед эз Захир, подняв винтовку и направив ее на чужестранца.

– Сущий пустяк, Аллах мне свидетель! – заявил незнакомец. Он говорил на пушту с акцентом, какого Брент никогда раньше не слышал. – Я Ширкух из Джебель Джавара. Еду в Руб эль Харами. Хочу присоединиться к вам.

– Ты один? – требовательно спросил Мухаммед.

– Я выехал из Герата много дней назад с небольшим отрядом. Эти люди клялись, что доведут меня до Руб эль Харами. Прошлой ночью они пытались убить меня и ограбить. Одного из них я прикончил. Другие бежали, оставив меня без еды и проводника. Я сбился с пути и скитался в горах всю прошлую ночь и весь этот день. Только сейчас, слава Аллаху, я увидел ваш отряд.

– Откуда ты знаешь, что мы направляемся в Руб эль Харами? – спросил Мухаммед.

– Разве ты не Мухаммед эз Захир, предводитель воинов? – в свою очередь спросил Ширкух.

Афганец нахмурился; он был невосприимчив к лести и не избавился от подозрительности.

– Ты знаешь меня, курд?

– Кто не знает Мухаммеда эз Захира? В прошлом году я видел тебя на базаре в Тегеране. А теперь, говорят, ты занимаешь положение у Черных тигров.

– Осторожней болтай языком, курд, – ответил Мухаммед. – За слова иногда перерезают глотку. Ты уверен, что тебя ждут в Руб эль Харами?

– Какой чужестранец может быть уверен, что его там ждут? – засмеялся Ширкух. – Но на моем мече кровь феринги, а за мою голову объявлена награда. Я слышал, что таких людей привечают в Руб эль Харами.

– Поезжай с нами, если хочешь, – сказал Мухаммед. – Я проведу тебя через перевал Надир Хан. Но мне нет дела, что с тобой будет у городских ворот. Я не приглашал тебя в Руб эль Харами и не беру за тебя ответственность.

– Я никого не прошу за меня ручаться, – ответил Ширкух со злостью во взгляде, коротком и дерзком, как искра, вспыхнувшая при ударе кремня. Он внимательно оглядел Брента.

– Рейд через границу? – спросил он.

– Этот дурак пытался перейти, – презрительно ответил Мухаммед. – Он пришел прямо в ловушку, которую мы ему приготовили.

– Что вы сделаете с ним в Руб эль Харами? – поинтересовался вновь прибывший. Брент с мучительным интересом прислушался к разговору.

– По старому обычаю города, его поместят на помост для рабов. Тот, кто заплатит за него самую высокую цену, будет им владеть.

Таким образом Брент узнал о судьбе, которая ему предназначалась, и холодный пот выступил у него на теле, когда он представил, какая жизнь ожидает его в качестве раба, истязаемого каким-нибудь негодяем в тюрбане. Он поднял голову, почувствовав на себе беспощадный взгляд Ширкуха.

Курд сказал медленно:

– Может быть, его судьба – служить Ширкуху из Джебель Джавара. У меня никогда не было раба, но кто знает? Мне пришла на ум фантазия купить этого феринги!

Брент раздумывал о том, почему Ширкух был так уверен, что его не убьют и не ограбят в отряде Мухаммеда эз Захира. Он совершенно не опасался этих бандитов, признаваясь так откровенно, что у него есть деньги. Он, вероятно, знал, кто эти люди, слепо выполняющие чьи-то приказы, от которых они зависели.

Очевидно, совершение преступления не было включено. Хорошая организация и безоговорочное повиновение тоже свидетельствовали, что эти люди были обычными горцами. Брент пришел к выводу, что они принадлежали к тому тайному клану, о котором его предупреждал Стоктон, – Черным тиграм. Случайно ли он оказался в плену? Вряд ли.

– В Руб эль Харами есть богатые люди, курд, – проворчал Мухаммед. – Но может случиться, что никто не захочет этого феринги, и странствующий бродяга вроде тебя сможет его купить. Кто знает?

– Только Аллах знает, – согласился Ширкух и направил свою лошадь, чтобы встать в ряд за Брентом. Он потеснил афганца, освобождая себе место, и засмеялся, когда тот его обругал.

Отряд пришел в движение. Всадник, едущий перед Брентом, замахнулся на него, чтобы ударить прикладом ружья, но Ширкух перехватил удар. Его губы улыбались, но во взгляде была угроза.

– Нет! Этот неверный, может быть, через несколько дней будет моим рабом, и я не хочу, чтобы у него были переломаны кости! – Афганец заворчал, но не стал нарываться на ссору.

Отряд двинулся. Спускаясь по склону, они заметили белые тюрбаны, мелькавшие среди скал на западе. Мухаммед эз Захир с подозрением посмотрел на Ширкуха:

– Это твои друзья? Ты же сказал, что один!

– Я их не знаю, – заявил Ширкух, вытаскивая винтовку из чехла. – Эти собаки стреляют в нас!

Тонкие языки пламени сверкнули вдалеке среди валунов, и пули прожужжали у них над головами.

– Горные собаки не хотят пропустить нас к источнику! – сказал Мухаммед эз Захир. – Жаль, что у нас нет времени проучить их как следует! Не стреляйте! Нам их не достать – расстояние слишком большое.

Но Ширкух отделился от отряда и поскакал вниз к подножию горы. Полдесятка человек, покинув засаду на склоне, бросились прочь по гребню, низко пригибая и пришпоривая коней. Ширкух выстрелил, затем прицелился и сделал еще три выстрела один за другим.

– Ты промазал! – крикнул Мухаммед раздраженно. – Кто может попасть на таком расстоянии?

– Нет! – завопил Ширкух. – Смотри!

Один из призраков в белом рванье взмахнул руками и повалился вперед на шею своего коня. Животное продолжало свой бег по скале с вяло болтавшимся в седле всадником.

– Далеко он так не проскачет! – торжествующе воскликнул Ширкух, возвращаясь к отряду и потрясая над головой винтовкой. – У нас, курдов, глаза как у горных ястребов!

– Стрельба в пуштунского горного вора еще не делает героем, – огрызнулся Мухаммед, отворачиваясь от хвастуна с брезгливостью.

Но Ширкух беззлобно рассмеялся, как человек, настолько уверенный в своей славе, что его не может задеть зависть более мелкой души.

Они спустились в широкую долину, не увидев больше ни одного горца. Уже наступили сумерки, когда отряд остановился у источника. Брент так окоченел, что не мог слезть с лошади. Его грубо стащили, связали ноги и оставили сидеть, прислонившись спиной к валуну, однако слишком далеко от костра, тепло которого до него не доходило. В это время возле него не было ни одного караульного.

Ширкух вскоре подошел туда, где пленник грыз скверные корки, брошенные ему, как собаке. Подойдя вразвалку, он встал перед Брентом, широко расставив ноги. В руке у него был железный котелок с вареной бараниной и несколько лепешек.

– Ешь, феринги! – приказал он грубо, но не зло. – Раб, у которого торчат ребра, не годится ни для работы, ни для битвы. Эти скупые пуштуны уморят голодом даже своих дедов. Но мы, курды, так же щедры, как и отважны!

Он протянул еду таким жестом, будто одаривал провинцией. Брент принял котелок без благодарности и стал жадно есть.

Ширкух вносил напряженность с тех пор, как присоединился к отряду, – некий головорез, который бахвалился и держался вызывающе. На него невозможно было не обращать внимания. Даже Мухаммед эз Захир был отодвинут на второй план бьющей через край жизненной силой этого человека. Характер курда казался странной смесью жестокого варварства и безрассудной юности. В его бахвальстве было мальчишество; временами он поражал наивной простотой. Однако в его глазах не было ничего детского, и двигался он с тигриной гибкостью, которая, Брент знал, могла мгновенно перейти в смертельный бросок. Засунув большие пальцы за пояс, Ширкух стоял и смотрел, как ест пленник. Свет от костра из сухих тамарисковых веток освещал половину его лица, другая была в тени, поэтому его взгляд казался более суровым. Неясный полусвет стер с лица мальчишеское беззаботное выражение, заменив угрюмой серьезностью.

– Зачем ты пришел в горы? – резко спросил он. Брент ответил не сразу, обдумывая одну неожиданно пришедшую в голову идею. Он был в отчаянном положении и не видел никакого выхода. Оглядевшись, он убедился, что захватившие его люди находились вне пределов слышимости, а за валуном не видно было ни одной смутной тени. Приняв неожиданное решение, Брент спросил:

– Ты знаешь человека по имени Эль Борак?

Удивление вдруг мелькнуло в черных глазах курда.

– Я слышал о нем, – ответил он осторожно.

– Я пришел в горы, чтобы увидеть Эль Борака. Можешь ты его найти? Если передашь ему одно послание, я заплачу тебе тридцать тысяч рупий.

Ширкух нахмурился. Казалось, он разрывается между подозрительностью и жадностью.

– Я чужестранец в этих краях, – сказал он. – Как я его найду?

– Тогда помоги мне бежать, – убеждал его Брент. – Я заплачу тебе ту же сумму.

Ширкух погладил усы.

– Один меч против тридцати, – проворчал он. – Откуда мне знать, заплатишь ты мне или нет. Феринги все лжецы. Я вне закона, и за мою голову назначена награда. Турки собираются содрать с меня кожу, русские – застрелить, англичане – повесить.

Мне некуда ехать, кроме Руб эль Харами. Если я помогу тебе бежать, и эта дверь передо мной захлопнется.

– Я походатайствую за тебя перед англичанами, – сказал Брент. – У Эль Борака есть власть. Он может испросить для тебя прощение.

Брент верил в то, о чем говорил. Кроме того, он был в таком отчаянном положении, что готов был обещать что угодно.

В черных глазах Ширкуха мелькнула нерешительность. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но передумал. Резко повернувшись на каблуках, пошел прочь. Через секунду притаившийся за валуном лазутчик скользнул в темноту, не замеченный Брентом, который с отчаянием смотрел вслед удалявшемуся курду. Ширкух направился прямо к Мухаммеду, который сидел, скрестив ноги, на овечьей шкуре перед маленьким костром с другой стороны источника и грыз кусок вяленой баранины.

– Феринги предложил мне деньги за то, чтобы я кое-что передал Эль Бораку, – сказал он резко. – А также уговаривал помочь ему бежать. Я послал его к шайтану, конечно. В Джебель Джаваре я слышал об Эль Бораке, но никогда его не видел. Кто он?

– Дьявол, – проворчал Мухаммед эз Захир. – Американец, как и тот пес. Водит дружбу с племенами у Хайберского перевала. Он советник эмира и союзник раджи, хотя был однажды объявлен вне закона. Эль Борак никогда не осмелится приехать в эль Харами. Однажды, три года назад, я видел его в сражении при Калати-Гилзаи, где он и его проклятые афридии подавили восстание, которое сбросило бы эмира. Если бы мы захватили его, Абд эль Хафид осыпал бы нас золотом.

– Может быть, этот феринги знает, где его найти! – воскликнул Ширкух; в его глазах зажегся огонек, который можно было принять за жадность. – Я пойду к нему, поклянусь, что передам его послание, и выманю, что он знает об Эль Бораке.

– Мне все равно, – ответил равнодушно Мухаммед. – Если бы я хотел знать, зачем он пришел в горы, я выпытал бы это у него еще раньше. Но мне дали приказ его захватить и доставить живым в Фуб эль Харами. Я не могу свернуть в сторону, чтобы искать Эль Борака. Но если тебе позволят въехать в город, может быть, Абд эль Хафид даст тебе отряд, чтобы за ним поохотиться.

– Я попытаюсь!

– Храни тебя Аллах, – сказал Мухаммед. – Эль Борак – пес. Я сам бы дал тысячу рупий, чтобы увидеть, как его повесят на базаре.

– Ты встретишься с Эль Бораком, если на то будет воля Аллаха, – сказал Ширкух, поворачиваясь и отходя прочь.

Очевидно, отблеск огня заставил его глаза так ярко вспыхнуть. Мухаммед почувствовал, как мороз пробежал у него по спине, хотя он не мог понять почему.

Под сапогами Ширкуха захрустел сланец, когда он зашагал прочь, и тут же из ночной темноты вынырнула смутная тень. Лазутчик приблизился к Мухаммеду и тронул его за рукав.

– Я следил за курдом и неверным, как ты приказал, – шепнул он. – Феринги обещал Ширкуху тридцать тысяч рупий за то, чтобы он нашел Эль Борака и передал ему послание или помог бежать. Ширкух жаждет золота, но он вне закона у всех феринги, и не хочет, чтобы перед ним закрылась единственная дверь.

– Ладно, – проворчал Мухаммед в бороду. – Курд – пес. Хорошо, что он не может кусаться. Я проведу его через перевал. Пусть он узнает, что ждет его у ворот Руб эль Харами.

Брент погрузился в забытье, несмотря на твердую каменистую землю и холод ночи. Чья-то рука, тряхнув за плечо, разбудила его, а настойчивый шепот предупредил восклицание. Он увидел склонившегося над ним курда и услышал храп караульного.

Ширкух прошептал на ухо Бренту:

– Скажи, какое послание ты хотел передать Эль Бораку. Говори быстро, пока караульный не проснулся. Я не мог выслушать тебя раньше. Проклятый лазутчик подслушивал за этим валуном. Я рассказал Мухаммеду, что произошло между нами, и постарался это сделать до лазутчика. Нужно было развеять подозрения до того, как они пустят корни. Говори!

Брент пошел на отчаянный шаг:

– Передай ему, что Ричард Стоктон убит, но, прежде чем умереть, он сказал вот это: "У Черных тигров новый князь. Они зовут его Абд эль Хафид, но его настоящее имя Владимир Жакрович". Стоктон сказал, что этот человек находится в Руб эль Харами.

– Я понял, – тихо сказал Ширкух. – Эль Борак узнает.

– А что будет со мной? – спросил Брент.

– Я не могу сейчас тебе помочь бежать, – прошептал Ширкух. – Их слишком много. Все караульные, кроме твоего, не спят. Они охраняют лагерь снаружи. Лошади тоже под охраной. Мой конь среди них.

– Я не смогу заплатить тебе, пока не выберусь! – сказал Брент.

– Все в руках Аллаха! – ответил Ширкух. – Я должен вернуться, пока не заметили, что меня нет. Вот плащ.

Брент почувствовал прилив благодарности. Курд ушел, темной тенью скользнув в ночь, ступая в своих сапогах так же бесшумно, как индейцы в мокасинах. Брент лег, мучительно раздумывая, правильно ли он поступил. У него не было причин доверять Ширкуху. Но если он сделал неверный шаг, ему все равно не придется увидеть, кому он причинил вред: себе, Эль Бораку или тем, чьим интересам угрожают Черные тигры. Он был утопающим, схватившимся за соломинку. Наконец Брент заснул снова, завернувшись в плащ.

...Последней в его угасающем сознании мелькнула мысль, что ускользнет из лагеря под покровом ночи и поскачет искать Гордона...

## 3

На следующее утро тем не менее принес Бренту еду. Он держался равнодушно, сделав только резкое замечание, чтобы тот ел как следует, потому что ему не хотелось бы покупать тощего раба. Но вполне возможно, это сказал он больше для караульного, который позевывал и потягивался поблизости. Брент подумал, что плащ был явным доказательством того, что Ширкух приходил к нему ночью. Он тоже старался не подавать виду, что между ними возникли какие-то отношения.

Когда он ел, благодарный по крайней мере за хорошую еду, его обуревали сомнения и надежды. Он колебался между вынужденной верой и полным недоверием к этому человеку. Курды были лукавы и вероломны. Предложенная помощь вполне могла быть хитрым трюком, чтобы снискать расположение Мухаммеда эз Захира. Брент все же понимал, что если бы тот захотел узнать причину его прихода в горы, то сделал бы это успешнее с помощью пыток, а не сложной хитрой игры. Кроме того, Ширкух, как все курды, должен быть алчным. Брент рассчитывал именно на это. Если Ширкух передаст послание, он даст в дальнейшем ему бежать, чтобы получить свою награду, потому что если Брент будет рабом в Руб эль Харами, то не сможет заплатить ему тридцать тысяч рупий. Одна услуга делала необходимой другую – если Ширкух надеется получить выгоду от сделки. Что касается Эль Борака, то, получив послание и узнав о бедственном положении Брента, едва ли откажет ему в помощи. Все теперь зависит от Ширкуха.

Брент пристально посмотрел на гибкого всадника, словно выгравированного на фоне яркого восхода. В его чертах не было ничего тюркского или семитского. В иранских высокогорьях, должно быть, осталось много племен, сохранивших в чистоте свое арийское происхождение. Ширкух, одетый в европейский костюм и без восточных усов, вполне мог затеряться, ничем не отличаясь в толпе на Западе, если бы не яркое пламя в его беспокойных черных глазах. Они отражали неукротимую душу. Как он может надеяться, что этот варвар будет иметь с ним дело по правилам западного мира?

Они выступили перед восходом солнца. Их тропа вела все время вверх, выше и выше, через горные массивы, словно прорезанные ножом, по узким карнизам, крутым отрогам. Вскоре Брент почувствовал, что задыхается в разреженном воздухе. В самый полдень, когда ледяной ветер пронизывал насквозь, а солнце было сполохом расплавленного огня, они достигли перевала Надир Хан – узкого извилистого разреза, тянувшегося на расстоянии мили между стенами мрачных гор. Приземистая башня из камня, скрепленного глиной, стояла при входе на перевал, занятая оборванными воинами, расположившимися, как стервятники, на ее стенах. Отряд стоял и ждал, пока Мухаммед эз Захир, подъехав ближе, не поручился за всех, включая Ширкуха, взмахом руки. Его у знали, и винтовки на башне опустились. Мухаммед въехал на перевал, остальные двинулись следом. Брент почувствовал отчаяние, как будто за ним навсегда захлопнулась дверь тюрьмы.

Они остановились на дневной привал в затененном и защищенном от ветра ущелье. Ширкух опять принес Бренту еду, не объясняя ничего афганцам. Впрочем, они не возражали. Но когда Брент попытался поймать его взгляд, курд отвел глаза.

После того, как они прошли перевал, дорога пошла вниз по длинным пологим склонам, через постепенно понижающиеся горы, которые тянулись и тянулись от вершины хребта, как гигантская лестница. Тропа стала более ровной и удобной для езды. Ночь застала их все еще в горах.

Когда Ширкух вечером принес, как обычно, еду, Брент попытался втянуть его в разговор под предлогом легкой болтовни, чтобы не вызвать подозрения у афганца, поставленного на эту ночь караульным, который сидел, развалясь рядом, и жевал сухую лепешку.

– Руб эль Харами – большой город? – спросил Брент.

– Я никогда там не был, – ответил коротко Ширкух.

– Абд эль Хафид, кажется, его правитель, – продолжил Брент.

– Он эмир Руб эль Харами, – сказал курд.

– И князь Черных тигров, – неожиданно вступил в разговор караульный. Он был не прочь поболтать и не видел причин для секретов. Ведь один из его собеседников скоро будет рабом, а другой, если его примут, будет членом клана. – Я сам Черный тигр, – похвастался афганец. – Весь наш отряд – Черные тигры. Мы господа в Руб эль Харами.

– Значит, не все жители города Черные тигры? – спросил Брент.

– Все жители воры, но не все из них Черные тигры. В Руб эль Харами находится ставка клана. Князь Черных тигров всегда был эмиром города.

– Кто приказал меня захватить? – спросил Брент. – Мухаммед эз Захир?

– Мухаммед только выполнил приказ, – ответил стражник. – Он абсолютный властитель, который следит, чтобы выполнялись обычаи города. Изменить обычаи не может никто. Даже князь Черных тигров. Руб эль Харами был городом воров еще до Чингисхана. Как он назывался раньше, никто не знает. Арабы назвали его Руб эль Харами – пристанище воров, и это название прижилось.

– Этот город вне закона?

– В нем никогда не было другого правителя, кроме князя Черных тигров, – болтал стражник. – Город никому не платит налогов... только шайтану.

– Что это значит, шайтану? – спросил Ширкух.

– Это древний обычай, – ответил стражник. – Каждый год сто мер золота отдается шайтану, чтобы город процветал. Золото закрывают в потайной пещере недалеко от города, но никто не знает, где это, кроме князя и совета имамов.

– Поклонение дьяволу! – фыркнул Ширкух. – Это оскорбление Аллаху!

– Это древний обычай, – защищался афганец.

Ширкух отошел, как будто возмущенный услышанным, и Брент погрузился в разочарованное молчание. Он плотно завернулся в плащ Ширкуха и заснул.

Они встали до рассвета и двинулись через горы. Вскоре перед ними открылась каменистая равнина, окруженная горными цепями, в глубине которой виднелись плоские башни Руб эль Харами.

Отряд не стал останавливаться на дневной привал. Когда они приблизились к городу, тропа превратилась в хорошую дорогу. Им попадались навстречу или обгоняли жители города: одни ехали верхом, другие шли пешком и вели за собой нагруженных мулов. Брент не раз слышал, что в Руб эль Харами попадали только ворованные товары. Все жители этого города были отребьем гор, и люди, которых они встречали, выглядели соответственно. Брент невольно сравнивал их в Ширкухом. Этот человек гордился своими кровавыми преступлениями, но он был настоящим варваром, отличался от этих людей, как волк от паршивых шавок.

Ширкух смотрел на все, что они встречали полунаивным, полуподозрительным взглядом. Он по-мальчишески всем интересовался, но никому не уступал дорогу, готовый вступить в драку из-за ерунды. Он был воплощением юности мира, доверчивый, веселый, вспыльчивый, сильный, жестокий и самонадеянный. И Брент сознавал, что его жизнь полностью зависит от изменчивых прихотей молодого дикаря.

Высокие стены окружали Руб эль Харами – город, стоявший в узкой каменистой долине. Батарея полевых орудий могла бы разрушить его стены десятком залпов, но армия никогда не дошла бы сюда, а тем более не дотащила бы пушки по дороге, которая шла через перевал Надир Хан. Мрачные стены города нависали над серой необработанной землей маленькой долины. Холодный ветер с северных вершин приносил запах снега и поднимал пыль, клубами носившуюся в воздухе. Срубы колодцев виднелись кое-где на равнине, и возле каждого стояла кучка убогих хижин. Крестьяне в лохмотьях гнули спины над бесплодными клочками земли, которые давали скудный урожай – грязные пятна на пыльном пространстве. Низко опустившееся солнце превратило пыль в кровавый туман, когда отряд на истощенных лошадях потащился через равнину к мрачному городу.

По обеим сторонам ворот стояли квадратные сторожевые башни, тяжелые створки с железными запорами были открыты. Въезд в город охраняли около десятка головорезов с кинжалами за кушаками. Они щелкнули затворами немецких винтовок и нахально прицелились в них, как будто ждали момента пустить в ход по живой мишени.

Отряд остановился. Начальник стражи с важным видом выступил вперед. Это был высокий человек с могучим торсом, с выкрашенной хной бородой.

– Ваши имена и занятие! – рявкнул он.

– Мое имя ты знаешь так же хорошо, как свое собственное, – проворчал Мухаммед эз Захир. – Я везу пленника в город по приказу Абд эль Хафида.

– Проходи, Мухаммед эз Захир, – разрешил начальник стражи. – А кто этот курд?

Мухаммед по-волчьи усмехнулся, как будто тайной шутке.

– Он надеется, что его примут... Ширкух из Джебель Джавара.

Во время их разговора из ворот выехал богато одетый, мощного сложения человек на белой кобыле и остановился, незамеченный, рядом со стражниками. Великан с красной бородой повернулся к Ширкуху, который спешился и держал на поводу своего жеребца, беспокойно бьющего копытами по щебенке.

– Ты состоишь в клане? – требовательно спросил он. – Знаешь тайный знак?

– Я еще не принят, – ответил, повернувшись к нему, Ширкух. – Мне сказали, что я должен предстать перед советом имамов.

– Ну, если ты доберешься до него! Кто в городе может поручиться за тебя?

– Я чужестранец, – коротко ответил Ширкух.

– Мы в Руб эль Харами не любим чужаков, – сказал начальник стражи. – Он может войти в город тремя способами: в качестве пленника, как вон тот неверный, или если за него поручится какой-нибудь вождь, или... – Желтые зубы его оскалились в злобной усмешке, – ногами вперед, после того как его убьет один из воинов города.

Он поднял винтовку. Окружавшие их люди разразились грубым издевательским смехом. Они знали, что в борьбе между чужестранцем и жителем города допускалось любое нарушение правил. Для новичка, не имеющего покровителя в городе, единоборство с Черным тигром означало верную смерть. Брент понял это по злобному хохоту.

Однако Ширкух не смутился.

– Это древний обычай? – спросил он наивно, опуская руку на пояс.

– Древний, как ислам, – заверил огромный стражник, возвышаясь над ним, как гора. – Опытный воин с оружием в руках, ты должен умереть! – Ну, тогда...

Ширкух засмеялся и нанес удар. Его движение было таким же быстрым, как смертельный бросок кобры. Мгновенно выхватив из-за пояса кинжал, он вонзил его под бородатый подбородок стражника.

Афганец не успел защитить себя и упал прежде, чем понял намерение Ширкуха. Струя крови хлынула через перерезанную яремную вену.

Молчание, возникшее на мгновение, взорвалось диким хохотом. Такая шутка пришлась по душе горячим горцам. Они высоко ее оценили, хохоча над комичной, с их точки зрения, ситуацией. Однако стражники злобно закричали и бросились вперед, щелкая затворами винтовок. Ширкух стремительно выхватил винтовку из седельного чехла. Мухаммед и его люди равнодушно наблюдали, чем кончится дело.

Все это их не касалось. Они повеселились над жестокой шуткой Ширкуха, но точно так же готовы были посмеяться над тем, как его прикончат товарищи убитого, но, прежде чем стражники успели нажать курки, человек на белой кобыле выехал вперед и ударил кнутом по стволам винтовок.

– Стойте! – приказал он. – Курд прав. Он убил по всем правилам. У того в руках было оружие, и он был опытным воином.

– Но его убили без предупреждения! – закричали они.

– Значит, он еще больший дурак! – Последовал бессердечный ответ. – Я ручаюсь за курда. Я, Алафдаль Хан из Вазиристана.

– Да, мы знаем тебя, господин! – Стражники низко поклонились.

– Аллах любит храбрых, – засмеялся Ширкух, запрыгивая в седло.

Мухаммед эз Захир въехал под арку ворот, и отряд с пленником, ехавшим посередине, последовал за ним. Они двинулись по короткой узкой улице, тянувшейся между глинобитными и деревянными стенами, где нависающие над грязной дорогой балконы почти касались друг друга. Брент увидел женщин, смотревших на них через решетки. Кавалькада въехала на площадь, совершенно такую же, как площадь других горных городов. Вдоль нее тянулись открытые лавки, возле которых толпился народ. Площадь была заполнена красочной толпой, у которой было одно отличие – выставленное напоказ богатство. Золото и шелк сверкали на босоногих головорезах, которым пристало носить лохмотья, казались безмолвными свидетелями убийства и разбоя. Это был действительно город воров.

Толпа, беззаконная и буйная, слонялась по площади: ее настроение менялось, как порывы ветра. На врытых в землю кольях висели человеческие черепа, а в железной клетке, приделанной к стене, Брент увидел скелет. Он почувствовал, как холод пробежал по телу. Его собственная судьба могла быть такой же... медленно умирать от голода в железной клетке под взглядами глумящейся толпы. Тошнотворный ужас и ненависть к этому городу охватили его.

Алафдаль Хан сразу после въезда в город направил свою белую кобылу рядом с жеребцом Ширкуха. Вазир был широкоплечим. Вазиры – одно из крупных племенных объединений в Афганистане.

– Ты мне нравишься, курд, – заявил он. – Ты настоящий горный лев. Иди ко мне служить. Человек без хозяина в Руб эль Харами запросто может пропасть.

– Я думал, что в Руб эль Харами хозяин Абд эль Хафид, – сказал Ширкух. – Да, но город разделен на клики, и каждый человек следует за тем или иным вождем. Только немногие избранные составляют собственное войско Абд эль Хафида. Остальные служат своим, господам, каждый вождь несет ответственность перед эмиром.

– Я сам по себе! – гордо сказал Ширкух. – Но ты поручился за меня у ворот, и я тебе обязан. Скажи, что это за дьявольский обычай, когда чужестранец должен убить человека, чтобы войти в город?

– Он был установлен в старые времена, чтобы проверить мужество чужестранца и убедиться, что каждый человек, который приходит в Руб эль Харами, опытный воин, – сказал Алафдаль. – Но со временем превратился в предлог для убийства новичков. Многие приходят без приглашения. Ты должен был заручиться покровительством какого-нибудь вождя, прежде чем прийти сюда. Тогда ты мог бы мирно войти в город.

– Я не знаю ни одного человека из клана, – тихо сказал Ширкух. – В Джебель Джаваре нет Черных тигров. Но мне сказали, что общество пробуждается после спячки...

Волнение на площади заставило его прервать разговор. Люди столпились вокруг отряда, замедляя его продвижение, и угрожающе ворчали при виде Брента. Они выкрикивали ругательства, швыряли в него чем попало, а какой-то шинвари выбежал вперед и бросил в ненавистного белого человека камень, который слегка задел ему ухо. Потекла кровь.

Ширкух с проклятием направил коня на дерзкого парня и ударил его кнутом. Глухой ропот раздался в толпе, и она угрожающе надвинулась. Ширкух вытащил свою винтовку из чехла, но Алафдаль Хан схватил его за руку.

– Нет, брат! Не стреляй. Оставь этих собак мне.

Он усилил свой голос до бычьего рева, который заполнил всю площадь:

– Мир, дети мои! Это Ширкух из Джебель Джавара. Он пришел, чтобы стать одним из нас. Я ручаюсь за него... Я, Алафдаль Хан!

Одобрительные восклицания послышались из толпы, чей дух был таким же изменчивым и свободным, как лист, сорванный ветром. Очевидно, вазир был популярен в Руб эль Харами. Брент понял почему, когда увидел, как Алафдаль запустил руку в кошель, который держал за поясом. Но, прежде чем вождь успокоил толпу пригоршней монет, на противоположной стороне площади показался человек, при виде которого все пришли в волнение.

Он направил своего коня в сторону Алафдаль Хана. Это был стройный, но высокий и широкоплечий гилзаи. На голове у него – розовый тюрбан, богатый пояс перетягивал тонкую талию, кафтан блестел золотой вышивкой. За ним следовал конный отряд его сторонников.

Он остановился перед Алафдаль Ханом. Вазир выставил бороду вперед и выпучил большие глаза. Ширкух быстро заменил винтовку на саблю.

– Этот курд наехал на моего человека, – сказал гилзаи. – Ты натравливаешь своих людей на моих, Алафдаль Хан?

В толпе наступило напряженное молчание. Люди забыли обо всех своих нуждах и страстях из-за соперничества двух вождей. Даже Брент мог сказать, что это была застарелая вражда, продолжение неугасающей ссоры. Гилзаи держался насмешливо и вызывающе. Алафдаль Хан казался непримиримым и злобным, но все же несколько смущенным.

– Твой человек это начал, Али Шах, – проворчал он. – Посторонись, мы везем пленника к Чертову логову.

Брент чувствовал, что Алафдаль Хан уклонился от вопроса. Вазир был один, без своих сторонников. А тем временем, со всех сторон через толпу устремились вооруженные люди. С угрожающим видом они окружили его. Алафдаль не был трусом, но в сложившейся ситуации не решался обострять отношения.

После заявления вазира, ставившего его в положение человека, который занимается делом эмира – заявления, на которое Мухаммед эз Захир ехидно усмехнулся, – Али Шах был в нерешительности, и напряжение спало бы само собой, если бы не один из людей гилзаи – худой оракзай с безумными от гашиша глазами. Он положил винтовку на плечо человека, стоявшего перед ним, и выстрелил в Алафдаль Хана. Вазира спасло только то, что плечо, на котором был ствол винтовки, дернулось; пуля пробила только его тюрбан, не задев головы.

Прежде чем оракзай успел выстрелить снова, Ширкух, рванувшийся к нему на коне, ударил его с такой силой, что разрубил голову до зубов.

Это было все равно что бросить спичку в пороховой погреб. Площадь мгновенно превратилась в поле битвы, где приверженцы враждующих вождей прыгали друг на друга и вцеплялись в глотки со всем пылом, какой обычно проявляют люди, вступая в борьбу за чьи-то интересы. Мухаммед эз Захир, который не мог пробить дорогу сквозь массу сражавшихся, поставил свой отряд плотным кольцом вокруг Брита. Ему нужно было доставить феринги к своему хозяину живым и способным говорить, а в этой свалке вполне могли убить неверного, поэтому его люди встали лицом к толпе, отражая удары и пресекая попытки отбить пленника. Они не принимали участия в стихийной свалке. Эта ссора между вождями, довольно обычная для Руб эль Харами, не касалась Мухаммеда.

Брент наблюдал за сражением, как зачарованный. Такой же бунт мог быть в древнем Вавилоне, Каире или Ниневии... та же подозрительность, те же страсти, то же стремление простолюдина взять верх над каким-нибудь господским приспешником. Он видел ярко одетых всадников, кони которых прыгали и вставали на дыбы в то самое время, как они секли друг друга саблями, горевшими, словно дуги огня, в свете предзакатного солнца. Он видел оборванных мошенников, колотивших друг друга палками и булыжниками. Не прозвучал ни один выстрел. Боеприпасы были слишком ценны для них, чтобы тратить друг на друга.

Но драка была достаточно кровавой, и за короткое время площадь усеялась оглушенными и истекающими кровью людьми. Многие из них с размозженными головами падали под ударами лошадиных копыт и уже не вставали. Приспешники Али Шаха превосходили числом сторонников Алафдаль Хана, но большинство людей из толпы было на стороне вазира – это подтверждалось градом камней и обломков, которые свистели над головами его врагов. Один из таких снарядов чуть не погубил самого их предводителя. Черепок, брошенный изо всех сил в Али Шаха, пролетел мимо и врезался в бородатый подбородок Алафдаля с такой мощью, что на глазах у вазира выступили слезы. Когда он пошатнулся в седле и его рука, сжимающая саблю, упала, Али Шах замахнулся ятаганом. Смерть нависла над ослепленным великаном, который ошеломленно оглядывался, чувствуя опасность. Но Ширкух, ринувшийся через толпу, оказался между ними. Он перехватил взметнувшийся ятаган на свою саблю и оттолкнул назад, поднявшись на стременах, чтобы придать силы удару. Его клинок ударил плашмя, но заставил левую руку Али Шаха подняться в отчаянии и обрушился на тюрбан с такой яростью, что вождь, окровавленный и бесчувственный, упал на землю.

Вопль благодарности раздался из толпы. Люди Али Шаха, смущенные и растерянные, отступили. Неожиданно раздался стук множества копыт. Отряд, построенный правильным порядком, въехал на площадь и, врезавшись в толпу, пронзил ее насквозь. Всадники в черных кольчугах и остроконечных шлемах безжалостно топтали людей, попавших под копыта коней. Предводителем у них был чернобородый юсуфзай, великолепный в своей гравированной золотом кольчуге.

– Дайте дорогу! – приказал он с твердой самонадеянностью человека, наделенного властью. – Очистить рыночную площадь именем Абд эль Хафида, эмира Руб эль Харами!

– Черные тигры! – затрепетал народ, подаваясь назад, но вопросительно глядя на Алафдаль Хана.

Мгновение казалось, что вазир бросит вызов всадникам; его борода ощетинилась, глаза расширились... но он заколебался и, пожав широкими плечами, опустил саблю.

– Подчинимся закону, дети мои, – призвал он своих сторонников и, чтобы не разочаровывать их, полез в свой объемистый кошель и бросил пригоршню золотых монет поверх их голов.

Они бросились собирать монеты, крича, радуясь и смеясь. Кто-то дерзко крикнул:

– Да здравствует Алафдаль Хан, эмир Руб эль Харами!

На лице Алафдаля комично отразилась смесь тщеславия и опасения. Поглаживая красную бороду, он искоса взглянул на юсуфзая с торжеством, но в тоже время несколько смущенно.

Начальник отряда резко сказал:

– Нужно положить конец этому безобразию. Если случится еще одна драка, эмир заставит тебя держать ответ. Ему надоел этот раздор.

– Али Шах первый затеял ссору! – взревел вазир.

Толпа позади него угрожающе заворчала, люди украдкой наклонялись за камнями и палками. И снова наполовину ликующее, наполовину испуганное выражение пробежало по бородатому лицу Алафдаль Хана.

Юсуфзай засмеялся.

– Слишком большая популярность может стоить человеку головы, – с издевкой сказал он. Затем повернул коня и наехал на толпу, крича, чтобы все расходились.

Сборище неохотно и недовольно подалось назад, бормоча в бороды угрозы. Брент понял, что единственное, чего им не хватает, чтобы поднять восстание – смелый предводитель. Люди Али Шаха, посадив своего бесчувственного вождя в седло, покинули площадь. Алафдаль смотрел им вслед с беспомощной злобой. Затем он заревел, как медведь, и поехал прочь со своими людьми. Ширкух последовал вслед за ним. Проезжая мимо Брента, бросил на него короткий взгляд, который означал, что он его не забыл.

Мухаммед эз Захир повел свой отряд и пленника с площади, а затем по кривой улочке, иронично ворча в бороду:

– Алафдаль Хан, честолюбивый и трусливый, оказался в жалком положении. Он ненавидит Али Шаха и все же боится обострять вражду. Ему хотелось бы стать эмиром Руб эль Харами, но он сомневается в своих силах. Никогда вазир ничего не добьется, только и остается ему пить вино да бросать деньги толпе. Дурак! Но дерется он все же, как голодный медведь, потревоженный в берлоге.

Один из афганцев вытолкнул Брента вперед и повел к зданию с окнами, закрытыми железными решетками.

– Это Чертово логово, феринги! – сказал он злобно. – Никто отсюда никогда не бежал, и никто не проводил здесь больше одной ночи.

У дверей тюрьмы Мухаммед сдал своего пленника под ответственность одноглазого судозая с отрядом звероподобных чернокожих, вооруженных дубинками. Они провели его через тускло освещенный коридор к камере с решетчатой дверью и втолкнули туда. Затем на пол был поставлен кувшин с тухлой водой и брошен кусок заплесневелого хлеба. Ключ повернулся в замке с холодным резким лязгом.

Последние лучи заката проникли через узкое, густо зарешеченное окошко под самым потолком.

Брент машинально поел, охваченный тяжелыми предчувствиями. Все его будущее зависело теперь от Ширкуха, а значит, балансировало на острие меча. Устало растянувшись на брошенном в углу ворохе соломы, засыпая, он подумал: "А существовал ли вообще когда-нибудь преуспевающий, прекрасно одетый человек по имени Стюарт Брент, который спад в мягкой постели, пил прекрасные напитки из запотевших стаканов, танцевал с красивыми женщинами в бело-розовых нарядах? Была ли та, другая жизнь? Если да, то все, что с ним произошло, – какой-то дурной сон. Брент открыл глаза и огляделся. Нет, это не сон. Это страшная реальность – гнилая солома, кишащая насекомыми, тухлая вода, заплесневелый хлеб и запах крови, который, казалось, впитался в его одежду после сражения на площади.

## 4

Брент проснулся от слепящего света факела. Когда его глаза привыкли к колеблющемуся свету, он увидел, что факел вставлен в гнездо в стене, а перед ним стоит высокий человек в длинном шелковом халате и зеленом тюрбане с золотой брошью. Он презрительно рассматривал его. Взгляд больших серых глаз был холодным как лед.

– Вы Стюарт Брент. – Это было утверждение, не вопрос. Человек говорил по-английски с едва заметным акцентом.

Брент не ответил. Он понял, что перед ним Абд эль Хафид, который появился, словно облаченный в плоть персонаж из сказки. Абд эль Хафид и Эль Борак стали принимать в утомленном мозгу Брента образы несуществующих двойников, влекущих его к гибели. Сейчас перед ним был один из них. Возможно, и Эль Борак окажется в конце концов таким же реальным.

Брент почти беспристрастно изучал стоявшего перед ним человека. В этом наряде он выглядел настоящим азиатом. Черная борода еще более усиливала сходство. Однако кисти его рук были слишком велики для высокородного мусульманина – мускулистые, безжалостные руки, которым скорее пристало сжимать рукоять меча. Сам он казался сильным и ловким, хотя и не таким по-тигриному гибким, как Ширкух.

– Мои шпионы следили за вами всю дорогу от Сан-Франциско, – сказал Абд эль Хафид. – Они узнали, когда вы купили билет на пароход. Их доклады были переданы в Кабул, а оттуда сюда. У меня широкая тайная сеть соглядатаев и шпионов в каждой азиатской столице, а в горах есть рация. В городе ее держать невозможно: люди не потерпят такого нарушения обычая. Руб эль Харами – город традиций, временами утомительных, но в основном полезных.

Я понял, что вы не поехали бы сразу в Индию, если бы Ричард Стоктон не рассказал вам что-то перед смертью. Я собирался отдать распоряжение убить вас, как только вы сойдете с корабля, но затем решил подождать и выяснить, как много вы знаете. Шпионы донесли мне, что вы направились на север, – и это указывало на то, что англичанин просил вас найти Эль Борака, чтобы рассказать, кто я на самом деле. Стоктон был хорошей ищейкой, но только из-за неосторожности слуги ему удалось узнать эту тайну.

Он знал, что Эль Борак – единственный человек, который может мне помешать. Здесь я спасся от англичан и скрылся от эмира. Эль Борак может доставить мне большие неприятности, если узнает, кто я. Он не стал мешать настоящему Абд эль Хафиду, фанатичному мусульманину из Самарканда, но если он узнает, кто я в действительности, то заинтересуется, зачем я здесь и что я намерен делать. Итак, я позволил вам перейти Хайберский перевал беспрепятственно. К тому времени стало очевидно, что вам сказано доставить сведения прямо Эль Бораку. Шпионы донесли мне, что Эль Борак исчез в горах. Мне было известно, когда вы покинули Кабул, чтобы разыскать его. Я послал Мухаммеда эз Захира захватить вас и доставить ко мне. Вас легко было выследить... феринги бродит в горах с отрядом кабульской солдатни. Итак, вы вошли наконец в Руб эль Харами единственным путем, которым может войти неверный – как пленник, предназначенный для рабского помоста.

– Вы ведь тоже неверный, – возразил Брент. – Если я расскажу вашим людям, кто вы на самом деле...

Абд эль Хафид пожал плечами:

– Имамы знают, что я родился в России. Они знают также, что я правоверный мусульманин... что я отрекся от христианства и принял ислам. Я порвал все нити, связывавшие меня с Ферингистаном. Меня зовут Абд эль Хафид. Я по праву ношу этот зеленый тюрбан. Я хаджи после того, как совершил паломничество в Мекку. Если вы скажете людям Руб эль Харами, что я христианин, они посмеются над вами. Для толпы я мусульманин, такой же, как они сами, для совета имамов я истинный обращенный.

Брент ничего не ответил. Он был в ловушке, из которой не мог выбраться.

– Вы муха, залетевшая в мою паутину, – презрительно сказал Абд эль Хафид. – Поэтому я без опасения могу рассказать вам о моих планах. Кроме того, хорошая практика в английском, я почти забываю европейские языки.

Черные тигры – очень древнее общество, первоначально – телохранители Чингисхана. После его смерти они поселились в Руб эль Харами, который даже тогда был городом вне закона, и стали правящей кастой. Общество выросло и обзавелось последователями во всех азиатских странах, но ставка его всегда находилась в этом городе. Вскоре оно стало мусульманским кланом, который фанатично ненавидел феринги, и эмиры Руб эль Харами продавали мечи Черных тигров многим правителям для ведения джихада – священной войны.

Какое-то время клан процветал, а затем наступил период упадка. Сто лет назад он был почти полностью истреблен в междоусобной борьбе, вызванной обычаем кровной мести. Эта некогда вассальная организация стала призраком, сохранившим правление только в Руб эль Харами. Десять лет назад я покинул свою страну, отрекся от христианства и стал мусульманином сердцем и душой. В своих скитаниях я узнал о Черных тиграх и понял их возможности и отправился в Руб эль Харами и здесь столкнулся с тайной, завладевшей мною всецело.

Однако продолжаю по порядку. Только три года назад я удостоился быть принятым в клан. Этому предшествовали семь лет скитаний, борьбы и плетения заговоров по всей Азии. И не раз за это время мне пришлось столкнуться с Эль Бора-ком, я узнал, как опасен этот человек, и понял, что мы будем всегда врагами – слишком противоположны наши интересы и идеи. Итак, когда я скрылся в Руб эль Харами, я просто исчез для Эль Борака и всех других авантюристов, которые, как он и я, бродили по обширным просторам. Прежде чем прийти в город, я потратил несколько месяцев, чтобы замести свои следы. Владимир Жакрович, известный также как Акбар Шах, исчез. Даже Эль Борак не связывал его с Абд эль Хафидом, мусульманином из Самарканда. Я вступил в совершенно новую роль и стал другой личностью. Если Эль Борак увидит меня, он может засомневаться, но он никогда меня не увидит, если только не станет моим пленником.

Без всяких препятствий с его стороны я стал заново строить клан, сначала как рядовой член, а затем как князь – положение, которое я занял год назад с помощью каких интриг, не буду вас в это посвящать. Я преобразовал общество, расширил его до прежних размеров, внедрил своих шпионов в каждую страну.

Конечно, Эль Борак должен был слышать, что Черные тигры активизировались, но для него это означало, вероятно, что отряд каких-то фанатиков развернул лихорадочную деятельность. Вряд ли он предполагает, что Черные тигры могут повлиять на судьбы многих стран Востока. Но он: поймет истинное значение клана, если узнает, что Абд эль Хафид – это человек, с которым он боролся во всех пределах Азии еще год назад! – Глаза сверкали, голос дрожал. В своем непомерном эгоизме он находил глубокое удовлетворение даже от такой малости, как разговор со своим пленником. – Вы когда-нибудь слышали про золотую пещеру шайтана-эль Кабир?

Она находится на расстоянии дня пути верхом от города и так тщательно скрыта, что целая армия может искать ее вечно и не найдет. Но я видел ее! Это может свести человека с ума... от пола до потолка она заполнена слитками золота! Это приношения шайтану – обычай, дошедший из глубины веков. Каждый год сто килограммов золота, собираемых с жителей города, переплавляются в маленькие слитки. Имамы и эмиры носят и помещают их туда.

– Вы рассказываете мне, что такое огромное сокровище находится где-то рядом с городом? – недоверчиво спросил Брент.

– Почему бы нет? Разве вы не слышали об обычаях города, нерушимых, как заветы Пророка? Только имамы знают тайну пещеры. Это знание передается от имама к имаму, от эмира к эмиру. Народ ничего не знает. Люди считают, что шайтан забирает золото в свое дьявольское жилище. Даже узнав, где находится пещера, они не притронутся к нему: взять золото, предназначенное шайтану? Вы плохо знаете азиатское мышление. Ни один мусульманин в мире не прикоснется к нему, не возьмет, даже если будет умирать с голоду.

Но я свободен от такого суеверия. Дар шайтану переносится в пещеру в течение нескольких дней. Имамы посетят пещеру снова только в следующем году, и до того, как наступит это время, я осуществлю то, что задумал. Я тайно извлеку золото, расплавлю его и перелью в другие формы. О, я знаю, как это сделать, потому что занимался этим раньше. После того как я закончу, никто не сможет узнать в нем золото шайтана.

На него я смогу прокормить и экипировать целую армию! Я смогу купить винтовки, боеприпасы, пулеметы и аэропланы, а также заплатить наемникам, которые будут летать на них. Я смогу вооружить всех головорезов в Гималаях! Горные племена составят самую мощную армию в мире... все, в чем они нуждаются, – это снаряжение. И я снабжу их всем, что необходимо. В Европе есть множество мест, где мне продадут все, что я захочу. И золото шайтана будет служить мне! – Абд эль Хафид вспотел, глаза его безумного горели, как будто расплавленное золото попало в его вены. – Мир не смел мечтать о таком сокровище! Приношения золотом за сотни лет! И это мое!

– Имамы убьют вас! – прошептал Брент, ужасаясь.

– Они ни о чем не узнают в течение ближайших нескольких месяцев. Я изобрету ложь, которая объяснит мое огромное богатство. Они ничего не заподозрят, пока не откроют пещеру в следующем году, тогда уже будет поздно. Мне не потребуются Черные тигры. Я стану императором! Моя огромная новая армия на равнины Индии. Я соберу орды афганцев, персов, пушту, арабов, турок, количество и жестокости которых компенсируют недостающую дисциплину. Восстанут индийские мусульмане! Я выгоню англичан из этой страны. Я буду единолично править от Самарканда до Игольного мыса!

– Зачем вы все это рассказываете? – спросил Брент. – Вы не боитесь, что я выдам вас имамам?

– Вы никогда не увидите ни одного имама, – последовал злобный ответ. – Я позабочусь об этом. Однако хватит. Я позволил вам прийти живым в Руб эль Харами только потому, что хочу узнать, какой тайный пароль дал вам Стоктон, чтобы пользоваться услугами пуританских чиновников. Я знаю, что помог вам с такой легкостью и скоростью проследовать в Кабул. Этот пароль мне необходим для того, чтобы послать одного из моих шпионов в самое сердце секретной службы. Скажите мне его.

Брент иронично засмеялся:

– Вы собираетесь убить меня. Так позвольте мне не лишать себя хоть чем-то отплатить за ваше преступление. Я не дам еще одно оружие в ваши грязные руки.

– Вы дурак! – воскликнул Абд эль Хафид с неожиданным всплеском злобы, который свидетельствовал о том, что этот человек был на грани срыва и не так уверен в себе, как могло показаться с первого взгляда.

– Без сомнения, – согласился Брент спокойно. – Ну и что?

– Отлично! – Абд эль Хафид с трудом сдерживал себя. – Я не могу прикасаться к вам сегодня ночью. Вы собственность города, согласно вековому обычаю, который даже я не могу нарушить. Но завтра вы будете проданы с помоста за самую высокую предложенную цену. Никто не захочет купить раба-феринги, если только для удовольствия над ним поиздеваться. Вы слишком изнежены для тяжелой работы. Я куплю вас за несколько рупий, и тогда ничто не помешает мне заставить вас говорить. Вы скажете мне все, что я хочу знать, а потом я брошу ваше искромсанное тело на корм стервятникам.

Он резко повернулся и вышел из темницы. Брент слышал отзвук его шагов по каменным плитам коридора. Свет факела погас за поворотом, слабо донесся обрывок разговора. Затем дверь захлопнулась, и не было больше ничего, кроме тишины и звезд, смутно блистающих через решетку окна.

В другой части города Ширкух сидел, развалясь, на шелковом диване под светом бронзовых ламп, отражавшемся сверкающими бликами в дорогом вине, наполнявшем позолоченные кубки... Он сделал большой глоток и облизнул губы, отдавая должное угощению, как это полагалось из вежливости. Ибо ничто, казалось, не заботило, кроме утоления жажды, но Алафдаль Хан, сидевший на другом диване, озабоченно хмурил брови, сбитый с толку. Он был удивлен открытием, которое сделал совсем недавно. У этого юного воина из западных гор оказался острый ум и твердый характер.

– Почему ты хочешь купить этого феринги? – требовательно спросил он.

– Он нам необходим, – заявил Ширкух. Лицо его с одной стороны было освещено светом лампы, другая половина оставалась в тени. Мальчишеское выражение исчезло. Взгляд стал прямым и суровым. – Я куплю его завтра. Он поможет тебе стать эмиром Руб эль Харами.

– Но у тебя нет денег! – увещевал его вазир.

– Ты мне их дашь.

– Но Абд эль Хафид сам хочет купить феринги, – настаивал на своем Алафдаль Хан. – Он послал Мухаммеда эз Захира его захватить. Глупо торговаться с эмиром.

Прежде чем ответить, Ширкух опустошил свой кубок.

– Из того, что ты рассказал мне о городе, я узнал следующее. Черные тигры составляют только небольшую часть жителей. У эмира непререкаемая власть, кроме тех случаев, которые определяются обычаями, корни которых затерялись в веках. Черные тигры являются правящей кастой и чем-то вроде полиции для поддержки власти эмира. Они держат в узде буйное и беззаконное население, состоящее из преступников, которые стекаются сюда со всех концов Азии.

– Это верно, – подтвердил Алафдаль Хан.

– Но в прошлом – не раз восставал, смещал правителя, который нарушал традиции, и заставлял Черных тигров выбирать другого князя. Очень хорошо. Ты говорил, что сейчас в городе Черных тигров сравнительно мало. Многие посланы в качестве шпионов и эмиссаров в другие места. Ты сказал, что сам занимаешь высокое положение в клане.

– Пустая честь, – сказал Алафдаль горько. – В совете мои предложения никогда не слушают. У меня нет власти. Я могу приказывать только своим личным сторонникам. А у меня их меньше, чем у Абд эль Хафида и Али Шаха.

– Мы должны опереться на уличную толпу, – ответил Ширкух. – Люди тебя любят. Они почти готовы восстать под твоим руководством, стоит тебе о себе заявить. Но это будет позже. Им нужен предводитель и повод для бунта. Мы предоставим им и то и другое. Но сначала нужно заполучить феринги. Его спасение в наших руках. А потом мы придумаем следующий ход в нашей игре.

Алафдаль Хан насупился, сжимая сильными пальцами тонкую ножку кубка, его обуревали противоречивые чувства: тщеславие, страх, честолюбие.

– Красиво говоришь, – сказал он уныло. – Ты, нищий авантюрист, говоришь, что сделаешь меня эмиром города! Откуда мне знать, что ты не мешок с ветром? Разве тебе под силу сделать меня князем Черных тигров?

Ширкух поставил кубок и встал. Он мрачно посмотрел сверху вниз на удивленного вазира. Наивность и беззаботность исчезли с его лица. Он произнес единственную фразу, которая заставила Алафдаля приглушенно воскликнуть и вскочить на ноги, он качнулся, как пьяный, хватаясь за диван, и устремил расширенные от изумления глаза на смуглое неподвижное лицо.

– Ты веришь теперь, что я могу сделать тебя эмиром Руб эль Харами? – спросил Ширкух.

– Кто может сомневаться в этом? – ответил Алафдаль, тяжело дыша. – Разве вы не возводили королей на троны? Но с вашей стороны, сумасшествие – прийти сюда! Одно слово толпе, и они разорвут вас на куски!

– Ты не скажешь это слово, – убежденно сказал Ширкух. – Ты не откажешься от власти в Руб эль Харами.

Алафдаль Хан медленно кивнул. Огонь честолюбия зажегся в его глазах.

## 5

Восход, проливший серый свет через решетку окна, разбудил Брента. Он задумчиво отметил про себя, что, возможно, это последний восход, который он видит как свободный человек. Он горько засмеялся над этой мыслью. Свободный? Но, в конце концов, он был все еще пленником, а не рабом, а между тем и другим было огромное различие – бушующий пролив, пересекая который мужчина или женщина должны были забыть себя навсегда.

Вскоре пришел черный раб, который принес кувшин дешевого кислого вина и еду – рисовые лепешки и сушеные финики. Королевский завтрак по сравнению со вчерашним ужином. Таджик-цирюльник побрил его и подстриг волосы. Ему позволили роскошь отмыться в тюремной ванне – деревянной бадье с холодной водой. И хотя он был рад такому случаю, однако все происходящее казалось ему отвратительным. Он чувствовал себя призовым животным, которое готовят к выставке.

Одноглазый судозай и огромный черный раб вывели его из тюрьмы, одетого только в нижнее белье и сандалии. Лошади ожидали их у ворот, ему приказали сесть в седло. Он тронул коня и поехал по улице между двумя тюремщиками. Солнце еще не поднялось, а толпа уже собралась на площади. Продажа белого человека была событием. В воздухе висело ожидание, обостренное происшедшим накануне.

Посреди площади стоял помост, построенный из прочных каменных блоков, около четырех футов в высоту и тридцати в ширину. Судозай занял на нем свое место, держа в руке веревку, конец которой был обвязан вокруг шеи Брента. Позади них стоял флегматичный суданец с обнаженной кривой саблей на плече.

С одной стороны помоста толпа оставила свободное место. Там расположился Абд эль Хафид верхом на коне, окруженный отрядом Черных тигров, выглядевших причудливо в своих церемониальных кольчугах. Конечно, они могли защитить от клинка, но пуля пробила бы их запросто. Это был еще один из удивительных обычаев города, где традиции занимали место закона, телохранители всегда одевали черные кольчуги. Ими командовал Мухаммед эз Захир. Брент не увидел Али Шаха. Другой обычай предписывал присутствие Абд эль Хафида – не разрешалось вместо себя посылать слугу для покупки раба. Даже эмир обязан был участвовать в торге.

Брент услышал одобрительные восклицания, раздавшиеся в толпе, и увидел Алафдаль Хана и Ширкуха, верхом направлявшихся к помосту. За ними следовали тридцать пять воинов, хорошо вооруженных и на отличных конях.

Вазир явно нервничал, но Ширкух выступал перед восхищенными взглядами толпы с важным видом, как павлин. На бледном лице Абд эль Хафид а мелькнуло раздражение, когда со всех сторон раздались приветствия. Суровый, мрачный взгляд эмира не сулил ничего хорошего вазиру и его союзникам.

Торг начался внезапно и обыденно. Судозай начал монотонно перечислять достоинства пленника, но Абд эль Хафид грубо прервал его и предложил пятьдесят рупий.

– Сто! – немедленно выкрикнул Ширкух.

Абд эль Хафид бросил на него раздраженный и угрожающий взгляд. Ширкух нагло усмехнулся. Толпа заволновалась в предвкушении ссоры.

– Триста! – рявкнул эмир, рассчитывая наповал сразить этого непочтительного бродягу.

– Четыреста! – бросил Ширкух, пожав плечами.

– Тысяча! – запальчиво выкрикнул Абд эль Хафид.

Ширкух рассмеялся эмиру в лицо, и толпа засмеялась вместе с ним. Абд эль Хафид почувствовал себя в дурацком положении. Он не ожидал такого наглого противодействия и поэтому потерял терпение. Это не укрылось от пристрастных глаз толпы, ведь в таких случаях волчья стая немедленно и безжалостно судит своего вожака. Ее симпатии перешли на сторону смеющегося молодого незнакомца, сидевшего в седле с легкой беззаботностью.

У Брента сердце упало в пятки, когда он услышал, что Ширкух вступил в торг. Если этот человек намеревался ему помочь, то выкуп был самым действенным способом это сделать. Но надежда снова оставила его, когда он увидел злобное лицо Абд эль Хафида. Эмир не упустит свою добычу, и хотя русский еще не заполучил дар шайтану, у него, без сомнения, больше денег, чем у Ширкуха.

Заключение Брента отличалось от того, что думал Абд эль Хафид. Эмир бросил взгляд на Алафдаль Хана, невольно поднявшегося в седле, когда разгорелся торг. Он увидел бусины пота над широкими бровями вазира и понял, что между ним и разодетым молодым чужестранцем сговор. В глазах эмира сверкнула злоба.

По своей натуре Абд эль Хафид был скупым. Он мог бы расточать золото, как воду, на главное дело, но его раздражала необходимость платить непомерную цену для достижения малой цели. Но каждый в толпе знал, что Алафдаль Хан ссудил деньги Ширкуху. И что вазир был одним из самых богатых людей города, к тому же большой транжира. Ноздри Абд эль Хафида раздулись от ярости, когда он понял, что может быть побежден безрассудной расточительностью Алафдаля, если Ширкух будет упорствовать в своем дерзком противодействии его желанию. Он еще не успел прибрать к рукам дар шайтану, а его личный фонд был истощен постоянными тратами на шпионскую сеть и всевозможные интриги. Абд эль Хафид поднимал цену резким злобным голосом.

Брент наблюдал за происходящим с живым интересом. Обладая интуицией игрока, он понял, что положение эмира пошатнулось. Ширкух во всех отношениях нравился толпе. Люди смеялись над его остроумными репликами, солеными и сверкающими всей стародавней непристойностью Востока, и, прячась за соседями, прыскали втихомолку над эмиром.

Предложенная цена выросла до невообразимой величины, Абд эль Хафид, чувствуя возрастающую враждебность толпы, в то время как Ширкух крутился в седле, хлопал себя по бедрам и, звонко выкрикивая свою цену, демонстративно размахивал кожаным мешочком, издающим мелодичный звон.

Волнение толпы дошло до предела. В криках людей слышалась свирепость. Брент, взглянув вниз на волнующееся людское море, пришел в замешательство от темных, искаженных яростью лиц, сверкающих глаз и пронзительных голосов. Алафдаль Хан вспотел, но не вмешался в торг, даже когда цена поднялась выше пятидесяти.

Теперь всем стало ясно, что это был не просто спор из-за предложенной цены, а упорная борьба двух воль, таких же твердых и гибких, как закаленная сталь. Абд эль Хафид понял, что если он сейчас уступит, его авторитету придет конец. Но не в силах справиться с овладевшей им яростью, он сделал первую ошибку.

Поднявшись на стременах, он хлопнул в ладоши и крикнул:

– Давайте прекратим это безумие! Ни один белый раб так много не стоит! Объявляю торг закрытым! Я покупаю этого пса за шестьдесят тысяч рупий! Надсмотрщик, доставь его в мой дом.

Из толпы поднялся рев протеста. Ширкух, подъехав к помосту, прыгнул на него, бросив поводья одному из людей вазира.

– Разве это справедливо? – крикнул он. – Разве это по обычаю? Люди Руб эль Харами, я требую справедливости! Я предлагаю шестьдесят одну тысячу рупий и готов предложить больше, если потребуется! Когда это эмиру позволялось пользоваться своей властью, чтобы грабить и обманывать людей? Да, мы воры, но разве мы грабим друг друга? Кто такой Абд эль Хафид, чтобы попирать обычаи города! Если они будут нарушены, что удержит вас вместе? Руб эль Харами существует так долго только потому, что соблюдает древние традиции. Вы хотите, чтобы Абд эль Хафид разрушили. Хотите?

Ему ответил шквал яростных воплей.

– Повинуйся обычаям! – крикнул Ширкух. Толпа подхватила его призыв.

– Повинуйся обычаям! – Это был грохот морских волн о скалы, рев ветра, проносившегося через ледяные перевалы. Люди выкрикивали эту фразу, вздымая лес рук и потрясая кулаками. Во все времена толпа сходила с ума из-за какого-нибудь лозунга. Завоеватели сметали империи, пророки устанавливали мировые религии благодаря нескольким словам, выкрикнутым в подходящий момент. Все на площади повторяли фразу как ритуальную формулу, покачиваясь, потрясая кулаками, с пеной на губах. Они не рассуждали. Это было море слепых человеческих эмоций, бушующих под штормовым ветром выкрикиваемых слов, которые вызывали ярость и побуждали к действию.

Абд эль Хафид потерял голову. Он поднял саблю и ударил человека, схватившегося за его стремя с криком: "Повинуйся обычаям, эмир!" Брызнувшая кровь вызвала у людей страсть к убийству. Но толпа все же была только взбесившимся чудищем без головы.

– Очистите площадь! – приказал Абд Хафид.

Черные тигры, опустив копья, двинулись вперед. Их встретил град камней. Ширкух прыгнул на край помоста и, подняв руки, крикнул, прорезая рев толпы своим пронзительным воплем:

– Долой Абд эль Хафида! Да здравствует Алафдаль Хан. Руб эль Харами!

– Да здравствует Алафдаль Хан! – донеслось из толпы, как удар грома.

Абд эль Хафид поднялся на стременах:

– Дураки! Вы все сошли с ума! Я позову своих воинов и прикажу очистить площадь!

Ширкух закинул голову назад и завопил:

– Зови! Ты не успеешь собрать их по тавернам и притонам! Мы зальем площадь твоей кровью! Докажи свое право на власть! Ты нарушил один обычай и ответишь за это, выполняя другой? Люди Руб эль Харами, разве не было установлено с древних времен, что эмир должен мечом доказать свое право на титул?

– Да! – взревела в ответ толпа.

– Тогда позвольте Хану сразиться с Абд эль Хафидом! – крикнул Ширкух.

– Пусть сражается! – загремела толпа.

Глаза Абд эль Хафида покраснели от ярости. Он был уверен в своей военной доблести, но этот бунт довел его до умопомешательства. Город был средоточием его власти. Здесь он до сих пор чувствовал себя в полной безопасности, как паук в центре своей паутины.

Сейчас у него было слишком мало верных людей; многие из них находились вдали, другие были в городе, но не могли ему помочь в этот момент, маленький отряд телохранителей не сможет защитить его от толпы. Мысленно он решил устроить массовые казни, как только соберет в Руб эль Харами значительные силы. Он проучит Алафдаля за его дерзкие притязания.

– Создатель эмиров, да? – прорычал в лицо Ширкуху, спрыгнув с коня на помост. Он выхватил саблю и взмахнул над головой. – Я повешу твою голову на ворота, когда покончу с этим лупоглазым дураком!

Ширкух засмеялся и отступил назад, оттесняя надсмотрщиков и пленника подальше от края помоста. Алафдаль Хан уже взбирался туда с саблей в руке.

Он не успел еще выпрямиться, как Абд эль Хафид налетел на него, как смерч. Толпа охнула, испугавшись, что эмир одолеет могучего, но медлительного вождя за счет своей вихревой скорости. Однако быстрота и погубила русского. В своей дикой ярости Абд эль Хафид потерял здравый смысл.

Удар, который он метил Алафдалю в голову, мог бы обезглавить и быка, но он начал замах в середине броска и пролетел дальше того расстояния, с которого надо было рубить. Он согнулся, его клинок рассек воздух, когда Алафдаль уклонился, и тогда сабля вазира вонзилась ему в грудь.

Абд эль Хафид фактически насадил себя на клинок Алафдаль Хана. Бросок, удар, встречный выпад – и эмир расстался со своей жизнью, как оскалившаяся крыса – все это произошло буквально за одно мгновение, в течение которого толпа затаила дыхание.

Ширкух прыгнул вперед, как пантера, воспользовавшись моментом молчания. Алафдаль стоял, раскрыв от удивления рот, и тупо глядел на окровавленную саблю и мертвого человека у своих ног.

– Да здравствует Алафдаль Хан, эмир Руб эль Харами! – завопил он, и толпа грохнула в ответ.

– На коня, дружище, быстро! – буркнул Ширкух в ухо Алафдалю, подталкивая его к краю помоста.

Толпа бушевала с жестокой радостью шайки, получившей такого главаря, какого ей хотелось. Когда вазир, все еще растерянный, сел на коня, Ширкух повернулся к ошеломленным Черным тиграм.

– Собаки! – загремел он. – Постройтесь и сопровождайте своего нового хозяина во дворец, как положено по его титулу! Он отправляется в совет имамов! – Они неохотно двинулись вперед, опасаясь стихийной расправы.

Однако в это время на площади возникла суматоха. Али Шах в сопровождении вооруженных сторонников прокладывал себе путь через толпу. Он остановился перед отрядом всадников в кольчугах. Толпа оскалила зубы, вспомнив вражду гилзаи со своим новым эмиром. И все же Али Шах был тверд как сталь. Он не отступил, а у Алафдаля при виде врага в глазах мелькнула прежняя нерешительность.

Ширкух повернулся к Али Шаху с тигриной подозрительностью, но прежде, чем кто-либо что-то успел сказать, из окружения гилзаи вынырнул человек и прыгнул на помост. Это был шинвари, на которого Ширкух наехал накануне. Указав пальцем, он крикнул:

– Это обманщик, братья! Я узнал его! Я вспомнил! Он не курд.

Ширкух выстрелил в него в упор. Шинвари покачнулся и, ухватившись за ограждение на краю помоста, медленно сполз вниз. Он приподнялся на локте и снова ткнул в Ширкуха пальцем. Его голос четко прозвучал во внезапно наступившем молчании:

– Клянусь Аллахом, он не мусульманин! Это Эль Борак! – Трепет прошел по толпе.

– Подчиняйтесь обычаям! – с издевкой крикнул Али Шах. – Вы убили своего эмира из-за ерунды. Здесь стоит человек, который попрал самый важный обычай. Эль Борак, неверный, пробрался в наш город!

В его голосе была такая убежденность, что никто не усомнился в правдивости сказанного. Ошеломляющее открытие поразило всех немотой. Но только на мгновение. Напряженная тишина разорвалась лавиной криков:

– Долой неверных! Смерть Эль Бораку! Смерть Алафдаль Хану!

Брент увидел, как толпа, поднялась, как пенящийся поток, и перелилась через край помоста. Он услышал грохот револьвера в руке Эль Борака, перекрывший глухой рев, брызнула кровь, и в тот же момент помост был усеян мертвыми телами, о которые спотыкались ринувшиеся к Эль Бораку люди.

Воспользовавшись свалкой, тот прыгнул к Бренту, свалил его стража ударом рукояти револьвера и, схватив ошеломленного пленника, потащил его к черному жеребцу, поводья которого были все еще в руке у одного из вазиров. Озверевшие люди толпились, как стая волков, вокруг Алафдаля и его воинов. Черные тигры и Али Шах старались пробиться через их гущу. Алафдаль орал что-то отчаянно Эль Бораку и бешено махал саблей, отбиваясь от насевших врагов. Вазир обезумел. Минуту назад он был эмиром Руб эль Харами, и толпа приветствовала его, а теперь те же самые люди пытались выбить его из седла.

– Беги, Алафдаль! – крикнул Эль Борак.

Он прыгнул в седло в тот момент, когда человек, державший лошадь, упал с пробитой булыжником головой. Головорез, убивший его, прыгнул вперед и схватил всадника за ногу. Эль Борак резко ударил серебряным каблуком ему в глаз, и тот, обливаясь кровью, упал на землю. Он безжалостно рубанул чью-то руку, схватившуюся за повод, и отбросил назад кольцо наседающих на него людей взмахом сабли.

– Садитесь позади меня, Брент! – приказал он, удерживая рвущегося коня рядом с помостом.

И только услышав английскую речь с родным юго-западным акцентом, Брент понял, что все это не сон и он действительно встретил человека, которого так долго искал.

Отбившись кулаками от схвативших его людей, Брент прыгнул на жеребца позади седла и ухватился за заднюю луку, удерживаясь от естественного порыва схватиться за человека, сидевшего впереди.

Жеребец подобрался и устремился вперед, сбивая всех, кто попадался ему на пути. Кости трещали под его копытами. Взглянув поверх голов, Брент увидел, что Али Шах и его всадники, яростно отбиваясь от толпы мечами, стараются добраться до Алафдаль Хана. Али Шах был уже не так невозмутим, как раньше, лицо его перекосилось.

Жеребец пробивался через людское море; его всадник ударял саблей направо и налево, прокладывая себе кровавую дорогу. Брент чувствовал, как множество рук цеплялись за них, чтобы стащить с коня, видел, как безжалостные копыта размалывают падающие тела. Перед ними Алафдаль Хан вместе со своими людьми прорубал дорогу к западной стороне площади. Около десятка его сторонников были стащены с седел и разорваны на куски.

Эль Борак вытащил винтовку из седла и выстрелил в рычащие лица. Он направил жеребца туда, где плотное кольцо людей сжималось вокруг Алафдаль Хана. Наконец оно было разорвано с внешней и внутренней стороны. Черный конь продолжал двигаться вперед в то время, как его всадник кричал:

– Давай за мной! Нужно укрыться в твоем доме, Алафдаль Хан!

Вазир ехал вплотную за ним. Он отказался бы от Эль Борака, если бы у него был выбор. Но люди объединили их в своей слепой ярости против нарушителей обычаев. Когда они пробивались, Черные тигры позади них в первый раз пустили в ход свои винтовки. Град пуль усеял площадь, опустошив половину вазирийских седел. Спасшиеся устремились в кривую узкую улочку.

Масса рычащих людей перекрыла им дорогу. С силой брошенный камень попал Бренту в плечо. Эль Борак пользовался разряженной винтовкой как дубинкой. Бросившись вперед, они пробились через толпу, заполнившую улицу.

Огромный черный жеребец заржал и ринулся по улице, стуча копытами, как деревянными молотками, а его всадник бешено размахивал расколотым и залитым кровью прикладом. Но позади них конь Алафдаля споткнулся и упал. Распущенный тюрбан вазира и его сабля показались на мгновение над морем голов и поднятых рук. Его люди бросились вперед, чтобы спасти своего предводителя, но были окружены плотной толпой, которая хлынула с площади и заполнила улицу. Покалеченная лошадь, храпя и заливаясь ржанием, металась среди кричащих людей. Эль Борак повернул своего жеребца назад к свалке, спеша на выручку Алафдалю. Их снова окружила толпа людей. Один из них, схватив Брента за ногу, стащил с лошади. Когда они покатились в пыль, афганец подмял Брента под себя и, по-обезьяньи визжа, вытащил кривой нож. Брент увидел, как лезвие сверкнуло в солнечном свете. Он замер, понимая, что это смерть. Но в этот момент Эль Борак, натянув поводья, крутанул своего жеребца, наклонился с седла и ударил афганца по голове прикладом винтовки. Тот упал на Брента, придавив его своей тяжестью.

Вдруг из сводчатого дверного проема старинного дома грохнул выстрел. Жеребец громко заржал – половина его головы была снесена выстрелом. Эль Борак упал удачно. Вскочив на ноги, как дикий кот, он швырнул разбитую винтовку в лица надвинувшихся на него людей, а затем отпрыгнул назад, вытаскивая саблю. Она сверкнула, как молния, и три человека упали с рассеченными головами. Но остальные обезумели от крови и, не обращая внимания на упавших, бросились на него, потрясая палками и булыжниками. Они оттеснили его в сводчатый проем. Тонкие доски вдавились внутрь под напором множества тел. Эль Борак скрылся в доме. Толпа хлынула за ним.

Брент сбросил с себя обмякшее тело афганца и поднялся. Он взглянул на свалку, крутившуюся вокруг поверженного вождя, где Али Шах и его всадники рубили толпу мечами. Мелькнул брошенный кем-то булыжник, и Брент с пробитой головой упал в пыль. Сознание медленно возвращалось к Стюарту Бренту. Голова у него разламывалась от боли, а когда он провел по ней рукой, то почувствовал, что волосы слиплись от запекшейся крови. Брент с трудом приподнялся на локтях и, через силу подняв голову, осмотрелся. Он лежал на каменном полу, замусоренном гнилой соломой. Свет лился из зарешеченного окна под самым потолком. Дверь была, забрана толстыми металлическими прутьями. Рядом с ним лежал еще один человек. Он сел, скрестив ноги, и посмотрел на него в упор. Это был Алафдаль Хан. Всклокоченная борода его была запачкана кровью, бритая голова и распухшее лицо покрыты синяками и ссадинами, расплющенное ухо кровоточило. В камере лежали еще трое, один из них стонал. Все были ужасно избиты. У человека, вероятно, была сломана рука.

– Они не убили нас! – удивленно сказал Брент.

Алафдаль Хан помотал головой, морщась от боли, и простонал:

– Проклят тот день, когда я доверился Эль Бораку! – Один из лежавших в стороне людей прополз в сторону Брента.

– Я Ахмет, сахиб, – сказал он, сплевывая кровь через разбитые зубы. – А там лежат Хасан и Сулейман. Али Шах и его люди отбили нас у толпы, но искалечили так, что все умерли, кроме тех, кого вы видите. Аллах спас нашего господина.

– Мы в Чертовом логове? – спросил Брент.

– Нет, сахиб. Мы в общей тюрьме, которая стоит у западной стены.

– Почему они спасли нас от толпы?

– Чтобы предать более изощренной смерти. – Ахмет содрогнулся. – Знает ли сахиб о той казни, к которой Черные тигры приговаривают изменников?

– Нет. – У Брента вдруг пересохли губы.

– Завтра ночью с нас сдерут кожу. Это старый языческий обычай.

Руб эль Харами – город обычаев.

– Да, я знаю, – мрачно сказал Брент. – А что с Эль Бораком?

– Он исчез в каком-то доме. За ним бросилась целая толпа. Они, наверное, схватили его и убили.

## 6

Гордон упал в темную, устланную коврами прихожую, когда дверь сломалась под напором его твердого, как железо, плеча. Преследователи, ринувшиеся следом, застряли в узком проеме, образовав давку, быстро превратившуюся под ударами сабли Эль Борака в груду окровавленных тел. Прежде чем живые смогли очистить проход от мертвых, он бросился в глубь дома.

Повернув налево, Гордон пробежал через комнату, где при его появлении женщины подняли страшный визг, затем выпрыгнул через окно в узкий переулок, перемахнул низкую ограду и оказался в небольшом саду. Позади слышались крики сбитых с толку преследователей. Он пересек сад и через полуоткрытую дверь вбежал в коридор. Кругом не было ни души, только слышалась заунывная песня раба, да раздавался яростный лай собак с той стороны, где шла погоня. Гордон двинулся по коридору, стараясь не стучать серебряными каблуками. Вскоре он добрался до винтовой лестницы и бесшумно поднялся наверх, осторожно ступая по ступеням. Оказавшись на втором этаже, он увидел занавешенную шелковой портьерой дверь и услышал за ней слабый мелодичный звон. Гордон глянул из-за занавеси в полуоткрытую дверь. В богато обставленной комнате, спиной к нему, сидел осанистый седобородый человек и, вынимая монеты из кожаного мешочка, считал и бросал их в черный сундук. Он был так поглощен своим занятием, что не замечал громких криков, доносившихся снизу, а может быть, просто не обращал на них внимания, поскольку уличные схватки в Руб эль Хорами были слишком привычны и не могли заинтересовать зажиточного купца, занятого подсчетом своего богатства.

На лестнице послышался быстрый топот, и Гордон нырнул в полуоткрытую дверь. Богато одетый молодой человек с саблей в руке взбежал наверх и влетел в комнату. Откинув занавесь в сторону, он задержался на пороге, задыхаясь от спешки и волнения.

– Отец! – крикнул он. – Эль Борак в городе! Разве ты не слышишь, что творится внизу? Его ищут по домам! Он может скрываться у нас в доме. Люди сейчас обыскивают нижние комнаты...

– Пускай ищут, – ответил старик. – Останься здесь со мной, Абдулла. Закрой и запри дверь. Эль Борак опасен, как тигр.

Юноша, повернувшись к двери, вместо мягкой ткани занавеси почувствовал что-то твердое. В тот же миг сильная рука обхватила его за шею, прерывая вскрик. Ощутив легкий укол ножа в спину, он оглянулся и замер от страха. Сабля выскользнула из ослабевшей руки, ударившись о порог. Старик обернулся на звук и выронил мешок с монетами.

Не ослабляя хватки, Гордон толкнул юношу в комнату.

– Не двигайся, – предупредил он старика и потащил своего дрожащего пленника в устланную коврами нишу. Прежде чем скрыться в ее глубине, он коротко сказал купцу:

– Они уже поднимаются по лестнице. Встреть их у двери и заставь уйти. Не пробуй подмигиванием или жестом выдать меня, если тебе дорога жизнь сына.

Глаза старика расширились от ужаса. Гордон хорошо знал силу родительской любви. Очень часто это чувство побеждало ненависть, вероломство и жестокость. Купец мог пренебречь своей собственной жизнью, если бы был один, но американец знал, что он не рискнет жизнью своего сына.

По ступеням застучали сандалии и послышались грубые голоса. Спотыкаясь, старик торопливо пошел к двери. Он просунул голову через занавеску и раздраженно закричал:

– Эль Борак? Собаки! Убирайтесь отсюда! Если он в доме Нуреддина эль Азиза, то только не здесь. Ищите внизу! Ступайте, ищите везде! Будьте вы прокляты!

Снова послышался топот. Шаги и голоса постепенно затихли. Гордон вытолкнул Абдуллу в комнату.

– Запри дверь, – приказал американец.

Нуреддин подчинился с ненавистью во взгляде и с перекошенным от страха лицом.

– Я останусь пока в этой комнате, – сказал Гордон. – Если ты обманул меня... если кто-нибудь пересечет этот порог, первый удар будет Абдулле в сердце.

– Что вы хотите? – взволнованно спросил Нуреддин.

– Дай мне ключ от двери. Нет, положи его на стол. А сейчас иди на улицу и узнай, жив ли феринги и кто-нибудь из вазиров. Потом возвратись ко мне. И держи язык за зубами, если любишь своего сына.

Купец молча покинул комнату. Американец связал Абдулле кисти рук и лодыжки узкими полосами ткани, оторванной от занавески. Юноша, побелевший от страха, не сопротивлялся. Гордон, толкнув его на диван, перезарядил свой револьвер, затем сбросил с себя халат, превратившийся в лохмотья, белая шелковая рубашка под ним была разорвана, штаны запачканы кровью.

Вскоре вернулся Нуреддин. Он постучал и назвал себя. Гордон открыл дверь и отступил назад, держа револьвер в нескольких дюймах от уха Абдуллы. Но старик был один. Поспешно шагнув внутрь, он вздохнул с облегчением, увидев сына невредимым.

– Люди прочесывают город. Али Шах сам себя объявил князем Черных тигров. Имамы его утвердили. Толпа разграбила дом Алафдаль Хана и убила всех вазиров, которых нашла. Но феринги жив, а также Алафдаль Хан и еще три человека. Они сидят в общей тюрьме. Этой ночью они умрут.

– Твоих людей удивило, что я у тебя?

– Нет. Никто не видел, как вы вошли.

– Хорошо. Принеси вина и еды. Имей в виду, что Абдулла все попробует, прежде чем я стану есть.

– Моим рабам покажется странным, если они увидят, что я сам несу еду.

– Иди на лестницу и прикажи им сверху. Пусть поставят еду у двери, а потом вернутся вниз.

Когда все было сделано, Гордон с удовольствием пообедал, не переставая держать револьвер у головы Абдуллы.

Время шло. Эль Борак сидел без движения; ни один мускул не дрогнул у него на лице. Афганцы наблюдали за ним с ненавистью и страхом. Наступил вечер. После многочасового молчания Эль Борак обратился к Нуреддину:

– Иди достань мне халат и плащ из черного шелка, а также черный шлем, как у Черных тигров. Еще принеси сапоги с низкими каблуками и маску, какую члены клана надевают на свои тайные сборища.

Старик посмотрел на него косо и нахмурился:

– Одежду я могу принести из своей лавки. Но как мне раздобыть шлем и маску?

– Это твое дело. Говорят, золото может открыть любую дверь. Ступай!

Как только Нуреддин ушел, Гордон сбрил усы, используя острый кинжал вместо бритвы. Вместе с усами исчез и последний след курда Ширкуха.

Сумерки опустились на Руб эль Харами. Комната, казалось, наполнилась синим туманом, размывшим очертания предметов. Гордон зажег бронзовую лампу, когда Нуреддин вернулся с вещами.

– Положи все это на стол и сядь на диван, – скомандовал он. Когда купец выполнил приказание, американец связал ему запястья рук и лодыжки. Потом надел сапоги и халат, водрузил черный блестящий шлем на голову и запахнулся в черный плащ. Сунув маску за пазуху, он повернулся и спросил у Нуреддина:

– Похож я на Черного тигра?

– Сохрани нас Аллах! Вы как капля воды похожи на Дхира Азраила, палача Черных тигров, когда он идет казнить по приказу эмира.

– Хорошо. Я много слышал об этом человеке, который убивает тайно и движется в ночи, как черный джинн. Говорят, немногие видели его лицо.

– Упаси Аллах его увидеть! – воскликнул Нуреддин.

Гордон взглянул в окно. Звезды мерцали на темном небе.

– Я ухожу из твоего дома, Нуреддин, – сказал он. – Но, чтобы ты не перебудил домочадцев после моего ухода, я заткну рот тебе и Абдулле.

– Мы задохнемся, – жалобно простонал Нуреддин. – Мы умрем от голода в этой комнате.

– Ничего с вами не случится, – заверил его Гордон. – Ни один человек не задохнулся от того, что ему заткнули рот. Разве Аллах не дал тебе нос, что бы дышать? Слуги найдут вас утром и освободят.

Ловко заткнув им рты, Гордон сказал купцу:

– Смотри, я не прикоснулся к твоему мешку с деньгами и будь благодарен!

Закрыв за собой дверь на замок, он покинул комнату, рассчитывая, что пройдет несколько часов, прежде чем его пленники смогут выплюнуть кляпы и поднять домочадцев своими криками.

Двигаясь по слабо освещенным коридорам, как черное привидение, Гордон спустился по лестнице и вышел в прихожую. Чернокожий раб, свесив голову на широкую грудь, сидел на полу у последней ступеньки; его храп разносился по всему дому. Он не видел и не слышал, как мимо него промелькнула черная тень. Гордон осторожно снял задвижку на двери и выскользнул в сад. Широкие листья деревьев и нежные лепестки цветов недвижно застыли под светом звезд. В городе стояла тишина. Люди рано скрылись за закрытыми на запоры дверьми. Лишь немногие бродили по улицам, да рыскали патрули, продолжавшие искать Эль Борака.

Гордон перелез через стену и спрыгнул в узкий переулок.

Он знал, где находилась тюрьма, так как еще в роли Ширкуха познакомился с общим планом города, и уверенно шел, держась ближе к стене, но не крадучись: его поведение должно было показать случайному наблюдателю, что у него нет причин скрываться, но он предпочитает оставаться неузнанным.

Улица казалась пустынной. Из какого-то сада слышались поющие голоса и бренчание зурны. Где-то раздавались сдавленные стоны и звуки ударов по голому телу.

Однажды Гордон услышал перед собой звон стали и быстро нырнул в темный переулок, чтобы пропустить патруль. Это были солдаты в черных кольчугах, шагавшие строем с винтовками в руках.

Воины внимательно всматривались в темноту и держались близко друг к другу; на их лицах читался страх перед добычей, за которой они охотились. Когда Черные тигры свернули за угол, Гордон вышел из своего укрытия и поспешно пошел дальше.

Он должен был полагаться на свою маскировку, пока не достигнет тюрьмы. Впереди недалеко от него из-за угла снова показался отряд вооруженных людей. Прятаться было поздно. Замедлив шаг, Гордон пошел размеренно и величественно. Плащ закрывал его полностью. Голова оставалась слегка опущенной, будто он пребывал в мрачной задумчивости, Он двигался, не обращая внимания на солдат, и они отпрянули, перешептываясь:

– Аллах сохрани нас! Это Дхира Азраил. Рука ангела смерти! Приказ уже дан!

И поспешно двинулись дальше, боясь оглянуться назад.

Вскоре Гордон достиг низкой арки тюремной двери. Под ней толпилось около десятка стражников. Стволы их винтовок поблескивали синевой в свете факела, закрепленного в нише стены. Винтовки мгновенно повернулись в сторону человека, вынырнувшего из темноты. Затем стражники заколебались, глядя расширенными от страха глазами на мрачную черную фигуру, молча остановившуюся перед ними.

– Простите! – виноватым голосом сказал начальник стражи. – Мы вас сразу не узнали в темноте... Не знали, что приказ уже отдан.

Рука черного призрака, наполовину укрытая плащом, указала на дверь. Стражники открыли створки, спотыкаясь второпях и низко кланяясь. Когда черная фигура прошла мимо них, они закрыли дверь и стали в ряд.

– Их казнят в тюрьме. Никто ничего не увидит, – шепнул один из них другому на ухо.

## 7

В камере, где сидели Брент и вазиры, время тянулось медленно. Хасан стонал от боли в сломанной руке, Сулейман проклинал монотонным голосом Али Шаха. Ахмет не прочь был поговорить, но его разговоры не проливали свет надежды. Алафдаль Хан сидел молча, подавленный всем случившимся.

Еды им не дали, только тухлую вонючую воду, большую часть которой они использовали, обмывая раны. Брент предложил вправить и перевязать Хасану руку, но остальные не проявили к этому никакого интереса. Ведь у Хасана оставался лишь один день жизни. Зачем беспокоиться? К тому же не из чего было сделать лубки.

Брент сидел, прислонясь спиной к стене, и смотрел через зарешеченное окно на маленький клочок голубого гималайского неба. К концу дня тот поблек, затем порозовел от заката, а в наступивших сумерках стал темно-красным. Вскоре на квадрате темно-синего бархата появился рой белых звезд. Снаружи, в коридоре, который тянулся между камерами, зажгли бронзовые лампы, и он безотчетно подумал о том, из какой дали было привезено масло, питавшее горящие фитили.

В их тусклом, мерцающем свете появился человек, закутанный в плащ. Он приблизил лицо, покрытое шрамами и перекошенное издевательской улыбкой, к прутьям двери. Ахмет вскрикнул; его глаза расширились от страха.

– Ты узнал меня, собака? – спросил незнакомец. Ахмет кивнул, облизнув вдруг пересохшие губы.

– Значит, мы умрем сегодня ночью? – спросил он.

Тот качнул головой.

– Держи язык за зубами. Пока не отдан приказ, остальным не обязательно знать, кто я. Мне ведено сторожить вас. Али Шах боится, что Эль Борак попытается проникнуть в тюрьму.

– Значит, Эль Борак жив! – воскликнул Брент, для которого все в этом разговоре, кроме последней фразы, было непонятно.

– Пока жив, – засмеялся незнакомец. – Но если он в городе, его поймают, а если сбежал, то далеко не уйдет. Перевал закрыт усиленной стражей, всадники прочешут равнину и горы. Если он придет сюда, тем лучше. Али Шах послал меня его здесь встретить, я сделаю это лучше, чем отряд солдат.

Когда страж отправился в другой конец коридора, Брент спросил:

– Кто этот человек?

Ахмет не желал ни о чем говорить. Он пожал плечами, отошел в угол и сел там, опустив голову. Его плечи время от времени вздрагивали, как будто он видел змею или какую-то нечисть.

Брент вздохнул и растянулся на соломе. Его избитое тело болело. Он хотел есть.

Вскоре послышалось, как открылась внешняя дверь. Донеслись неразборчивые голоса, и снова брякнули засовы. Брент лениво отметил про себя, что, должно быть, поменялась стража. Затем послышались шаги. По коридору шел какой-то человек. Вот он приблизился к решетке настолько, что его можно было рассмотреть. Брент похолодел. К ним подошел мужчина, одетый в черное с головы до ног. Он был плотно закутан в плащ, остроконечный шлем делал его неестественно высоким, но наиболее зловещей деталью в его облике казалась черная маска, спадающая свободными складками до груди.

По телу Брента пробежала дрожь. Почему этот закутанный в плащ человек появился здесь во мраке ночи? Остальные тоже смотрели испуганно. Даже Алафдаль вышел из своего оцепенения. Хасан прошептал:

– Это Дхира Азраил!

Удивление, смешанное со страхом, появилось в глазах Ахмета. Человек, с иссеченным шрамами лицом, вдруг вышел из глубины коридора и столкнулся с незнакомцем в маске как раз перед дверью в камеру. Свет лампы осветил его лицо, на котором играла смутная циничная улыбка.

– Что тебе нужно? Я здесь сторожу.

Голос человека в маске звучал приглушенно:

– Я Дхира Азраил. Приказ отдан. Открой дверь.

Тот низко поклонился и тихо сказал:

– Слушаю и повинуюсь, мой господин!

Он повернул в замке ключ, открыл тяжелую дверь и поклонился опять, подобострастным жестом приглашая войти. Человек в маске двинулся вперед. Потрясенный Ахмет наконец пришел в себя.

– Эль Борак! – воскликнул он. – Берегись! Он Дхира Азраил!

Человек в маске мгновенно обернулся, нож палача, нацеленный ему в голову, скользнул по шлему. Настоящий Дхира Азраил зарычал, как дикий зверь, но, прежде чем он успел ударить снова, Эль Борак нанес ему сокрушительный удар кулаком по скуле. Палач свалился на пол без чувств.

Когда Гордон прыгнул в камеру, ошеломленные пленники медленно поднялись на ноги. Все были поражены, кроме Ахмета, который, зная, что человек со шрамами на лице и был Дхира Азраилом, догадался, что незнакомец в маске – Эль Борак, и действовал соответственно... Остальные поняли, что произошло, только когда Гордон снял маску.

– Все могут идти? – торопливо спросил он. – Хорошо! Нам придется проделать долгий путь. Я не смог приготовить лошадей.

Алафдаль Хан тупо посмотрел на него.

– Зачем мне идти? – пробормотал он. – Вчера я был богат и имел власть, а сейчас я голодранец. Стоит мне покинуть Руб эль Харами, как эмир схватит меня и отрубит голову. Я встретил вас, Эль Борак, в несчастливый день. Вы воспользовались мной для своих интриг.

– Да, это действительно так, Алафдаль Хан, – ответил Гордон, прямо глядя ему в глаза. – Я сделал бы тебя эмиром, если бы обстоятельства не сложились против нас. Но мы ведь остались в живых. Смелый человек всегда может заново построить свою жизнь. Обещаю, если нам удастся бежать, эмир простит тебя и этих людей.

– Эль Борак не бросает слов на ветер, – убежденно сказал Ахмет. – Он пришел и освободил нас, хотя мог бежать один. Мужайтесь, господин!

Гордон разоружил палача, у которого оказалось два немецких револьвера, сабля и кривой нож. Один револьвер он вручил Бренту, другой – Алафдаль Хану. Ахмет получил саблю, Сулейман – нож, а свой кинжал Гордон отдал Хасану. Он предложил Бренту, который был почти голым, одеть одежду палача.

Короткая борьба не произвела никакого шума, и они надеялись, что стража ничего не услышала. Гордон вел свой отряд по коридору между рядами пустых камер, пока они не дошли до двери. Снаружи не доносилось ни звука. Значит, отряд солдат, пропустив в тюрьму палача, ушел. Возможно, они решили, что охранять больше некого, возможно, понадеялись на прочную дверь. Считалось, что ее не возьмет даже артиллерия. Она была из сплошного металла и закрывалась огромным засовом, вставленным в железные скобы, намертво вбитые в каменную стену. Понадобилась вся сила Гордона, чтобы вытащить засов из скоб. Дверь тихо открылась в темноту узкого переулка, в который они вышли.

Гордон плотно закрыл дверь. Он не знал, сколько времени у них в распоряжении. Стражники, вероятно, что-то заподозрят, если долго не увидят возвращения Дхира Азраила, но он рассчитывал, что караул не сможет преодолеть свой сверхъестественный страх перед палачом и не отправится проверять, в чем дело. Что касается самого Дхира Азраила, то он уже никогда не встанет. Эль Борак позаботился об этом.

Тюрьма располагалась недалеко от западной стены. Они никого не встретили, торопливо пробираясь по кривому вонючему переулку, пока не достигли стены в том месте, где ряд узких ступеней вел наверх. Беглецы притаились в тени под лестницей, прислушиваясь к шагам двух часовых, которые, встречаясь на карнизе, обменивались паролем и двигались дальше. Когда шаги затихли в отдалении, маленький отряд крадучись стал подниматься по ступеням. Гордон задержался, снимая веревку с шеи верблюда, бродившего поблизости от стены. Догнав своих спутников, он сделал свободную петлю, которую можно было закрепить на поясе. Один за другим они быстро заскользили вниз. Гордон, покинув стену последним, сорвал веревку и свернул ее кольцом. Она могла еще пригодиться.

Ветер, носившийся по равнине, трепал волосы на голове у Брента. Наконец они свободны, вооружены и за пределами дьявольского города. Но впереди их ждали самые большие трудности. Не говоря ни слова, люди двинулись за Гордоном через темную равнину.

Отойдя на безопасное расстояние, он остановился, остальные столпились вокруг него.

– Все дороги, которые ведут из Руб эль Харами, для нас закрыты, – резко сказал Эль Борак. – Перевал забит солдатами. Единственное направление, где мы можем надеяться на спасение, – восток.

– Большой хребет перережет нашу тропу на востоке, – тихо сказал Алафдаль Хан. – Пересечь его можно только по перевалу Надир Хан.

– Есть другой путь, – ответил Гордон. – Это перевал, который находится далеко на севере от Надир Хана. К нему нет ни одной дороги. Многие сотни лет им не пользовались. Но название его сохранилось – Перевал звонких сабель. Думаю, он где-то на востоке. Я никогда не был по другую сторону хребта, но надеюсь, что смогу провести вас через забытый перевал. До него много дневных переходов, путь ведет в дикие горы, которые никто из нас раньше не преодолевал. Но это единственная возможность спасения. Нам нужно достать лошадей и пищу. Кто из вас знает, где за стенами города можно достать лошадей?

– Вон там, на северном краю равнины, где начинается ущелье, – сказал Ахмет. – Там в деревне, я знаю, есть лошади. Только они не верховые.

– Ничего, сгодятся. Веди нас туда.

Идти было нелегко через усеянную камнями и перерезанную лощинами равнину. Они так ослабели от побоев, что с трудом поспевали за своим предводителем. Сломанная рука причиняла Хасану режущую боль, он едва удерживался от стонов. Прошло почти два часа мучительного путешествия, прежде чем они добрались до загона, сделанного из камней, скрепленных глиной, и услышали, как внутри топают и ржут лошади, встревоженные их приближением. Кучка домов рассыпалась в широком устье неглубокого ущелья, выделяясь светлыми пятнами на фоне темных гор.

Гордон опередил остальных. Когда крестьянин вышел из своей хижины, высматривая волков, которые, как он думал, испугали его лошадей, позади мелькнула тень и железные пальцы сомкнулись на его шее. Угроза, которую прошипели ему в ухо, заставила его замереть, хотя он и отважился издать протестующий вопль, увидев, как неизвестные люди выводят и седлают его лошадей.

– Сахиб, я бедный человек! Эти лошади не господские, они мои! Аллах мне свидетель!

– Проломи ему голову, – предложил Хасан, которого боль сделала кровожадным.

Но Гордон успокоил хозяина пригоршней золота, на которое можно было купить втрое больше лошадей, чем у него забрали. Крестьянин, ошеломленный столь щедрой наградой, прекратил свои причитания, обругал выбежавших жен и детей, заставив всех замолчать, и по приказанию Гордона принес всю еду, какая нашлась в доме, – лепешки, вяленую баранину, соль и яйца. Ничтожно мало для предстоящего тяжелого пути. Мешки с кормом для лошадей привязали позади каждого седла, а также нагрузили на запасную лошадь.

Пока седлали лошадей, Гордон при свете лампы, которую принесла под навес дрожавшая от страха женщина, вырезал лубки, разорвал рубашку для повязки и, вправив Хасану руку, привязал ее к груди раненого. С чужой помощью Хасан смог сесть на лошадь, хотя вскрикнул и позеленел от боли.

Покинув селение, они двинулись в ущелье, которое вело в горы, где не было троп. Хасан настаивал, что необходимо перерезать глотки всему семейству крестьянина, но Гордон запретил это делать.

– Да, я знаю, что, как только мы скроемся из виду, он пойдет в город и предаст нас. Но ему придется идти пешком. Мы будем уже далеко в горах, пока он доберется до городских стен.

– В Руб эль Харами людей натаскивают, как охотничьих собак, – сказал Ахмет. – Они могут выследить волка в голых камнях.

Восход солнца застал путников высоко в горах. Они прокладывали себе дорогу по вероломным, усеянным камнями склонам, пересекали сухие русла рек и постоянно смотрели на солнце, чтобы не потерять направление. Брент уже запутался. Ему казалось, что они заблудились в лабиринте скал, только покрытые снегом вершины Большого хребта постоянно маячили перед ними.

Всю дорогу Брент присматривался к Гордону. В его поведении ничто не напоминало курда Ширкуха. Исчезли и курдский акцент, и мальчишество, и веселое щегольство, и павлинье тщеславие в одежде, и даже широкий, вразвалочку шаг кавалериста. Настоящий Гордон был полной противоположностью человеку, чью роль он блестяще играл. Вместо важничающего, разнаряженного, хвастливого юноши он видел зрелого мужчину с твердым взглядом, скупого на слова, в котором не замечалось и следа эгоизма или бахвальства. И ничего восточного в чертах лица. Гордон стал другим и выражением лица, и манерой держаться. Брент понял, что совершенное преображение Гордона в курда не зависело от каких-то искусственных средств: одежды или усов. Он перевоплотился в Ширкуха благодаря тому, что полностью постиг дух персонажа, которого играл. Он так изумительно изобразил человека, совершенно отличного от него по характеру и свойствам личности, что трудно было поверить, что Ширкух и Гордон – одно лицо. Только глаза его не изменились – блестящие черные глаза, отражающие варварскую жизненную силу и твердый характер.

Гордон не склонен был к разговорам и не нарушил бы молчания, если бы Брент не стал его расспрашивать.

– Я выехал из Кабула один, – сказал он, отвечая на настойчивые вопросы Брента, – а потом прихватил по дороге полдесятка афридиев. Нет необходимости занимать ваше время рассказом, куда и зачем я направлялся. Я стал курдом после того, как основательно углубился в горы, вот почему вы потеряли мой след. Никто не знал, кроме афридиев, что Ширкух – это я. Но, прежде чем я завершил свою миссию, до меня дошел слух, что какой-то феринги с эскортом из Кабула разыскивает Эль Борака. Новость быстро разнеслась среди племен. Я вернулся, чтобы разыскать вас, и вскоре увидел, что вы попали в плен. Я не знал, кто вас захватил, но видел, что их было слишком много для сражения. Единственным выходом были переговоры. Подъехав к отряду и увидев Мухаммеда эз Захира, я понял, кто они, и солгал, что потерялся в горах и хочу вместе с ними ехать в Руб эль Харами. А потом я подал сигнал своим людям – вы их видели. Это они обстреляли караван, когда мы въехали в долину, где был источник.

– Но вы застрелили одного из них.

– Я стрелял поверх голов. Они тоже намеренно мазали. Мои выстрелы – один, пауза, затем еще три подряд – являлись сигналом, услышав который они должны вернуться на место нашей встречи у Калат эль Джеханджир и ждать меня там. Когда один из них упал на шею лошади – это означало, что афридии поняли приказ. У нас целый набор различных сигналов.

Я собирался оставить вас в первую же ночь, но когда вы передали мне послание Стоктона, то решил остаться. Мне сразу стало ясно, какую опасность представляет собой новый князь Черных тигров. Воображаю себе Индию под управлением такой свиньи, как Жакрович!

Я знал, что в Руб эль Харами новый эмир, но, конечно, не предполагал, что это Жакрович. Меня никогда не интересовали Черные тигры – я просто не придавал им значения. Но узнав от вас о Жакровиче, я понял, что он охотится за золотом из пещеры шайтана. В этом не было сомнения. О да, я знал об обычае дарить каждый год золото дьяволу. Мы со Стоктоном однажды обсуждали, какая опасность будет грозить миру в Азии, если оно попадет в руки какому-нибудь белому авантюристу.

Итак, я должен был ехать в Руб эль Харами. Было крайне рискованно открыться вам, кто я, – слишком много людей шпионили вокруг все время. Когда мы прибыли в город, Судьба послала мне Алафдаль Хана. Истинный мусульманский эмир не был бы опасен для Индии. Настоящий житель Востока не прикоснется к золоту шайтана даже для того, чтобы спасти свою жизнь. Я задумал сделать Алафдаля эмиром и вынужден был рассказать ему правду о себе, иначе бы он не поверил, что у меня есть возможности это осуществить.

Я не собирался преднамеренно разжигать бунт на базарной площади – просто воспользовался им. Нужно было вырвать вас из рук Жакровича. И я убедил Алафдаль Хана, что вы нам необходимы в нашем заговоре, он дал мне денег для вашего выкупа. Затем во время торга Жакрович потерял голову и сыграл мне на руку. Все сложилось бы отлично, если бы не Али Шах и его человек, этот шинвари!

Конечно, рано или поздно кто-нибудь все равно узнал бы меня, но я надеялся свергнуть Жакровича и укрепить власть Алафдаля до того, как это произойдет. Тогда дорога для побега была бы открыта для нас обоих.

– В конце концов, Жакрович мертв, – сказал Брент.

– Мы там не проиграли, – согласился Гордон. – Али Шах не станет угрозой для мира. Он не прикоснется к золоту шайтана. Внешняя организация, построенная Жакровичем, разрушится; останется только сравнительно безобидное ядро Черных тигров, как это было до его прихода. Мы выдернем им клыки, как только безопасность Индии окажется под угрозой. Платой за все это могут стать наши жизни. Впрочем, я настолько эгоистичен, что хочу их сохранить.

## 8

Брент хлопал окоченевшими руками, чтобы хоть как-то согреться. Вот уже несколько дней они пробивались через горы. Истощенные лошади спотыкались и шатались даже от временами налетавших сильных порывов ветра. Всадники садились в седла, когда можно было проехать, но чаще шли рядом, ведя лошадей на поводу. По ночам они сбивались все вместе в одну кучу, люди и животные, под защитой какой-нибудь скалы. Скудный огонь разводили, только когда случайно находили топливо. Выносливость Гордона была удивительной. Он шел впереди, прокладывая дорогу, находил воду, запутывал их слишком заметные следы, заботился о лошадях, когда другие были слишком измучены, чтобы делать что-то после тяжелого перехода. Он отдал свой плащ и халат раздетым вазирам, как будто его самого не жалил холодный ветер и не жгло палящее солнце.

Запасная лошадь сдохла; для остальных осталось совсем мало еды. Для людей – еще меньше. Сейчас они поднялись в более высокие пределы. Перед ними маячили сквозь дымку вершины Большого хребта. Жизнь казалась Бренту болезненным сном, в котором все было словно в тумане. Однажды, взглянув с высоты на только что пройденную обширную долину, они увидели в утренней дымке, далеко позади, движущиеся белые точки.

– Они вышли на наш след, – тихо сказал Алафдаль Хан. – У них хорошие лошади и полно еды.

С этого момента беглецы время от времени видели далеко внизу позади эти зловещие движущиеся точки, которые медленно и неуклонно сокращали большое расстояние между ними. Гордон прекратил попытки замести следы. Они направились прямо к позвоночнику хребта, который, как огромный крепостной вал, поднимался перед ними – люди, похожие на пугала, на некоем подобии лошадей, следующие за своим суровым вождем.

В полдень, когда небо было ясным, как холодная сталь, они пробились к очень высокому уступу и увидели впереди выемку, которая разбивала цепь снежных – гор, а за нею остроконечную вершину.

– Перевал мечей, – сказал Гордон. – Гора за ним – это Калат эль Джеханджир. Там меня ждут мои люди. Откуда кто-нибудь из них постоянно осматривает все вокруг через сильный полевой бинокль. Не знаю, смогут ли они увидеть дым на таком расстоянии, но я все же пошлю им сигнал, чтобы они встретили нас у перевала.

Вместе с Ахметом он взобрался по склону горы. Там они нашли достаточно зеленого топлива, чтобы устроить костер. Вскоре клубы густого черного дыма поднялись в голубизну неба. Это был старый способ передачи сигнала, который применяли индейцы в родных местах Гордона, и Брент надеялся, что горцы, у которых глаза как у ястребов, его заметят. Они спустились с уступа и потеряли перевал. Затем снова стали взбираться дальше по склонам, скалам, по краям глубоких пропастей. На одном из карнизов лошадь, на которой ехал Сулейман, споткнулась, задала и свалилась, разбившись вместе со своим всадником на огромной глубине, в то время как остальные беспомощно смотрели на опустевшее место, где только что был человек на коне.

К перевалу заморенные лошади достигли предела своей выносливости. Беглецы забили одну из них. Куски жилистой конины, сваренные на скудном огне, почти не утолили голод. Утомленным и истощенным людям требовался отдых и сон. Брент цеплялся за одну мысль: если афридии видели сигнал, они будут ждать их у перевала со свежими лошадьми, на которых они оторвутся от своих преследователей.

Они пробирались по крутому ущелью, таща за собой измученных лошадей. Ночь застала их в пути, но они не остановились и к рассвету вышли из устья ущелья на широкий склон, который шел наклонно вверх к проходу через стену гор. Он был пуст. Афридиев там не было. Позади них белые точки неумолимо двигались вверх по ущелью.

– Мы сделаем последнюю остановку при входе на перевал, – сказал Гордон.

Он оглядел призрачную компанию со странным выражением. Стоявшие вокруг него люди напоминали мертвецов. Они еле держались на ногах, покачиваясь от изнурения и головокружения.

– Мне очень жаль, что так случилось, – сказал он. – Простите, Брент.

– Стоктон был моим другом, – ответил Брент. Он выругался бы, если бы у него были силы. Сказанное им звучало так банально и мелодраматично.

– Алафдаль Хан, я очень сожалею, – обратился Гордон к вазиру. – Я чувствую себя виноватым перед тобой и твоими людьми.

Алафдаль поднял голову, как лев, встряхивающий гривой.

– Нет, Аль Борак! Ты сделал меня эмиром. Я был обжорой и пьяницей, мечтал о власти, но был слишком робок и ленив, чтобы сделать попытку ее захватить. Ты подарил мне момент славы. Он стоит остатка моей жизни.

С трудом они поднялись к перевалу. Брент полз последние несколько ярдов, пока Гордон не помог ему встать на ноги. В устье огромного коридора, который тянулся между высокими скалами, на них налетел ледяной ветер. Взглянув назад на путь, который был ими проделан, они увидели своих преследователей. Теперь это были уже не точки. Одна группа всадников приблизилась к ним на расстояние мили, отряд побольше только что вошел в ущелье. Самые выносливые воины на лучших лошадях далеко оторвались от остальных.

Беглецы лежали за валунами. У них было три револьвера, сабля, кинжал и нож. Они видели, как всадники, подстегивая коней, обогнули выступ. Брент заметил среди них самого Али Шаха с рукой на перевязи, Мухаммеда Захира и чернобородого юсуфзая, командира отряда Черных тигров, еще несколько свирепых воинов следовали за ними по пятам. Они двигались безостановочно и, приблизившись, начали стрелять. Однако первые понесли потери.

Алафдаль Хан, зная, что он плохой стрелок, поменялся с Ахметом, отдав ему револьвер и взяв у него саблю. Ахмет прицелился, выстрелил и выбил всадника из седла. Он торжествующе вскрикнул и неосторожно приподнял над валуном голову. Ответный залп осыпал камень градом свинца, и одна пуля поразила Ахмета между глаз. Алафдаль схватил револьвер, как только Ахмет упал, и открыл огонь. Его глаза налились кровью, прицеливался он в спешке, но тем не менее, попал в лошадь, которая, упав, придавила своего седока.

Заглушая треск люгера, загремел кольт Гордона. Али Шаха спасло только то, что его конь вскинул голову. Пуля, предназначавшаяся ему, попала в лошадь. Али Шах успел соскочить при ее падении и покатился за укрытие. Остальные повернули своих коней и последовали его примеру. Стреляя на ходу, они поднялись вверх по склону и засели в укрытии.

Брент понял, что он стреляет, только тогда, когда услышал стон. В голове мелькнула смутная мысль, что он убил еще одного человека. Алафдаль Хан разряжал свой револьвер без ощутимой пользы. Брент стрелял и мазал, чувствовал толчок от выстрела и мазал снова: его рука дрожала от слабости, глаза подводили. Но Гордон не промахнулся ни разу. Бренту казалось, что каждый раз, когда гремел кольт, кто-нибудь вскрикивал и падал. Склон был усеян телами их врагов.

Возможно, разреженный воздух высокогорья подействовал на Али Шаха, вызвав приступ яростного безумия. Во всяком случае, он не стал ждать остальных своих людей и с горсткой воинов пошел в атаку. Они продвигались вперед и падали под пулями Гордона, пока склон не усеялся их телами. Но оставшиеся в живых неумолимо подбирались все ближе и ближе, а затем вдруг выскочили из-за укрытия и понеслись, как порыв горного ветра.

Гордон промахнулся в Али Шаха последней пулей, убив человека позади него, и затем беглецы, как призраки, поднялись и схватились со своими преследователями.

Брент послал последнюю пулю прямо в перекошенное яростью лицо человека, который бросился на него, замахнувшись винтовкой, как дубинкой. Смерть остановила его бросок, но винтовка ударила Брента по плечу и свалила на землю. Оттуда он, не в силах встать, наблюдал короткое безумие сражения, бушевавшее вокруг него.

Он увидел Хасана, рычащего, как раненый волк, поверженного его гилзаи, который, стоя одной ногой у него на шее, пронзал пикой.

Брент увидел, что Али Шах прострелил Алафдаль Хана, когда они столкнулись лицом к лицу, и, умирая, ударил своего врага по голове. Они упали вместе. Брент видел, как Гордон зарубил чернобородого юсуфзая и прыгнул к Мухаммед Захиру с ненавистью слишком сильной, чтобы предложить своему врагу достойную смерть. Он отразил удар Мухаммеда и ударил его гардой своей сабли в лицо.

Он был охвачен такой яростью, что просто убить этого человека было для него недостаточно. Он жаждал предать его собачьей смерти и наносил удары гардой и рукоятью сабли, отказав в чести поразить его клинком, пока Мухаммед не упал с пробитой головой.

Шатаясь, Гордон прошел вперед и посмотрел на склон; он был единственным, кто остался на ногах. Он стоял среди мертвых покачиваясь и стирал кровь с лица. Глаза его были так же красны, как отблески пламени, пляшущие на черной воде. Он снова сжал окровавленную рукоять сабли, увидев всадников, взбиравшихся по склону, пьяный от кровопролития, охваченный только одной страстью – убивать и убивать до тех пор, пока сам не умрет в кровавом месиве своей последней битвы.

Неожиданно позади него раздался громкий стук копыт. Подняв клинок, он обернулся, моментально приготовившись к броску.

– Эль Борак!

Перевал заполнился криками. Брент сквозь туман, обволакивающий его сознание, увидел всадников и услышал вопль Гордона:

– Яр Али Хан? Ты все же увидел мой сигнал! Угости их залпом!

Выстрелы винтовок наполнили перевал грохотом. Брент, с трудом приподняв голову, видел, как были сломлены Черные тигры. Одни из них падали с седел, другие бросились назад по ущелью. Измученные долгим преследованием, обескураженные смертью своего эмира, опасаясь ловушки, они повернули назад.

Брент очнулся от того, что наклонившийся над ним Гордон потряс его за плечо, и у слышал, как он сказал высокому афридию, которого называл Яр Али Ханом, чтобы тот осмотрел остальных. Через некоторое время Яр Али Хан сказал, что все мертвы. Затем, как во сне, Брент почувствовал, что его посадили в седло, а за ним сел человек, чтобы его придерживать. Ветер трепал его волосы и гриву несущегося коня. Звон копыт эхом отражался от каменных стен, когда они галопом мчались по перевалу. Гордон скакал рядом с ним на жеребце одного из афридиев, который пересел к своему товарищу.

– Пусть гонятся за нами, если хотят! Им никогда не догнать на своих заморенных клячах! – крикнул он.

Погружаясь в спасительное забытье Брент услышал его смех громкий, раскатистый, неукротимый смех Эль Борака.