# Циклогексан (сборник)

Александр Николаевич Громов

Александр Громов давно и заслуженно пользуется репутацией одного из наиболее серьезных российских фантастов, но ему отнюдь не чужды как юмор, так и ирония и сарказм. Рассказы и повести, составившие сборник «Циклогексан», раскрывают довольно неожиданную сторону творчества писателя. Что думают об авторе герои фантастических боевиков? Почему необходимо принять вызов на дуэль от члена правительства? Зачем олигарху понадобилось приватизировать мусоропровод? Чего боится бессмертное существо? Следует ли радоваться, получив в подарок звездную систему? Читайте, улыбайтесь и помните, что в «легкомысленных» произведениях иной раз содержится нечто большее, чем простое желание развеселить.

## Циклогексан

### Глава 1

Есть нечто отвратное в слове «скользун», вы не находите? Уж если изобретать неологизмы, то они по меньшей мере должны быть изящными, а этот уродлив и вульгарен. Правда, лучшего я пока не придумал. «Скользящий» или, допустим, «слайдер» – банальные красивости. Ну их. Сначала, когда мне чуть было не приспичило сочинять о путешественниках во времени, я точно знал, как их обозвать. Конечно же, хрониками. Тут смешная двусмысленность. Я даже собирался написать цикл романов с общим названием «Хроники хроников», но вовремя сообразил, что такое название больше подошло бы для летописи больничной палаты.

Ладно, пусть будут скользуны. Все равно я раздумал писать о хронопутешественниках. Параллельные пространства ничуть не хуже, и притом нет нужды ломать голову над временными парадоксами.

Мне давно хотелось написать что-нибудь этакое.

Фантастическое, конечно же. Фантастику не писал только ленивый, а я не из их числа. Я сам чищу картошку, а один раз, когда жена болела гриппом, собственноручно выгладил себе брюки. На службе я тоже на хорошем счету, хоть и знаю свой потолок. Вот он-то меня и не устраивает.

А еще больше жену. «Почему бы тебе не написать роман?» – спросила она меня, потеряв надежду на то, что в обозримом будущем я выбьюсь хоть в какое-нибудь начальство.

И то верно, почему бы не? Сам об этом подумывал. А то, что для сочинения фантастических историй нужно какое-то особенно развитое воображение, – чушь собачья. Стопроцентный миф. Все уже выдумано до нас. Бери готовый набор кубиков и строй из них хоть стену, хоть пирамиду, а лучше несколько. Дурак я, что ли, ограничиться одним романом? Это все равно, что покинуть рыбное место после первой выуженной рыбешки и начать забрасывать снасть там, где то ли будет клевать, то ли нет.

Вся проблема цикла, однако, заключается в том, что для начала придется написать первый роман. Он самый важный. Во-первых, не обойтись без становления главного героя. Можно с этого и начать, но лучше, пожалуй, прибегнуть к ретроспекциям. Во-вторых, надо придумать ему компанию, а еще лучше – команду для выполнения какого-нибудь задания, лучше невыполнимого. Пусть в начале романа кто-нибудь выковыривает персонажей из уютных гнездышек для дел великих. Пусть мой герой участвует в этом деле а-ля д’Артаньян, разыскивающий Атоса, Портоса и Арамиса. В-третьих, надо придумать героям это самое задание, да такое, чтобы читатель вспотел. Но это я придумаю потом, а пока – начнем, пожалуй?


Однажды я видел машину времени. Нет, не ту, с помощью которой любой остолоп может путешествовать из эпохи в эпоху, оставаясь в пределах одного мира, – такой, насколько мне известно, не существует. Я видел машину, вырабатывающую время. Она стояла в берлоге у моего дружка Олега Лаврова, была приторочена к маленькой, не больше аквариума, вселенной и сама-то смахивала на аквариумный насос. Олег развлекался, следя в глазок за тараканьим разбеганием галактик, каждая из которых была меньше микроба, а иногда шалил, пуская время в той мини-вселенной то быстрее, то медленнее. Не знаю, что думали об этом местные космологи и на какую темную энергию сваливали вину за странности мироздания, мне это не интересно. Я только сказал Олежке, чтобы он не пускал время вспять, а то фиолетовое смещение поубивает там всех на фиг. Если можешь не убивать, то и не убивай – по-моему, это хорошее правило.

Пожалуй, Олег наиболее отчаянный скользун из всех нас, ходит опасно далеко и берлогу себе оборудовал в мире, слабо похожем на Землю. Там и вселенной, находящейся в личной собственности, никого не удивишь. Там и люди не совсем люди. Ему это нравится. Мне – не очень. Мой мир, конечно, не смежный с Землей, но все же один из ближайших.

Здесь и материки имеют примерно те же очертания, что на Земле, хотя есть и отличия. Например, Гренландия в этом мире – часть материка, Камчатка – остров, а Мадагаскара и вовсе никакого нет. Не могу сказать, чтобы я об этом сожалел. Зато страна, напоминающая Россию, здесь имеется, и язык похож, хоть и смешон. Климат более морской, как ни странно. Летом не очень жарко, зимой не очень холодно. Благодать.

Казалось бы, одни эти особенности должны были повернуть развитие местной цивилизации по-своему – и какая уж тут Россия, если вся человеческая история с древнейших времен пойдет иначе? Ни русских не должно быть, ни французов, ни американцев, ни суринамцев каких-нибудь. Их место должны занять иные, не известные нам народы. А вот ничего подобного. Близкорасположенные миры влияют друг на друга, вы этого не знали? Так знайте.

И взаимное их влияние обеспечивает работой нас, скользунов – ненормальных, то и дело шляющихся по иным мирам благодаря природным способностям и тонкослоистой структуре Метавселенной.

Хотя насчет «ненормальных» – это еще как сказать. Вы бы отказались попробовать, что это такое – переместиться в любой мир по своему выбору и вернуться обратно, если не понравится? Вот то-то и оно. На моей памяти никто из тех, кому предлагали, не отказывался – все заглатывали наживку вместе с крючком и грузилом.

Потому как есть и несомненные плюсы. Один из них – полная возможность устроить себе уютную нору в том мире, который наиболее по душе.

Моя берлога – обыкновенная двухкомнатная квартира на третьем этаже четырехэтажного жилого дома в городе с сорокатысячным населением. В моем родном мире на месте этого города плещутся волны, тюлени гоняются за треской, а белухи рожают белушат. Но здесь Белого моря нет вообще, а жаль. Широта и долгота моей берлоги соответствуют месту, лежащему между островом Большой Жужмуй и островами Варбарлуды. Обожаю беломорские топонимы.

Причин, почему я избрал для берлоги именно этот мир, несколько, и вот одна из них: по распределению воды на планете почти все соседние миры больше похожи на Землю, чем на этот мир. В них на этом месте вода. Случись что – удирать легче в такие миры, где нет поблизости моря и путь свободен на все четыре стороны.

Правда, застать меня врасплох не так-то просто.

Балыкину, однако, это удалось. Он даже сумел меня напугать, неслышно проникнув в квартиру. Наверное, открыл замок ногтем. Похоже, он скользнул в этот мир где-то неподалеку, поскольку не выглядел утомленным дальним переездом. Мастер.

И начальство, что гораздо хуже.

– Плохо выглядишь, – сообщил он мне после обмена приветствиями.

– Лучше, чем месяц назад, – сказал я, показав ему сизый шрам на шее. – Уже поправляюсь.

Он покачался с пятки на носок, осматривая помещение. Вздернул бровь, углядев печку, камин и поленницу от пола до потолка. Ухмыльнулся, наткнувшись взглядом на кресло-качалку со скомканным пледом, и решил, что я стою того, чтобы рассмотреть меня более внимательно.

– А досталось тебе, – признал он, без особого, впрочем, сочувствия.

– Зайцы погрызли, – мрачно объяснил я.

– Шутки шутишь?

– Если бы.

– Тогда рассказывай.

Я вздохнул.

– Помнишь, как мы расстались в Виварии? Ну так вот…

Виварий – это кличка одного из миров, смежных с нашим. Очень заслуженная кличка. Пожалуй, даже слишком мягкая. На нашей многогрешной Земле человечество тоже далеко не сахар, но в большинстве людей все-таки живут и доброта, и сострадание, и умение бескорыстно помочь ближнему, если тому нужна помощь. Тем общество и держится. Виварий – совсем иное дело. Четверть его населения следовало бы засадить пожизненно, еще четверть повязать и лечить в психушке чем-нибудь сильнодействующим, а за оставшейся на свободе половиной следить в оба – тогда подготовленный землянин еще мог бы худо-бедно там существовать, постоянно держась настороже. Можно было бы гадать, почему цивилизация Вивария не сожрала сама себя еще в палеолите, но мы это знаем. Сброс негатива идет в соседние миры, да и аборигены-скользуны Вивария не зевают. Не знаю, когда они догадались, что любое локальное изменение в соседнем мире отражается на их собственном, но точно не вчера. И вовсю пользуются этим.

Как ни странно, нашей группе поначалу сопутствовал успех, и миссию мы выполнили. Потом пришлось рассредоточиться и в темпе уносить ноги. К тому времени мне настолько осточертел Виварий, что я был готов скользнуть куда угодно, в любой мир, только бы в нем не было подлецов и отморозков. Подсознание сыграло со мной дурную шутку. Не успев как следует пораскинуть мозгами – да и некогда было, – я приказал себе очутиться в мире, где все хищники, двуногие и четвероногие, вымерли миллион лет назад.

И такой мир, конечно же, нашелся…

– Мне бы сразу сообразить, что экосистема не любит прорех, она их заполняет, – повествовал я без энтузиазма. – Нет, решил отдышаться, как дурак. Природа замечательная, солнышко светит, птички поют… И тут зайцы – стаей. Каждый ростом с большого кенгуру, и зубки что надо. Если природе не хватает хищников, она их сделает из того, что есть под рукой. Только я это потом сообразил, уже после того, как они на меня набросились… ну и вот… – Я еще раз показал шрам.

– Растерялся? – с прищуром спросил Балыкин.

– Нет, пожалуй. Просто не поверил сразу.

– Непрофессионально, – осудил Балыкин. Я не спорил.

Все мы пока еще любители-дилетанты. Давно ли освоили переброску себя из мира в мир? Крутой спецназовец, наверное, не сплоховал бы, да только нет среди скользунов крутых спецназовцев. Кое-что умеем, не зря мучились в тренировочных лагерях, но с профессионалами большинству из нас не тягаться.

Почти из любого дохляка при должном старании, мотивации и запасе времени можно сделать мачо. Однако мы должны быть не только сильными, умелыми и психологически устойчивыми, но еще и умными. С этим сложнее. Не каждый человеческий материал пригоден для создания гибрида костолома, шахматного гроссмейстера и лицедея. И никто из нас, к сожалению, не гибрид. Так… некоторое приближение к недостижимому идеалу.

Одни из нас в чем-то сильнее, другие сильнее в другом. Поэтому мы вынуждены работать в группе. Тот лучше стреляет, этот лучше прячется, третий – гений коммуникативности, четвертый – стратег…

Когда группа теряет кого-то, это снижает ее возможности, но далеко еще не вычеркивает из игры. Группа может позволить себе терять людей. Когда из-за глупой случайности, а когда и осознанно, если игра стоит свеч.

Неуютно ощущать себя свечкой, что когда-нибудь сгорит дотла, но все правильно. Так и должно быть.

– Через неделю буду как новенький, – пообещал я.

И по молчанию Балыкина понял, что нет у него для меня недели. Даже дня, наверное, нет.

– Чаем хоть угостишь? – спросил он. – Или что тут у вас, понимаешь ли, пьют?

Он всегда интересуется, понимают ли его.

– Чай и пьют. – Я ушел на кухню и поставил электрический чайник. Балыкин заглянул следом и удивился, что, понимаешь ли, не керогаз.

– Почему керогаз? – в свою очередь удивился я. – Мир как мир, не очень отсталый. Медицина хорошая… Электричество, компьютеры… пока, правда, не персональные. Первый спутник в прошлом году на орбиту вывели…

За окном заурчал двигатель, затем бибикнул клаксон, и Балыкин выглянул наружу из-за шторы.

– Грузовик привез дрова – это два, – пробормотал он. – Иди запасайся, пока соседи не разобрали. Ах да, у тебя же целая поленница… Как здесь живут без центрального отопления, вот что мне неясно. А еще спутники, понимаешь ли, запускают.

– Кое-где есть и центральное, – заступился я за этот мир. – Но больше дрова. Почему нет? Людей здесь мало, и миллиарда на всю планету не наберется, а лесов много, жги – не хочу. Да и уютнее, когда в доме есть камин.

– А печка?

– Экономичнее. Когда надо просто прогреть квартиру, топлю печку. Когда хочу отдохнуть – камин.

– Сидишь у камелька, – подхватил Балыкин, – щуришься на огонь, как кот Васька, сосешь, понимаешь ли, коктейль через трубочку… А кто она?

Ну ясно. Мара аккуратна и никогда не оставит одежду валяться на стульях и подоконниках, всегда рассовывает ее по шкафам, но женская рука в квартире чувствуется сразу – тут вазочка, там кружевная занавесочка… Моя берлога не холостяцкая.

– Ее зовут Мара, – объяснил я. – Она медсестра, сейчас на дежурстве.

– Понятно. О безопасности не спрашиваю. Раз уж ты выбрал этот мир…

– Значит, считаю его безопасным для себя. У тебя иные сведения?

Спрошено было только для того, чтобы Балыкин помотал головой. Шея у него толстая и короткая, так что крупная голова поворачивается, как башня танка.

– Аборигены доверчивы и неагрессивны, – решил все-таки пояснить я. – Преступности мало, войны вялые, оружие массового поражения ни разу не применялось. Очень хорошие люди, я по сравнению с ними просто Джек-потрошитель. Еще плюс: не слишком любопытны, уважают приватность. За все время, что я здесь, у меня никто не спросил документы, веришь?

– И Мара?

– Говорю же: никто. Для Мары я реэмигрант, подхвативший на чужбине акцент. Работаю от случая к случаю инструктором по туризму и рыбалке, вожу в тайгу группы туристов-экстремалов. Возвращаюсь, естественно, замученный, а то и раненый… как в этот раз.

– Сказал, что волки напали?

– Ну не зайцы же…

– Удобно, что подруга – медсестра, – полушутя заметил Балыкин. – Пожалуй, ты неплохо устроился. Перевязки на дому, понимаешь ли, компрессы… А где чай?

Я принес ему чайник, заварку, сахар и чашку в цветочек.

– А сам что же? – спросил он, валясь в плетеное кресло возле журнального столика.

– Не хочется. Впрочем, если ты боишься, что я тебя отравлю…

Балыкин хрюкнул в чашку, показав, что оценил шутку. Налил чай и вбухал в него сразу пять кусков желтоватого сахара. Он всегда был сладкоежкой – утверждал, что ему надо питать мозг.

Лучше бы он вылечил свой хронический насморк. Сейчас еще ничего, а как у моего шефа обострение – невозможно же рядом с ним находиться! Слон не так громко трубит, как Балыкин сморкается.

– В твоем подъезде лифт, понимаешь ли, странный, – сообщил он, шумно отхлебнув и не выразив неудовольствия качеством напитка. – Без кнопок. Я не разобрался.

– А зачем кнопки, если педали есть? – удивился я. – Ящичек в углу видел? Откидываешь крышку, а с той стороны у нее седло. Садишься и крутишь. Как проедешь этаж, так звякнет колокольчик. Проще простого.

От удивления Балыкин обжегся.

– Погоди… Лифт без электричества, что ли?

– С электричеством, – тепреливо объяснил я. – Лампочку на потолке видел? Здесь не каменный век. Электричество есть, мотора только нет. Педали крутить надо. Для чего мотор, когда всего четыре этажа?

– Тогда зачем лифт? – хмыкнув, спросил Балыкин. – Лестница же есть.

Соображал он туговато – наверное, сахар еще не достиг его извилин.

– Как это зачем? – удивился я. – А если старичок или старушка, или инвалид? Или детскую коляску надо поднять-опустить? Тут надо мной живет баба Фаня на одной ноге. Ей нужно спуститься – она мне стучит сверху костылем. Нужно подняться – ну, тогда с улицы покричит.

– И ты педали крутишь?

– Для бабы Фани – да. Ну, бывает, еще кто-нибудь попросит…

– Лифторикша, – прыснул Балыкин. – И не раздражает?

– С соседями лучше жить в мире. Да мне и не трудно. Никому здесь не трудно.

– Человек, понимаешь ли, продукт среды, – изрек Балыкин и, достав из кармана огромный несвежий платок, впервые за эту встречу трубно высморкался. – В этом мире люди добрые и простодушные… ну и ты привык быть таким же. Зря. Засиделся ты в своей берлоге, размякаешь, вижу. На Землю бы тебя отправить на недельку, куда-нибудь на городскую окраину, чтобы отучился расслабляться, а потом, понимаешь ли, на Виварий на денек-другой – и был бы ты у нас в форме…

Сожаление прозвучало в его голосе, и даже почудились мне извиняющиеся нотки. Впрочем, это ничего не меняло. Если я нужен Балыкину немедленно, то он меня немедленно и получит. В этом у нас обоих не было сомнений.

– Срочное дело? – помог я ему, подавив вздох.

Он помолчал немного. Слышно было, как во дворе визжат дети, катающиеся с горки, и как в квартире бабы Фани орет зажравшийся кот, требуя чего повкуснее.

Балыкин, конечно, понял, что никуда я отсюда не рвусь, да и как было не понять. Но понял он и то, что не стану я и отнекиваться, тыча ему в нос шрам и рассказывая ужасы о плотоядных зайцах.

– Ты найдешь Степана и Германа, – заговорил он уже в приказном тоне. – Я – Юлию и Терентия нашего, понимаешь ли, Семеновича. Времени мало. Сбор в штабе завтра в двадцать два ноль-ноль. Там, понимаешь ли, и введу вас в курс дела.

– Заказ? – только и спросил я.

– Можно и так сказать. Ну, мне пора. Не провожай.

Шумно выхлебав остатки сиропа, называемого им чаем, Балыкин выбрался из кресла – невысокий, коренастый, вечно настороженный. Бронемашина, готовая к бою. Повертел напоследок башней, хмыкнул.

– Да, чуть не забыл спросить, – обернулся он. – Мне просто интересно: какой тут у них, в раю этом вялом, понимаешь ли, государственный строй?

– Тоталитарная демократия.

Он подвигал ушами, силясь, как видно, представить себе этот гибрид кота и кита.

– Бывает хуже, – только и сказал.

Я не спорил. Любому скользуну это известно: еще как бывает. Нас не удивишь ни анархической монархией, ни олигархической теократией. Мироздание велико.

Он ушел, а я сварил себе кофе. Хороших, на вкус землянина, кофейных сортов здесь не водилось – один из немногих минусов этого мира, – но в данный момент гурманские удовольствия интересовали меня в последнюю очередь. Я был озадачен, и не сказать, чтобы приятно. Для начала, чтобы размяться, поймал себя на слове и подумал: а почему, собственно, я назвал землянином только себя? Разве аборигены этого мира – не земляне? На местном аналоге русского языка слово «Земля» произносится как «Зимла», и точно так же обозначает не только планету, но и почву. Ну хорошо, аборигены – зимлане, а не земляне. Вот уж громадная разница!

Анатомических различий не видно. Психологические – существуют, но носят, пожалуй, характер поправок. И на Земле ведь у каждой нации свой менталитет.

Нормальное взаимное влияние близкорасположенных миров. Каким-то образом оно проявляется и помимо нас, скользунов, но каков механизм влияния – неясно. Мы действуем локально – а тут речь идет о глобальном взаимном влиянии. Над его механизмом почем зря ломают голову теоретики, вот хотя бы Терентий наш, понимаешь ли, Семенович… Опять-таки, даже смежные миры влияют друг на друга по-разному, и коэффициент влияния представляет собой многомерную матрицу с неуверенно определяемыми элементами… Есть кое-какие гипотезы, есть даже одна-две теории – нет лишь толку от них, поскольку по большому счету воз и ныне там.

Прихлебывая невкусный кофе, я подумал о словах Балыкина. Что он, собственно, имел в виду, буркнув «можно и так сказать»? Что за миссия нам предстоит? И где?

Ничего не понятно. Ничего, кроме состава группы. Ни сути задания, ни сроков, ни мира, в котором придется работать. Не люблю, когда темнят, хотя у нас это дело обычное. Как будто в добродушном мире Зимлы меня схватят и начнут допрашивать, загоняя иглы под ногти!

Вздохнув, я написал Маре записку: «Не вини мя, позван в опрометь. Страда-робота. Дожидай чрезо невесть дни. Цалуваю». Вздохнул. Мара будет недовольна, но, когда я вернусь – если вернусь, – скандала не закатит. А позвонить моему несуществующему начальству из несуществующей турфирмы с претензией, почему, мол, вызвали на работу недолеченного, ей, конечно, и в голову не придет. Она мне доверяет. Здесь все всем доверяют.

Ах, какой мир! Балыкинская ирония просто глупа. Ну и что же, что здесь нет персональных компьютеров и мобильной связи? Да я согласен в пещере жить, если компания хорошая, вождь разумен, а соседние племена – не людоедские!

Еще раз вздохнув, я начал собираться. Много времени это не заняло – мой рюкзачок всегда наготове, Мара к нему не притрагивается. Да там и нет ничего такого, что я хотел бы скрыть от ее глаз, – обычный набор для путешествий.

До свидания, уютная моя берлога, до встречи, педальный лифт! Пока меня нет, придется бабе Фане просить повертеть педали соседа с четвертого этажа. Она его не любит – он грубиян. По местным, разумеется, меркам.

Морозный воздух и солнце – в лицо! Черт меня побери, до чего же не хочется ускользать отсюда! Вон деревья – я к ним уже привык. Вон могучие гранитные лбы выперлись из почвы по прихоти доисторического ледника и вклинились между домами, один из них до третьего этажа ростом и с одной стороны пологий, с него дети катаются на санках. Кто-то не пожалел сил проложить на самый верх дощатый трап с перекладинами и оградить верхнюю площадку перилами. И никакому уроду не придет в голову сломать полезную, хотя и доморощенную конструкцию или изрисовать ее похабщиной. Нет, этот мир – по мне. Состарюсь – поселюсь здесь навсегда. А пока – прав Балыкин – я несколько расслабился…

И я принялся приводить в порядок инстинкт самосохранения – по пути на вокзал старался не подставлять спину, был готов упредить любое опасное движение любого встречного, милые улыбающиеся лица прохожих объявил харями коварных врагов и вообще был настороже. Ничего, конечно, не случилось и не могло случиться со мною на планете Зимла. Разве что несчастный случай, да и то вряд ли.

На вокзале пришлось ждать поезда, а потом еще шесть часов трястись в вагоне, наблюдая, как над самыми сугробами стелется дым из паровозной трубы. Дым вовсе не хотел пачкать замечательное синее небо. Потом за окном стемнело, и уже глубокой ночью я добрался наконец до города, чьим аналогом на Земле является Петрозаводск. Я мог бы ускользнуть прямо из квартиры, но разрешения не соблюдать легенду Балыкин мне не давал. На улице и на вокзале меня мог видеть кто-нибудь из знакомых аборигенов, и очень хорошо, если видел. Я уехал по делам, пусть он так и доложит Маре. Надо полагать, образовалась внеплановая группа туристов, или охотников, или морозоустойчивых подледных рыболовов, а все инструкторы в разгоне, один я в пределах досягаемости. Вот я и вызван, дело обычное.

Такси от вокзала брать не стал. Прошелся пешком, миновал освещенную фонарями часть города, забрел в подворотню между дощатым забором и бревенчатой стеной какого-то дома. Оглянулся – никого.

В виде перестраховки выждал с минуту – и скользнул.

### Глава 2

Три дня я корпел над этим началом, которое даже не завязка, а вообще пока ничто. Плохо, что начал с бытовой сцены, пусть и не земной, но похожей. Авось лифт-велосипед вывезет да еще история про зайцев. Читатель фантастики не желает, чтобы роман начинался с известных ему бытовых подробностей. Читатель в гробу их видел. И он прав. Незачем покупать книжку, чтобы прочитать в ней о том, что каждому прекрасно видно и вне книжки, причем ежедневно. Читателя не интересует то, о чем автору хочется писать. Его интересует только то, о чем ему хочется читать. И чтобы его воображение было контужено с первых же строк, например так:


По дороге катилась голова.

Она катилась с холма по утоптанной песчаной дорожке, весело подпрыгивая на неровностях и притормаживая, когда ее заносило в траву обочины. Антон (Артем, Кирилл, Герасим Рудольфович, Джон Смит, Хромой Оцелот) дождался, когда из тумана, окутавшего вершину холма, выкатится вторая голова.

– Гувер и Гинденбург – это две головы, – пробормотал он, слегка подтолкнув ногой застопорившуюся в колдобине голову. И вторая, так же как и первая, весело поскакала к подножию…


Вот это начало, это я понимаю. Это вам не история о том, как одинокий тридцатилетний горожанин прикасается к Неведомому, демонстрируя тяжелую форму умственной недостаточности. Герой сразу при деле, и герой несколько циничен, чем интригует читателя. Чьи там головы катятся – дело пока десятое. Главное, что головы и что катятся. Беда только в том, что мне в моем романе эти головы совершенно не нужны.

А можно начать так:


Я расскажу только об одном деле из многих дел, в которых мне довелось участвовать из-за того, что однажды я случайно оказался в определенном месте в определенное время…


Здесь самое время указать, что мой герой не такой, как все нормальные люди, и хоть как-то объяснить причину данной аномалии. Впрочем, такое начало будет нисколько не лучше того, что я уже выдумал и написал, а значит, ну его. Поехали дальше. Что у нас там на очереди – сбор команды или все-таки становление героя? Или то и другое в одном флаконе?

Не нравится мне фамилия Балыкин. Он для моего героя – начальство, близкое и непосредственное. Мужик серьезный, а по контрасту хорошо бы наделить его не только насморком, но и фамилией посмешнее. Нибельмесов. Борзопяткин. Пузодрыгало. Несвежев-Вчерашний. Завсегда-Никогдаев. Ладно, потом решу, а пока займемся путешествием моего д’Артаньяна и поглядим, куда его и меня кривая вывезет…


Новый мир возникает не вдруг, а как бы прорисовывается, стирая и замещая старый. Прежде всего растаяли стена и забор. Затем небо окрасилось из черного цвета в серо-лиловый, и хлынул проливной дождь. К счастью, теплый, но я моментально промок в своей пуховой куртке. Теперь сушить… Ладно, где я?

Город здесь тоже был, но куда меньшего размера, так что возник я на пустыре вне городской черты. Так оно и ожидалось. Что хорошего в том, чтобы плодить нездоровые сенсации, материализуясь средь бела дня на глазах у многочисленных свидетелей?

Раньше процесс перемещения назывался диффундированием из мира в мир, а скользуны – дифами. Потом старая терминология как-то позабылась. Да и что хорошего в том, чтобы быть дифом? Неуютное, холодное слово, неприятное фонетически. Может, потому, что дифтерия тоже начинается с «диф»?

Я приближался к берлоге Степана двояко: в пространстве и в межпространстве. Сейчас я был на триста километров и на несколько миров ближе к нему. И самое главное: я находился в пределах Аэроклуба – так мы прозвали мир, обитатели которого помешаны на полетах в атмосфере. Если надо быстро переместиться из одной точки планеты в другую – скользи в Аэроклуб и путешествуй в его пределах. По сравнению с Землей выгадаешь несколько часов. Затем скользи обратно на Землю или в любой мир по своему выбору. Если, конечно, не хочешь остаться в Аэроклубе навсегда. Я слышал, будто некоторые скользуны-земляне так и поступили. Что ж, это их выбор. Если человеком владеет пламенная, но, в общем-то, безвредная для окружающих страсть – в данном случае страсть к полетам, – то, наверное, разумнее всего позволить маньяку утолять эту страсть, пока не надоест.

Но уж будь добр скользить в любезный тебе мир так, чтобы ни одна живая душа не заметила твоего скольжения!

Иногда все же замечают. Тогда в бульварных газетах появляются фотографии со странными полупрозрачными силуэтами, а телеканалы демонстрируют даже ролики, где эти силуэты перемещаются и тают. Не все из подобных нездоровых сенсаций сфабрикованы, ох, не все… Разумеется, ни один здравомыслящий человек не купится на эту «дешевку», что нас и выручает. Обожаю здравомыслящих людей, их так легко дурачить!

Однажды и мне пришлось скользнуть прямо на людной улице. Не в нашем мире – в другом. Глупая вышла история. Люди разбегались с площади, как ошпаренные тараканы, и каждый бежал как-то враскорячку. Один с выпученными глазами набежал почти на меня, и тут я понял скорее по его мученической физиономии, чем по запаху: он обделался. Все разбегавшиеся обделались. Как видно, на площади проходил запрещенный митинг, и полиция применила дерьмоточивый газ, называемый еще диарейным. Мне бы уносить ноги вдоль улицы прочь от площади, да я побоялся вдохнуть этой дряни и моментально скользнул в смежный мир. Двойное прегрешение против Устава. Обделавшийся тип видел, как я растаял в воздухе, а в смежном мире, где была точно такая же улица, я ужасно напугал какую-то старуху, возникнув прямо перед ней из ничего.

Потом меня целый год не подпускали к серьезной работе. И даже не похвалили за то, что я не утаил досадную свою оплошность от тогдашнего моего руководства…

А мог бы утаить?

Неизвестно. В те годы я был стажером, а их «пасут». Это трудно, но осуществимо. Через некоторое время я уже сам приглядывал за новыми стажерами. Одно радовало: их было немного.

Не хочу даже думать о том, что стало бы с нашей Землей, будь скользуном хотя бы каждый тысячный ее обитатель. Один из миллиона – и то было бы чересчур.

Нас мало. Всего лишь несколько десятков. Считается, что потенциал скользуна дремлет примерно в каждом пятисотом землянине, но разбудить этот потенциал – все равно что дать годовалому ребенку ядерный заряд с кнопкой. Иным любопытным, случайно прикоснувшимся к тайне, приходится отказывать – иногда жестоко. Вплоть до потери любопытной особью памяти, а в отдельных случаях и жизни.

Мне повезло. Мне не отказали.

А странно. Когда к тайне прикасается четырнадцатилетний оболтус – жди беды.

До сих пор не знаю – то ли во мне рассмотрели что-то особенное, то ли отрабатывали новую технологию воспитания образцового скользуна из сырого материала. Об этом можно было бы спросить Балыкина, принимавшего тогда участие в решении моей судьбы, – но он не ответит.

Случай, приведший меня в скользуны, я помню очень хорошо.

Была весна, был теплый май, вечерело, а я шел по Рабочей улице в направлении Дворца детского спорта, имея за спиной рюкзачок, а в нем обвязку, карабины, пару скальников и баночку с магнезией. Родители мои, помешанные на физкультуре, хотели сделать из меня либо пловца, либо лыжника, и я лет пять честно ходил то в бассейн, то на лыжную базу, пока не уперся: хочу заниматься скалолазанием и больше ничем. Почему нет? Комплекция у меня самая подходящая, желание есть, а что скалодром платный, так найдите сейчас хоть что-нибудь бесплатное… Точно не помню, но подозреваю, что на меня повлиял фильм с Сильвестром Сталлоне. Уже потом я узнал, что за такую технику скалолазания, как у Сильвестра, в два счета выгонят из секции… впрочем, я отвлекся. Отец поворчал, сходил посмотреть, как эти странные ползают по скалодрому, и, кажется, остался доволен. Моим родителям в страшных снах мерещился единственный их сын лет в сорок – одышливый пузан на диване перед телевизором. Ну а тут стало ясно, что скалолаз должен быть худ и жилист. Их это устроило.

Говоря короче, я занимался второй год, находя в этом все больше удовольствия. И шел по Рабочей в самом лучшем настроении.

Тут-то все и приключилось.

Плотный дядька, шедший по тротуару мне навстречу, вдруг ни с того ни с сего метнулся в сторону. В ту же секунду оглушительно и мерзко запищали тормоза. Послышались звуки «пок-пок-пок», какие бывают, когда открывают шампанское, только не столь сочные. Стреляли из пыльного джипа, пользуясь глушителями, и стреляли по дядьке.

Любопытно, что я моментально сообразил, что к чему, не догадался только прилечь на тротуар. Растеряться я не растерялся – не имею такой привычки, – скорее, мне стало интересно. Дядька порскнул зайцем туда-сюда, не давая стрелкам как следует прицелиться, а потом начал таять. Вот так просто взял и начал. Я даже вздрогнул, когда его полупрозрачная, как в «Человеке-невидимке», фигура метнулась ко мне, и успел с негодованием подумать: вот ведь трус. Зря это он. Сейчас и я окажусь на линии огня…

И оказался. А далее события пошли-побежали совсем уж невероятной колеей. Я и не подозревал, что такая колея существует в природе.

И джип, и улица, и деревья по обочинам, и солнечные блики на газонной траве, потеряв вдруг четкость, начали таять. Как будто я смотрел на процесс проявления изображения на фотобумаге, пущенный задом наперед. Зато дядька, напротив, стал вполне вещественным. Он все еще бежал ко мне, растопырив руки, и явно хотел сграбастать меня в охапку. Зато меня такой поворот совершенно не устраивал, и я отпрянул, уворачиваясь от загребущих лап. Как раз во время этого движения джип растаял окончательно, а улица, дома, деревья и прохожие вновь обрели резкость и, я бы сказал, вещность.

Я обалдел. Это был не тот мир!

Иные дома, иные деревья. По улице неслись машины незнакомого вида, а прохожие были одеты странно. Какая-то тетка, облаченная в несусветно сиреневый балахон, обомлела, вскрикнула и сейчас же сердито залопотала на незнакомом языке. А дядька, попытавшийся было схватить меня за руку, сообразил, что быть пойманным, словно зверушка какая, я ни в коем случае не желаю. Тогда он проскрипел сквозь зубы:

– Бежим, дурень!

Сам же и подал пример, рванув куда-то за гаражи. Он хорошо бегал, и мне стоило труда не отстать. Спустя несколько секунд я задался вопросом: а то ли я делаю, что мне надо? Кто такой этот тип? Почему надо убегать? От кого? А главное, почему я держусь за ним в кильватер, а не улепетываю в произвольном направлении?

Соображалка для скользуна вещь необходимейшая, но инстинкт важнее. В данном случае инстинкт меня не подвел. Я не ушмыгнул вбок и не отстал.

За корявыми гаражами валялся мусор и пахло, сами понимаете, не фиалками. Здесь дядька остановился, тяжело дыша. Помотал головой и высипел:

– Скверно… Ох, как скверно…

Я промолчал – просто не знал, что сказать. А дядька щупал бок, расстегнув ветровку. В ней была дырка. Крови на рубашке я не заметил, но дядька морщился от боли и ощупывал себя очень бережно. Затем вновь соизволил обратить на меня внимание:

– Ну что стоишь столбом? Пошли.

– Куда?

– Куда угодно, только подальше отсюда. Скользнул я, понимаешь ли, неудачно… то есть мы скользнули неудачно. Пошли, пошли, нечего тут… Я этот мир знаю, аборигены в нем, понимаешь ли, шибко любопытные…

Следующие полчаса не хочу и вспоминать. С моей сегодняшней точки зрения, я вел себя как исключительный балбес. Хорошо уже то, что не принял дядьку за маньяка-насильника. Последовал за ним – еще лучше. Но вопросы задавал самые идиотские и вообще был готов запаниковать.

Но не запаниковал, чем и определил свою судьбу.

Продравшись сквозь какие-то заросли, мы одолели железнодорожную насыпь. Рельсы удивили меня формой, а колея была раза в полтора шире, чем полагается.

– Мир этот, понимаешь ли, сейсмический, – объяснял мне позднее Балыкин. – Трясет редко, но если тряхнет, так уж тряхнет… Строения видел?

Чего ж не увидеть. Обзор с насыпи был отменный. Вокруг, сколько хватал глаз, простирались кварталы приземистых, как фортификационные сооружения, зданий. Редкие «небоскребы» в шесть-восемь этажей выглядели особо монументальными – их стены имели наклон внутрь. Как бастионы. Боюсь даже загадывать, сколько баллов нужно такому дому, чтобы развалиться.

За кустами на противоположной стороне насыпи шла набитая тропинка. Людей поблизости не было никого, что устроило Балыкина как нельзя лучше.

– Вон те деревья видишь? Скользить будем оттуда.

Что значит «скользить»? С деревьев, что ли, скользить? А куда? И, главное, зачем? По пути к упомянутым деревьям я донял Балыкина вопросами. Сначала он отвечал, хотя и неохотно, на некоторые из них, а потом велел мне заткнуться. Он был мрачен, держался за бок, морщился, скалил зубы по-волчьи, и по всему было видно, что ему приходится терпеть боль. Похоже, он был ранен, но крови я по-прежнему не видел. Бронежилет?.. Не было на нем бронежилета. Стреляли пластиковой пулей из травматика? Но травматик – оружие самообороны. И зачем ему глушитель?

Ничего мне не было понятно, кроме того, что я случайно оказался на месте каких-то разборок. Кого, с кем – неясно. Второй момент: мы куда-то перенеслись. Это не наш мир. Балыкин так и сказал, что не наш. Иная планета? Ну, в некотором смысле – иная. Хотя занимает в том мире такое же место, какое в нашем мире занимает привычная нам Земля. И этот сейсмоустойчивый город с неизвестным названием соответствует Москве. Даже железная дорога с сейсмобоязненной колеей проведена здесь точно так же и тянется, надо полагать, к Серпухову.

Я задал еще массу безответных вопросов и надоел-таки Балыкину.

– Слушай, ты обратно попасть хочешь, нет? – не спросил, а прямо-таки взрыкнул он, глядя на меня с отвращением.

Я ответил утвердительно.

– Тогда молчи и делай, как я скажу. Мне придется взять тебя на руки… то еще удовольствие. У меня, понимаешь ли, кажется, ребро сломано. Мне нужно, чтобы ты хотя бы не дергался. Обещаешь?

– Еще чего! – возмутился я. – Меня – на руки?

– Можно на плечи. Не хочешь? Тогда ты останешься здесь, а я…

С этими словами он начал таять. Я хотел было кинуться к нему, но он исчез. Правда, секунд через десять появился вновь.

Зря он это сделал. Только внушил мне уверенность в том, что меня не бросят на произвол судьбы. Пришлось ему убеждать меня словами:

– Кто ты в этом мире? Человек без паспорта. Ничего не знаешь, даже языка. В психушку тебя сдадут, это еще в лучшем случае, но, зная аборигенов, я бы, понимаешь ли, на это особо не рассчитывал. Ты скользун из иного мира, прибывший сюда не иначе как с подрывными намерениями. В оборот тебя. Я бы на твоем месте не торопился познакомиться с соответствующим, понимаешь ли, департаментом местной контрразведки…

– Какой я вам скользун? – хорохорился я. – Сами вы…

– Ну да, я скользун! – сердился Балыкин, устрашающе шмыгая носом. – И ты скользун, только необученный. Природные способности… Так бывает. Иногда они, понимаешь ли, просыпаются спонтанно. Я для чего к тебе кинулся? Хотел скользнуть вместе с тобой, спасти тебя, дурака… Да ты сам… Твое счастье, что ты скользнул не куда-нибудь, а в этот мир, он ближайший, скользить сюда одно удовольствие. Иначе бы я тебя еще поискал по мирам, и не факт, что нашел бы. Но обратно ты сам не выберешься, вероятность – один к тысяче. Лезь мне на спину, только осторожно – ребро болит.

– А почему ребро?..

– Когда в меня попали, я уже был в скольжении. Частично в нашем мире, частично, понимаешь ли, – в этом. А пуля так устроена, что она из мира в мир скользить не может.

– А кто стрелял?

– Не знаю! Но тебя бы тоже убрали, на что им свидетель?

– А…

– Заткни фонтан и дай мне тебя вытащить, кретин! Вот тебе спина, полезай.

Я и сейчас не люблю грубиянов, а в четырнадцать лет не любил особенно. У кого из мальчишек не ущемлено самолюбие? Первое, что пришло мне в голову, это дать ему хорошего пенделя, когда он повернулся ко мне спиной и согнул ноги в коленях, – влепить как следует и смыться. Хорошо, что я этого не сделал.

Он взвыл от боли, когда я влезал к нему на закорки, но выдержал. И мир приземистых зданий-бастионов начал таять…

В каком-то проулке между бетонным забором и уже упомянутой насыпью, в проулке, благоухающем привычными ароматами зелени, мочи и выхлопных газов с ближайшей магистрали, он сунул мне в руку бумажку с телефоном:

– Позвони.

И растаял.

### Глава 3

Ну вот, наконец-то я нашел случай рассказать, как мой герой дошел до такой жизни. Ну разумеется, он от рождения наделен редчайшей способностью проникать в соседние миры. А вы как думали? Пока еще это у него получается только в состоянии стресса, да и то не всегда. Но подавляющее большинство людей не наделено способностью даже эпизодически заглянуть в смежный мир, так что мой герой – о-го-го! Уникум и потенциальный скользун высшего разряда. Удобное свойство – ускользать. Например, из-под расстрела. Читающая публика любит волшебные сказки.

Правда, я все же чуток подпорчу ей настроение, пусть даже с ущербом для тиража и гонорара. Публика обожает баловней судьбы а-ля Золушка или Гадкий Утенок. Король Лир со своим «из ничего не выйдет ничего» кричал в пустоту. О, я знаю людей! Они еще готовы терпеть феноменальный успех, достигаемый через преодоление внешних обстоятельств, но уже от описания преодоления собственной лени читателя начинает колдобить на его диване. Он примеряет ситуацию на себя, и ему неуютно. Ха-ха. Ему хочется, чтобы подарки судьбы сыпались на тех, кто для этого палец о палец не ударил. Это же фантастика. Она о том, чего не бывает. Зато любой критик признает в моем бессердечии не авторский произвол, а суровый реализм. Иногда и от критиков бывает польза. А читатель пусть не думает, что в сказку попал.

Учиться, учиться, и еще раз учиться! Перед моим героем стоял выбор: жить, как живут все люди, и забыть о множественности параллельных миров (в этом ему помогут) или броситься с обрыва в неизвестную реку, ничего не зная о том, какова там вода и водятся ли в ней крокодилы. Естественно, он выбирает второе, потому что персонаж, выбравший первое, не интересен никому, даже мне. Тут-то его и берут в оборот.


– В школе ты изучаешь английский? – Я кивнул. – И каковы успехи?

– Четверка.

– Ближе к пятерке, твердая или ближе к тройке?

– Пожалуй, четверка с минусом, – признался я. – А при чем тут…

Балыкин не дал мне договорить.

– Сколько тебе лет?

– Пятнадцать… скоро будет.

– К восемнадцати годам ты должен сносно болтать на пяти языках, не считая, понятно, русского. Три европейских из разных языковых групп, один восточный на твой вкус и один африканский или индейский. Впрочем, можешь вместо него освоить любое из полинезийских наречий. Учебники и словари получишь здесь. Так и быть, сделаю тебе поблажку: один из европейских языков может быть польским или чешским. Вопросы?

– А можно он будет белорусским? – спросил я.

– Здесь не подают милостыню. Да, я забыл сказать: мертвые языки тоже годятся, особенно рекомендую латынь. Еще вопросы есть?

– Да. А зачем все это?

– Чтобы отсеять непригодных. Все, иди.


Примерно так. Этот фрагментик я приберегу про запас и вставлю позднее. Ясно, зачем скользуну надо развивать лингвистические способности. Но вы представили себе, как вытянулась физиономия моего героя от столь блистательной перспективы? Я – представил. У него ведь и к девочкам интерес уже проснулся, и выпить с друзьями пива на скамейке перед чьим-нибудь подъездом да поорать погромче ему хочется, чтобы обозначить свое присутствие в этом мире, его и обычные-то школьные уроки тяготят, как ярмо, а дома его ждут и компьютерные игры, и общение в чате, и еще всякие всякости. Вдобавок он просто ленив, как почти всякий подросток. Я даже удивляюсь, как он не бросил свое скалолазание. Наверное, ему хотелось потусоваться еще и в той компании. И тут – на тебе! – сиди и до мигрени зубри неправильные глаголы. Предварительно освоив правильные. На пяти языках. Месяцами. Годами. Да если бы на нем висели только одни иностранные языки! Даже не сомневайтесь, языки – это только начало. Уж Балыкин подкинет моему герою такую учебную программу, что и вундеркинду мало не покажется.

Последствия очевидны. Друзья замечают, что с моим героем творится странное. Ему вечно некогда. Он перестает общаться с ними вне школы. Чем он, спрашивается, занят? Вот это номер – он, оказывается, учится! Он выходит в отличники по всем предметам да еще, говорят, зубрит какую-то фигню сверх школьной программы. Ботаник! Учителя ставят его в пример остальным, и это катастрофа. Рейтинг популярности моего героя в среде недавних товарищей съеживается и ушмыгивает под плинтус. Его унижают и даже бьют, но он упорен. За год он овладевает английским на уровне оксфордского студента и переходит к японскому. Упражняясь, изрисовал обои иероглифами. Родители, поначалу довольные, начинают не на шутку тревожиться о психическом здоровье своего чада. А чадо тем временем начинает осваивать язык баньянги, отвлекаясь лишь на скалолазание, поскольку Балыкин велел не терять физической формы. Родители находят на столе сына вузовский учебник по вирусологии и «Теорию машин и механизмов», сокращенно ТММ, каковую аббревиатуру студенты технических специальностей давно и справедливо переводят то как «тут моя могила», то как «тысяча мелких мерзостей». Тинейджер изучает экономику и социологию, медицину и горнорудное дело, физику и психологию. И долбит, долбит, долбит языки! В параллельных мирах, даже ближайших, никто не говорит на языке баньянги, там свои наречия, и как раз для того, чтобы быстро освоить их, скользуну нужна обширная и разнообразная языковая практика. А для того, чтобы с честью выходить из непредсказуемых ситуаций, ему нужен хорошо отлаженный мозг. Балыкин полагает, что с отладкой мозга, не способного усвоить Ниагару разнородной информации, не стоит и возиться. Он, конечно, изувер, но осуждать его мне некогда.

Иногда занятия проводятся в группе. Пять-семь человек в возрасте от десяти лет. Мой герой – самый старший. У него поздно выявлен дар скользуна, поэтому он должен работать над собой в полную силу и даже через нее. Один не выдержавший нагрузки мальчик начинает заговариваться и выбраковывается в психбольницу. Одна девочка пропадает навсегда на практических занятиях по скольжению – уходит в какой-то мир и не возвращается. Ее безрезультатно ищут. Время от времени мой герой попадает в нелепые ситуации а-ля волшебник-недоучка, но все же делает успехи. Он занимается по индивидуальной ускоренной программе, и Балыкин время от времени уделяет ему внимание.


– Помнишь того спринтера, Нэйджела Янга?

– Того, что взял золото на Олимпиаде в Стамбуле?

– Точно. Он родился не на Земле… в смысле, не на нашей Земле, а на одном из ее двойников. Тамошние аборигены здорово умеют бегать на короткие дистанции, а здесь с таким временем на стометровке Янг просто стал мировой знаменитостью. Вообще-то привлекать к себе внимание – не наш метод, но, видимо, у Янга были свои причины. С одной стороны, он хотел славы, а с другой – жутко страдал от своей известности и в конце концов был вынужден потратиться на яхту, чтобы разбить ее о рифы. Тела, вестимо, не нашли. Тело это вернулось в свой мир, а может, слоняется по другим мирам, чего не знаю, того не знаю…

И Балыкин трубно высморкался.

– Значит… – с замиранием сердца прошептал я, – в иных мирах тоже есть свои скользуны? И они посещают наш мир?

– Естественно, – пожал плечами Балыкин, комкая нечистый носовой платок. – А ты как думал? Чем другие хуже нас?

«Тем, что они другие», – хотел было ответить я, но вместо этого спросил:

– А где появились первые скользуны – у нас или где-то там, у них?

– Ты имеешь в виду людей?

– А кого же еще? – Я ухмыльнулся.

– Да кого угодно. Среди высших животных скользуны встречаются с такой же вероятностью, как среди людей. А мотивация у них почище нашей – например, когда львы гонят зебру и та видит, что ей иначе не уйти. Эпидемиологи и биологи-эволюционисты не принимают в расчет этот фактор, а напрасно…


Замечательно. Вот я и объяснил все странности эволюции жизни на Земле, а заодно и внезапное появление новых штаммов болезнетворных бацилл и вирусов. Во всем скользуны виноваты, особенно те из них, которые не люди и по животной простоте не ведают, что творят. Впрочем, бьюсь об заклад, что вред от них небольшой. Ибо не впервые. При активном обмене генетическим материалом из одного мира в другой уже практически не может перенестись ничего нового – все уже было. А к знакомым объектам экосистемы давно привыкли. Так что участь индейцев, вымирающих от завезенной европейцами оспы, не слишком грозит ни нам, ни аборигенам тех миров, куда скользуны заглядывают просто так или по делу.

Кстати. А какие у них там дела?

Ладно, об этом после. Мой герой вспоминает прошлое, в то время как ему давно пора впутаться в какую-нибудь историю и совершить какое-нибудь безумство. Что у него там на очереди – сбор команды? Вот пусть этим и займется.


Я помахал рукой вслед крохотному самолетику, доставившему меня в нужное место. Оглянулся – никого. И скользнул из Аэроклуба в Джунгли-3.

Влажная духота мгновенно выдавила пот из моей кожи. В нос ударили запахи прелой листвы, сырости, тропических цветов. Огромные мясистые листья почти касались моего лица, на них дрожали капли влаги. На расстоянии вытянутой руки сидела фиолетовая лягушка и не собиралась удирать, а, похоже, раздумывала: игнорировать меня или плюнуть в глаз ядом? Степан много рассказывал мне о подлых повадках местных тварей. И что приятного он находит в этом мире?

Чужая душа – потемки. Мне не понять. А он тут как рыба в воде. Охотничек. Лорд Рокстон.

Это тоже была Земля, но Земля непривычная, иномирная. Для какого-нибудь индейца из бассейна реки Ориноко здесь был бы дом родной, ну а для меня здесь слишком много всего. Я приветствую количество, если это не количество ядовитых гадов и градусов в тени. Подумать только – на моей родной Земле этому месту соответствует Вологодчина! Вот там – славно. А здесь только и жди, что из-за куста на тебя с голодным урчанием набросится какая-нибудь клыкастая тварюга.

Хорошо уже то, что людей в этом мире нет – за исключением Степана, понятно. Меньше проблем. Местные аналоги обезьян имеются, но от них почему-то не произошли даже австралопитеки, не говоря уже о хомо сапиенсах. Крупные хищники с толикой мозгов в головах предпочитают нападать на знакомую добычу. Я для них не знаком, а Степан тем более не добыча. Степана местные ягуары, или кто тут есть, должны бояться сильнее лесного пожара.

Хуже, если тут водятся крупные безмозглые твари. Этим что знакомая добыча, что незнакомая – все едино. Была бы мясистая, а больше им от нее ничего не надо. Вот крокодилы, например… Их слабо интересует оружие жертвы – они все равно вооружены лучше, да еще и бронированы.

До берлоги Степана было рукой подать, но я едва не заблудился. В тропическом лесу бесполезно запоминать приметы – слишком уж быстро он меняется. Тропинки зарастают в считаные дни, упавшие деревья-великаны превращаются в труху за месяц-другой, и лишь реки и скалы, если они есть, остаются в относительной неизменности.

Мокрую насквозь пуховку я запихнул в рюкзак еще в Аэроклубе, а сейчас ощущал желание расстаться с байковой рубашкой – и расстался бы, если бы не боялся мелкой кусачей нечисти. Пот тек с меня градом. Щипал и чесался шрам на шее. Чересчур холодные, обледенелые миры меня не привлекают – это для мазохистов, – но влажные тропики еще хуже. Дышать нечем, и пот течет, и гораздо больше шансов познакомиться со змеями и ядовитыми пауками, чем желательно разумному человеку. Водные миры на первый взгляд симпатичны, но очень уж однообразны. Их разнообразят только тайфуны, да и те все на одно лицо. Вода – везде вода. Пустыни мерзки все до единой. Леса, такие, как у нас в России, еще куда ни шло. Только пусть в них не водятся плотоядные крупнее медведя…

Голодный медведь, впрочем, тоже не подарок. Я вспомнил, что из оружия при мне всего-навсего короткий нож, и заспешил.

Вот и дом Степана – крепкая бревенчатая постройка на холме, круто обрывающемся с трех сторон. Но и с этих сторон – прочный забор с заостренными кольями поверху. С доступной стороны – настоящий частокол, а в нем калитка, открывающаяся, разумеется, наружу и снабженная прочным засовом. Для отпугивания любопытных четвероруких пакостников, для которых засов не проблема, на столбе висит сморщенный труп макаки.

С виду – надежная берлога. А как-то там внутри? Давненько я у Степана не бывал.

Хозяин отсутствовал, что следовало уже из запертого наружного засова. Внутренний дворик зарос ядовито-зеленой травой, и валуном возвышался над нею выбеленный временем череп – по-моему, слоновий, но с четырьмя бивнями. Выполоть траву Степан, разумеется, не удосужился, а упрекни его в лености – похлопает большими голубыми глазами и скажет с недоумением: «Разве я садовник?» Но тропинку к дому протоптал, и на том спасибо.

Я вошел в дом, потрогал шкуры убитых зверей, дважды содрогнулся, представив себе владельцев этих шкур в полной боевой готовности, осмотрел заспиртованного в банке из-под маринованных опят муравья длиннее указательного пальца, ощупал камни очага – холодные, – поворошил пепел и вывел заключение: Степана нет часов десять как минимум. Ушел еще ночью или вечером. Значит, скоро будет. Если только он не отправился в многодневную экспедицию. С него станется. Тогда я его не найду, даже пробовать не стану. Оставлю на банке с муравьем записку и отправлюсь искать Германа. Уж этого-то в дикую местность калачом не заманишь, ему в гуще народа хорошо. А что такое народ? Для Германа народ – это публика.

А пока что – подождать? Ну да. Только это и остается. А время идет. Балыкин сказал: сбор завтра, понимаешь ли, в двадцать два ноль-ноль. То есть уже сегодня. Осталось менее десяти часов. Пожалуй, можно потратить на ожидание час, но не больше…

Во дворе я разложил костерок «шалашиком». Растопка отсырела, и я позаимствовал немного спирта из банки с муравьем-голиафом. Когда огонь разгорелся – нарвал и набросал в костер травы. Покопавшись в барахле, нашел ракетницу и выпалил в небо. Авось Степан увидит. Не ракету, так столб дыма.

На что-нибудь вроде ответного выстрела из Степановой винтовки я не надеялся. Он не станет обозначать свое присутствие, а сначала попытается незаметно выяснить, кто это забрался в его берлогу и ел из его миски. Береженого бог бережет. Не только на нашей Земле есть скользуны.

Мы даже не были первыми…

Прошло минут сорок. Я дымил в небо, подбрасывая в костер то реквизированные в доме дрова, то охапки травы, и поглядывал на калитку в частоколе, надеясь уловить момент, когда она шелохнется и в нее просунется винтовочный ствол. В сельве голосили птицы. По кронам деревьев за частоколом с мерзкими криками носились какие-то комки рыжей шерсти – наверное, местные бездарные приматы, так и не породившие человека. Все бы им по веткам скакать…

Потом совсем рядом оглушительно бабахнуло, и мой дымный костерок разлетелся во все стороны. Картечь.

Я подпрыгнул.

– Стой смирненько, – ласково посоветовал знакомый голос за моей спиной. – Вот так, умница. Не откажи в любезности положить руки на затылок. Замечательно. Теперь медленно повернись, будь добр.

Ласковое обращение с живым существом – первый залог успеха. Особенно, когда в качестве второго залога выступает оружие для охоты на крупную дичь.

– А, это ты… – сказал Степан и опустил винтовку. – Прости, не узнал со спины. Один?

– Один.

– Молодец, что навестил. Ты погостить или по делу?

– Пусть психи у тебя гостят, – сердито сказал я. – Как ты сюда проник?

– Секрет фирмы. – Степан самодовольно улыбнулся.

Он всегда был немного склонен к самолюбованию, и я отчасти его понимал. Природе удался этот экземпляр. Мощные плечи, впалый живот, красиво посаженная голова с целым стогом соломенных волос, гвардейский рост, горделивая осанка, ну и прочее отсутствие видимых дефектов. Неглуп. Решителен. Женщины таких обожают, особенно в годы войн и народных бедствий. И не обожают в годы сытого благоденствия, потому что у них нет «Бентли» и недвижимости на Лазурном Берегу. Женский инстинкт не обманешь. Инстинкт знает, когда нужен бесстрашный защитник, а когда – лысый пузанчик с деньгами и связями.

А на кой черт Степану «Бентли», недвижимость и «шикарная» жизнь, если он скользун, причем из лучших? Он давно вырос из этих штанишек.

– Собирайся, – сказал я ему, – Балык зовет. Сбор в двадцать два в штабе.

– А, ну время есть. Пошли в дом, перекусим чего-нибудь. Что там стряслось, не знаешь?

– Понятия не имею. И не пойду я к тебе – и жарко, и некогда. Мне еще Германа надо найти…


Слабовато. Придется переписать этот кусок. Герои почти бесплотны, особенно Степан, действие вялое. Выстрел не в счет, ибо произведен не в человека. И что это за путь в укрепленную берлогу – через калитку?! Пусть «штатный» вход будет в изобилии снабжен ловушками для непрошеных гостей и моему герою придется брать частокол с тыла. А там обрыв. Скальный. Не на холме стоит берлога Степана, а на утесе, как рыцарский замок. Над бешеной порожистой рекой, куда только свались – течение схватит и размолотит в фарш о валуны. Ничего, герой справится. Навыки скалолазания помогут. Заодно познакомлю читателя с азами этого дела – держать тело на удобном расстоянии от скалы, использовать руки только для цепляния, а подниматься на ногах, потому что только режиссерам голливудских фильмов неведомо, что ноги гораздо сильнее рук… Многие любят, когда их ненавязчиво просвещают. И пусть внутри частокола произойдет что-нибудь загадочное. Например, герой вдруг ощутит, что он не один. А когда явится Степан – ощутит, что их не двое. В берлоге есть кто-то третий, но прячется. Предположительно на чердаке. Кто таков – неизвестно. Проще было бы оживить текст хорошей дракой, но если она неуместна, надо вводить лишнюю интригу. Мой герой покидает берлогу Степана с подозрением, что Степан приручил обезьяну и сделал из нее наложницу. На самом деле все, конечно, не так. У Степана прячется женщина-скользун (молодая и красивая, конечно же) из еще неизвестного земным скользунам мира. Она выйдет на сцену в последней главе и выручит всех из безвыходного положения. О ее мире следует обронить всего лишь несколько фраз и сделать его основным местом действия второго романа, а то и третьего.

Сколько их всего будет в цикле? Хорошо бы не меньше шести. Цикл из шести – это циклогексан, если верить учебнику органической химии. Ха-ха. Пусть цикл так и называется – не для публики, конечно. Для печати придется выдумать ему иное название, как и каждому роману в отдельности.

А хлопотная это работенка – выдумывать! Но после, после… Авось что-нибудь придет в голову. А пока надо гнать текст, пока он гонится. Прервусь – застряну надолго, я себя знаю.


После Джунглей-3 меня ждал Карнавал – мир своеобразный, отчасти даже притягательный и, по-моему, гораздо лучше аналога Земли, сплошь покрытого влажными тропиками. И на кой черт Степану Джунгли-3, когда вокруг сколько угодно прекрасных миров? Чужая душа – потемки.

Вот, скажем, Юлия – она в поиске. Берлога у нее есть, и в хорошем, по-моему, мире, да только тот мир чем-то ее не устраивает. Она не верит, что лучшее – враг хорошего. Она ищет. Чего?.. Спросить можно, да ведь не скажет.

Зато я знал, чего ищет Герка. Карнавал – название условное. Оно происходит от повального и неумеренного увлечения аборигенов всевозможными зрелищами. Половина туземцев, если не больше, трудится в шоу-бизнесе, если понимать его широко. Спортивные состязания там такое шоу, что век бы смотрел, не отрываясь, а театров, киношек и эстрадных сцен столько, что только диву даешься: откуда в городах берется место под промышленность и жилые кварталы?

Герман Супиков – раб Мельпомены. Младший из рабов, всегда во всем виноватый и наказываемый по делу и не по делу. Мое мнение – очень даже по делу. Видел я его игру на сцене…

Его амплуа – «кушать подано», но и здесь он ухитряется переврать слова. А то споткнется на ровном месте, замашет руками да и сверзится, к восторгу зрителей, в оркестровую яму, успев перед падением вцепиться в платье главной героини и сорвав его. По-моему, за такие ненамеренные фокусы его и держат на третьих ролях в третьеразрядных театрах, чтобы не сказать балаганах. Несчастный он человек. Трудяга, очень старается, а толку нет и не будет, потому что актер из Герки такой же, как из меня скрипач-виртуоз.

А кто сказал, что скользуны счастливы? Что общего между обилием возможностей и счастьем?

Это поначалу я был счастлив от нежданно свалившихся на меня перспектив. Вообразите себе восторг четырнадцатилетнего недомерка, обнаружившего, что он способен запросто проникать в иные миры! Правда, не очень понятно, каким образом – неужели мысленным приказом? Но это должно было как-нибудь разъясниться – телефончик-то мне дядька дал. По-видимому, меня приглашали – куда? В какое-нибудь тайное общество? Возможно. Было ясно только одно: мне не желают вреда. Во всяком случае – пока. Я верил, что мне как-нибудь удастся разобраться с целями и задачами тайного общества, и самонадеянно рассчитывал по-тихому смыться, если они мне не подойдут.

Но в целом – в целом! – я был счастлив некоторое время. Очень недолгое. В день моей первой встречи с Балыкиным я все же пошел на занятия в секции, но мысли мои витали очень далеко от скалодрома. В результате я дважды сорвался на элементарном участке, был обозван тренером мешком с картошкой, поставлен на страховку новичков и не обиделся. Что мне мелкие неприятности! Я – избранный! Я вам не просто какой-то там несерьезный шкет Володька Соколов, я о-го-го!

На следующий день Балыкин разбил вдребезги мои надежды приобщиться к избранным без слез, пота, зубовного скрежета и ежедневной работы через «не могу».

Я позвонил, и он назначил мне встречу возле Красного пруда в Измайлове. Позднее я узнал, что лесопарки особо любимы скользунами для деловых встреч. Настоящий лес был бы лучше, но и в городском лесопарке нетрудно ускользнуть из нашего мира в смежный так, что ни здесь, ни там никто этого не заметит. Смежные миры мало отличаются от нашего, и почти в каждом из них на том же месте деревьев на три порядка больше, чем людей.

С людной асфальтированной аллеи Балыкин увел меня сразу, но и разросшиеся в низинах у ручья дебри его, кажется, не очень привлекали. Наконец мы нашли покосившуюся скамеечку в таком месте, где и обзор был, и народ не слонялся почем зря. Сели.

– Ну, рассказывай, откуда ты такой взялся, – предложил мне Балыкин гундосым голосом и шумно высморкался.

– От папы с мамой, – ответил я дерзко. А чего он хотел, спрашивается? Каков вопрос, таков ответ.

– Трепло, – буркнул мне Балыкин. – Радуйся, что ты только трепло, а не болтун. Ты ведь никому не сказал о том, что произошло вчера, не так ли?

– Откуда вы знаете?

– Мы многое знаем… А ты еще и неглуп. Сообразил, что болтать об этом не нужно хотя бы потому, что тебе, понимаешь ли, никто не поверит.

Какой-то черт двигал моим языком, и я поинтересовался:

– А в ФСБ?

Это не произвело никакого впечатления.

– Там знают, – отмахнулся Балыкин. – У нас с этой конторой взаимовыгодное сотрудничество, а вот посторонним об этом вредно даже догадываться. Ты хорошо сделал, что не позвонил на Лубянку.

Тут я сообразил, что они уже знают обо мне гораздо больше, чем я о них. Если они каким-то образом прослушивают оба моих телефона – домашний и мобильный, – то уж адрес мой им точно известен. Обложили. Не уйдешь.

Да и куда я уйду, спрашивается?

Очень неуютно почувствовал я себя в тот момент. Ну очень. Гол и беззащитен.

– У тебя, парень, нет иного пути, кроме как к нам, – пояснил Балыкин на тот случай, если я не понял расклада. – Ты спонтанный скользун. Обыкновенного мальчишку со способностями мы просто оставили бы в покое, если бы он, понимаешь ли, нам не подошел. Пусть болтает, кто ему поверит? Но ты спонтанный скользун, и лучше бы ты нам подошел…

– Для кого лучше? – нахально перебил я.

Балыкин посмотрел на меня, как на идиота.

– Для тебя, конечно…

С тех пор прошло больше пятнадцати лет, и я не в претензии. Пусть скорее не я выбирал свой жизненный путь, а за меня его выбрали, но не все ли равно, кто выбрал, если выбор меня устраивает? Я не стеснен материально, и жизнь моя интересна. Какого еще рожна, спрашивается?

Хотя иногда трижды вспотеешь, прежде чем доберешься куда надо.


Ага. Вот теперь я доволен. Не то чтобы текст хорош, но зато ретровставка легла удачно. Неужели вы хотели, чтобы и композиция не очень хромала, и сюжет не буксовал? Я так не умею, отстаньте. А если научусь, буду писать что угодно, только не фантастические романы.

Хотя если научусь, то, возможно, уже ничего никогда не напишу. Неинтересно делать то, что уже умеешь. Деньги зарабатывать? Писательством? Не смешите меня. Славу? Опять-таки зачем? Чтобы насытиться ею и разочароваться?

Стоп, стоп! Сегодняшняя норма еще не выполнена. Работать! Труба зовет. Вставайте, граф! А когда (и если) работа будет выполнена, в моей черепной коробке не останется ничего, кроме фонового шума. Уж лучше шум, чем такие мысли.

### Глава 4

Разумеется, нечего было и думать о том, чтобы скользнуть из Джунглей-3 сразу на Карнавал. Немытых бродяг на Карнавале не уважают. Сначала мне пришлось вернуться на Землю, дабы привести себя в порядок, затем воспользоваться транспортными возможностями Аэроклуба и только потом скользнуть в облюбованный Германом мир. На эти эволюции я потратил больше четырех часов и уже вовсю нервничал: а ну как я не найду Герку за оставшийся невеликий отрезок времени? Балыкин ждать не любит, да и дело, судя по всему, нам предстоит серьезное.

Город, где Герка подвизался на сцене, примерно соответствовал Ярославлю; «примерно» – потому что изгибы Волги здесь были не те, да и вообще река текла в другую сторону. Я так и не удосужился выяснить, в какое море она впадает, но уж наверняка не в Каспийское. И сам город был нимало не похож на Ярославль. Скрестите Бродвей с Диснейлендом, разбросайте там и сям несколько московских Театральных площадей, добавьте три десятка шумных ярмарок с балаганами и аттракционами, столько же стадионов и казино, несколько громадных кинотеатров, окружите все это шумное великолепие не очень презентабельными жилыми кварталами, где облупленные стены домов увешаны, словно доспехами, гирляндами искусственных цветов и рекламными щитами, заполните каждый метр тротуара уличными музыкантами, клоунами, жонглерами, фокусниками, продавцами смешных масок и тому подобными персонажами – вот и получится типичный город Карнавала. Как этот. А на что местным жителям презентабельные жилища, если все их удовольствие – зрелища? Римский плебс это тонко понимал, только римский плебс требовал еще и хлеба, а у этих есть. Надо думать, не все население занято в индустрии развлечений, кое-кто и землицу пашет, и металл плавит, и такси водит, и в политику играется. Эти, наверное, считаются неудачниками.

И чему дивиться? Люди бесконечно разнообразны, как и населяемые ими миры. Однажды, еще будучи лопоухим стажером, я любопытства ради скользил из мира в мир по одному и тому же вектору, пока не добрался до такого мира, где люди – ну, во всяком случае, разумные антропоиды – были покрыты не волосами, а перьями, как попугаи. Я хотел найти именно такой мир, и он сыскался, правда, неблизко. Оттуда я унес на память перо, выдернутое из головы туземного царька, – правда, пришлось уворачиваться от кистеня, которым меня пытался пришибить верзила-телохранитель, смахивающий на упитанного стервятника. Я хотел было прихватить и кистень – уж больно он был красив, с драгоценными каменьями, – но настырный стервятник орудовал им слишком ловко, а получить по черепу изумрудом я мечтал не больше, чем простым кирпичом. Так что драгоценный кистень остался при стервятнике. Но зато царское перо и посейчас хранится под стеклом в одной из витрин нашего музея.

На улицах на меня оглядывались с усмешками – я был странно одет для этого мира, хотя на Земле в магазине готовой одежды выбрал ужасающий наряд, приблизительно соответствующий вкусам аборигенов Карнавала. Но вкусы – что вкусы? Они меняются. В мире, где туземцы помешаны на развлечениях, мода должна меняться трижды в день. Вот и поглядывают на меня прохожие с насмешливым сочувствием: из какой, мол, забытой дыры ты вылез, что так одет?

Мне было наплевать. Да, из дыры. На случай, если кто обратится с вопросом, у меня была заготовлена фраза, примерным аналогом которой на русском является «моя-твоя не понимай». Тут уж самый тупой туземец сообразит, что я отстал, невежествен, некультурен и не представляю никакого интереса.

Иначе – никак. Местный разговорный язык был столь же далек от русского, как далек от него, например, шведский – вроде и одна языковая семья, а с того не легче. Герка знал язык в совершенстве, ну а мне приходилось помалкивать. Не могу сказать, что я из-за этого страдал. Адрес Герки был мне известен, а что еще надо? На зрительную память я не жалуюсь – в прошлый раз заплутал было, а сейчас найду сразу.

И впрямь быстро нашел – и дом, и квартиру. Но не Герку.

Значит, в театре…

Интересно, в каком? По-прежнему в «Волшебном мире»? Или его уже погнали оттуда?

Оставалось только проверить экспериментально, и я двинулся к «Волшебному миру» – театру захудалому и, судя по его расположению близ городской окраины, едва сводящему концы с концами. Мне надлежало еще принять достаточно пристойный для этого мира вид, а это несколько труднее, чем просто скользнуть из мира в мир. Задача решилась бы в полчаса, знай я туземный язык и имей на руках местную валюту, но чего не было, того не было, да и время поджимало. Оставался честный отъем.

Приметив хорошо одетого (вроде попугая) господина моего примерно роста, я свернул вслед за ним в безлюдный переулок, а дальнейшее было делом техники. Нагнать, обхватить сзади поперек туловища, чуть приподнять для верности и скользнуть вместе с ним в такой мир, где на этом месте нет никакого города. Так я и сделал, а чтобы господин не брыкался, слегка стукнул его кулаком по макушке. Не до потери сознания, а просто ради быстроты и натиска. Пусть думает что хочет, но, напуганный, выполняет команды быстро и без ненужных вопросов. Главное, чтобы не намочил штаны – они мне нужны сухими.

Дело склеилось наилучшим образом. Не знаю, о чем подумал господин, в один миг перенесенный из переулка на лесную поляну, но разделся он едва ли не быстрее, чем я. С переодеванием вышла небольшая заминка: я не сразу разобрался с крючками на его одежде, а он – с молнией на ширинке земных штанов. Все, что было у господина в карманах, кроме части денег, я вернул ему, добавив золотую цепочку в виде компенсации за беспокойство – золото везде ценится. Показал жестом: бери, мол, не сомневайся. Затем вновь скользнул с ним в его родной мир.

С помаркой.

Есть простое правило: если хочешь ненадолго скользнуть из мира А в мир Б и по возвращении в мир А вновь оказаться в том же месте, то исчезай из мира Б в той же точке, где материализовался в нем. В спешке я пренебрег расстоянием в два-три шага, а переулок, повторяю, был узок. Теоретически мы с перепуганным туземцем должны были материализоваться в стене жилого дома, вызвав взрыв колоссальной силы, – но так не бывает. Достаточно плотная среда отторгает скользуна, выталкивая его в сторону наименьшего сопротивления, и при этом требует от него больших усилий. И это единственная известная нам возможность хоть сколько-нибудь перемещаться усилием воли в пространстве, а не между мирами. По этой теме у наших теоретиков, вот хотя бы у Терентия Семеновича, имеются кое-какие наработки, но для дела они, насколько я понимаю, пока бесполезны, а значит, скользуну-практику вроде меня вникать в них без надобности.

Зря я попер напролом – надо было вернуться на поляну и повторить попытку. Наше возвращение в мир Карнавала состоялось не в переулке, а в чьей-то квартире на первом этаже. Хуже того – в ванной комнате. Хуже, конечно, не для меня, потому что опыт есть опыт. Пробормотав по-русски, что мне пора, я ретировался через дверь, прихожую, еще одну дверь и так далее, оставив моющуюся в ванне женщину и господина оторопело пялиться друг на друга. Истошный женский вопль настиг меня уже на лестничной площадке. Через две секунды я уже удалялся от злополучного дома быстрым, но размеренным шагом – одетый как все, то есть как попка-дурак.

Вывернул на людную улицу, затерялся в толпе – и привет, исчез странный гопстопщик, а появился вполне респектабельный туземец. Такого всюду пустят, а уж в захудалый театрик и подавно.

Наверное, «Волшебный мир» когда-то знавал лучшие времена. Здание театра, хоть и обшарпанное, было выстроено в классическом стиле – и по местным меркам, и по земным, – только роль атлантов исполняли почему-то йоги, стоящие на головах и подпирающие карниз тощими пятками. Перед театром два бродячих факира упражнялись в изрыгании фонтанов разноцветного огня, а третий жонглировал живыми ежами, мужественно обходясь без перчаток. Тут же демонстрировали свое искусство шпагоглотатели, а один умелец, зверски разинув пасть, пытался заглотнуть старинную фузею со штыком.

В другое время я остановился бы посмотреть, как это у него получится, но сейчас спешил. Вечерний спектакль уже начался, шел первый акт какого-то фарса. Нераспроданных билетов в кассе, как и следовало ожидать, оказалось немало, да еще на хорошие места. Изобразив глухонемого, я объяснился с миловидной кассиршей жестами и, купив билет, прошел в партер и сел сбоку на свободное место.

Фарс – он и есть фарс. Дурацкая комедия положений с ужимками, прыжками и беготней дезабилье по сцене и залу. Присутствовал и текст, но я его все равно не понимал. Оно и к лучшему, наверное. Но публика гыгыкала вовсю – надо полагать, фарс ей нравился.

Герки на сцене не было, а впереться за кулисы я намеревался не раньше антракта. Сидеть было жестко, и я недоумевал: почему в этом театре такие странные кресла – пластиковые, как на стадионе? И почему на сцене, изображающей, по всей видимости, великосветскую гостиную, тоже сплошь пластик, крашеная фанера и никакой мягкой мебели, никаких портьер? И почему у доброй половины зрителей в руках кульки? Попкорн у них там, что ли? Или семечки? Тогда почему никто не жует и не лузгает?

Появление Герки на сцене в конце первого акта зал встретил оживлением. Уж не знаю, какую роль в этом фарсе играл мой приятель, только лучше бы он играл роль кассира или швейцара при входе. Деревянным, как оживший манекен, шагом Герман Супиков пересек полсцены, устремил отчаянный взгляд на люстру и, запинаясь, вымолвил одну, всего одну фразу.

Этого хватило. Со всех сторон раздался оглушительный свист, и в Герку полетели извлеченные из кульков помидоры – хорошие, сочные, только чуть перезрелые. Швырял партер. Швырял амфитеатр. Швырял бельэтаж. Швыряли ложи и ярусы. Воздух покраснел от летящих помидоров. В жизни не видывал такого обстрела.

Герка взвизгнул. В него попали раз пять, прежде чем он догадался убежать со сцены. Остальные актеры смотались за кулисы еще раньше, и им досталось меньше. Вся сцена была в помидорных кляксах, а декорации напоминали невиданных пятнистых зверей. Наверное, взорвись на сцене динамитная шашка в бидоне с кетчупом, эффект был бы менее зрелищным. Некоторые снаряды, пущенные с задних рядов, не долетели до сцены, и теперь-то я понял, почему кресла в зале не обиты ни бархатом, ни даже простым сукном! Удобно! Только обтирочной ветоши, надо думать, уходит много.

Дали занавес, публика повалила в буфет, а я, стараясь держаться понахальнее, двинулся за кулисы.


Самый положительный герой обязан иметь хоть какие-нибудь странности и недостатки. Шоколадный заяц – и тот ласковый мерзавец, о чем широко известно. А что бригада скользунов, которую спешно собирает Балыкин ради какого-то до зарезу нужного и явно ответственного дела, немного смахивает на компанию разгильдяев, – это ничего. Так веселее.

Гораздо труднее объяснить странности, связанные с переносом героев из мира в мир. К счастью, этого делать не надо. Я уже намекнул, что скользун не может материализоваться в месте, уже занятом каким-либо объектом, но это не фатально, потому что стоит лишь ему поднатужиться – и его вытеснит немного в сторону. На вопросах навигации в великом множестве параллельных миров я, возможно, остановлюсь несколько позднее, если только не ограничусь упоминанием о том, что оная навигация – кошмар кромешный для неопытных скользунов и, даже при наличии природных способностей, постигается лишь долгой практикой. А остальные странности (список не прилагается – составьте его сами) я объяснять не собираюсь. Читатели за это мне будут только благодарны.


– Не говори никому, – упрашивал меня Герка, имея в виду, конечно, помидорную благодарность местной публики.

Ха-ха. «Не говори»! Можно подумать, никто из наших не знает о тернистом пути Герки к славе Щепкина и Качалова!

Но я обещал. Спросил только:

– Где они помидоров-то столько набрали? Что-то я не видел поблизости овощных ларьков.

– Так ты опоздал, – пояснил Герка. – Помидоры у нас в театре перед спектаклем продают. Прямо в фойе. Сам понимаешь, для чего. Уборщиков пришлось нанять целый взвод, а все равно – выгодный бизнес…

Помолчал и добавил с чувством:

– Сволочи!

Язык у меня чесался, но Герка выглядел слишком несчастным, чтобы сыпать соль ему на раны. Поэтому я просто передал ему приказ Балыкина.

– Когда? У меня в третьем акте еще один выход…

Я ответил, когда.

– Успеем.

– А переодеться? Не в этом же попугайном наряде…

– Успеем, говорю. Вот что, держи ключ и дуй ко мне домой, жди там. Одежда найдется. Теперь иди, мне надо подготовиться…

«К еще одной порции перезрелых томатов», – мысленно договорил я за него. Эх, творческие люди, фанатики ими же сдуру избранного пути… Герке бы выступать на сцене в таком мире, где театральное искусство только-только появилось! Блистал бы. Охота ему доказывать, что тоже на что-то годен, в мире изощренных шоу Карнавала! А ведь не отступится, бедолага. Упрям, как осел, и обладает примерно таким же драматическим талантом…

А! Наверное, каждый из нас годен на что-то большее, но поди пойми на что! За полжизни, может, и поймешь, а потом окажется, что данная область деятельности нужна тебе примерно так же, как пловцу гиря. И что тогда делать?

А вовсе не искать, где применить себя помимо нашего основного, скользячего дела, – тоже как-то неправильно.

В сумерках вернулся Герка и всучил мне рабочий комбинезон – в таких, наверное, здесь ходят сантехники. Ничего себе комбинезон, удобный и прочный, только на нашей Земле он больше подошел бы коверному клоуну в цирке.

– А поскромнее у тебя ничего нет?

– Куда уж скромнее… Хочешь, чтобы прохожие в тебя пальцем тыкали?

Я смолчал о том, что будут тыкать обязательно – не в этом мире, так в Аэроклубе или любом другом. Герка и сам прекрасно это понимал, а главное, заведомо лучше меня знал Карнавал и оптимальные транзитные миры. Пожалуй, следовало довериться его опыту.

Так я и сделал.

Он повел меня через пространственно-сдвинутые миры. Не люблю в них заглядывать. Чуть ошибешься – и в одно мгновение перенесешься из Ярославля, например, в Антарктиду. Или бултыхнешься в океан на радость местным акулам. Или вообще выскочишь в ближнем космосе и помрешь раньше, чем успеешь скользнуть далее. Но Герке было виднее. Обхватив меня, чтобы я не наделал ошибок, он скользнул со мною в один из таких миров.

Мир как мир. Даже природа оказалась примерно той же – среднерусской, а не какой-нибудь новогвинейской. Правда, реки поблизости не оказалось, зато вдали за распаханными к севу полями смутно проступали очертания какого-то города.

– Это аналог Москвы? – спросил я.

– Тамбова, – кратко ответил Герка.

Странна жизнь скользуна! Где я только не был, на что только не насмотрелся, а в моем родном мире не видел даже Байкала. Да и в Тамбове не бывал ни разу, зная о нем, пожалуй, лишь то, что он родина волков, которые многим товарищи. Не суждено мне было побывать и в аналоге этого города в сдвинутом мире.

Мы снова скользнули, а потом еще и еще. После четвертого раза мы оказались в лесу, где немедленно провалились по колено в снег. Было темно, как в дупле. Герка объявил, что уже все, мы в нашем мире, дальше будем добираться электричкой или тормознем частника, если расписание электричек нам не понравится.

– А где мы?

– Около Балашихи. До станции километра два. – Он повертел головой и уверенно показал: – Туда.

Опоздали мы совсем чуть-чуть, но все-таки опоздали. Когда мы, слегка запыхавшись, вбежали, стукнувшись в дверях, Балыкин поднял на нас свирепую бровь…


…и, разумеется, трубно высморкался. Но – стоп! Самое время дать читателю беглое представление о штабе московских скользунов. Или лучше так: о Штабе. О, это серьезная организация и проворачивает серьезные дела! Снаружи она должна быть замаскирована под что-нибудь предельно безобидное, а может быть, и смешное. Например, под одно из подразделений какого-нибудь департамента городского хозяйства. Или под общественную организацию, скажем, Добровольное общество любителей деревянных духовых инструментов. Да, так и сделаю. Полуподвальное помещение в исторической части города, наполненное фаготами, трембитами, сопелками, жалейками и сумасшедшими любителями деревянной музыки. Это фасад. За ним – целая сеть подземных помещений, не отмеченная ни на одном плане. Для посторонних ее вообще не существует, деревянные фанаты убеждены, что там обитают их благодетели – коммерческая фирма, у которой «все схвачено» и благодаря которой существует их Общество, а на самом деле там Штаб. Конечно, не единственный. Возможно, и не главный. Но моему герою Володьке Соколову известен только этот. Мой Володька – рядовой скользун, ему вредно знать больше.


– Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие, – мрачно прогудел Балыкин, предварительно сделав нам с Геркой внушение за опоздание и обведя тяжелым взглядом всех пятерых: меня, Герку, Степана, Юлию и Терентия Семеновича. – Нет, к нам не едет ревизор. К нам, понимаете ли, вообще никто не едет. Все гораздо хуже.

Он сделал паузу, а у меня холодок пробежал между лопаток. Мой начальник не любит зря пугать. Как правило, он дает задания подчеркнуто будничным, даже чуть скучающим тоном: сходи в такой-то мир, сделай то-то. Иногда с прикрытием, иногда без. Иной раз в составе группы, но нередко и в одиночку. Опасность присутствует всегда, но предполагается, что подготовленный скользун справится. Так оно обычно и бывает.

Ни для кого не секрет, что сладкоежка, сморкач и гугнивец Балыкин – викинг в душе. Агрессивен, настроен на победу и прекрасно знает: чего нельзя сделать, имея сомнение в себе, то прекрасно получится с наглой мордой. Так и сотрудников настраивает. И уж если он встревожен – дело дрянь.

Мы молчали. Я искоса поглядывал на товарищей. Герка был заметно обеспокоен и не пытался скрыть это, Степан держался невозмутимо, и требовался очень острый взгляд, чтобы понять, как он напряжен, а Терентий Семенович смотрел в потолок, откинувшись на спинку стула, и, по-видимому, пребывал в мире своих теоретических абстракций. Бьюсь об заклад, он уже знал, что нас ждет.

Одна лишь Юлия спросила хрипловато:

– Срочное задание, насколько я понимаю? Какой мир?

– Малина.

Раздался общий стон. Малина не принадлежит к числу любимых скользунами миров. Виварий опасен, потому что там в любой момент можно подвергнуться нападению, а Малина опасна, потому что там вор на воре. Нет, карманники, домушники и медвежатники там как раз не преобладают, разве что численно. Их навалом, но это низшая каста. Нормальный вор Малины – человек солидный, предпочитающий использовать служебное положение. Такой коррупции, как там, нет ни в одной африканской стране. Оттоманская империя периода упадка – просто заповедник честнейших людей в сравнении с Малиной.

Казалось бы, удобный мир для скользуна. Влип – откупился. Посулил долгосрочные взаимовыгодные отношения – приобрел союзника. Но не все так просто.

Чтобы система функционировала и государства не разваливались, как карточные домики, воров надо часто менять. Вор на новом месте – еще не очень-то вор, ему надо оглядеться, узнать ходы, наладить связи. Возьми простого человека, вознеси его хотя бы к ограниченной власти – проворуется обязательно. То ли он так устроен, то ли трудно быть белой вороной в стае черных. Но год или даже два выдвиженец ретив и приносит пользу. Государству важно отследить момент, когда приносимый им вред начинает преобладать. Как следствие, каждое мало-мальски заметное лицо находится под колпаком полиции. Само собой, за полицией следит тайная полиция, тоже коррумпированная, естественно. За тайной полицией приглядывает секретная служба, подчиненная правительству, а за нею, в свою очередь, следит недреманное око сверхсекретной канцелярии, находящейся в ведении лично президента. И это еще не конец цепочки. Она тянется дальше, зацикливаясь, и существуют еще дублирующие структуры для слежки и тайного контроля. Помимо того имеются, разумеется, и разведка с контрразведкой. Там много чего имеется. И каждая структура, следящая за кем-то и, в свою очередь, находящаяся у кого-то под колпаком, повсюду вербует осведомителей. Думаю, не ошибусь, если скажу, что две трети населения Малины заняты слежкой друг за другом, а оставшаяся треть пребывает в печальном статусе ни к чему не пригодных неудачников.

Там трудно работать и аборигену, не то что пришельцу, всегда чем-то отличающемуся от местных и уже потому в высшей степени подозрительному. Я бы назвал этот мир не Малиной, а Подколпачным миром или попросту Колпаком. Однако название новому миру дается скользуном-первопроходцем, и часто дается почти наобум, по наиболее броской черте, да так в конце концов и прилипает к миру навечно. Бывают названия неудачные и названия хлесткие – что называется не в бровь, а в глаз. Есть, например, мир, получивший от первопроходца ехидное название Парфюм. Там почти никто не моется, как в Чингисхановой орде. Короста, насекомые, чуть ли не грибы-трутовики. Высшее сословие отбивает запах немытых тел резкими духами, низшие – обходятся так. Мир, где люди помешаны на музыке, могут назвать Филармонией. И уж сами догадайтесь, как у нас называется мир, где некоторое анатомическое несовершенство туземцев вывело проктологию на первое место среди прикладных наук.

– Не нравится? – мгновенно ощетинился Балыкин. – Перетерпите. Распустились! Одного, понимаете ли, никак не вытащить со сцены, другой врос в джунгли и корни пустил, третьего погрызли зайцы – спасибо, что не гусеницы…

– У меня еще все впереди, – кротко пообещал я.

– Четвертого вдруг понесло в такие миры, куда Макар телят не гонял, – продолжал Балыкин, сверкнув на меня глазом, но имея в виду, конечно, Терентия Семеновича. – Пятая… Ладно, замнем. Всем слушать сюда. Матрицу влияния по вектору «Малина – Земля» представляете или вам показать?

Я приблизительно представлял. Малина – не смежный, но близкий к нашему мир, а значит, он оказывает на нас вполне заметное влияние. Так же, как и мы на него. В данном конкретном случае матрица влияния для нас крайне невыгодна: если в Малине произойдет политическая или социальная катастрофа вроде войны или серии эпидемий, то с большой долей вероятности какая-нибудь гадость случится и у нас на Земле. Совсем паршиво, что в Малине есть аналог России. Попадет в беду этот аналог – и моей стране не поздоровится.

Издали, просочившись сквозь несколько стен, донесся звук не то трембиты, не то какой-нибудь зурны. Любители деревянной музыки упражняли легкие.

– Есть информация, что на президента одной весьма могущественной страны, находящегося с рабочим визитом в другой стране, готовится покушение, – сказал Балыкин. – Если президент будет убит – война практически неминуема. Ядерная война. Она охватит всю Малину.

По моей спине побежали мурашки. Мы переглянулись. Ручаюсь, остальным было не лучше, чем мне.

### Глава 5

Гип-гип-ура! Борьба с безбожно растянутой завязкой романа наконец-то завершилась моей победой. Дальше будет проще – пойдет, так сказать, миттельшпиль, а это спокойствие и простор. Пиши, что в голову взбредет, накручивай одно приключение на другое – теперь можно! Роман должен иметь объем.

Читатель, который в самом начале сорвался с моего крючка и ушел, для меня потерян, но тот, что прочно висит на крючке, – мой. Он никуда не денется, если над ним специально не издеваться. Теперь мне позволено многое: длинноты, отступления, философские рассуждения ни о чем. Могу целыми страницами любоваться природой, могу травить анекдоты, могу подробно описать развитие нарыва на пальце главного героя, могу приводить в тексте кулинарные рецепты, бытующие в иных мирах. Суфле из змеиной слюны. Жаркое из сумчатого слона. Пирожное, ароматизированное нектаром из цветка саблезубого папоротника. И не говорите мне, что папоротник не цветет, – есть миры, где еще как цветет! И клыки – во! Не верите в цветущую саблезубость? Зря.

Ретроспекции – это само собой. Я еще не рассказал, чем скользуны зарабатывают на хлеб с маслом. Разрулить нештатную ситуацию в Малине – это совсем не рядовое задание, это случай уникальный, требующий пожарных мер. Реальная работа скользунов проще и обыденнее, но об этом потом. А пока…


Нам не нужны были лишние слова. Не требовалось даже выработки плана действий, поскольку такой план уже был у Балыкина, и он нас с ним ознакомил. Мы были подтянуты, напряжены и готовы на все. Сказать по правде, меня не сильно удручала перспектива ядерной войны в таком мире, как Малина. Я просто не хотел увеличения вероятности подобных событий на моей Земле. Объективно Земля далеко не лучший из миров, куда ему до того спокойного рая, где меня ждет Мара, но я верю в то, что и на Земле не каждый человек – вор, даже среди чиновников. Человечество наделено массой пороков, и не заметно, чтобы оно с каждым поколением становилось лучше, но тотального самоуничтожения оно все же не заслужило.

А ведь был уже прецедент – Первая мировая война. «Европа обезумела», «Европа совершила самоубийство» – это да, это мы читали. А я задам вопрос: почему она обезумела и уже никогда не стала прежней доброй старой Европой? Если вы затянете древнюю унылую песню о нарастании противоречий, я рассмеюсь вам в лицо. Противоречия всегда нарастают, но война для их разрешения – самый последний инструмент. Первая мировая началась потому, что за несколько месяцев до выстрела Гаврилы Принципа в Малине тоже прилюдно убили какую-то шишку. И с точно такими же последствиями.

Теперь, значит, опять?!

Информация пришла от скользунов Радости. Это хорошее место, почти такое же хорошее, как облюбованный мною мир четырехэтажных небоскребов и педальных лифтов. И люди там в общем неплохие, с большинством из них можно иметь дело. Беда Радости в том, что матрица влияния по вектору «Земля – Радость» удручает еще сильнее, чем матрица влияния по вектору «Малина – Земля». Обратное влияние тоже существует, но проявляется в природных, а не социальных катаклизмах. Если там взорвался вулкан, известный у нас как Кракатау, – нам пора эвакуировать население с берегов Зондского пролива. Но если у нас началась война – жителям Радости надо срочно копать противоатомные убежища.

Не самая веселая перспектива. Поэтому сомнений в достоверности переданной информации у нас не возникло.

– Так себе команда, – невесело прогундел Балыкин, оглядывая нас без всякого энтузиазма, – но других людей у меня сейчас нет…

Я поверил ему. Ни разу он не сказал при мне, сколько человек находится в его подчинении, но нетрудно было догадаться, что не так уж много. Вероятно, не более двадцати, включая «мертвые души». Таковой душой мог, например, считаться мой дружок Олег Лавров, предпочитающий жить в таком мире, куда в лучшем случае доберешься за трое суток, и потому не пригодный для дел быстрого реагирования. Еще одна душа – влюбленный в космонавтику Антон Первенцев, давным-давно отправившийся искать мир, где люди уже летают к звездам, и пока не вернувшийся. Не исключено, что сейчас он уже летит к какой-нибудь Тау Кита. Трудно начальству со скользунами – их не заставишь подчиняться дисциплине, если они на то не согласны. Можно только убедить их, а нет – скользнул скользун, и ищи его хоть до конца жизни. Были такие случаи. Балыкин о них никогда никому не рассказывал, но слухи доходят.

Наконец, бóльшая часть активных скользунов, как обычно, занята текущей работой. В пожарном порядке их не извлечь и к сверхсрочному заданию не приставить.

Остаемся мы. Разнородные и разношерстные. И задачка типа «сделай то, не знаю что».

Не в пример легче устранить кого-нибудь, пусть даже президента, нежели защитить его от покушения, организованного неведомо как и неведомо кем. При этом не мыслимо никакое сотрудничество с охраной президента – она нас просто не поймет. Она будет нам мешать. И никакой информации ни об убийцах, ни о способе готовящегося убийства.

Пуля? Взрывчатка? Яд? Что-нибудь экзотическое вроде капсулы с радионуклидами или вирусным штаммом? Неизвестно. Хотя кое-что вычислить все же можно.

Для этого нужно знать распорядок президента на запланированный для убийства день. Зная его, мы найдем наивыгоднейшие для покушения моменты времени и, вероятно, сможем получить представление об орудии убийства и способе его применения.

Мы были готовы. Мы были экипированы. При Штабе имеется склад, а на нем – все, что необходимо для нескольких ключевых миров. Одежда. Личное оружие. Портативные рации. Деньги. Наладонник с русско-русско-малинным разговорником. Да-да, там тоже существует нечто вроде России, только гораздо хуже. И на ее территории употребляется русско-малинный – так мы его называем – язык.

Нас было шестеро – Балыкин сам возглавил операцию. Терентий Семенович, главный наш теоретик, прихватил маленький ноутбук, набитый всевозможной информацией, и кучу гаджетов. Нам было приказано забыть сомнения, и мы забыли их. Мы рвались в бой.

Любой из нас мог бы скользнуть в Малину сразу – это близкий мир, и вектор перемещения давно известен. Хорошо подготовленный скользун обязан помнить наизусть векторы ста тринадцати известных на сегодняшний день миров, смежных с нашим миром, и четко представлять, что находится за смежными мирами. Скольжение сразу через несколько миров требует немалых усилий, но вполне возможно. Так что никто в принципе не мешал нам перенестись сразу в Малину. Хоть прямо из Штаба.

Но Балыкин распорядился иначе. Он разбил нас на две группы, наметил маршруты и точку рандеву. Я оказался вместе с Юлией и Степаном. Старшая в группе – Юлия. Добираться до Малины нам предстояло через Будку и Наждак.

Вперед!

Поймать частника, но не брать ни первого, ни второго. Доехать до Битцевского лесопарка. Убедившись в отсутствии «хвоста» – совершить быстрый марш в сторону Чертанова. Скользнуть из давно кем-то облюбованной и оставленной про запас точки лесопарка в Будку. Это странный мир. Собственно, все миры по-своему странны, не исключая нашего, но Будка – это нечто особенное. Скользуны из соседних миров скользят там как хотят, не ведая ограничений, а местные – нет. Они самой природой лишены возможности скользить откуда угодно. Куда угодно – это пожалуйста, но лишь из немногих редких точек. Три шага в сторону – и у местного скользуна уже ничего не получится, лопнет от натуги, а не скользнет.

Вторая странность, впрочем, следующая из первой, – таможенный контроль государства над местными скользунами, причем таможенники проживают исключительно в будках стрелочников, путевых обходчиков, а где нет железных дорог – сторожей. Нет нужды говорить, что эти будки построены исключительно в тех местах, откуда скользуны Будки только и способны начать скольжение.

Не хотел бы я жить в этом мире…

Из нашего мира мы ускользнули в самой глухой части Битцевского лесопарка – а в этом мире оказались вообще вне города, зато поблизости от железной дороги. Стояла ночная темень, но мы услышали, как за перелеском прогудел локомотив. Будь мы местными или уважай туземные законы, нам бы следовало двинуться вдоль железнодорожного полотна к ближайшей будке. Но мы не уважали туземных законов. Я – точно нет.

Едва переведя дух, мы скользнули в Наждак. С нашей точки зрения, этот мир еще хуже Будки. Не знаю, как в нем живется туземцам, но скользить они не могут. Посыпь наждаком ледяную дорожку – заскользишь ли? Но это свойство людей, а не мира, потому что мы-то как раз скользим в нем нормально. А эти бедолаги ничего не знают о скольжении, и множественность параллельных миров для них чисто умозрительная абстракция…

Впрочем, как и для подавляющего большинства людей нашего мира.

Насколько позволяла судить ночная темень, пейзаж был похож – тот же пригород. Только без железной дороги. Перелесков было меньше, а заснеженных полей – больше. Невдалеке горели огоньки фермы, там басовито урчал какой-то мотор и мычали крупные рогатые скоты. Мык отличался от привычного. Что они там, буйволиц выращивают? Сразу и не скажешь. Может, это вообще крокодилья ферма, поскольку крокодилы, говорят, тоже мычат…

– Я первая, – непререкаемым тоном скомандовала Юлия и скользнула дальше. Но две секунды спустя вновь материализовалась рядом с нами. Зажгла неяркий фонарик.

– Вон туда метров двести…

Я решил не спрашивать, в каком месте Малины она выскочила. Может, на людной улице. Может, в мужском туалете. Может, посреди потока несущихся машин. Может, в клетке с тиграми, если там на этом месте как раз зоопарк.

Если скользуны погибают, то в большинстве случаев оттого, что материализуются не там, где следовало бы.

Юлия вышагивала впереди, не разбирая дороги, с хрустом давя наст. На нас она не оглядывалась, уверенная, что мы беспрекословно движемся следом.

Мы так и делали. Только Степан тихонько шепнул мне в ухо:

– Какого черта Балыкин назначил ее старшей?

– Практика скольжения, – шепнул я в ответ. Пусть дальнейшие умозаключения мой коллега сделает сам. Они элементарны. И я, и Степан нашли комфортные для себя миры, в них преимущественно и обитаем. Скользим редко и, если честно, не любим скользить, а в незнакомые миры без нужды вообще не суемся. Новизна впечатлений приедается годам к двадцати – двадцати пяти, и скользуна начинает тянуть к душевному комфорту. Юлия – редкое исключение. Ей под тридцать, а она еще не устала бродить из мира в мир. У нее потрясающая практика, мы со Степаном по сравнению с ней просто первоклашки.

– Мужика ищет, – понимающе кивнул Степан.

Он никогда не станет теоретиком. Вот и сейчас сделал примитивный и, конечно, ошибочный вывод. Что правда, то правда, Юлия несколько мужеподобна, но я знаю миры, где таких любят. Нет, она ищет не идеального (по ее мнению) мужчину. И уж конечно, не идеальную женщину, поскольку она вполне гетеросексуальна. Тут другое.

– Кажется, я знаю, что она ищет, – шепнул я, но тут Юлия оглянулась на нас, и я бросил: – Потом.

Новая попытка принесла удачу. Когда по истечении пяти секунд скользнувшая в Малину Юлия не появилась вновь, скользнули и мы.

Здесь был лес – такой же заснеженный лес, как в Битце, и даже деревья тех же пород. Выбравшись на утоптанную аллею, мы поняли, что это скорее лесопарк, чем лес. Бывают же такие совпадения! Если бы не зарево заката, я бы подумал, что мы перенеслись назад. Но закат сразу поставил все на свои места. Малина принадлежит к числу слегка сдвинутых во времени миров.

За деревьями шумело шоссе – наверное, там-то Юлия и выскочила при первой попытке. Мы двинулись в противоположную сторону и через полчаса выбрались в промзону – обширное и донельзя унылое скопище серых складских зданий, куч мусора и вырытых там и сям траншей. Наверное, мы находились на задворках какого-нибудь огромного завода. Часть забора была просто повалена, что облегчило нашу задачу. По импровизированной дороге из уложенных в замерзшую грязь бетонных плит Юлия уверенно вела нас вперед…

Мы больше не разговаривали. Вам известно чувство тревоги, когда, казалось бы, нет никаких причин для беспокойства? Мне оно хорошо известно. У нас, скользунов, тоже есть свои легенды, и одна из них – о Сонном Пауке. Так называют человека со способностями куда бóльшими, чем у любого из нас. Что можем мы? Скользить. А он, никуда не скользя сам, чувствует, как в его мир или из его мира скользят другие. Он – датчик и локатор. Акт скольжения для него вроде подергивания нити паутины. Беда, если Сонный Паук играет за команду противника. Так, во всяком случае, говорят…

Но легенда он или реальность – это вопрос из вопросов.

По-видимому, Балыкин верил в Сонного Паука. Не раз на моей памяти он совершал действия, которые я мог назвать только перестраховкой. Вот и теперь он велел нам идти в Малину не напрямую, а через Будку и Наждак. Почему именно через эти миры, а не через другие? Не потому ли, что Наждак не имеет своих скользунов и это направление по идее должно контролироваться Сонным Пауком слабее других?


Я потом допишу, как Юлия довела моих героев до временной штаб-квартиры – пустого и гулкого складского помещения с маленькой конторой. Почему склад пустой? Да потому что «все уже украдено до нас». Такое, во всяком случае, должно сложиться впечатление. Или не описывать путь? Скучно ведь… Нет, опишу. Цикл романов надо чем-то заполнять, на то он и цикл. Пожалуй, будет еще лучше отнести штаб-квартиру подальше от лесопарка и предоставить героям добираться до нее по своему усмотрению в незнакомом городе, имея проблемы с языком и не зная, как здесь ходит и как оплачивается городской транспорт. Чего мне их жалеть, в самом деле? Они в жалости не нуждаются. Держу пари, они возьмут на гоп-стоп автомобиль и преспокойно доедут, куда им надо. Хотя нет, это тривиально. Пусть угонят что-нибудь несуразное, скажем, гусеничный экскаватор или тепловоз. Да, пусть будет тепловоз. Глава с поездкой на тепловозе по незнакомому городу с неведомо куда проложенными путями и полным незнанием принятой в этом мире железнодорожной сигнализации станет одной из самых динамичных. И кончится поездка, конечно, крупной аварией – впрочем, без жертв. Я ведь не садист. Но парочку сошедших с рельс товарных составов и рухнувший мост могу обещать. Герои, разумеется, покинут тепловоз еще до катастрофы.

А насчет Сонного Паука – это мысль. Приберегу ее до второго романа. Не все же выкладывать сразу.


– Знакомьтесь, – сказал Балыкин, – наш коллега с Радости. Будем работать вместе.

– Фоло Робус, – представился незнакомец, закивав, как китайский болванчик, но не предприняв и тени попытки привстать и протянуть для пожатия руку. Кажется, на Радости это и в самом деле не было принято.

Судя по всему, Балыкин с Германом и Терентием Семеновичем опередили нас всего на несколько минут, зато коллега с Радости пробыл здесь как минимум несколько часов и уже успел немного обжиться. На электрической плитке стояла сковородка с остатками яичницы, чайник только что закипел, и на расстеленной газете имелись бутерброды. Истинные обитатели конторы, вероятно, еще днем смылись подальше и закрыли на все глаза, получив щедрую мзду.

Насколько мне известно, население Радости фенотипически не очень отличается от землян. Преобладает, впрочем, средиземноморский тип – невысокие смуглые брюнеты с глазами-маслинами (терпеть не могу ни маслин, ни таких глаз). Фоло Робус оказался не из большинства. Белоснежные волосы, розоватая веснушчатая кожа и красноватые глаза выдавали в нем альбиноса. Он был мал, чрезвычайно узкокостен и тощ. Пожалуй, даже я без труда смог бы поднять его над головой одной рукой, а верзиле Степану не составило бы большого труда пожонглировать тремя такими Робусами.

– Благодаря коллегам с Радости у нас есть распорядок президента на завтрашний… то есть уже, понимаете ли, на сегодняшний день, – сказал Балыкин, и я оценил работу коллег. Парадокс, но чем общество коррупционнее, тем труднее выйти на того, кому надо дать на лапу, но так, чтобы потом не пожалеть об этом. Фоло Робусу и его коллегам это удалось. Даже странно. Радость – приятный мир с приятными людьми. Сунуть взятку для них – серьезное насилие над моралью. Примерно как для нас ограбить до нитки больную старуху или даже еще хуже. На пари – далеко не всякий скользун Радости может быть использован для работы в мирах, подобных Малине, а о Виварии и речи нет.

– Какого именно президента? – осведомился Герка.

– Гостя, вестимо, – пробурчал Степан. – На что нам президент Рашки?

Эта страна Малины, примерно соответствующая России, имела свое название, и довольно благозвучное, но никто из нас против Рашки не возразил. Россия – это Россия. Несмотря на мои претензии к ней, несмотря на то, что я по сути сбежал из нее в спокойный, доброжелательный, хотя и чуть тормознутый мир, она все равно моя страна и останется ею. А здесь была именно Рашка, я ее неплохо знал. Балыкин гонял меня сюда еще в мою бытность стажером, и я давно согласился с мнением: эта страна достойна кликухи, а не имени.

– Простите, – с легким акцентом сказал Фоло Робус, – мы достали распорядок обоих президентов. На всякий случай.

Помолчал и добавил:

– У нас есть также схема охраны обоих. Это стоило нам…

– Сочтемся, – бросил Балыкин.

### Глава 6

Деньги для нашей конторы никогда не были проблемой. Нет, подвалы Общества любителей духовых деревянных инструментов совсем не похожи на пещеру Али-Бабы, хотя сейф там есть. Разумеется, в нем лежит просто какой-то запас на текущий пожарный случай, а где хранятся основные фонды, я не знаю, мне это не интересно. Для скользуна деньги есть повсюду, их надо просто взять, если они нужны. Не стану скрывать, что после моих первых успешных скольжений под руководством инструктора в мою тинейджерскую голову забралась преступная мысль: ведь можно очень легко грабануть в чужом мире прохожего или даже банк. Ведь что мешает осуществлению самых дерзких ограблений? Невозможность вовремя смыться. В этом деле скользун вне конкуренции.

Мыслишка примитивная, детская. Не знаю, решился бы я проверить свою теорию на практике, нет ли. Скорее нет, чем да. Но Балыкин, почуяв что-то, удостоил меня профилактической беседы.

– Не делает глупостей только тот, кто вообще ничего, понимаешь ли, не делает, – сказал он, вертя в пальцах огромный грязный носовой платок, и, найдя на нем случайно уцелевшее незапятнанное место, основательно высморкался. – Н-да… Вижу, как у тебя глаза горят. Богатым быть хочешь, а?

Я ответил в том смысле, что ничего не имел бы против.

– Будешь, – пообещал он. – А еще раньше поймешь, что богат не тот, кто жрет на золоте и гадит в платиновый унитаз, а тот, кто ни в чем не нуждается. Обещаю, что поймешь.

Со временем я действительно понял это. Достаточно знать, что ты в любое время можешь что-то сделать, – и желание делать это пропадет само. Чересчур просто. Неинтересно. Скука смертная. «Не боги горшки обжигают», – верно сказано, но не про нас. Про нас следовало бы сказать: «Боги не обжигают горшки».

Хорошо, когда у скользуна есть великая цель – вроде мечты Антона Первенцева слетать к звездам. Хуже, если ее нет. Тогда скользун просто-напросто ищет наиболее удобный для себя мир и устраивается в нем на правах туземца, а задания Штаба рассматривает как повинность. Чаще всего они связаны либо с добычей средств, либо с подтверждением нашего особого статуса в глазах тех единичных людей, кому известно о нашем существовании.

– Технологии! – внушал мне Балыкин. – Одних только смежных миров насчитывается за сотню, многие из них немного отстают от нас по уровню технологий, но многие и опережают. Я думаю, ты понимаешь, что это не промышленный шпионаж, ведь продать нам они все равно ничего не могут. Мы для них, понимаешь ли, вообще не существуем. Если нет покупателя, то кому продавать? Поскольку мы не используем и не собираемся использовать их изобретения в их мире, коммерческого урона они не несут. Тем более что интересующая нас разработка для них чаще всего обыкновенный, понимаешь ли, ширпотреб, цена ему три копейки. Это примерно как для нас утрата одной заурядной микросхемы, давно освоенной в производстве. Кто ее хватится? Какую ценность для земного производителя она представляет? Нулевую! Зато для цивилизации, немного отсталой по сравнению с нами, ценность ее колоссальна, верно?

Механически кивая, я думал о том, что стала бы делать с нашей заурядной микросхемой цивилизация, где новейшим чудом техники считается керосиновая лампа, и старался не улыбнуться.

– Чертежи, – продолжал Балыкин. – Или действующий образец, понимаешь ли. Лучше бы и то и другое. Иногда – копии технологических документов. Это труднее, но зато и реже нужно. В иных мирах технологии чаще всего совсем другие, а если наши инженеры привыкнут получать готовенькое, то у них мозги, понимаешь ли, мохом обрастут. Ну, поначалу твои задания, конечно, будут несложными. Никаких краж со взломом. Легально проник, легально взял, исчез там, появился здесь. Все дела. Пребывая в чужом мире, не попасть ни в полицию, ни в поле зрения компетентных органов, ни в сумасшедший, понимаешь ли, дом. Этап внедрения – наиболее важный. Ты не должен выделяться среди аборигенов. Если почувствуешь, нет, только заподозришь, что тебя вычислили или могут это сделать, – немедленно уходи. Лучше паранойя, чем провал…

Последнюю фразу я уже слышал во множестве вариантов. Да, действительно, паранойя лучше. Никто не упрекнет скользуна, вернувшегося ни с чем, однако добыча знания в самом узком, технологическом аспекте – это именно то, на чем держится финансовое благополучие нашей фирмы и отчасти ее безопасность. Стоит курице разок снести золотое яичко – и ее уже не зарежут.

– Попытку можно повторить и два, и три раза, – внушал мне Балыкин. – Не воображай себя Джеймсом Бондом, но не считай и воришкой. Мы тащим, но и у нас тащат, понимаешь ли. Это нормально. В ряде случаев мы плодотворно сотрудничаем в этом деле со скользунами из дружественных миров. Если ты в силах помочь такому парню – помоги, авось не развалишься. Когда-нибудь и он тебе поможет…


Это не конец ретровставки. Обязательно надо описать первое задание, полученное моим Володькой Соколовым, и как он с ним справился. Надо отобразить отношения внутри «фирмы». Должна быть легкая «дедовщина». Моего героя за глаза и в глаза будут звать Вовочкой, а он, дурачок, начнет беситься, вместо того чтобы игнорировать насмешников. Мало-помалу Балыкин начнет доверять ему выполнение более сложных заданий. Каких? А вы напрягите воображение. Ну например. Разве не случается так, что какому-нибудь государственному деятелю надо срочно бежать из страны? Лучшего канала ухода, чем предоставленного скользунами, не бывает. Хоть отмени все авиарейсы, хоть законопать все пограничные КПП, а бывшая «шишка» все равно уйдет от «народной» расправы. За какие деньги – это второй вопрос. А куда уйдет – и вовсе третий. Одного такого деятеля мой Вовочка, повинуясь приказу Балыкина и ничего не имея против, доставит в мир Зверобагов – планету, населенную крупными хищными членистоногими, где люди отсутствуют в принципе. И побежит деятель по дюнам, тряся брюхом и вопя от ужаса, а вслед ему покатится, шурша бесчисленными лапками, целая армия колоссальных сколопендр, пауков и скорпионов. Еще саранча какая-нибудь саблезубая – то есть саблежвалая – атакует деятеля с воздуха, заходя от солнца. Если читателю не придется по вкусу сей акт социальной справедливости, то я уж и не знаю, чем ему угодить.

Но и хватит пока. Если я прямо сейчас раскрою все козыри «фирмы», то чем же буду наполнять остальные пять романов «Циклогексана»? Самое время вернуться к текущим событиям.


Да, группа с Радости успела поработать здесь основательно, и мы сразу приободрились. Терентий Семенович развернул свою компьютерную технику и подключился к местной сети. К нему не лезли с вопросами – всем, и в первую очередь Балыкину, заранее было известно, что старику виднее, чем заняться. Боец он все равно никакой. Дважды я сопровождал нашего теоретика в очень удаленные миры, где ему не терпелось проверить какие-то теоретические наработки, и те миры были странны, нелепы, пугающе несообразны. И притом нередко населены разумными обитателями, вот что удивительно!

Сотни, тысячи направлений скольжения. Мириады вселенных. Для нас это чересчур много, наш убогий мозг не в состоянии вместить эту сложность. Так ему и надо, пусть перегревается от натуги. Кто сказал, что Мироздание вывело человеческую расу для самопознания через нее? Чушь это. Не тот инструмент.

Но небывалого не бывает, и на том спасибо. Существуют только миры, находящиеся в границах физической реализуемости. Нет и не может быть мира лангольеров, пожираемого зубастыми шарами. Зато, если хорошо поискать, где-нибудь вполне может обнаружиться мир, в котором люди ходят на руках и даже на боках, – если, конечно, можно назвать людьми разумных существ, привыкших к такому способу передвижения. Правда, я таких не встречал, но странных – сколько угодно. В одном дальнем мире, по словам Терентия нашего Семеновича, разумная раса не имеет в черепе правого и левого полушарий мозга, а имеет переднее полушарие и заднее полушарие. Верю на слово – трепанацию я там никому не делал, хоть и был приставлен телохранителем к нашему теоретику. Мы успели уйти без драки, как и подобает хорошим скользунам…

– Итак, – сказал Балыкин, – будем исходить из того, что президенту Рашки нет никакого резона организовывать покушение на своего заокеанского, понимаете ли, коллегу. Насколько нам известно, ни ему, ни его команде ядерная война не нужна. На сегодняшний день в президентской команде нет лиц, готовых начать игру такого уровня. Они сидят на нагретых местах, прибирают к рукам то, что плохо лежит, и никому из них в ближайшее время не грозят, понимаете ли, урановые рудники. Или я ошибаюсь? Тогда прошу меня поправить.

Мы промолчали. Фоло Робус надул щеки – так в его мире обозначается согласие с чужим мнением. Балыкин высморкался и продолжал:

– Иными словами, потенциальных организаторов покушения мы должны искать, во-первых, в структурах, осуществляющих негласный надзор, их тут до черта… во-вторых, среди военных, в-третьих и в-четвертых, внутри аналогичных структур, находящихся, понимаете ли, в стране президента-гостя. Наконец, в-пятых, покушение может осуществить по собственной инициативе какой-нибудь придурок-одиночка со снайперской винтовкой или бомбой в гульфике. В последнем случае мы бессильны и вынуждены будем положиться на президентскую охрану.

– Среди которой как раз может оказаться исполнитель покушения, – негромко заметила Юлия.

Балыкин подарил ей тяжелый взгляд.

– Мы сейчас говорим не об исполнителях. Мы говорим, понимаешь ли, о возможных заказчиках…

Никто не стал спорить. Это были азы. Если мы вычислим заказчика, то, возможно, сумеем вычислить и наивыгоднейший момент совершения убийства, и, вероятно, его способ. Уже одно это – большая часть дела.

– Есть еще «в-шестых», – своим обычным чуть дребезжащим голоском дополнил список Терентий Семенович. – Покушение может быть спланировано и осуществлено группой скользунов из пока неизвестного нам мира с целями… ну, я тут могу накидать десяток вариантов. Сделать?

– И немедленно.

– Постойте! – встрепенулась Юлия. – Президенты должны подписать какой-нибудь важный договор?

– Только протокол об углублении сотрудничества, больше ничего. Общие фразы, никаких реальных дел. Обоим президентам эта встреча нужна только в рейтинговых целях.

Юлия разочарованно замолчала. Понятно, она хотела сузить временные рамки возможного покушения. Не вышло. Президента-гостя совсем не обязательно должны были шлепнуть до подписания им документов.

Что-то вдруг запищало. Замигал красный фонарик на предмете, зажатом в руке Фоло Робуса, который я было принял за обыкновенную зажигалку. Что ж, и на старуху бывает проруха. Мне ли не знать, что обитатели Радости не курят? Они предпочитают жевать какую-то дрянь, а не вдыхать дым.

– Движение на периферии, – сказал Фоло Робус.

Балыкин посмотрел на меня, и я кивнул: посмотрю, мол. Хотя на его месте я послал бы Степана. А на месте скользунов с Радости, прибывших сюда раньше нас, окружил бы территорию не только сигнальными устройствами, но и видеонаблюдением.

Склад, где для нас оборудовали временную штаб-квартиру, имел только один вход, он же выход – широкие ворота из гофрированного металла, откатывающиеся по направляющим, но сейчас закрытые. В воротах – узкая дверь с застекленным окошечком. Не очень удобно для штурма, но и мы внутри, как в мышеловке. Если нас уже пасет какая-нибудь из местных служб слежения за всеми и друг за другом, то руководитель ее оперативной группы наверняка сбит с толку – либо считает нас полными идиотами, либо предполагает ловушку. Пожалуйста. Думать так дозволяется. Плохо только, если он скользун или осведомлен о скользунах – тогда он способен сделать правильные выводы.

Гм. А почему, собственно, сигнализация не могла сработать на бродячую собаку? Или даже на пролетевшую ворону?

Прежде всего я нашел рубильник и обесточил складское помещение. Затем осмотрел окрестности склада сквозь окошечко и прибор ночного видения. Ночь. Пусто. Никого. Мерно качались под ветром жестяные фонари на высоко подвешенном кабеле, и вместе с ними качались тени. Кому придет в голову шляться по промзоне среди ночи? Здесь холодно и неуютно. Наверное, где-то есть и охрана, которая может выстрелить без предупреждения. Нет-нет, никто посторонний не слоняется по территории. Разве что воры, собирающиеся подломить какой-нибудь склад, но нам они не опасны…

Конечно, я не вышел наружу. Даже за дверную ручку не взялся. Я просто прикинул направление на ближайшие кусты и расстояние до них, после чего сообразил, какой из смежных с Малиной миров наиболее предпочтителен для моих целей.

Скользнул – и сразу понял, что скользнул неудачно.

Вокруг меня громыхало и лязгало. Было жарко, шипел пар, воняло железной окалиной. Мне был нужен пресловутый лесопарк или хотя бы пустырь, чтобы, перебежав куда надо, вновь скользнуть в Малину, – а я вынырнул в цехе. Мимо меня по прокатному стану с грохотом ехал добела раскаленный лист стали. Ладно… Могло быть хуже. Мог бы, скользнув, оказаться прямо внутри мартена. Веселенькая перспектива!.. Хотя если выбирать между мартеном и колонной для производства серной кислоты, я, пожалуй, выберу мартен.

Кажется, меня пока не заметили. Зато я заметил двоих – рабочего в козловом кране и диспетчера в будке. Прикрываясь прокатным станом, я перебежал на полусогнутых почти в то место, какое себе наметил. Последние шагов десять прошел, не скрываясь, и исчез, не дождавшись ничьего окрика. Возможно, меня не успели заметить. Возможно, заметили, но не обратили внимания. А что шел какой-то тип да вдруг исчез, так это глюк. Насмотришься за смену на раскаленный металл – еще и не такое померещится. Никто не захочет плодить нездоровые сенсации.

Обратно я скользнул удачно – как раз очутился в глубокой тени и притом за кустами. Хотел было сделать шаг – и понял, что шевелиться не надо. Даже дышать надо неглубоко и через раз.

Я был не один.

Шагах в пяти от меня, почти сливаясь с кустами, лежал плотный мужик в зимнем камуфляже, имея при себе устройство, чрезвычайно напоминающее автомат. Я не издал ни звука, но все же он начал поворачивать голову в мою сторону – уловил, гад, отточенным звериным чутьем мое присутствие. Может, каким-то боком правы те, кто вопреки азам оптики уверяет, что человек способен ощутить затылком чей-то взгляд?

Я вновь скользнул.

На сей раз не было никаких сюрпризов. Я не упал ни в электролитическую ванну, ни в кислородный конвертер. Я вообще оказался вдали от всяких технологий. Светило солнце – мир был сдвинут по времени, – и среди кустов акации паслись носороги…


Нет, лучше динозавры. Большие, утконосые и глупые. Дураки дураками. Ходячий мясной склад. Стадо гадрозавров с детенышами. Наверное, травоядные ящеры не обратят никакого внимания на моего Вовочку, поскольку привыкли опасаться только существ размером с грузовик. А может быть, и наоборот: встанут в оборонительный круг – и давай размахивать во все стороны хвостами. Удар хвостом отличается от капли никотина только тем, что убьет лошадь сразу, а не постепенно. Вовочке придется далеко обходить утконосых – а тут как раз из засады выскочит голодный тираннозавр… Не беспокойтесь, плохо придется гадрозаврам, а не Вовочке. Он отделается лишь совсем коротким кроссом по пересеченной местности и спешно ускользнет в Малину. Настолько спешно, что сделает это в прыжке и обрушится на бетонный пол в пустом складе. После чего отряхнется, зайдет в контору и сообщит как бы между делом: «У нас гости».


– У нас уже гости.

– Кто?

– Не представились. Чего хотят – сами, думаю, скажут. Но мы блокированы.

Никто и не подумал встревожиться. Лишь Терентий Семенович пододвинул к себе свою технику, чтобы ее можно было разом схватить в охапку. Скользуна можно убить только исподтишка; информированный скользун – неуязвимый скользун. Вряд ли те, кто нас блокировал, кем бы они ни были, сразу начнут со стрельбы на поражение. Но даже и в этом случае у нас есть уйма времени, чтобы смыться и продолжить работу в другом месте.

– Гадость эта ваша Малина, – только и сказал Балыкин.


Ставлю метку. Буду править рукопись, пока еще довольно конспективную, – обязательно порассуждаю в этом месте о связи между Малиной и Землей. Вообще-то приятно, что мы не лишены недостатков отчасти из-за того, что на нас влияет еще менее благополучный мир. Сами по себе мы не такие уж плохие. Людям это понравится. С другой стороны – непонятно, почему вороватая и не дееспособная в перспективе цивилизация Малины еще шевелится, попискивает и даже может устроить ядерную войну. Почему она давным-давно не выродилась, не развалилась? Где в коррумпированном до предела обществе стимул для борьбы с коррупцией? Запишем это в загадки. Сама Малина – дрянь, но, может, на нее положительно влияет какой-нибудь продвинутый суперфункциональный мир? Пусть так. Подвернется случай сказать об этом – скажу, а не подвернется – тоже ладно. Зато будет повод вложить в чьи-нибудь уста несколько мужественных слов о том, что, какова бы ни была матрица влияния, мы, люди Земли, будем ничуть не лучше поганых аборигенов Малины и вдобавок последними слабаками, если допустим… ну и т. д.


Пока я бегал и скользил, они существенно продвинулись. Я не стал мешать им просьбами ввести меня в курс дела, а просто начал слушать и вскоре многое понял. До десяти часов тридцати минут обоим президентам полагалось находиться в своих резиденциях: президенту Рашки – в пародии на Кремль, расположенной вдобавок не на Боровицком холме, а на Швивой горке, а гостю с супругой и целой толпой охраны – в целиком снятой гостинице по ту сторону реки. На одиннадцать часов в Кремле (ладно уж, буду называть его так) намечался дружеский ланч с пятиминутным допуском тщательно отобранных фотокорреспондентов и съемочных групп правительственных телеканалов, после чего у президентов должны были состояться трехчасовые переговоры с глазу на глаз. В четырнадцать тридцать – или, может быть, несколько позже, если переговоры затянутся, – оба президента должны выступить перед прессой с коротким обращением. В пятнадцать часов – обед. С шестнадцати до семнадцати президент-хозяин знакомит президента-гостя и его супругу с достопримечательностями Кремля на Швивой горке близ Яузы. Среди оных: Пахан-дудка, служившая некогда сигнальным устройством и накачиваемая мехами при помощи мускульной силы двухсот рабочих, и Пахан-арбалет для метания железных стрел размером с телеграфный столб (впрочем, Пахан-арбалет никогда не стрелял, а от единственного пробного рева Пахан-дудки будто бы обрушилась часть крепостной стены). В семнадцать тридцать президент-гость, распрощавшись с президентом-хозяином, прочтет часовую лекцию перед студентами университета и прямо оттуда отправится в аэропорт. Вот и вся программа. Никакого «общения с народом» на улицах, никаких открытых пресс-конференций, никаких согнанных за малую мзду бездельников с флажками вдоль маршрутов следования. Уже хорошо.

– Наиболее вероятные места покушения: открытая территория Кремля, университет и дорожные трассы, – подытожил Терентий Семенович. – Но полностью исключить гостиницу и Кремлевский дворец мы все же не можем. В последнем случае способ убийства должен быть возможно более подлым, и, полагаю, смерть должна наступить уже в самолете или даже еще позже. Гм… я бы проследил за тем, что гость пьет и ест.

– Вряд ли мы в состоянии держать это под контролем, – проворчал Балыкин. – Уважаемый Фоло, у вас есть канал связи с охраной? Нет? Не извиняйтесь, у нас тоже нет. Но предупредить охрану президента-гостя мы, думаю, сможем… косвенно, понимаете ли. Юлия, для тебя есть работенка…

Лет десять назад я вознегодовал бы: ну почему самые интересные задания Балыкин поручает не мне? Чуть позднее смирился, во всяком случае внешне. А годам к двадцати пяти понял, что самые интересные задания – те, которые требуют ума, а не только ловкости в сопровождении впечатляющих внешних эффектов.

Мы понимали друг друга с полуслова, и даже чужак Фоло Робус сразу догадался, о чем идет речь. Юлии предстояло пугать охрану при президентской кухне – сыпануть ЛСД в подливку, отравить цианидом эклер или попросту уронить капсулу с радиоактивным стронцием, убегая. Но быть застигнутой на месте преступления и убегать от охраны надо обязательно. При этом не нарваться на пулю и непременно ускользнуть из Малины вне поля зрения людей и следящих камер. Пусть ищут хоть до посинения. Главное – поймут, что система охраны несовершенна, и утроят бдительность, чего нам и надо. Большего мы, к сожалению, сделать не можем.

Юлия исчезла, а мы принялись сокращать количество вариантов. На экране ноутбука появились схемы городских подземных коммуникаций – теплотрассы, канализационные коллекторы и прочее. Коммуникации под Швивой горкой и гостиницей – отдельный и важный вопрос. Но масса всего проходила под путем следования президента-гостя. Конечно, лимузин у него такой, что его броню не пробьет и бронебойная крупнокалиберная пуля, с этой броней даже не всякая граната справится, но заложенный под дорогой фугас уделает и танк, не то что лимузин. Вот они, теплотрассы, аварийные лазы метро и, конечно, коллекторы. Невесть откуда в моей голове всплыло: «А еще они могут плыть по канализации, и тогда нам понадобится группа канализационных аквалангистов…» Наверное, цитата, но чья и по какому поводу – убейте, не вспомню. И не надо.

Далее. Снайпер. Президент-гость дивится на Пахан-дудку и спрашивает, нельзя ли устроить так, чтобы она подудела немного, президент-хозяин не рекомендует, поскольку инфразвук для здоровья не полезен, а в это время в километре от них из чердачного окна высовывается вороненый ствол… Возможный вариант? Безусловно. Поэтому мы можем не дергаться – о таких вещах президентская охрана заботится в первую очередь. Всё под двойным и тройным наблюдением, на крышах расставлены снайперы из лояльных спецподразделений, ждущие только целеуказания.

– Лояльные снайперы, гм… – в сомнении пробормотал Терентий наш Семенович.

– Не вижу способа проверить их лояльность, – оборвал Балыкин, сморкаясь в платок. – Это тупик. Университетом надо заниматься.

– А если нападение с воздуха? – предположил Герка. – Чего проще? На улице по маршруту следования невзначай устраивается пробка, скажем, рекламный щит завалится или еще что-нибудь, а в это время пилот-смертник на легком самолете, набитом взрывчаткой…

– Над городом будут барражировать истребители, – отмахнулся Балыкин. – И еще вертолеты.

– Вдобавок отнюдь не просто срежиссировать покушение данного типа, – улыбнулся Фоло Робус.

– Вот я и говорю: в первую очередь университетом, понимаете ли, надо заниматься…

– Постойте! – Меня осенило. – По-моему, мы идем логически неверным путем. В первую очередь мы должны как можно яснее понять цели и мотивы…

Балыкин зарычал. Я не дал ему шанса произнести обидные слова.

– Именно цели и мотивы! Прошу не перебивать! Если целью убийства является война между двумя державами, то президент-гость должен быть убит не как-нибудь, а способом, бросающим тень на президента Рашки и уж заодно на всю эту страну. Терентий Семенович уже говорил о максимально подлом способе. Что это означает на практике? Поставим себя на место покушающихся. Если речь идет об отравлении медленным ядом, то место не имеет значения. Кстати, я бы выбрал именно этот способ. Сукин сын президент Рашки отравил своего коллегу на дружеском обеде! Обыватель клюнет. Шум и вонь на всю Малину! Ответные действия будут приняты на «ура».

– Мы уже приняли меры, – бросил Балыкин.

– Надеюсь, они дадут результат. Далее, возможно покушение любым способом после – повторяю, после того, как президенты дружески распрощаются. Фугас. Снайпер. Камикадзе. Шахид. Купленный охранник. Киллер-пешка – студент, разыгранный втемную. Бомба на борту президентского самолета. Поражение оного самолета неизвестно кем выпущенной ракетой. И так далее. Но уже после встречи двух президентов, а не до нее и уж подавно не во время. Оцените резонанс: подлый президент подлой страны подло нанес своему чистому, аки горный снег, коллеге удар в спину!..

Терентий Семенович улыбался мне, кивая, как китайский болванчик. Фоло Робус надувал щеки. Степан и Герка аж рты раскрыли: вот тебе, мол, и Вовка Соколов, вот тебе и середнячок, звезд с неба не хватающий! Голова!

– Все равно за год не разгрести, – покачал головой Балыкин.


Да, задачка у моих героев что надо. Не хотел бы я оказаться на их месте. Предотвратить покушение, организованное неведомо кем, неведомо как и ожидающееся неведомо когда! Причем сделать это надо тайно, точно и аккуратно. Ни о каком прямом сотрудничестве с местными спецслужбами и речи быть не может. Туземцам Малины совершенно незачем знать о множественности параллельных вселенных, о скользунах и о способах целенаправленного воздействия одного мира на другой.

Мой Вовочка упростил задачу лишь на первый взгляд. Теперь он и его коллеги должны найти иголку не в стоге сена, а лишь в большой копне. Но дурная бесконечность тем и дурна, что дели ее хоть на тысячу, хоть на миллион – все равно в итоге выйдет бесконечность.

Казалось бы, сейчас должны вернуться коллеги Фоло Робуса, что рыщут по городу, – не одного же скользуна направил в Малину мир Радости! – и принести новые сведения, резко сужающие круг поиска. Хорошо бы им взять ценного «языка», а на крайний случай годится и совсем малая зацепка, в которую объединенная команда вцепится, как клещ в собаку, и начнет раскручивать. И за пять минут до покушения мои герои познают истину, вопрос будет только в том, успеют ли они вмешаться или не успеют? (Ну конечно же, успеют.)

Но нет, ничего этого не будет, и коллеги Фоло Робуса (Соло Бобус и Гомо Фобус) вернутся практически ни с чем. Не будет этого не потому, что я ничего не слыхал о законах жанра, а потому, что я придумал кое-что поинтереснее. Балыкин верно сказал, что у него подобралась «так себе команда». Они не самые крутые оперативники. Один вообще теоретик, а у остальных разгильдяйские натуры. Вот я и придумал этим натурам занятие по душе. Не дисциплиной же их гнуть – это жестоко и скучно.


– Знаю! – прошептал вдруг Герка. Глаза его расширились – по-моему, он сам испугался небывалой продуктивности своего мозга. – Знаю, что надо делать. Мы дураки!

– Я попросила бы не обобщать! – послышался знакомый хриплый голос, и мы, невольно вздрогнув, увидели вернувшуюся Юлию.

– Я сказал «дураки», а не «дуры», – поспешно уточнил Герка. – Стой!.. Ты ранена?

На правом боку Юлии торчал вырванный клок материи. Вокруг него расплывалось темное пятно.

– Царапина. Где у нас аптечка? А, вижу. Отвернитесь.

Мы все равно не смотрели на нее. Мы смотрели на Герку – Балыкин и Терентий Семенович с недоверием, а мы с Семеном, пожалуй, с надеждой.

– Мы не тем занимались, – сказал Герка. – За два часа мы только и поняли, что точного решения нам не найти. Ну и не надо его искать. Надо действовать иначе. Разве наша задача не в том, чтобы предотвратить покушение? Зачем же мы тогда пытаемся вычислить исполнителей, заказчиков, способ убийства? Мы не сыщики. Нам не надо ловить их. Нам надо только предотвратить убийство, вот и давайте предотвращать!

Мы растерянно переглядывались. На лице Степана я, к своему неудовольствию, заметил признаки понимания. А ведь считается, что Степан у нас стрелок и костолом, а не мыслитель. Я сам пока еще ничего не понимал.

От Балыкина и Юлии последовало: «Поясни» и «Он прав».

– Есть только один способ решить задачу: мы сами должны имитировать покушения! – вдохновенно вещал порозовевший Герка – ну просто идеальный исполнитель роли какого-нибудь мирового гения в студенческой юности, сцена посрамления отсталой профессуры. – Мы должны прямо-таки терроризировать этого заезжего президента – нагло, вызывающе! Пусть рядом с ним плющатся пули, пусть неподалеку рвутся бомбы. Юлия уже начала, нам остается только продолжить…

– И тогда наши противники опешат, начнут выяснять, кто их конкуренты, и, разумеется, на всякий случай откужутся от своих планов, – ядовито проскрипел Балыкин и начал сморкаться.

Герка даже руками всплеснул.

– Да нет же! Тогда будет кардинально изменена вся программа пребывания президента в этой стране! Ни единого лишнего шага, протокольные мероприятия перенести в другое место и на другое время, маршруты следования – изменить, прессу – долой, необязательные мероприятия – тоже долой. Об университете можно забыть. Остается только президентский самолет, но тут мы вряд ли сможем как-то повлиять… И нам нет никакого дела до того, кто наши противники!

Теперь дошло до всех. Балыкин понапрасну открывал и закрывал рот, ища возражений, и не находил их. Терентий Семенович вновь уподобился китайскому болванчику. Степан сказал: «Ну, это другое дело», и заметно повеселел. Коллеги с Радости усердно надували щеки, во всем соглашаясь…

Оглушительно грохнуло. Тугой ком воздуха испытал на прочность мои барабанные перепонки. Рухнули ворота склада. Не успел затихнуть их грохот, как чей-то лающий голос загавкал в мегафон на местном диалекте:

– Вы окружены! Выходить по одному! Руки за голову! Одна минута на размышление!

### Глава 7

На этом месте я застрял, и застрял крепко. Выходил на балкон, подолгу курил. Пил кофе. Брал лукошко и отправлялся за город по грибы, срезал крепкие подосиновики, выискивал прячущиеся в траве белые и думал о какой-то чепухе. Например: для чего мне понадобилось переносить действие романа на февраль месяц, когда на дворе стоит сентябрь? Раз уж пишу фантастический роман, то надо полностью отрешиться от окружающей действительности, да? Чушь какая-то. Притом наглядно опровергаемая.

Я с абсолютной точностью знал, что произойдет в романе дальше, – а писать не мог. Наверное, такое случается с писателями – переполнение файлов. Тут нужно просто отдохнуть от всякой церебральной деятельности. В перетруженных мышцах и то накапливается молочная кислота, а что же накапливается в голове? Пресловутая словесная руда? Долой ее. В отвалы. Чтобы продолжить, мысли должны быть как у Буратино: коротенькие-коротенькие, пустяковые-пустяковые. Добьюсь. Длинными, кудрявыми и завиральными они потом сами станут.

Видя, что я который день бездельничаю, жена потребовала, чтобы я ей дал почитать то, что у меня получилось. Я начал было отговариваться тем, что это пока не роман, а скелет романа, да еще и неполный, без нижних конечностей, таза и хвоста, но быстро сдался. Любимые жены умеют уговаривать. Любимые и шибко умные – те уговаривать не станут, а дождутся, пока муж сам предложит. К счастью, у нас не тот случай.

Прочитав довольно быстро, несколько раз хихикнув и заявив, что Гомо Фобус – это пошлость, жена вернула рукопись в задумчивости.

– А эта женщина, как ее… скользунка? скользячка?.. ну, в общем, Юлия…

– Что Юлия?

– Чего она искала-то по всем мирам? Твой герой вроде как догадался, но не сказал. А сам-то ты знаешь?

– Сам-то я знаю.

– Ну?

– Понимаешь, у нее ведь феминистские заскоки. Каждый скользун в свободное от работы время ищет наиболее подходящий для себя мир. Конечно, кроме тех, кто уже нашел его. Так вот, Юлия давно и упорно ищет такой мир, где мужчины были бы настоящими мужчинами – сильными, смелыми, добрыми, верными… словом, рыцарями без страха и упрека.

– Неужели такого мира нет?

– Почему нет? Сколько угодно. Но ей нужно еще одно непременное условие: чтобы при всех распрекрасных качествах мужчины в том мире находились в полном подчинении у женщин. А вот этого не может быть, потому что не может быть никогда. Либо одно, либо другое. Вместе – шиш с маслом. Вот Юлии и попадаются то идеальные, но лишь частично управляемые мужики, то покорные, забитые и подлые рабы. В одну телегу впрячь не можно… В общем-то, несчастная она женщина.

– Так и будет вечно искать?

– Откуда мне знать? Я не пророк. Может, со временем смирится.

– И не жалко тебе ее? Умная красивая женщина…

Вот и пиши после этого беллетристику. Я взорвался.

– Почему красивая? Где сказано, что она красивая? По-твоему, раз попала в книжку, так уже и красивая? Ты мне эти штучки брось! Она несколько мужеподобна, это во-первых. А во-вторых, какая кому радость от ее ума? Женщине нужна мудрость, а совсем не ум. На свете сколько угодно умных стерв, а вот мудрые стервами не бывают…

Ссоры не получилось. Какой женщине приятно расписаться в отсутствии у нее мудрости?

– Ладно уж, теоретик. Может, хоть картошку к ужину почистишь, раз уж все равно бездельничаешь?

– Иду.

И за чисткой картошки вдруг понимаю: могу двигаться дальше.


Какая еще минута на размышление, зачем она? Чтобы исчезнуть, нам хватило бы и доли секунды, а чтобы уйти с комфортом, забрав технику и договорившись о новой точке рандеву, – секунд пяти, да и того много. Так что мы не торопились. Балыкин даже осведомился с прищуром, кто это забыл следить за периметром.

Отвечать ему не стали.

Уходили врассыпную. Я скользнул в Степь – знакомый мир, отличающийся двумя полезными качествами: хорошим обзором во все стороны и малолюдностью. Если заниматься только кочевым скотоводством, то большой плотности населения ждать не приходится, а туземцы только скотоводством и занимались. Может, тысячу лет, а может, и двадцать тысяч. Жизнь кочевника – чем не жизнь? Перегоняй скот, жуй вареную баранину, пей кумыс, пой в седле заунывные, как сама степь, песни, а если голод – собери дюжину молодцов и отбей стадо у соседей. Свобода!

Мне только и надо было, что пройти пешком около километра, после чего вернуться в Малину. Направление я знал. Солнце стояло высоко и припекало порядочно, а трава под ногами была прошлогодняя – сухое бурое мочало. Так в любой степи, хоть в этой, хоть в земной, начинается весна – снег напрочь стаивает за считаные дни, его уже нет, и скоро, очень скоро попрет молодая трава, коврами лягут цветы, и уже сейчас тепло так, что любой северянин не постеснялся бы сравнить эту раннюю весну с северным летом к невыгоде последнего…

Довольно сильный, но теплый ветер дул мне в лицо, норовя запорошить глаза пылью и травяной крошкой. Подскакивая, как мячи, катились сухие шары перекати-поля. В ушах завывало. Из-за ветра я не сразу услышал стук копыт за спиной, но оглядываться время от времени не позабыл – и очень хорошо сделал.

На меня галопом мчался всадник.

Расстояние было еще велико – сотни полторы шагов, а то и больше. Поняв, что обнаружен, всадник перевел коня на шаг. Неизвестно для чего я вынул пистолет и помахал им над головой. Понял ли всадник, что я вооружен, – не знаю, но во всяком случае он понял, что я его не боюсь. Тогда он привстал в стременах и начал раскручивать что-то над головой.

Вж-ж-ж… чпок! Небольшой округлый камень сердито прожужжал мимо моего уха и выбил из сухой травы фонтанчик пыли. Праща! А я-то ожидал лука или сабли!

Всадник вновь завертел ремнем над головой. Во время этого занятия с него слетела шапочка, и роскошные черные волосы рассыпались по плечам. Вон оно что. Женщина!

– Александр Дюма-внук, «Дама с каменьями», – пробормотал я, готовый отпрянуть в сторону, как только в мою сторону будет пущен очередной гостинец. – Не хватало еще призрака Дюма-отца…

Оп! Уйдя с траектории второй каменюки, я сделал то, что делали все белые сахибы, не желающие, чтобы им докучали дикари, – выстрелил в воздух. Подействовало. Всадница унеслась прочь, не забыв, правда, подхватить с земли свою шапочку. Некоторое время я еще мог видеть стелющийся за всадницей пыльный хвост. Валяйте, леди. Приведите сюда всех мужчин стойбища, чтобы разобрались с пришельцем. Да только он не станет вас ждать.

Пройдя намеченный отрезок пути, я скользнул обратно в Малину и далее шел по ночной… нет, не могу назвать Москвой этот город! Нет сомнения, московские ночные закоулки не лучшее место для прогулок, но здесь… Низшая категория преступного мира как раз вышла на работу. Дважды меня пытались ограбить, и я отбился только благодаря урокам, полученным некогда в спаррингах со Степаном (ох, и швырял он меня!). То и дело какие-то оборванцы с волчьими глазами катили тележки на больших колесах, прикрытые сверху дерюгой, – не иначе транспортировали слам к скупщику. В форточке на третьем этаже застрял форточник – зад и ноги снаружи, остальное внутри. Его подельник чесал репу внизу – помочь дружку или смыться? Я дал ему несколько дельных советов по технике преодоления вертикальных стен.

Все это была мелочь, килька. Снетки. Настоящий вор Малины респектабелен, уважаем и в чужие форточки не просачивается. Не комильфо. Да и брюхо не позволит. Ему самому несут и еще умоляют не побрезговать. В ночных переулках мне реально следовало опасаться только отморозка-мокрушника, которому, по местным понятиям, уже некуда падать дальше и который сначала бьет ножом под ребра, а потом уж грабит. Но не мокрушникам учить скользунов бдительности.

– Итак, внимание! – провозгласил Балыкин. – Начинаем, едва рассветет. Наша основная задача – не давать, понимаете ли, службам безопасности, всем, сколько их тут есть, ни минуты передышки. Пусть побегают. И пусть запаникуют…


Стоп, машина! Я ведь еще не описал новую временную штаб-квартиру сводной бригады скользунов Земли и Радости. Придется пока оставить это в тылу. Предварительные соображения: штаб-квартира должна располагаться в непосредственной близости от Кремля («…а из нашего окна горка Швивая видна»). Сводная бригада идет ва-банк и действует нарочито нагло, иное читателю не понравится. Пройдет сколько-то времени, прежде чем руководители местных спецслужб осознают, что «противник» до такой степени нахален, – так что подобный модус операнди можно считать вполне рациональным. Так оно на самом деле или нет – не будем сейчас вдаваться.

Ну, малый вперед!


Утреннее солнце еще не успело коснуться крайнего окна президентских апартаментов, как в это окно влетела пуля. Пробив тройное стекло, продырявив плюшевую (в гостинице любили стиль «ретро») портьеру, она благополучно пересекла спальню и, отколов дубовую щепку от резного шкафа, ушла в стену.

Случился переполох. На звон стекла и заполошный визг супруги президента прибежала охрана. Что творилось дальше в президентских апартаментах, покрыто мраком неизвестности, но на центральных улицах ранние прохожие могли наблюдать чрезвычайную активность полицейских и немалого количества людей, сплошь одетых в короткие зимние куртки почему-то одного покроя и одинакового неброского цвета. Минут через двадцать их активность принесла плоды: был задержан маленький автофургончик, в кузове коего под коробками с куриными тушками таилось около двухсот килограммов пластиковой взрывчатки. Шофер, уложенный мордой в сугроб, истерически верещал, что он ни в чем не виноват, что его просто наняли перегнать машину, и материл всех подряд: тех, кто его так подставил, гэбэшников, полицию, мерзлых кур, президентов и вообще жизнь такую. Его выдернули из сугроба, сунули в машину и увезли.

После чего настал мой выход. Балыкин знал, что для быстрых перемещений на расстояния до тысячи километров я люблю использовать Аэроклуб. Знал он, вероятно, и то, что я брал – неофициально, конечно – уроки пилотирования малого самолета у одного тамошнего славного парня. Парень уговаривал меня пройти официальный учебный курс и получить лицензию, но я воздержался. Такие уж порядки в том мире, что хочешь лететь один – лети хоть на шестимоторном гиганте, хоть на помеле верхом, никто слова не скажет. И друзей возить можешь, если даром и если они в курсе и доверяют мастерству безлицензионного любителя. Захотел заняться авиабизнесом – вот тут уже извини-подвинься, без лицензии нельзя.

Ага, падают любители. И на дороги падают, и на дома. Бывает, что и на нефтехранилища. Но никому не приходит в голову запретить людям летать, где им вздумается. Человек придумал крылья не для того, чтобы всякие чинуши ему их подшибали. Уж таков аэроклубовский народ, что чинуше самому отшибут голову, чтобы в нее не лезли столь странные фантазии. Хорошие люди, доброжелательные и очень вольные. Хороший мир.

– Нужны деньги, – твердо заявил я.

– Много ли? – прищурился Балыкин.

– Купить самолет.

– Угони.

– Аэроклубовский? Никогда. Отниму, если не выйдет иначе, но возмещу стоимость.

– А ты знаешь, сколько мы, понимаешь ли, уже раздали взяток? – Я знал. – Короче, бери деньги где хочешь, но чтобы шоу состоялось вовремя. Понял? Марш.

Я не торопился.

– Чего ждешь?

– Думаю.

– Ну, думай, думай… Лобачевский.

Наши посмотрели на меня с недоумением и тут же забыли. Они были заняты, им предстояло организовать еще парочку фальшивых покушений. А у меня холодок пробежал по спине, когда я понял, во что сам себя впутываю.

Мне нужен небольшой самолет, вроде «Сессны». Это вам не велосипед и не семейное авто китайской сборки, но и далеко не «Боинг». Нужны деньги – небольшие по нашим меркам, но неподъемные по моим личным. И все же будь я проклят, если отниму у любого аборигена Аэроклуба самолет, не компенсировав его стоимость. Это все равно, что поймать ангела и овечьими ножницами отстричь ему крылья. Да еще и в морду плюнуть. Так что компенсировать «честный отъем» мне придется с большой лихвой, потому что летчики в Аэроклубе искренне любят свои самолеты, дают им нежные имена, холят их и лелеют. Самолет для них – нечто вроде любимого домашнего животного, лучший друг и почти член семьи. Отобрать безвозмездно? Я, может, и циник, но не скотина.

Взять денег было бы проще всего на Земле в Штабе. В сейфе всегда есть запас в основных валютах и золоте, но у меня нет доступа к сейфу. Нужен Балыкин, а к нему сейчас не подступишься – занят человек. Он-то в Аэроклуб почти не наведывается, потому и удивлен: какого рожна я вздумал, понимаете ли, миндальничать? А такого рожна, что Аэроклуб – не Малина!

Нанести, что ли, визит в подвалы местного государственного золотохранилища? Могу ведь. Но это плохая идея. Во-первых, нужна наводка. Во-вторых, этим я могу косвенно помешать действиям нашей группы. Нет уж, добывать золото мне придется в каком-нибудь ином мире. А жаль, черт возьми, что в Аэроклубе, как и почти везде, ценится золото, а не свинец или, допустим, алюминий…

Впервые в жизни я ощутил себя нищим голодранцем. Казалось бы, имея возможность свободно ходить по множеству миров, можно за неделю сколотить состояние на одной только контрабанде. Можно и быстрее, если важность цели перевешивает этические табу. Но нет – мне, как всякому нормальному скользуну, достаточно знать, что я в принципе могу достать сколько угодно денег, а значит, мне нечего о них думать.

Но поди достань их всего за два часа!

Даже меньше. Куда там два часа! Через два часа я должен буду появиться на самолете над городом. У меня есть от силы тридцать минут.

Мысленно я прикинул еще несколько вариантов – например, угнать самолет прямо здесь, а не тащить его из мира в мир, – и отверг их. Оставался только один путь. Этически безупречный. И… жуткий.

Балыкин бы мне голову свернул, знай он, куда я нацелился. А ведь он сам натолкнул меня на эту мысль, обозвав меня Лобачевским. Неевклидова геометрия… Если шире, то – миры непривычные, пугающие, со странными свойствами, с иными законами природы…

Чувственная навигация – с этого начинается обучение юнца-скользуна. Это просто, как мычание. «Хочу в мир, где девочки будут вешаться на меня гроздьями» – ну и пожалуйста, вот тебе такой мир. «Хочу в мир, где никто не станет смеяться над моей картавостью» – и незадачливый скользун попадает в мир поголовно картавых. Позже ему объяснят, что желания должны формулироваться более разумно, и он пожелает скользнуть в мир, где любой логопед за полчаса навсегда избавит его от речевого дефекта. Самое главное, что никаких специальных знаний – знаний, приобретаемых скользуном за долгие годы учебы и упорных тренировок, – здесь не требуется. А если искомый мир чересчур далек и недоступен для прямого однократного скольжения, то во всяком случае можно нащупать нужный вектор и двигаться прыжками из мира в мир, постепенно приближаясь к цели. Правда, никто не гарантирует, что промежуточные миры окажутся приятными и дружелюбными. Всякое бывает. Потому-то юных скользунов и учат загадывать поначалу самые простые желания. И все равно бывает, что они, не послушавшись, уходят и не возвращаются. Некоторых потом удается найти и вернуть назад. Увы, не всех.

Для опытных скользунов, допущенных Балыкиным к работе, чувственная навигация не более чем спасательный круг и палочка-выручалочка. Если прижмет, если не видишь иного выхода из опасной ситуации – тогда используй. Так я в пожарном порядке ускользнул из Вивария в мир хищных зайцев… Рубец на шее, черт возьми, еще чешется.

Я подумал, что веду себя совсем как положительный герой приключенческого романа, старающийся, во-первых, не утратить положительности, а во-вторых, хотя бы иногда совершать поступки против логики, иначе читать будет неинтересно. Позднее я сообразил, что эта мысль была моей защитной реакцией против страха. Должны быть миры, где золото свободно валяется под ногами и никто на него не претендует. Они далеко, но они должны быть. Были бы они близко к обитаемым мирам, ценящим драгметаллы, так скользуны направлялись бы туда на манер бригад старателей, и вскоре в их родных мирах золото ценилось бы не дороже мельхиора. Но расстояние – не главное. Понадобится сделать полсотни скольжений подряд – сделаю. Хуже – иные законы физики. Без этого не найти пустую планету, усыпанную самородками. Ни на какой планете в нашем мире не валяется бесхозное золото.

Вопрос не только в расстоянии. Главный вопрос: смогу ли я там существовать?

Фольклор скользунов полон рассказами о неудачливых золотодобытчиках. Большей частью они уходили и не возвращались. Иногда – сворачивали с полпути. Но был и рассказ об одном скользуне, который вернулся с завернутым в тряпицу огромным самородком и был убит пулей уже на Земле. А не вводи во искушение ни ближнего, ни дальнего!

Я скользнул.

Мир не понравился мне сразу. Голый. Пустой. Ни деревца, ни травинки, одни камни. И воздух точно мертвый. Я огляделся. Никого. Только камни. Каменистое плато и горная цепь на горизонте. Сделал шаг… другой… В глазах начало стремительно темнеть, и я почувствовал, что еще секунда – и я потеряю сознание.

Скользнул.

Чувственная навигация вынесла меня в мир, где можно дышать. Я лежал на пригорке в низкорослых лопухах – травы здесь не было – и дышал всласть. Не-ет, в следующий раз ни за что не пойду за золотом без изолирующего противогаза… а в следующем мире небось придется пользоваться еще и жароупорным костюмом, а дальше будет еще хуже, и в конце концов выяснится, что в мире, где самородки валяются под ногами, никаких ног быть не может, потому что существование живых организмов в нем невозможно вообще – тамошняя физика им этого не велит. Видно, придется мне отказаться от мысли припереть в Аэроклуб самородок размером с тыкву…


Ох, не дам я моему Вовочке вволю поваляться в лопухах! Причем совсем не потому, что он вдруг вспомнит, что у него мало времени. И не потому, что я такой уж садист. Нет, сейчас он у меня вскочит и забегает исключительно по законам жанра. Нельзя давать герою расслабляться – напротив, надо поизмываться над ним так, что…

А как? Чтобы у читателя волосы встали дыбом? Бросьте. Благодаря этой рукописи я фантаст, а значит, в жизни реалист. Мне достаточно, чтобы читатель не заснул. Короче говоря, надо обрушивать на героя одно испытание за другим, и дать ему выйти из них с честью – пусть с мордой в крови и утраченной верой в человечество. Кровь – тьфу. Мыло, вода и бактерицидные пластыри пока еще не в дефиците. А веру во все хорошее ему впоследствии вернет Балыкин; если же и он не справится – тогда Мара. В том мире, где «Земля» произносится как «Зимла». Где педальные лифты. Точно, так и сделаю. Причем не доведу этот процесс до конца, и к началу второго романа мой Вовочка будет желчен и угрюм. Но он вылечится.

Машина, реверс! Не буду забегать вперед. Сейчас начнется то, о чем мой герой еще долго будет вспоминать со вздрогом. Для начала вздрогнет и заходит ходуном пригорок с лопухами. Землетрясение? Логичная мысль. Если помните, самый первый мир, куда заглянул мой герой, тоже был сейсмическим. Но он все же был населен людьми, понастроившими зданий-бастионов, из-за чего именовался двояко: Сейсмикой и Цитаделью. Но в мире, куда сейчас занесло моего Вовочку, никаких людей нет, о чем он, впрочем, еще не догадывается. Но один разумный обитатель в нем все же есть…

Это сама планета. Слова о ее разумности, возможно, лишь комплимент, но она заведомо живая. В частности, она в меру своих возможностей и по собственной прихоти преобразует мир, данный ей в ощущениях. Ощущения же ее на данный момент таковы, что на ее поверхности разлегся непрошеный гость – мелкая и, вероятно, вредная блошка. Лопухи планету не беспокоят, они свои, а блошка – чужеродная. Согнать! Нет, лучше прихлопнуть! А не выйдет, так дустом ее, дустом!..

С протяжным тектоническим гулом там и сям разверзаются трещины. Их края сходятся и расходятся. Свалишься в такую трещину – будешь раздавлен ее стенками еще до того, как долетишь до дна. Пригорок с лопухами взлетает в воздух, как пробка от шампанского, а там, где он только что был, с ужасным ревом начинает бить гигантский кипящий гейзер. Сигая через трещины, мой герой убегает от кипятка. Заметив, что безобразия творятся на очень ограниченной площади вокруг него, он решает покинуть эту площадь. Из этого ничего не выходит – трещины буквально преследуют его по пятам. Он меняет направление – то же самое. Тут-то герой и догадывается, в какой мир попал. Ему бы скользнуть отсюда туда, где потише, а он, видите ли, анализирует: по какой причине он угодил под катаклизм, если всей душой хотел только одного: дышать. Или все же где-то глубоко в подсознании он мечтал не только о кислородной атмосфере?

Он странный, да. Так надо. А вы хотели, чтобы он был, как все? Надеюсь, вы шутите, вам ведь на самом деле этого не хочется. Как все – это с девяти до шести, а потом дома бряк на диван и щелк-щелк телевизионными каналами. Я не Гоголь и не Чехов, полюбить такого персонажа не способен. Так что принимайте моего Вовочку со всеми его странностями, опасными для его здоровья. Ведь не для вашего же? Тогда о чем сыр-бор?

Потом земля разверзается совсем уже адским образом – рождается вулкан. Лавы пока нет, но взрыв следует за взрывом. Из дыры в земле валит дым, летят вулканические бомбы. Одна падает прямо перед моим героем. Но что это? Что это так ярко сверкнуло в горячей каменюке размером с хлебный батон?

Это алмаз! Ювелирный и притом громадный! А сама каменюка – кимберлит. Только не говорите мне, что при вулканических извержениях так не бывает. А живые планеты, что, бывают? Планете виднее, чем швыряться в пришлого маргинала. Кимберлитовая бомба горяча, но не настолько, чтобы алмаз вот так просто взял и сгорел в кислородной атмосфере. Сорвав с себя куртку, герой обматывает ею пышущий жаром камень, хватает его под мышку – и ускользает.

Аэроклуб. Поля, перелески, совсем наш мир. С дымящейся курткой под мышкой герой шагает к ближайшей частной ВПП, попутно разбираясь со странностями чувственной навигации. Почему его занесло в тот странный мир, а не в какой-нибудь другой? Конечно, он прежде всего хотел дышать – сознанием и половиной подсознания. Но во второй половине подсознания еще сидело прежнее желание: быстро разбогатеть. Что ж, ювелирный алмаз карат этак на тысячу ничем не хуже крупного золотого самородка – даже лучше, поскольку при его переноске не надорвешься. А в Аэроклубе алмазы ценятся ничуть не меньше, чем на Земле…

### Глава 8

В другое время меня позабавила бы отпавшая челюсть пилота, лишившегося своего любимого самолетика, но получившего взамен целое состояние в виде небрежно брошенного на траву продолговатого булыжника с ювелирным сырьем. Приятные воспоминания такого рода греют душу любого скользуна. Проходят годы, а вспомнишь чью-нибудь растерянную физиономию – невольно улыбнешься.

Но теперь мне было не до приятных эмоций. Я изнемогал. Одно дело перенести самого себя через несколько миров, и совсем другое – себя вместе с самолетом. Как бы ни был он мал, но тонну или полторы, наверное, весил.

Самому-то скользить просто. После ряда тренировок даже начинающий скользун спокойно перемещается в любой из ближайших миров, не слишком уставая при этом. Тащить с собой груз – совсем иное дело. Нередко с учениками, еще мало что умеющими, случается конфуз: они скользят в какой-либо мир, а их одежда остается в точке старта. Позже, когда начинаются упражнения на скольжение с теми или иными предметами, ошибки не только часты, но и неизбежны, а мастерство достигается через адские усилия. Вот полка с книгами. Коснись пальцами корешка одной из книг и скользни с нею, не прихватывая с собой всю полку. Не получилось? Пробуй еще и еще раз, пока не получится. Прикоснись к журнальному столику и скользни с ним, только с ним, а не с наваленными на него журналами. Вот бочка с водой. Скользни с нею и вернись. А теперь скользни с нею, но так, чтобы вода осталась здесь. А теперь скользни с водой, но без бочки. Устал? Отдохни, но недолго, помня, что реальная ситуация может не дать тебе времени на отдых. Получилось? Отлично. Теперь повтори упражнение еще раз. А теперь – внимание! – переходим к скольжению с массивными предметами. Нет, забрасывать в чужие миры автомобили или чугунные трубы мы не станем – нас неверно поймут. Скользни-ка вон с тем бревном. А теперь вон с тем валуном. Почему шатаешься? Притомился? Двадцать минут на аутотренинг – и снова…

Будь я в лучшей форме, и то перетаскивание самолетика из Аэроклуба в Малину выжало бы меня досуха. Но всего лишь полчаса назад я сначала едва не задохся, а потом бегал и прыгал, как ненормальный, стараясь не загреметь в трещину и не свариться в гейзере. Скользнул я в полете, едва набрав высоту, скользил – словно гору с места сдвигал и едва ли не молился о том, чтобы не потерять сознание от натуги. Обошлось, хотя несколько секунд в глазах было темно. Я сориентировался по компасу и лег на курс. В кабине были карты, но они не могли мне помочь в этом мире. Приходилось ориентироваться приблизительно. Я заметил железнодорожную ветку, за ней автотрассу, а еще дальше – реку, выписывающую петли. Грязно-коричневый цвет воды и масляные разводы подсказали мне, что река уже миновала мегаполис. Медленно дрейфовали льдинки, жестоко обглоданные сточными водами. Вот и отлично. Пойду низко над водой, авось меня не засекут раньше времени. Я взглянул на часы – до назначенного времени оставалось двадцать минут. Успею.

Над рекой я снизился, но прижиматься к самой воде не решился. Вымотанному физически и морально человеку не стоит садиться даже на велосипед, не то что в летательный аппарат. Самолет был послушен – это я никуда не годился. Малоопытный пилот, да еще в далеко не лучшей форме… Мне стоило труда вести машину прямо, а когда из-за речного поворота навстречу мне выплыл здоровенный пассажирский теплоход, я запаниковал и сделал «горку» на полтораста метров, вместо того чтобы пройти впритирку. Попадались мосты – я тоже брал их «сверху». Куда мне до Валерия Чкалова…

Много бы я дал за то, чтобы очутиться сейчас в моей квартирке в кресле у камина!

Город надвигался зарослями бетонных громад. Живописные берега сменились уродливыми отвалами глинистой земли пополам со строительным мусором, безобразными серыми пристанями, рядами свай, забитых невесть зачем. Стало больше мостов. Вовремя заметив мачты высоковольтной линии, я рискнул прижаться к самой воде, избежав встречи с проводами, и едва не задел какой-то катерок. Спокойно, спокойно… Глубоко дыши. Ты не террорист, а имитатор, тебе надо лишь напугать туземцев, а не устраивать взаправдашнее покушение на президента. Ты справишься.

Опять мосты – большой шоссейный и вскоре после него железнодорожный. Оба – сверху. Если вообразить, что я на Земле и лечу над Москвой-рекой, то справа – Марьино, а слева – Царицыно. Теперь приходилось вовсю вертеть головой: я знал, что уже наверняка замечен, что в эфире на спецчастотах стоит матерный лай и что барражирующие в воздухе над городом истребители мчатся мне наперехват. Мотор работал ровно, самолетик охотно слушался даже такого пилота, как я. Маленький славный четырехместный самолетик, честный трудяга… сколько тебе осталось жить?

А сколько мне?

Коломенское. Только нет здесь ни старинных храмов, ни дубовых рощ, а прибрежные холмы застроены элитным жилым комплексом. Эти уроды с Малины обворовали сами себя. Мне нет дела до того, кто приказал копать и вызвать оползень, чтобы потрескались старые стены, кто сочинял постановление «в связи с аварийностью и общей ветхостью», кто сколько получил и как пилился откат, – они виновны все, до последнего человека. Таков уж этот мир, что честного человека здесь можно показывать в музее как редчайшую диковину. Но эти люди виновны только перед собой, поэтому при всем к ним презрении я не стану срезать речную петлю. Пусть меня собьют над рекой, а не над жилыми домами.

Река разливается, делится на рукава. Вот и Нагатинская пойма. Ну, где они, защитники неба? Пора бы им появиться. Мой самолетик не быстр, но до Швивой горки долетит максимум за пять минут.

Вот они!

Даже в кабине я слышу рев боевого истребителя. Он справа-сзади от меня и заканчивает разворот. Через несколько секунд я попаду ему в прицел.

А не засиделся ли я здесь?..

Река сворачивает направо, но мне туда не надо. Там мосты, по ним идет движение, а я вовсе не хочу, чтобы кто-нибудь из туземцев пострадал. Я им не судья. Истребитель должен поразить ракетой меня, а не мост и тем более не дом, – это раз. Обломки самолета должны упасть в воду – это два.

Делаю горку, лезу вверх. Пора! В верхней точке самолет долю секунды раздумывает, на какое ему свалиться крыло – правое или левое, – и в этот момент я покидаю кабину. У меня нет парашюта, но зачем скользуну парашют? Теряю две или три секунды – во-первых, само по себе падение с большой высоты не связано с сильными ощущениями лишь для бессознательного тела, а во-вторых, мне предстоит сложное скольжение – без груза, но в довольно далекий мир, отнюдь не смежный. Над головой – бабах! Взрывная волна догоняет меня, но я уже в скольжении…

Затянутая слоем тумана поверхность воды вдруг оказалась неожиданно близко – я едва успел войти в воду «солдатиком». Удар ошеломил меня, а вода – ошпарила. Глубоко погрузившись, я отчаянно заработал руками и ногами и всплыл на поверхность, едва не захлебнувшись. Всплыв – заорал. Вода не была кипятком, иначе я всплыл бы уже вареным, но была почти нестерпимо горячей. Не так уж это и много – никак не больше пятидесяти градусов, но радости, мягко говоря, никакой. Теперь стал понятен туман над океаном – пар это был, а никакой не туман! Наверное, в спешке я скользнул не в более или менее знакомый мне Океан-2, а в другой мир, также почти сплошь покрытый водой, но мир горячий. Хорошо, что не чересчур холодный, а то бы я разбился о лед. Но кому, кроме японцев, привыкших недвижно сидеть в бочках с кипятком, понравится такое купание?

Что-то коснулось моей ноги. На поверхность всплыл длинный волнистый гребень неизвестного существа, явно заинтересованного моим приводнением. Кажется, это было что-то вроде угря десятиметровой длины. Впрочем, не исключено, что я ошибся – голова чудовища скрывалась под водой. Я не ждал от нее ничего хорошего.

Если планете хочется иметь гидросферу с температурой горячего супа – это ее право. Но населять суп живыми, а не вареными гадами – это перебор.

– Замените воду в океане, – злобно посоветовал я неизвестно кому и скользнул.


Если вы думаете, что герой не обязан время от времени произносить броских и глупых фраз, то вы чересчур многого хотите. А теперь можете немного расслабиться и скушать бутерброд. Герой скользнул в унылый и никчемный мир, пригодный лишь для того, чтобы немного отдохнуть, сидя на кочке, привести в порядок нервы и предаться философским рассуждениям. Долго это не продлится, так что сделайте себе один бутерброд, а не два. Потом, естественно, моему Вовочке предстоит наведаться в какой-нибудь из цивилизованных миров, поменяться одеждой с каким-нибудь не слишком обрадованным такой сделкой аборигеном, вновь скользнуть в Малину и воссоединиться с коллегами. Не буду пока описывать эти действия подробно – хватит и беглого упоминания, – но потом посмотрю на объем романа. Если он окажется недостаточен – опишу одиссею Вовочки во всех деталях, сюжетных и антуражных. Костюмы опишу. Ресторанные меню. Качества напитков, сигар и, возможно, женщин.

Ладно, там будет видно. Кульминация, будем считать, состоялась, пора переходить к концовке. И тут нужен внезапный сюжетный поворот. Какой? Любой, кроме ожидаемого. Потом-то, конечно, каждый второй читатель начнет с пеной у рта доказывать, что этот мой «внезапный поворот» до отвращения банален, он элементарно просчитывается, а я буду чесать в затылке: и откуда взялось столько проницательных? Возможно, приду к лестному для меня выводу о том, что мой роман читают преимущественно люди умные. Гм. Да, к такому выводу я и приду, особенно если сам основательно поглупею…


Напряжение растет катящимся с горы снежным комом. Терентий Семенович, наш теоретик и мастер на все руки, умудрился подключиться к одному из правительственных каналов связи и слушает на наушник, морща невзрачное свое личико в печеное яблоко. Остальные не находят себе места, то есть, попросту говоря, бездельничают. Балыкин шумно пьет чай, время от времени хрустя очередным кусочком сахара, – питает мозг. Без меня ребята хорошо поработали – была еще одна пуля в гостиничное окно, и был фугас, обнаруженный службой охраны в канализационном люке на набережной по пути следования президентского кортежа из гостиницы в Кремль. Фоло Робус, Соло Бобус и Гомо Фобус тоже здесь. Нет только Степана – он отправился организовывать очередное лжепокушение. Идет время. Балыкин молчит, нервничает и сморкаться забыл.

Мы ждем. И вот – Терентий Семенович отваливается от своей аппаратуры, как сытый вампир. Теперь на его лице не сложный пересеченный рельеф, а лукавые морщины-лучики.

– Получилось…

Единым выдохом в ответ: «Ну?», «Что?», «Как?»

– Президента отправят прямо в аэропорт военным вертолетом, – докладывает улыбающийся Терентий Семенович. – Переговоры отложены. Лекция в университете отменена. Вообще все отменено. Степана можно отзывать. Поздравляю, коллеги.

– Поздравлять – это моя прерогатива, – насморочно бубнит Балыкин, но всем нам видно: он доволен. – Поздравляю, друзья! Мы справились. Мне особенно приятно, что коллеги с Радости приняли, понимаете ли, такое активное участие в этой операции. Она у нас совместная, понимаете ли. От души надеюсь на продолжение нашего сотрудничества в будущем…

Он не умеет произносить протокольные фразы, но тем не менее Фоло Робус, Соло Бобус и Гомо Фобус кланяются и усердно надувают щеки – они согласны, наша совместная операция – это веха, с нее, надо думать, начнется более тесное сотрудничество между нашими конторами к обоюдной пользе, и вообще надо укреплять доверие между скользунами всех хороших миров для борьбы с метавселенским негативом. Мы тепло прощаемся, и они исчезают один за другим.

Появляется Степан. Он недоволен – его оторвали от дела.

– На соседней крыше я видел снайпера, – сообщает он как бы между делом.

– Одного?

– Где-нибудь есть еще. Поздравляю, нас опять выследили.

– Давно пора, – ворчит Балыкин. – Опустите жалюзи и не подходите к окнам.

Мы никуда не торопимся. Нас не отстреливают, не штурмуют, а значит, нам пока некуда спешить. Каждый из нас может спокойно прикинуть наиболее удобный для себя путь возвращения, сначала в наш родной мир, а потом, если не будет иных распоряжений – кто куда. Степана ждут невиданные звери на неведомых тропинках в сельве, Герку – помидоры на сцене, Юлию – дальнейший поиск того, чего нет. Меня – Мара и семейный уют.

Хотя… шевелится во мне некое подозрение.

– Расслабились, вижу… – Балыкин ухмыляется. – Между прочим, я еще никого не отпускал.

– А что? – интересуется Степан.

– То, что вы мне пока еще нужны, а ты, бугай, – в первую очередь. Сейф – он тяжелый, понимаете ли.

– Какой сейф?

– Который в конторе. Держу пари, он взломан. Нам нужен новый, а кто его заносить будет? Любители деревянных духовых инструментов?

Вид у Балыкина нисколько не расстроенный.

– Это надо понимать так, что вся наша операция с самого начала была чисто отвлекающей? – с оскорбленным видом цедит Юлия, хотя мне давно понятно: так оно и есть.

– Со стороны наших коллег с Радости – безусловно. Они отвлекли нас, что им и требовалось, понимаете ли, чтобы без помех покопаться в нашем сейфе. Поздравляю, мы славно им подыграли. Кто у нас в лавке остался? Никого, понимаете ли…

– А что они искали? – жадно любопытствует Герка.

– Информацию о Золотом Веке, – ответствует Балыкин. – Что ж, они ее нашли.

Теперь мне становится понятна вся комбинация, хотя чего тут не понять? Золотой Век – цель достойная. Этот мир дразнят также Домом Престарелых, а иногда именуют Мафусаилом. Согласно легенде, разумные обитатели Золотого Века во всем похожи на нас, кроме одного: они живут от пятисот до тысячи лет, почти весь срок жизни сохраняя бодрость духа, крепость тела и ясность ума. Скудные и отрывочные сведения о Золотом Веке были получены лет сорок назад от одного итальянского скользуна-первопроходца, бесследно сгинувшего при попытке вновь добраться туда. Это очень, очень далекий мир, его не достичь единственным скольжением. По правде говоря, я думаю, что и десяти скольжений не хватит. И через какие миры придется идти транзитом? Через безвоздушные, отравленные, купающиеся в гамма-лучах, раскаленные или, напротив, промороженные чуть ли не до абсолютного нуля? Говорят, будто Джованни Луцци оставил какие-то наметки, но до сих пор ни один скользун не сумел воспользоваться ими и вернуться назад живым. Ведь что такое Метавселенная? Матрица с неизвестным, но заведомо превосходящим сотню числом измерений и непредставимо громадной величины. Каждый элемент матрицы – мир. В матрице есть довольно большой «остров», где физические условия допускают возможность жизни белковых организмов и развитие цивилизации; мы скользим почти исключительно в пределах этого «острова». Вне его – смертельные для нас миры. Но, может быть, где-то очень далеко от нас существует еще один столь же благоприятный «остров»?

Если он существует, то где-то там находится и Золотой Век. Не ближе. Он не может находиться в пределах нашего «острова» уже потому, что в этом случае был бы давно обнаружен. И секрет долголетия его обитателей сделался бы всеобщим достоянием.

– Следовательно, мы располагаем свежей информацией о Золотом Веке? – не выдерживаю я.

– Это закрытая информация, – с каменным лицом отвечает Балыкин.

Понятно… Следовательно, что-то у нас все же есть. Дальнейшее элементарно. Нашим коллегам с Радости каким-то образом становится известно об этом. Они с полным на то основанием подозревают, что данной информацией мы не поделимся – хотя бы для того, чтобы не превращать союзников в конкурентов. Они планируют операцию. Балыкин узнает об этом (держу пари, что тут не обошлось без двойного агента) и решает подыграть им. Он позволяет убедить себя в том, что надвигающиеся события в Малине грозят Земле катастрофой. Он соглашается бросить в бой все наличные силы. Куда он разогнал более опытных сотрудников – не знаю и не собираюсь спрашивать, все равно не скажет. Но в Штабе все это время было пусто, и наш сейф с валютой и ценнейшими, дороже всех валют мира, документами оставался лишь под присмотром сигнализации, в лучшем случае усиленной каким-нибудь дедком-ветераном из тех, кто уже давным-давно успокоился, подзабыл навыки и питает к скольжению живейшее отвращение. Готово – изъятие или копирование документов становится вопросом чисто техническим. В крайнем случае упрут весь сейф.

Вот-вот. Пусть потрудятся. И пойдут в итоге по ложному следу.

Руководству не нужна вражда со скользунами Радости. Скользуны разных миров не могут вести войн друг с другом – ведь чтобы попытаться (только попытаться!) нейтрализовать действия хотя бы одного скользуна, надо мобилизовать против него всех. Абсолютно всех. Скользунов и нескользунов. Любого, кто может выстрелить по внезапно появившейся цели. И это будет концом тайны и концом независимости. Пока мы всего-навсего сотрудничаем с ФСБ, да и то эпизодически, глядя на эту организацию несколько сверху вниз, – а что будет, если исчезнет наша тайна? Ничего хорошего ни для нас, ни для скользунов любого другого мира.

Поэтому мы не стреляем друг в друга. Обман партнера – это ведь не война, это ближе к дипломатии.

Разумеется, в Малине никакого покушения на президента не готовилось. Тьфу на него, на этот мир воров, взяточников и дурацкой слежки всех за всеми. Хотя мы здорово разворошили этот муравейник, и я опасаюсь, что нам еще придется так или иначе сглаживать последствия наших действий. Но отработали мы неплохо, что и говорить. Обидно только, что мы ничего не знали об истинной подоплеке событий – ну, кроме, может быть, Терентия нашего Семеновича, понимаете ли. Но ведь это было необходимо для успеха операции…

Мы понимаем. Мы всё понимаем. Но Балыкину я это еще припомню. Во всяком случае, пусть не рассчитывает на мою помощь, когда надо будет затаскивать в наш подвал новый сейф.

– Хочешь в основной состав? – внезапно спрашивает он меня, предварительно с чувством высморкавшись.

Я растерянно моргаю. Почему он предложил это мне? Не Степану, не Герману, не Юлии, а именно мне? Я стою, как дурак, а на меня смотрят, мне завидуют…

Я медленно качаю головой.

– Нет.

– Ну, ты подумай, а я тебя потом еще раз, понимаешь ли, спрошу.

– Я уже подумал.

Вот именно. Меня ждет Мара. Меня ждет мир, где мне хорошо и покойно. Даже информация о Золотом Веке не в состоянии толкнуть меня к немедленной активности. После – может быть. Но я не стану искать ничьих милостей.


Эх, нет последней фразы! Мне еще предстоит ее придумать – броскую и запоминающуюся, – а пока я могу констатировать: скелет романа готов. Первого романа цикла. Позже наращу мясо, а пока могу расслабиться: основное дело сделано, и оставлена интрига для романов-продолжений. Может быть, их будет даже не пять, а больше. Там посмотрим. В них будет многое: прогулки по мирам типа Вивария или даже еще хуже, успехи головоломных операций и обидные провалы, грань настоящей войны скользунов, Сонный Паук, миры смешные и миры страшные, а на закуску – Золотой Век и тысяча лет жизни если не для всех и каждого, то уж по меньшей мере для героя и его близких. Может быть. Я еще не решил.

Ведь чем хорош цикл? Во-первых, читатель уже прикормлен, как подлещик в озере, и должен с нетерпением ждать следующего романа. Во-вторых, в следующем романе всегда можно объяснить сюжетные нестыковки предыдущих опусов. В-третьих, если кто-нибудь наморщит нос – мол, интрига вяловата и сюжет недостаточно динамичен, – то ему сразу же укажут: «Дурень! Ты второй (четвертый, девятый) роман этого цикла почитай! Вот там – круть!»

Впрочем, указали бы на Земле, а не на Зимле. Здесь фантастика развита слабо и большей частью эксплуатирует тему далеких планет и небывалых изобретений гениальных инженеров. Чисто приключенческая фантастика здесь пока в новинку, и грех этим не воспользоваться. Конечно, с изданием будут проблемы, мне обязательно скажут: «Это же антинаучно!» – но эти трудности преходящи, и цикл рано или поздно издадут. И продадут на «ура». Я не верю в это – я это знаю.

Дописать бы только…

Вот черт! Я и забыл о таинственном госте, что прятался в берлоге Степана! Женщина-скользун из ненашего мира, да? Ну и ладно, не стану ее вычеркивать. Сделаю лучше: введу в каждый роман подобную интригу без развития, и пусть в последнем романе все эти развешенные на стенах ружья выстрелят залпом. И полезут скелеты из шкафов.

Подбрасывая сосновые чурки в камин, меланхолично размышляю: что сказал бы читатель, узнав, что на самом деле никакой я не фантаст? Ну почти никакой. Приукрашиватель действительности – это да. Ампутатор малоинтересного. Доморощенный художник-декоратор, вот я кто. А что на это сказала бы Мара?

Кстати, не ее ли это звонок в дверь? По времени – рановато. Но, может, ее отпустили с дежурства?

Это не Мара. В дверном проеме стоит Балыкин.

– Позволишь войти? – осведомляется он.

Куда ж я денусь.

Он входит. Нет, между нами не состоится разговор о том, почему лифт имеет педали и как меня погрызли зайцы. Это старо, это уже было. Шрам на моей шее стал почти незаметен, а шрам на животе Балыкину не виден. О том, как я его получил, я намерен написать в третьем романе. Приукрашу, конечно, как же без этого.

– Я все еще могу на тебя рассчитывать? – с места в карьер осведомляется Балыкин, и я понимаю: времени у него в обрез. Иначе он попросил бы чаю с сахаром – подкормить мозговые извилины.

– Конечно. – Энтузиазма его слова не пробуждают во мне никакого, а почему – читайте в четвертом романе. Но я готов к работе. Небось опять надо будет спереть какой-нибудь экспериментальный образец из опытной лаборатории в технологически развитом мире…

– Тогда собирайся.

## Вопрос права

Завтра меня будут судить.

Нет, я не виновен, во всяком случае, таковым себя не считаю. Дело за малым – чтобы таковым меня не сочли присяжные. У них будет трудная задача, и я им заранее сочувствую. Впрочем, завтра будет видно, кому в действительности пригодится сочувствие. Боюсь, что мне. И истец, я уверен, не пожалеет слов для того, чтобы обрисовать мои им же вынужденные поступки в самом черном и невыгодном для меня свете. Он взбешен и жаждет мщения, сладострастно потирая руки.

Пусть. У меня еще есть надежда: в сущности, ведь не доказано, что я совершил преступление. И может быть, то, что я собрался написать, как-то поможет делу? А что, это, пожалуй, идея. Оратор из меня никакой, чего доброго, начну невразумительно мямлить, когда судья спросит меня о мотивах, – но если мне удастся выразить на бумаге хотя бы десятую часть того, что мне пришлось пережить, весы Фемиды должны дрогнуть. Обязаны. У меня, как и у всякого другого, есть право давать показания в письменном виде.

Приговор? Не думаю, что он будет очень уж суров – вероятно, лишение какого-либо гарантированного права на более или менее продолжительный срок. Какого? – вот вопрос.

Права на жизнь? Разумеется, нет: никакой суд не правомочен решать такие вопросы, будь я хоть трижды убийцей. Не Средние века. К тому же, я никого не убивал. Это меня чуть не убили.

Права на общество себе подобных? Не смешите меня. Это не наказание, а благо. От себе подобных только и жди какой-нибудь пакости или нечуткости – нет, не ко мне лично, это бы еще полбеды, – а к делу, которому я посвятил большую и лучшую часть своей жизни. Делу! – а не общению с субъектами вроде моего истца.

И далее – в том же духе, по перечню гарантированных прав. Решительно не возьму в толк, как суду удастся решить главную свою задачу: заставить преступника раскаяться? Во-первых, я не считаю себя преступником и не постесняюсь заявить об этом во весь голос, а во-вторых, не раскаиваюсь и раскаиваться не собираюсь. Уверен: всякий на моем месте поступил бы точно так же. Если не хуже.

И все-таки я кривлю душой. Есть, есть одно право, лишения которого я смертельно боюсь… Черт, что за плоское слово – «боюсь»? Совершенно не отражает сути моего состояния. Страшусь? Бр-р… Ужасаюсь? Еще того хуже. Нужного слова нет. Но эпитет «смертельно» верен, потому что отнять у меня это право – все равно что отнять право на жизнь. Не менее.

Я вам скажу, какое это право, все равно ведь догадаетесь рано или поздно. Но постарайтесь не смеяться. И уж тем более не нужно меня жалеть, жалости я не терплю. Откройте перечень гарантированных прав и прочтите на странице пятой под номером двадцать семь: «Право на время, материалы и условия, необходимые для занятия деятельностью, не представляющей угрозы для человечества и выполняемой в свободное от основного труда время». Витиевато, но исчерпывающе. Некоторые называют это правом на хобби.

Ну вот, еще одно идиотское слово.


Чахлое растеньице неопределенного цвета, конус ломких листьев, окружающих хилый стебель с единственной почкой наверху, из которой, может быть, лет через пять разовьется вялый скомканный цветок. А может быть, и не разовьется. Природа решила пошутить, отпустив растению долгий тепличный век и очень мало жизни. Росток до того слаб, что трудно понять, как он вообще способен выбраться из земли, – но он все же выбирается, похоже, только затем, чтобы печально продемонстрировать миру свою бледную немощь. Это, с точки зрения профана, и есть конусоид остролистный, привередливый гость, завезенный из невообразимой дали будто специально для того, чтобы людям вроде меня было чем заняться.

Выращивать конусоиды – дело почти безнадежное, а если за это берется простой любитель, то безнадежное втройне. В девяноста восьми случаях из ста он разорится на рассаде, ничего не добившись, а если не разорится, значит, он либо очень состоятельный человек, либо плохой любитель. Удачи редки. И если любителю удалось-таки взрастить, да еще в обыкновенных цветочных горшках, пару кривоватых росточков, годных для высаживания в грунт, то этот любитель вправе преисполниться любой степени самодовольства, включая сочинение од и мадригалов в свою честь. Другой пользы от конусоидов нет и не предвидится. Зато счастливый обладатель проросшего уникума отныне обречен на плохой сон и скверный аппетит. Он отложит деловые встречи и отменит самое необходимое, чтобы иметь возможность лишний раз подышать над росточком или поэкспериментировать с новым видом питательной смеси. Если любитель человек увлекающийся, он потерян для общества навсегда. Это маньяк. Он одержим стремлением познакомить мир с принадлежащим ему чудом. Если ему удается затащить к себе какого-нибудь простака, он благоговейно указывает перстом на цветочный горшок и тут же, наслаждаясь и мучаясь одновременно, шипит на гостя, подошедшего к растению слишком близко. Друзья к нему не ходят. Широкие слои общественности, к сожалению, прискорбно равнодушны к вопросу акклиматизации конусоидов на Земле. Остается одно: стучаться в двери ботанических институтов и селекционных центров во всей обитаемой Вселенной и регистрировать свои ростки под разными номерами в надежде когда-нибудь встретить свое имя в почтенном академическом каталоге. И вот он гордо ступает на борт космического лайнера и дерзит помощнику капитана, категорически отказываясь сдать свои горшки в багаж под надзор киберов. Дрожа за судьбу своих питомцев, он неуклонно движется к розовой мечте – не к славе, нет, слава ему не нужна, – а только к признанию своих усилий и трудов, поистине титанических. Это смешно, скажут многие. Что же тут смешного, достойно отвечу я, если человек определил цель и смысл своей жизни?

Итак, горшки пристроены в каюте, разбитый в пух и прах помощник капитана уходит искать, на ком бы сорвать злость, а вдохновенный любитель даже еще не осознал своей победы. Ему сейчас не до подобных мелочей: ведь предстоит старт, затем маневры корабля, затем разгон – и все это время на хрупкие ростки будут действовать совершенно недопустимые перегрузки. Но истинный любитель охотнее выдержит взлетные четыре «же», стоя посреди каюты со штангой на плечах, чем позволит росткам ощутить хотя бы малейший дискомфорт.

Левитационная ванночка спасает дело. Они безумно дорогие, эти ванночки, и вдобавок весьма далекие от совершенства, с точки зрения конусоидоводов, – их применяют главным образом для доставки трансплантируемых органов на слаборазвитые планеты – и тем не менее именно ванночка дает ростку неплохой шанс выжить в полете. Между прочим: если вам когда-нибудь встретится любитель конусоидов, не имеющий левитационной ванночки, плюньте ему в лицо: он либо шарлатан, либо вандал, не заслуживающий права называться подлинным любителем.

С такими я не желаю иметь ничего общего.

Всякий нормальный человек проводит во сне третью часть жизни. Любитель конусоидов – меньше. В глубине души он уверен, что, если с ростками случится самое худшее, это произойдет именно во время его сна. На ночь его мучают скверные предчувствия, а снятся ему кошмары. Нет, я отнюдь не ручаюсь, что с каждым любителем дело обстоит именно так, и не претендую на полноту картины. Не взыщите, я всего лишь описал свои личные ощущения.


Кошмар прервался на середине, и я понял, что проснулся. Выла сирена, и кровать ходила ходуном, так что моя голова скакала по подушке, а ноги, продетые в пижамные брюки, от каждого толчка взлетали к потолку каюты. Спросонья я туго соображал и для начала попытался перевернуться на другой бок, чтобы досмотреть, чем там кончилось дело, но подлая конструкция, послушная программе побудки, накренилась и вывалила меня на пол, да так, что горшки с конусоидами, стоящие рядом на журнальном столике, вздрогнули и угрожающе закачались. Я осатанел. Когда я с облегчением убедился, что ростки целы, первым моим желанием было содрать с мгновенно присмиревшей кровати одеяло и устроиться доспать на полу, заткнув уши, чтобы не слышать воя сирены. Знаю я эти штучки. Один-два раза за время рейса на любом пассажирском корабле принято устраивать учебную метеоритную тревогу, причем, как правило, в ночные часы. Дань традиции замшелых времен, когда на трассах еще можно было встретить метеорит, способный пробить броню лайнера. Теперь такие реликты давно выбиты, а традиция будить людей осталась – с кровати спихнули, и сирена вот воет.

Традиция в космосе почти закон, а законы отличаются одним свойством: их необязательно чтить, над ними можно смеяться, их можно даже не знать, но соблюдать их нужно. Поэтому я ворчливо оделся, вышел в коридор и стал искать ближайший спасательный вельбот. В коридоре было пусто, и я сперва, вообразив, что все пассажиры уже успели занять свои места, даже припустил рысцой, но тут из-за двери семейной каюты донеслось приглушенное сиреной сонное бормотание и довольно явственный смешок. Разумеется, там и не думали сломя голову бежать спасаться, а скромно и терпеливо ждали отбоя тревоги и, позевывая, проверяли, не перестали ли уже взбрыкивать кровати. Проклиная свое законопослушание, я доплелся до первого из двух пристыкованных к нашей палубе вельботов и дернул ручку люка. Пусто. Один я такой ненормальный. Ладно, решил я. Посмотрю во втором и пойду спать. По крайней мере упрекнуть меня будет не в чем.

…Он набежал на меня прямо в пижаме, суетливый пухленький человечек с трясущимся брюшком навыпуск, потный и растерзанный, прижимающий к боку большой портфель. На его лице было написано отчаяние. Трудно запомнить всех пассажиров, особенно с других палуб, но этого я узнал: видел на смотровой площадке и в ресторане. Наверное, бедняга сразу, еще не до конца проснувшись, кинулся искать вельбот и заблудился. Помнится, глядя на него, я подумал, что нечего так бегать, если не умеешь справиться с одышкой. И еще с удовлетворением отметил, что существуют люди еще более ненормальные, чем я сам.

Мысль мелкая, тщеславная. Но, как вскоре выяснилось, настолько справедливая, что даже как-то неловко называть ее просто мыслью. Голая Истина.

– Вы – что? – спросил я строго.

Вместо ответа человечек отпихнул меня в сторону и полез в люк вельбота. На него было жутко смотреть.

Стоит мне в самой спокойной и унылой обстановке увидеть смертельно перепуганного человека, как я, вместо того чтобы его высмеять, сам начинаю нервничать. Наверное, это оттого, что смертельно перепуганных людей мне в жизни доводилось видеть очень уж мало.

Захлопнувшийся было люк распахнулся рывком. На меня уставились налитые ужасом глаза. В них было все: свист воздуха, уносимого в пространство через рваную пробоину, грохот осыпающихся переборок, визг осколков в тумане конденсата и самое страшное: океан жидкого огня из пробитого двигателя, врывающийся в жилые отсеки… Мне стало не по себе.

– Ну что же вы! – закричал он, чуть не плача. – Лезьте же!

По его залысинам сбегали крупные капли пота.

И я, представьте, чуть было не полез в этот люк. До сих пор не могу вспомнить об этом без стыда. Я совсем забыл о своих ростках, на одну секунду – но забыл!

– Стойте! – закричал я, опомнясь. – Подождите меня! Мне необходимо вернуться в каюту. Я мигом! Ждите меня зде-е-есь!..

Последнюю фразу я выпалил уже на бегу. Она-то меня и погубила.

– Вы с ума сошли! – завопил человечек мне вслед. – Через полминуты будет поздно, слышите! Да остановитесь же вы, кретин!..

Я его не слушал. Полминуты! У меня оставалось только полминуты, и я должен был успеть спасти свои ростки. Я несся по коридору гигантскими прыжками. Какое счастье, что перед сном мне пришла в голову спасительная мысль навинтить на горшки с конусоидами защитные колпаки! Если бы я этого не сделал, можно было бы никуда не бежать: ростки были бы обречены. Никогда бы себе не простил.

Между прочим, следовало подумать еще и о людях. По-прежнему не умолкала сирена, и по-прежнему в коридоре, ведущем к спасательным вельботам, не было ни души. Никто не желал спасаться. Мирные пассажиры, недовольные тем, что кто-то так не вовремя прервал их сон, уверенно полагающие ночную побудку обыкновенной учебной тревогой… и не без основания. По статистике, в пассажирских рейсах на десять тысяч учебных тревог приходится одна настоящая – так зачем же куда-то спешить? Вот потому-то число жертв в космосе растет, а не уменьшается, несмотря ни на какие тревоги, и неудивительно.

Теряя драгоценное время, я тормозил возле дверей кают – одна дверь, другая, третья… Черт знает, сколько здесь кают! Я колотил в двери что было сил. Я кричал: «Спасайтесь! Да проснитесь же!! Тревога!!!» Я зря терял время. Из первой каюты мне сквозь дверь весело пожелали спокойной ночи, из второй доносился тяжелый храп, а невидимый, но крайне раздраженный обитатель третьей каюты грубым голосом послал меня поискать точное место Большого Взрыва, найти его и там остаться. Эти идиоты ничуть не верили в самую возможность катастрофы; чтобы их спасти, потребовалось бы каждого брать за шиворот и тащить к вельботу, а спасаемый еще упирался бы.

К черту! Я не склонен мешать самоубийцам – в конце концов, это их право. Но мне умирать еще рано, и я должен спасти свои ростки, плод трудов, мук и терзаний многих лет. Ростки должны уцелеть во что бы то ни стало.

Вот они! Сгибаясь под тяжестью бесценного груза, я бежал назад к вельботу. Мне казалось, что воздух внутри корабля стал разреженным, и я дышал с хрипом, судорожно разевая рот, и все никак не мог поймать достаточно воздуха. Сообщения о разгерметизации не поступало, но на терпящем бедствие лайнере возможно всякое. Следовало спешить. Скорее!

Как мне хватило рук, чтобы за один заход унести самое главное – о том отдельный разговор. Кое-что, конечно, пришлось бросить. Бедные ростки под прозрачными колпаками дрожали при каждом прыжке, и у меня сжималось сердце, но я не мог при всем желании уделить горшкам больше одной руки, а другой рукой я прижимал к себе левитационную ванночку, наспех набитую баллончиками со стимуляторами и питательной смесью для ростков, рукописный дневник наблюдений и усовершенствованный мною биотестер. Между прочим, левитационная ванночка только называется ванночкой, а вы попробуйте удержать ее одной рукой. Ванна! Сорок один килограмм чистого веса.

Горячий пот заливал мне глаза. Скорее! Прошло уже не тридцать секунд, а, наверное, пятьдесят. Человечек ждал меня, высунувшись из люка по пояс, и его лицо не выражало ничего, кроме отчаяния.

– Да быстрее же! – закричал он страдальчески, увидев меня. – Полезайте!

Я перевел дух. Все-таки он рискнул дождаться меня, не стартовал. Хороший, наверное, человек.

– Примите горшки, – сказал я, просовываясь в люк. – Только осторожно, не тряхните их случайно. Ставьте их вон туда, на кресло. Вот-вот, сюда. Да осторожнее же, черт!.. Что там у вас – портфель? Поставьте-ка его на пол. Вот так.

Я подал ему второй горшок. Пришлось прикрикнуть на него, чтобы он не трясся. По-моему, он уже жалел, что связался со мной, отсчитывал в уме секунды и прощался с жизнью.

– Теперь ванночку, – скомандовал я. – Быстрее! Подберите ноги, поставим ее на пол. Хватайте же, ну!

Этого человечек не выдержал.

– Какая еще ванночка, – завизжал он на высокой ноте, – если мы сейчас погибнем! Бросьте ее! Да бросьте же, идиот! Все равно она не пройдет в люк!..

Бросить ванночку, ха! Ляпнуть такое мог только дремучий невежда в вопросах разведения конусоидов, которому в определенных ситуациях лучше помалкивать и не вмешиваться в действия специалистов. Еще несколько секунд я, закусив губу, пытался протиснуть ванночку в люк – и прямо, и боком, и по-всякому, пока не понял, что мои усилия бесполезны, – и каждая упущенная секунда могла оказаться для нас последней. Человечек рыдал. Сирена продолжала выть – надрывно, стонуще. Лайнер летел навстречу катастрофе.

Горстями я швырял в люк баллончики, пипетки, иглы – все, что смог запихнуть в ванночку. Скорее! Нужно успеть! Нужно!!.. И я успел запрыгнуть в люк, как мне показалось, в последнюю секунду, и тут же человечек взвился и, издав громкий всхлипывающий звук, изо всех сил дернул рычаг старта. Меня толкнуло: вельбот дрогнул и медленно заскользил по магнитным рельсам. Обратный путь был отрезан. Мы были спасены: теперь уже ничто не могло нас остановить, разве что прямое попадание метеорита в эвакуационный кингстон. Более того, я спас свои конусоиды!

Впрочем, спас ли еще? Не факт. Вытирая с залысин обильный пот, человечек с изумлением смотрел, как я устраиваю свои горшки на противоперегрузочном кресле и фиксирую их ремнями. Конечно, кресло не спасет ростки от толчков, но и не даст им погибнуть сразу же. А это пока главное.

Едва я успел закрепиться сам, как нас рвануло вбок – спасательные вельботы пассажирских судов, в отличие от разведывательных ракет крейсеров, выстреливаются не вперед, а в сторону. Глухо чавкнул кингстон, и мы увидели звезды, а на левом экране возникло громоздкое тело лайнера, медленно удаляющееся в пространство – вельбот уходил в сторону от линии соприкосновения с таящейся впереди опасностью. Затем заработали носовые двигатели торможения, и мы бестолково забились в ремнях безопасности, с опозданием осознав, что наш вельбот оказался устаревшей моделью без поворотных кресел. Хотелось ругнуться: держат же подобную заваль на лайнерах, рекламируемых как первоклассные! – но и ругнуться я не мог, а на соседнем кресле схваченный ремнями человечек пучил налитые глаза, как недоваренный рак, и задыхался. Ладно, мы-то выдержим, главное то, что конусоидам абсолютно безразлично, повернуто кресло или не повернуто. Им плохо в любом случае.

Уф-ф! Кажется, спасены. Лайнер проскочил мимо нас, как пустынный смерч мимо залегшего верблюда. Через две секунды он был уже далеким светлым пятном, уходящим в черноту; через пять секунд он стал похож на яркую звезду, быстро теряющую блеск, потом на тусклую искорку, едва заметную среди тысяч других звезд. Наконец звездочка погасла совсем.

И мы остались одни.

Минут тридцать мы всматривались в черноту, с замиранием сердца ожидая вспышки, похожей на вспышку сверхновой, в той части неба, куда ушел лайнер, но вспышки все не было. Если бы мои мысли не были столь заняты ростками, то наверняка я понял бы гораздо раньше, что ее и не должно было быть. Но в тот момент я ощутил всего лишь осторожное сомнение.

А космос вокруг нас был пуст и к нам безразличен.

– Но где же другие вельботы? – спросил я. Вопрос был резонным: по идее, с терпящего бедствие лайнера спасательные суденышки должны сыпаться как горох. Не может быть, чтобы абсолютно все пассажиры оказались такими же беспечными олухами, как мои соседи. Тут что-то было не так.

– Послушайте, – сказал я не очень уверенно. – Могу я полюбопытствовать: почему вы, собственно говоря, решили, что это была не обычная учебная тревога? Вам встретился кто-нибудь из экипажа?

Человечек оторвался от экрана, откинулся на спинку кресла и сложил пухлые ручки на животе. От его отчаяния не осталось и следа. Клянусь, более самоуверенного и самодовольного человека я еще не видел. Он смотрел на меня с видом явного превосходства.

– Я его почувствовал, – изрек он, противно улыбаясь. – До него оставался миллиард километров, но я его все равно почувствовал. В первый раз у меня получилось, – он сиял гордостью. – Вы должны меня благодарить за то, что спаслись, потому что мы оба наверняка погибли бы, если бы я его не почувствовал…

– Кого? – спросил я, начиная подозревать неладное.

– Метеорит, – радостно сообщил он. – Очень крупный обломок, почти астероид. Мы шли прямо на него, но теперь, конечно, для нас опасность уже позади…

– Постойте-постойте! – загорячился я. – Как это? Что это значит – «почувствовал»? Как вы могли почувствовать метеорит за миллиард километров? Это что, камень под ногами? Вы соображаете, что говорите? Или нет? В конце концов, существуют же для чего-то следящие локаторы или как их там?

– Существуют, – признал человечек все с тем же отвратительным тоном превосходства. – Конечно, существуют. Но на этот раз либо ошиблись они, либо ошибся корабельный мозг, поэтому вам повезло, что среди пассажиров оказался человек со способностями, которые в скрытом виде дремлют в каждом из нас и нуждаются лишь в должном развитии. Я имею в виду ясновидение, ридинг-эффект. Вы, я вижу, не в курсе…

– Что-о?! – закричал я, осознавая страшную правду. – Ясновидение? Так, значит, тревога и в самом деле была учебной?!

Он смотрел на меня и сиял. В его глазах ясно читался ответ.

– Ах ты!..

Нехорошо хватать человека за шиворот, но я это сделал. Нехорошо также возить его носом по заблокированному пульту управления, но я совершил и это. И уж совсем не следует говорить при этом слов, которых пришлось бы впоследствии стыдиться, а я наговорил ему немало всякого, и ошибется тот, кто подумает, будто мои выражения отличались чистотой и литературным благородством. Да, какое-то весьма непродолжительное время мне было стыдно – но теперь мне стыдиться нечего. Пусть благодарит судьбу за то, что я, не страдая ясновидением, не смог в тот момент предвидеть дальнейший ход событий и потому не вытряс из него душу. А следовало бы.

Не знаю, сколько времени я успокаивал нервы. Когда я его выпустил, лицо человечка было синим, прикушенный язык распух и не помещался во рту. Я немедленно почувствовал неловкость и извинился со всей возможной деликатностью. Человечек, как ни в чем не бывало, встряхнулся, привел себя в порядок и снова прилип к экрану. Уж не знаю, что он там ожидал увидеть.

– И фы такой ше, – сказал он немного погодя, с трудом ворочая распухшим языком. – Фы фше такие, даше лушшие предштафители, не шелаете дошлушать… Шерт, пошему ше так долго не фидно фшрыфа?

Я оглянулся на горшки. Ростки, слава богу, были в порядке. Впрочем, по внешнему виду конусоидов никогда нельзя судить, в порядке они или не в порядке. А этому – взрыва хочется. Псих.

– Не будет взрыва, – сказал я мрачно. – А ваш метеорит, извините, фикция. Как и ваше ясновидение. Надо же было мне, дураку, вас послушать! Где теперь лайнер? – Я ткнул пальцем в черноту на экране. – Ну? Покажите мне его. Если бы мы остались в своих каютах, то сейчас бы преспокойно досматривали сны, а не болтались без дела посреди Вселенной. Между прочим, если вы думаете, что лайнер затормозит и начнет нас разыскивать, то глубоко заблуждаетесь. Мы – классические потерпевшие кораблекрушение, и все из-за вашего ясновидения!

– Яшнофидение не фикция, – возразил человечек. – Фаш лайнер погиб шо фшеми людьми, а ешли не ферите, то дафайте попробуем догнать.

– Как?! – закричал я на него. – Спасательные вельботы все до единого на автоматическом управлении. Вы что, знаете, как разблокировать пульт? А управлять вельботом вручную вы умеете?

Он не умел. И значит, нам предстоял путь к одной из ближайших спасательных планет – удовольствие недели на две, а если не повезет, то и на все три. Да еще ждать спасателей. Выдержат ли такое мои хрупкие ростки? Может быть, да, а может быть… страшно и подумать. О конусоидах ничего нельзя знать заранее, можно только пытаться продлить их жизнь, насколько это вообще возможно. Накрытые колпаками, в надежных горшках, оснащенных системами термо-, влаго– и магниторегуляции, ростки, возможно, продержатся месяц-другой, если не забывать вовремя менять баллончики с питательной смесью. Но уж я-то, конечно, не забуду! Гораздо хуже то, что все это время мне придется провести бок о бок с типом, к которому я чувствую естественную неприязнь одураченного человека, смешанную с неловкостью за свою несдержанность. Однако сосуществовать с ним как-то придется.

Из вежливости я представился, и человечек, в свою очередь, назвал мне свое имя. Он вообразил, будто меня интересует его имя. Он ошибался. Я не собирался уделять ему свое время. Приятно побеседовать с разумным человеком, особенно, если он хоть что-нибудь смыслит в конусоидах, но разговаривать с умалишенным, из-за которого я влип в эту дурацкую историю, – увольте. Это монстр. Рыба-Кит – вот как я прозвал его в самом скором времени. По-моему, попал в точку.

Прошло десять секунд.

– Вы что читаете? – спросил он.

– Звездный атлас, – ответил я нелюбезно. – Хочу понять, где мы по вашей милости находимся и далеко ли отсюда до спасательной планеты. А вы что думали?

– А-а, – сказал он. – Правильно.

Прошло еще секунд пять. Рыба-Кит сидел молча, всматривался в черноту на экране, вслушивался и, по-моему, даже внюхивался.

– Недалеко, – сказал он, улыбаясь. – Совсем недалеко, я это чувствую. И планета хорошая. Если бы вы, подобно мне, всерьез занялись развитием дремлющих в вас способностей, вы бы тоже почувствовали, что планета недалеко. Хотите, попытаемся вместе?

– Не мешайте, – сказал я. – Я занят.

Прошло еще две секунды.

– А скажите, – вкрадчиво произнес Рыба-Кит, – что вы вообще думаете о парапсихологии?

– Ничего не думаю, – ответил я, не отрываясь от атласа и тщетно пытаясь определить наше местоположение в пространстве. – Лично с ней не сталкивался. Какое мне дело до парапсихологии? Дремлют способности – ну и пусть себе дремлют. Нужно уважать чужой сон.

Прошла секунда. Рыба-Кит начал закипать.

– Так что же, – довольно агрессивно атаковал он, – вы, стало быть, вообще не верите в парапсихологию?

Я глубоко вздохнул и решительно захлопнул атлас. Нет, заняться делом мне здесь не дадут, и мне же хуже будет, если я стану это терпеть. Настырного собеседника пора было ставить на место.

Плохо же я знал Рыбу-Кита! Позже я усвоил, что его абсолютно невозможно поставить на место. Ни на какое.

– Мне нет дела до парапсихологии, – объявил я. – Есть ли она, нет ли ее, мне как-то безразлично. Допускаю, что есть, хотя за те несколько столетий, что о ней талдычат, она вполне могла бы превратиться в серьезную науку, а поскольку этого не произошло, то, по-видимому, никакой парапсихологии в природе не существует. А «верю» или «не верю» – это все, извините, не научные категории. – Черт возьми, я был так глуп, что пытался его убедить. – Научные категории – «знаю» или «не знаю». Так вот: я не знаю. И знать не хочу.

Прошла минус одна секунда. Рыба-Кит взорвался раньше, чем я успел договорить.

– Здесь! – закричал он, брызгаясь, и схватился за свой портфель. – Здесь собрано все, что может с легкостью опровергнуть идиотские рассуждения таких вопиющих дилетантов, как вы! Существование экстрасенсорных способностей человека не отрицали величайшие мыслители древности и современности, и не вам с ними спорить! Парапсихология, если хотите знать, до сих пор не признана наукой только из-за воинствующего самодовольства невежественных обывателей, вроде вас, да нескольких десятков ученых ортодоксов! И есть еще крикуны, такие, как…

– Как вы, – закончил я не без удовольствия. – Замолчите, сделайте милость. У меня от вас голова болит.

Рыба-Кит запнулся и разинул рот. Как рыба. Потом до него дошло, и он стал раздуваться. Как кит.

– Уймитесь, – упредил я. – Давайте лучше спать. Не хватало нам еще подраться. Не знаю, как вам, а мне сегодня выспаться не дали. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – произнес кто-то. Я вздрогнул. Но тут же понял, что голос исходит от обшивки вельбота, и успокоился. По-видимому, за нами присматривало какое-то автоматическое устройство.

– Спокойной ночи, – пожелал ему и я.

– А я не сплю, – ответило устройство.

Рыба-Кит покричал еще немного, побрызгал слюной и мало-помалу успокоился. Когда он наконец заснул, полулежа в кресле, нездоровое любопытство толкнуло меня исследовать содержимое его портфеля. Там не было ничего, кроме книг. Книги о парапсихологии и месмеризме. Книги о телепатии и телекинезе. Книги о смежной области – полтергейсте. Было «Практическое руководство по ясновидению» некоего Р.Х.Бауха. Был один толстый фолиант под названием «Медуизм. Теория, практика и прогнозы». Имелись и старинные трактаты, написанные на мертвых языках неизвестными буквами, а некоторые – иероглифами. (Позже выяснилось, что мертвыми языками Рыба-Кит не владеет, а иероглифы ему необходимы для самососредоточения, слияния чего-то с чем-то, усиления экстрасенсорного восприятия и генерации вокруг себя какого-то поля. Не разобрал какого.) Всего книг оказалось десятка два. Я вздохнул и вернул портфель на место. Уж если человек, подобно мне, вместо личных вещей спасает малопригодные в практической жизни предметы, то похоже, что любитель нарвался на любителя. Может быть – на фанатика. Я понял, что мне не повезло.

Тогда я еще не знал, до какой степени мне не повезло!

Между прочим, классификация фанатиков допускает наличие двух типов: фанатиков самоуглубленных и фанатиков фонтанирующих. Не дай бог никому встретиться с представителем второго типа в ограниченном объеме пространства. Бойтесь этого, люди.


– Доброе утро, – проговорил в темноте некий воркующий голос.

Я открыл глаза и увидел склонившуюся надо мной лоснящуюся физиономию Рыбы-Кита. Застонав, я отвернулся – но куда можно отвернуться в четырехугольном отсеке с полированными стенами, отражающими все ту же физиономию? Положение было безвыходным, и я проклинал свою глупость. Вспоминать вчерашний день не хотелось. Он был ничуть не лучше тех кошмаров, что так любят преследовать меня по ночам. Обыкновенно мне снится, что мои ростки гибнут…

Беглый осмотр меня обнадежил: оба конусоида были целы и выглядели неплохо. Тьфу, тьфу, тьфу через левое плечо – и поменять баллончики с питательной смесью!

– Осмелюсь выразить надежду, что вы на меня не сердитесь, – проворковал Рыба-Кит. – Все-таки я вас спас… – Здесь я так посмотрел на него, что он осекся. – Кхм. Знаете ли, вчера я несколько погорячился, но и вы должны понять меня: разве можно так грубо отзываться о том, что, может быть, составляет смысл жизни человека?

– Нельзя, – согласился я, думая о конусоидах. – Ни в коем случае.

– Тогда могу ли я надеяться, – продолжал он светски, – что вы примете мои искренние извинения?

– Приму, – сказал я, пытаясь свинтить баллончик с одного из горшков. Баллончик не отвинчивался. – Как не принять? Считайте, что уже принял.

– В таком случае не будет ли с моей стороны слишком смелым предположить, что вы, как интеллигентный человек, позволите мне заострить внимание на некоторых весьма и весьма любопытных аспектах парапсихологии как науки?

– Нет, – отрезал я, воюя с резьбой. – Нет. Заострить не позволю. И вообще разговаривать с вами о парапсихологии я не стану. Не на такого напали.

– Но почему?! – изумился он.

– Потому что это не тема для разговора, – сказал я. – Потому что говорить ни о чем можно до бесконечности, а у меня нет времени на болтовню. Я, извините, занят. Лучше найдите себе дело и не загораживайте мне свет.

Все-таки я был здорово зол на него за вчерашнее. Хотя умом понимал, что злиться мне нужно только на собственную глупость – но то умом…

Вконец вспотев, я все-таки отвинтил от горшка заевший баллончик и навинтил свежий. Черт знает что: если так пойдет и дальше, недолго сорвать резьбу. Ну ладно, пусть я заслужил такие мытарства, но росток-то тут при чем? Несправедливо.

Рыба-Кит внял совету и нашел себе дело: сел в соседнее кресло и принялся просвещать меня по вопросам парапсихологии. В его тоне проскальзывало участие: подумать только, ведь есть же на свете люди, никак не желающие понять, какие неисчерпаемые возможности сидят у них внутри!

У меня внутри сидела тоска. Раза два я не выдержал и рявкнул, но на Рыбу-Кита это не произвело ни малейшего впечатления, он даже не сбился. По-моему, он был вообще не способен обижаться. Вскоре я забрал горшки и перешел в корму на последнюю пару кресел. Это не помогло. Рыба-Кит следовал за мною, как привязанный. Уже через десять минут я был вынужден бороться с искушением надрать ему уши, но мой мучитель ничего не замечал. Будь мы по-прежнему на борту лайнера, я нашел бы случай скрыться и он бы меня еще поискал, – но куда сбежать в спасательном суденышке, рассчитанном всего-то на десять мест? В санузел?

Я решил не обращать внимания и попытался не слушать. Но то ли его голос обладал повышенной проникающей силой, то ли мой слух сам непроизвольно настраивался на единственный звук внутри вельбота, только мои потуги ни к чему не привели. Потоки, ручьи, целые реки слов проникали, казалось, в самый мой мозг и блуждали в нем без всякого желания выбраться наружу. Это было ужасно.

Только за едой я немного отдохнул. Правда, Рыба-Кит продолжал вещать и с набитым ртом, но все-таки это было уже легче. Живут же такие настырные типы! Между прочим, вот задача: как мне в сих условиях обеспечить должный уход за конусоидами, требующими, как хорошо известно, постоянного и напряженного внимания? Любой знаток признает, что это невозможно.

– Да хватит же! – взмолился я к вечеру. – Оставьте меня в покое, у меня от вас мозговая чесотка. Читайте лучше свои книги. Только, ради бога, не вслух.

– А вы не хотите почитать? – спросил он, доставая портфель.

– Увольте.

– А если даже не читать, – Рыба-Кит вдруг оживился, видно, напал на идею. – Вот посмотрите на эти иероглифы. Не правда ли, прекрасно? Красота и лаконичность, только и всего, скажете вы и будете не правы. Созерцание иероглифов успокаивает ум и улучшает ауру, но и это еще не все. Сейчас я вам покажу, вот, возьмите. Смотрите на иероглифы внимательно, постепенно сосредотачиваясь…

– И что будет? – спросил я.

Он не успел ответить. А если бы и попытался, я бы не стал слушать его бред.

– А что будет, – зловеще сказал я, вставая с кресла и медленно надвигаясь на Рыбу-Кита. Руки чесались. – А что будет, как вы думаете, если я сейчас ударю вас по голове и выброшу за борт? Чтобы вы не отравляли мою жизнь. А? – Я нависал над ним, как горилла. – Как вам это понравится?

– На помощь! – взвизгнул Рыба-Кит. Он понял, что я не шучу, да и как тут было не понять. – Спасите!..

Интересно, к кому он обращался?

– Ни с места! – раздался посторонний голос.

Я вздрогнул и нервно оглянулся. Никого. Ну и правильно, кто тут еще может быть? По-видимому, голос подал сам вельбот. Скучный такой голос, даже ленивый, с расстановочкой, как у человека, которому абсолютно нечего делать. Стоит такой балбес, вроде часового, зевает до икоты, ловит мух… Тьфу.

Рыба-Кит визжал не переставая. Деваться ему было некуда, я загнал его в угол.

– Остановитесь! – предупредил голос. – Вы собираетесь нарушить право человека на жизнь. В случае, если вы не измените своих намерений, я буду вынужден вас обездвижить.

Вот тебе и раз. Торжествующе хрюкнув, Рыба-Кит проскочил у меня под рукой и как ни в чем не бывало повалился в кресло. Меня передернуло. Какой-то безмозглый механизм намерен меня учить, мало того – распоряжаться моими поступками! Слыханное ли дело – обездвижить? Не слишком ли?

– Эй, железо, – начал я с оскорблений. – Ты кто такое, чтобы здесь командовать?

– Я являюсь модернизированной моделью мозгового механизма спасательного средства, – донеслось из стены ничуть не обиженным тоном. По-видимому, механизм был достаточно примитивным. – Сокращенно – ММСС-М. В мои обязанности входит доставка пассажиров на ближайшую спасательную планету и обеспечение им гарантированного минимума прав, утвержденных законодательно.

Рыба-Кит хихикнул.

– Так вот, о правах, – сказал я, стараясь не обращать внимания на Рыбу-Кита. – Почему ты, собственно говоря, решил, что я собираюсь его убить? Тебе известно, что такое гротеск, преувеличение? Я ведь только хотел, чтобы он от меня отстал, и не более. Что скажешь?

Надо отдать механизму должное, он не затянул с ответом:

– Намерение нарушить право человека на жизнь было высказано вами прямо и недвусмысленно, – сказал он, – а также подтвердилось вашими дальнейшими действиями. В этих условиях я был обязан не допустить нарушения права, входящего в гарантированный минимум.

– И эдак ты следишь за всеми правами, сколько их там? – спросил я из интереса. – Так-таки за всеми без исключения?

– За всеми, – ответило железо.

Очень мило. Я задумался. А ведь в этом что-то есть, что-то такое, что сразу переводит жизнь спасаемых пассажиров в ранг сравнительно безопасного времяпровождения. Что-то очень дальновидное и очень оскорбительное. Ведь если вдуматься как следует, что из себя представляет нормальный контингент на спасательном судне? Нетрудно вообразить: десять ополоумевших от страха пассажиров, будущее неочевидно, кто-то кого-то потерял, шум, слезы, дети плачут, нервы на пределе… Далеко ли до беды? Ну, положим, метать жребий, кого первым съесть, пассажиры не станут, еды полно, но так или иначе несколько недель сначала на вельботе, потом на спасательной планете люди будут вынуждены вариться в собственном соку вместе со своими претензиями и жалобами, со своими склоками и амбициями. Со своим нытьем. Худо. Иное дело мозговой механизм или как его там – совсем ведь иная ступень бытия. Он не командует, боже упаси, не вмешивается без острой нужды, не развлекает пассажиров научно-популярными лекциями, не показывает их детям мультиков – зачем? ОН СЛЕДИТ ЗА СОБЛЮДЕНИЕМ ПРАВ. Ему нет дела ни до неизбежной скуки на борту, ни до того, что людям, лишенным возможности выплеснуть на ближнего свои эмоции, хотя бы и с попранием каких-то прав, остается лишь скрипеть зубами в полном бессилии и медленно сходить с ума. Ну и пусть. Зато все люди останутся целы – как звери в клетке. Каждый – в своей, а тех, кто грызет прутья, можно и обездвижить. Чтобы впредь не грызли и берегли зубы.

– Но послушай, – сказал я, не стесняясь присутствием Рыбы-Кита – кстати, сам он наверняка бы и не подумал, что этого можно стесняться. – Но послушай… – Я собирался с мыслями. – Да! Кажется, существует право человека на общество себе подобных – это право входит в гарантированный минимум?

– Входит.

Рыба-Кит уже не хихикал, а внимательно слушал.

– А право человека на одиночество? – спросил я коварно.

– Входит.

– В таком случае я прошу защиты, – объявил я. – Человек, сидящий со мной рядом, нарушает мое право на одиночество. Убедительно прошу обеспечить защиту моего права.

Как я его, а! Пусть-ка механизм потрудится и подумает, как можно совместить право на общество с правом на одиночество. «Но позвольте!..» – начал было Рыба-Кит. Я отмахнулся – ждал ответа. Однако ответа не последовало.

– В чем дело? – раздраженно сказал я. – Разве тебе не понятно: я хочу реализовать свое право на одиночество!

– Реализуйте, – ответил вельбот. – Вы имеете полное право на реализацию этого права.

Рыба-Кит фыркнул и посмотрел на меня укоризненно. Конечно, он не был сознательным злоумышленником, он просто не умел и не хотел быть кем-то иным, а не самим собой. Но мне-то от этого разве легче?

– Как?! – закричал я. – Каким образом я могу это реализовать, ржавь ты трухлявая?!

Нет ответа.

– Не молчи, скажи что-нибудь. Как я могу реализовать свое право?

– В мои функции входит надзор за соблюдением гарантированного минимума прав, – ответил вельбот спокойно. – Что же касается реализации того или иного конкретного права, то человек, являясь носителем прав, должен позаботиться об этом самостоятельно.

Бр-р! Какое-то время я тряс головой, пытаясь сообразить, что к чему. До сих пор я жил, не особо разбираясь в юридических тонкостях, и неплохо жил. А теперь вдруг оказывается, что соблюдение прав и реализация права – это отнюдь не одно и то же, если я правильно понял этого механического дурака, и из одного вовсе не вытекает другое. Ладно, пусть, дураку виднее, – но как же мне в этих условиях прикажете реализовать свое право на одиночество, если я не могу задушить Рыбу-Кита или хотя бы оглушить его на время? Если в багажном отсеке и имеется хлороформ, вряд ли мне удастся его найти. Заткнуть себе уши? Нет уж. Связать Рыбу-Кита и соорудить из чего-нибудь кляп? Но ведь это будет нарушением права человека на свободу передвижения…

Я не успел додумать – Рыба-Кит подобрал с пола свой фолиант с иероглифами и спрятал его в портфель. Взамен он достал «Практическое руководство по ясновидению» Р.Х.Бауха. Я отвернулся и сжал зубы, чтобы не взвыть.

На третий день пытка повторилась. Рыба-Кит нашел в моем лице незасеянную почву и с жаром продолжал ее обрабатывать. Он мешал мне ухаживать за конусоидами. Он не дал мне заполнить дневник наблюдений. К концу дня я был похож на мученика инквизиции, подвергаемого изнурительной пытке и мечтающего только о том, чтобы палач как-нибудь поскользнулся и свернул себе шею. Может быть, мне удастся удавить его прежде, чем вельбот меня обездвижит? Вряд ли. Но если полет продлится еще неделю, думал я обреченно, – я, пожалуй, попробую…

На четвертый день мы сели.


Спасательная планета – вот она, под ногами, – это, как правило, планета земного типа, способная дать приют терпящим бедствие. Ни одна мало-мальски протяженная космическая трасса не считается сданной в коммерческую эксплуатацию до тех пор, пока вдоль нее не оборудовано необходимого количества спасательных планет. На этих планетах прежде всего уничтожаются потенциально опасные для человека микроорганизмы, атмосфера насыщается кислородом до нужной кондиции, и в большинстве случаев работа на этом считается завершенной. Спустившийся на планету вельбот включает радиомаяк, а пассажиры терпеливо ждут, когда их заберут спасатели, и между делом вдыхают аромат внеземной экзотики. Конечно, спасательная планета отнюдь не курорт и лишь в первом приближении годна для жизни человека, потому-то и не рекомендуется значительно удаляться от вельбота, обеспечивающего дополнительную защиту. Но я не был намерен следовать рекомендациям, а при каждом взгляде на Рыбу-Кита только укреплялся в своем решении. Будь что будет.

Нас чуть качнуло – вельбот коснулся поверхности планеты, вплавился в грунт заостренной нижней частью, выпустил где-то там, в глубине, фиксирующие лапы и укоренился. Теперь он стал нашим домом, из него можно было выйти в любой момент и почувствовать, наконец, вожделенную свободу.

Нет, насчет свободы, это я, пожалуй, хватил. Кое-какую свободу передвижения – назовем это так. И с оглядкой: кроме микроорганизмов на чужих планетах встречаются и организмы покрупнее.

Рыба-Кит, радостный и потный, уже колотился всем телом в люк и рвался на волю. Не тут-то было: прежде всего вельбот пожелал ознакомить нас с «инструкцией по краткосрочному пребыванию на спасательных планетах», каковую и прочел нам все тем же скучным голосом. В инструкции особо подчеркивалось, что обеспечиваемый вельботом радиус зоны защиты от местной флоры и фауны составляет восемьсот метров, а на большем удалении «права человека, входящие в гарантированный минимум, не могут быть соблюдены в полном объеме». На случай же стихийных бедствий (ураганы, извержения, лесные пожары) пассажирам давался мудрый совет искать спасения в вельботе. Вот и вся инструкция.

Как только голос замолк, люк откинулся сам собой и Рыба-Кит выпал наружу. Почти сразу после стука его падения до меня донесся торжествующий вопль: планета, по-видимому, была что надо. Тогда и я не заставил себя ждать.

Под моими ногами стелилась мягкая трава, а над головой синело небо. Вельбот стоял на невысоком холме, поросшем кое-где редким кустарником, вокруг простиралась ковыльная степь, невдалеке блестела река и по склонам речной долины спускался к воде лес. И по ту сторону реки – даль степи до самого горизонта. И желтое солнце, клонящееся к закату. И легкий ветерок, играющий ковылем. И ни одной хищной твари, способной оскорбить величие природы в ее стремлении к совершенству. И воздух… У меня закружилась голова. Это почти Земля, подумал я ностальгически. Это даже больше, чем Земля, это такая Земля, какой она должна быть и какой ее уже никто, по всей вероятности, не увидит. Здесь нельзя жить. Сюда нужно приезжать умирать, чтобы в конце жизненной гонки насладиться единением с природой, а с последним вздохом вспомнить настоящую Землю и подумать о том, что потерял, в сущности, не так уж много… И такой мир прозябает в ранге спасательной планеты!

Тут мои мысли заработали в другом направлении. Спасательная, значит, планета, так? А ведь Рыба-Кит пророчествовал, что спасательная планета окажется неподалеку и что это будет хорошая планета. Совпадение это или случай ясновидения – вопрос второй, а первый и главный: ведь он же меня теперь совсем замучает! И непременно выставит свое удачное «предсказание» в качестве неколебимого и исчерпывающего аргумента – а что делать мне? Я задумался. Гм, а ведь я знаю, что мне делать!

Багажный отсек вельбота был велик и чего в нем только не было, но я упорно искал то, что мне было необходимо, и нашел. Палатка – раз. Рюкзаки – из них я выбрал самый большой – два! Спальный мешок с химическим подогревом – три. Туристский топорик с фонариком в рукоятке – четыре! Консервы, посуда, тренога для котелка – пять! Все-таки над оснащением вельбота поработали и психологи: люди, оказавшиеся на спасательной планете, не должны ощущать себя несчастными пассажирами, потерпевшими бедствие. Они должны хоть в малой степени чувствовать себя первопроходцами, а свой лагерь – передовым форпостом земной цивилизации, и благодаря этому они должны крепче сплотиться между собой. Как бы не так.

На сборы ушло менее десяти минут – я торопился. Оба горшка с конусоидами были со всей возможной осторожностью пристроены в самой сердцевине рюкзака и обложены одеждой от тряски. Управившись с рюкзаком, я осторожно выглянул из люка. Рыба-Кит, устав кувыркаться в траве, бежал теперь с пригорка к реке, подпрыгивая на бегу, как резиновый мячик. Пока что ему было не до меня, и я знал, что другого такого шанса мне вряд ли дождаться. Я осторожно спустился на землю и, нервно оглядываясь, двинулся к лесу. Кажется, Рыба-Кит ничего не заметил. Он вовсю наслаждался полнотой жизни и вел себя как нормальный человек, это потом он приступит к самососредоточению, познанию Абсолютной Истины, общению с астральными силами, а может быть, даже к пению мантр. Но без меня.

Мягкая трава обнимала мне ноги, но не путалась в них. Стараясь идти плавно, чтобы не тряхнуть горшки, я отсчитал тысячу шагов. Потом еще сто. Если вельбот не наврал, то где-то здесь должна проходить граница зоны защиты. Что-то я ее не вижу.

Фью-у-уу-у… Бац! Что-то со свистом пролетело над моим ухом и шлепнулось на землю шагах в десяти впереди меня. Я подошел поближе. Ничего особенного, просто небольшой металлический ящичек, похожий на коробку для обуви. При моем приближении он вскочил на паучьи ножки и отряхнулся, как собака. Наверное, это был механический поводырь, вельбот выпустил его мне вслед, чтобы я не потерялся. А может быть, вовсе и не поводырь. Может быть, полицейский.

– Чего тебе? – спросил я.

– Внимание! – заверещал ящик и замигал красной лампочкой. – Вы опасно приблизились к границе зоны защиты, обозначенной моим настоящим местоположением. Если вы немедленно не повернете назад, спасательный вельбот будет вынужден снять с себя всякую ответственность за вашу жизнь!

– Так иди за мной и охраняй меня, – буркнул я, перешагивая через ящик. С этого шага я был предоставлен самому себе, если, конечно, этот пауко-собако-ящик не вцепится в меня и не потащит обратно силой.

– Внимание!.. – снова заверещал ящик мне вслед и в точности повторил все, что я уже от него слышал.

Дурацкий и никчемный механизм, не о чем с ним разговаривать.

В лес я вошел с большой опаской, держа наготове топорик. Сколько я ни искал, более серьезного оружия в вельботе не нашлось. Впрочем, съедят меня звери или не съедят – это еще вопрос, это мы еще посмотрим, зато, оставаясь наедине с Рыбой-Китом вплоть до прибытия спасателей, я наверняка сойду с ума. Это точно. Я шел и радовался. Крупных зверей мне не попадалось, следов их тоже, а несколько мелких зверьков, замеченных мною в траве, выглядели вполне миролюбиво. Планета была добра и благожелательна к людям. Она была спасательной в самом высоком смысле: она спасала меня от общества Рыбы-Кита!

И свершилось чудо: я вновь обрел способность думать! Я шел в глубину леса, перешагивая через выпирающие из-под земли корни, и мучительный шум в голове, не покидавший меня все последние дни, мало-помалу исчезал сам собой. Мои мысли текли легко и плавно, теперь я мог думать даже о Рыбе-Ките, не испытывая острой головной боли, и был счастлив. Безусловно, Рыба-Кит не был утонченным садистом, сознательно стремившимся довести меня до умоисступления, как не был он и глубоким знатоком предмета, о котором прожужжал мне все уши. А был он, если я правильно понял, просто новичком, ринувшимся в неведомую область, зажмуря глаза, и стремящимся в неофитском азарте объять необъятное, начинающим адептом-фанатиком, мечтающим, скорее всего неосознанно, через возвеличивание своего предмета возвеличить самого себя. У таких, как он, по моим наблюдениям, чрезвычайно развит инстинкт пророка, они просто не могут без того, чтобы не наставлять других на путь истины, они просто неспособны понять, как это у людей могут быть интересы, отличающиеся от их собственных, – и не поймут, пока их увлечению не исполнится год или два. Со временем одни из них становятся серьезными специалистами в выбранной ими области, а другие без всякой видимой причины бросают все и начинают собирать марки. И очень не любят, когда им напоминают о том, с каким жаром они еще так недавно вербовали себе сторонников… Странно, правда? Да нет, ничего странного. Человек, конечно, не конусоид, но и он достаточно сложен.

Я поставил палатку на лесной поляне, рядом с родником, наполненным восхитительной свежей водой, и подальше от деревьев, ибо не хотел, чтобы ночью на меня вдруг свалилась какая-нибудь живность. Солнце садилось. Лес тихо шумел на вечернем ветерке, и кричали в сумерках мелкие животные. Не спеша поужинав подогретыми на костре консервами, я последовательно заполз сначала в палатку, а потом в спальный мешок, и уж совсем было собрался уснуть, но не тут-то было. Как только наступила темнота, я немедленно ощутил жгучий укол в лицо и в ту же секунду изменил свое мнение о благосклонности этой планеты к человеку – еще и теперь вздрагиваю, вспоминая. Вторая раскаленная игла вонзилась в веко. А затем воздух под полотняной крышей вдруг загудел, задвигался, и в палатке стало очень тесно.

Сначала я вскрикнул. Потом заорал. У меня было открыто только лицо, и в мгновение ока на нем не осталось живого места. Вероятно, кровососущие твари набились в палатку через открытый вход, пока я ужинал, нежась у костра. Впредь наука дураку! Чертыхаясь и мотая головой, как припадочный, я вытянул из тесного мешка руки и принялся ожесточенно лупить себя по щекам и по лбу, но добился этим лишь того, что насекомые облепили не только мое лицо, но и кисти рук. Было ужасно больно, и я, продолжая что есть силы себя бить, чувствовал, как по лицу, испещренному укусами и раздавленными насекомыми, стекают капельки крови. Хуже всего было то, что я не мог дать себе свободы действий, а если бы начал кататься по полу палатки, оглашая окрестности воем и нелитературной бранью, как, вероятно, поступил бы на моем месте любой несчастный, терзаемый такой мукой, то наверняка опрокинул бы горшки с конусоидами, стоящие у меня под боком. Оставалось терпеть.

При свете фонарика мне удалось хорошо разглядеть этих кровососов. Это были самые настоящие рыжие комары или москиты, я не силен в их классификации, – но величиной с небольшую стрекозу, быстрые и увертливые, как реактивные истребители на противоракетном маневре, и безжалостные, как пираньи. Они пировали на мне вовсю, а насосавшись до отказа, секунду или две сидели, перебирая лапками, как бы в глубокой задумчивости, после чего отваливались и, трепыхнувшись раз-другой, замертво падали на пол. «Ага! – ликовал я, содрогаясь от жгучей боли. – Вот вам! Не нравится?» Очевидно, моя кровь была для этих кровососов чистейшим ядом, но кровососам было невдомек, и они не оставили меня в покое, пока последний из них не упал мертвым.

В мечтах я строил фантастические прожекты: объявить набор добровольцев-доноров, собрать как можно больше крови и опрыскать ею лес, не пропуская ни одного кустика, ни одного пня, пока последний рыжий упырь не задергает лапками в агонии. Разве не благородная цель? Чужие планеты должны доставаться кровью, и это правильно. Скажете, преувеличение? Ничуть. Если подобные москиты обитали на Земле в меловом периоде, тогда я знаю, отчего вымерли динозавры.

Обессиленный, я кое-как обтер свое уже начавшее опухать лицо, выключил фонарик и сделал вторую попытку уснуть. Напрасно: не прошло и пяти минут, как я явственно услышал невдалеке шорох ветвей и громовой треск сухого валежника. Какой-то зверь лез напролом, подбираясь все ближе к моей палатке, и если у этого зверя такой же нрав, как и у местных комаров, думал я, – то с ним шутки плохи. Я осторожно вылез из мешка и ощупью нашел топорик. Бежать было бессмысленно, да и некуда – леса я не знал. Оставалось драться.

Треск валежника прекратился: зверь вышел на поляну. Слабый свет коснулся деревьев – по-видимому, шкура зверя фосфоресцировала. Пора, решил я. Нет смысла сидеть и ждать, когда инопланетная тварь сожрет меня вместе с палаткой. Нужно принять бой снаружи, и пусть у меня мало шансов, но и зверюге не поздоровится… Я крепче сжал рукоять топорика и тихонько выскользнул из палатки.

В мою кожу немедленно впились тучи комаров, а в глаза ударил свет. Зверь подошел ко мне вплотную и произнес знакомым голосом:

– Вот вы где, оказывается! А я вас ищу, ищу…

– Уберите фонарик, – прошипел я, лупя комаров и кривясь от боли. – Кстати, как вы меня нашли? Вельбот дал биопеленг?

– Дал, – нехотя признал Рыба-Кит. – Но я бы вас все равно нашел, – добавил он, воодушевляясь, – ведь, как известно, поиск людей методами биолокации не более чем элементарная задача для подготовленного человека, пробудившего в себе естественные экстрасенсорные способности…

О боже!

– А почему вас не кусают комары? – перебил я, приплясывая. – Или они не едят экстрасенсов? Вот что, бросьте дурить и давайте сюда репеллент…

К тому моменту, когда мы вернулись в вельбот, я совсем опух от укусов и все тело невыносимо чесалось. Без репеллента меня бы просто съели. Следовало признать, что моя попытка к бегству провалилась самым жалким образом, и я это признал. Как признал и то, что мой мучитель оказался более крепким орешком, чем мне представлялось: ведь надо же – идти одному в кромешную ночь по незнакомым внеземным чащобам, подвергая свою жизнь опасности только лишь затем, чтобы вытащить из леса другого человека – на это, согласитесь, способен не каждый. Но он спасал не человека, мрачно думал я, продолжая мучительно чесаться. Он спасал своего слушателя, свою жертву, будущего подвижника новой веры, парапсихологии или как ее там. Это не подвиг, потому что подвигов из эгоизма не бывает… И Рыба-Кит блестяще подтвердил мое умозаключение тем, что до глубокой ночи читал мне лекцию о биолокации и таящихся в ней неисследованных возможностях. По чистой случайности мне удалось заснуть.


Наутро я нашел в багажнике мазь от укусов и смазал фасад, а как только Рыба-Кит, бросив нудить, удалился «предаться самососредоточению», пристал с расспросами к вельботу. Вельбот давно меня раздражал.

– Так это ты меня выдал? – спросил я, с трудом сдерживаясь и внутренне кипя. – Ты, железо старое?

– Не понял вас, – скучно ответил вельбот. – Если вас не затруднит, уточните запрос.

Вежливый, паразит!

– Какого лешего ты дал этому маньяку мой пеленг? – повысил я голос. – Я тебя просил об этом?

– В мои обязанности входит соблюдение гарантированного минимума прав человека, – заявил вельбот. – В том числе и права на информацию.

– На правдивую? – механически поинтересовался я, соображая, как лучше подойти к главному вопросу.

– На любую, – сухо ответил вельбот.

У меня пересохло в горле. Одно из двух: либо вельбот слишком глуп, либо глуп я. Право на ложную информацию – как вам это нравится?

– Уточни, – потребовал я.

– Абсолютно правдивой информации не существует, – пояснил вельбот, – поскольку средства сбора информации всегда ограниченны, а сам критерий правдивости размыт и не ясен. Любая информация является субъективной вне зависимости от того, собрана ли она человеком, либо машиной, и, следовательно, содержит определенный (чаще – неопределенный) процент недостоверности. Помимо этого, человек имеет право и на заведомо неверную информацию, находящую свое выражение в некоторых видах искусства, устного творчества и литературы.

До меня наконец дошло. Вельбот был прав, такие механизмы всегда правы. Искусство – это конечно… И литература. Выбросьте вымысел, например, из исторического романа – и в лучшем случае получите плохой учебник. Согласен, без права на заведомо ложную информацию жизнь была бы скучна: ни тебе розыгрышей, ни хорошей книги… Впрочем, это к делу уже не относится.

– А твой гарантированный минимум прав, – попытался поддеть я, – это стопроцентно достоверная информация?

Вельбот молчал несколько секунд. Видимо, эта мысль никогда прежде не приходила в его кристаллические мозги, и теперь он переваривал ее, переворачивая так и эдак. У меня появилась надежда.

– Нет, – ответил вельбот, – поскольку человечество постоянно работает над расширением своих прав. В частности, за последнюю сотню лет в гарантированный минимум были добавлены три новых пункта и еще восемь подверглись переформулировке. Но в случае любого изменения я должен руководствоваться прежним гарантированным минимумом прав до тех пор, пока мне не будет сообщен новый.

Так. И здесь – мимо. Наивно было и думать о том, что можно как-то обмануть этого стража порядка. Я по-прежнему был в клетке, хотя и на воле. Из этой клетки было невозможно убежать, Рыба-Кит в два счета найдет меня по пеленгу.

И тут мне показалось, что я нашел блестящий выход.

– Эй, железо, как тебя там… – начал я.

– Модернизированная модель мозгового механизма… – завел он.

– Вот-вот. Слушай меня внимательно. Если, как ты утверждаешь, я имею право на информацию вообще, значит, я имею право и на информацию о том, как вывести тебя из строя…

– Безусловно, – ответил он, подумав самую малость. – Но хочу предупредить вас о том, что любая попытка повреждения спасательного средства будет являться посягательством на права обоих спасаемых пассажиров, и, следовательно, такая попытка будет мною пресечена.

– Обездвижишь? – спросил я.

– Обездвижу.

Это был тупик, и свет, забрезживший было впереди, погас.

– Но я хочу всего лишь реализовать свое право на одиночество! – закричал я в отчаянии. – Ведь мне больше ничего не нужно, слышишь!

– Реализуйте, – равнодушно сказал вельбот.

– «Реализуйте»! Как??!

Нет ответа. То ли машина не хотела за меня думать, то ли в самом деле не видела здесь противоречия. Но как я могу реализовать свое законное право на одиночество, если Рыба-Кит рвется реализовать свое не менее законное право на общество? В режиме разделения времени? День так, а день эдак? Я бы, пожалуй, согласился, но ведь Рыба-Кит не согласится ни за что. Но должен же быть хоть какой-то выход!

Право на свободное волеизъявление? Гм-м… Я могу сколько угодно изъявлять свою волю, это ничего не изменит. Не то.

Право на отдых? Но, с точки зрения вельбота, мы только и делаем, что отдыхаем. Не то.

Право на ненасилие над личностью? Чепуха, такого права не существует. Что такое насилие над личностью – ударить личность по голове? Не только. А дисциплина и единоначалие, присущее, скажем, космофлоту, – это не насилие над личностью? Будет ли сладок без кнута пресловутый пряник? А государство? А воспитание ребенка – не насилие над его личностью? Терпим же. Сколько угодно насилия над личностью – и ничего, живем и будем жить.

Не то. Я оставил эту мысль там, где она лежала. Правда, несколько позже выяснилось, что она все же пустила во мне кое-какие корни.

– Ладно, – сказал я, решившись начать сначала. – Ты можешь перечислить все права, которыми любой человек вправе воспользоваться?

– Право на жизнь, – начал вельбот. – Это основополагающее право, поэтому оно стоит первым пунктом в перечне гарантированных прав. Хотя, строго говоря, по закону все права равноценны и ни одно из них не может быть доминантно над другими.

– Дальше, дальше, – поторопил я. – Не болтай лишнего. Если понадобятся комментарии, я спрошу отдельно.

– Пункт два: право на труд как средство существования, – продолжил он. – Пункт три: право на труд как источник наслаждения; пункт четыре: право на рекреацию, пункт пять: право на здоровье…

Я терпеливо слушал. Примерно на пятидесятом пункте у меня заболела голова, а еще через полчаса я, вероятно, был похож на марафонца в конце дистанции и остро завидовал пещерным охотникам, косматым пращурам человечества, имевшим только одно право: жить, пока не съели звери. Я чувствовал себя опутанным правами по рукам и ногам.

– Пункт двести восемь, – тягуче тянул вельбот, – право на эстетические ценности как средство самосовершенствования. Пункт двести девять: право на продление жизни домашнему животному как средству сохранения душевного спокойствия человека…

– А домашнему растению? – спросил я с некоторой надеждой.

– Такого пункта нет.

– Ясно. Давай дальше.

К концу перечня я совсем ошалел. Человечество поработало не зря: триста семьдесят семь гарантированных прав охватывали, казалось, все. В перечне нашлось даже право отказаться от выбора способа смерти для человека, замыслившего самоубийство. Решительно не представляю себе, как это можно осуществить.

– Это все? – спросил я.

– Перечень исчерпан, – подтвердила машина. – Что-нибудь непонятно?

– Да, – сказал я, собирая в кучу растрепанные мысли и ища соломинку, за которую можно ухватиться. – Непонятно. Объясни мне, пожалуйста, каким таким образом мне здесь обеспечивается право на здоровье, если Рыба-Кит жужжит у меня над ухом каждую минуту? Он мне надоел и действует на нервы. А ведь нервничать вредно для здоровья, не так ли?

– Поясняю, – сказал механизм. – Человек, желающий избежать опасности для здоровья, может удалиться от источника этой опасности либо уничтожить его. В случае, если источник опасности не может быть уничтожен, поскольку также является человеком, и если он преследует человека, человек может удаляться непрерывно, сохраняя между собой и источником опасности безопасное расстояние…

– Да ты соображаешь, что говоришь! – закричал я. – Это что же, мне придется все время от него бегать?

– Физическая активность приносит пользу здоровью человека, – сообщил механизм.

Я задохнулся.

– Второй человек, являющийся источником опасности для здоровья первого, преследуя его, также реализует свое право на здоровье.

– Ну вот что, – ядовито сказал я, сдерживаясь из последних сил, – скажи тогда: как мне в этих условиях реализовать свое право на хобби… то есть… это… на время, материалы и условия для занятия деятельностью… в общем, пункт двадцать семь? А? Подумай и скажи, да смотри не задымись от натуги. Умник.

– Какой род деятельности имеется в виду? – последовал вопрос.

– Выращивание конусоидов, – ответил я, предчувствуя свой триумф. – Это растения. Растут в горшках.

– Поясняю, – немедленно ответил механизм. – Человек, удаляющийся от источника опасности, может взять горшки себе под мышку…

Позднее я понял, что был не прав, машина не способна на преднамеренную издевку. Но в тот момент, когдя я прыгал на одной ноге и массировал другую, отбитую о борт вельбота, мне было не до логики. А тут еще явился Рыба-Кит и сказал, что я неправильно дышу, что мой случай (вы подумайте – мой случай!) очень запущенный и что ничего не поделаешь, придется ему заняться мною с самых азов, но это ничего, ибо если правильно заложить основы, развитие парапсихологических способностей пойдет дальше уже само собой. Я впал в отчаяние и весь остаток дня просидел на траве, тупо уставясь в одну точку и согласно кивая, когда мой гуру останавливался, чтобы перевести дух. Мне было все равно.

Решение – и, как мне показалось, удачное, я нашел на следующее утро, когда Рыба-Кит еще спал. Оно показалось мне таким простым и ясным, что я чуть не подпрыгнул от радости. Река! Как-то раз Рыба-Кит сознался, что не умеет, к сожалению, плавать. А по-моему – к счастью!

Осторожно, чтобы не разбудить спящего, я снял одно из пассажирских койко-кресел вельбота. Вельбот молчал: видно, решил, что я имею на это право. Кресло было пухлым и легким – вспененная пластмасса, – но на всякий случай я отделил металлические крепления. Плотик был готов.

Стараясь не производить ни малейшего шума, я собрал свои пожитки, нашел палатку и тихонько вынес вещи из вельбота. Через полчаса на берегу реки высилась скромная горка моего имущества и я раздумывал, что перевезти на тот берег в первую очередь. Разумеется, не конусоиды – их нужно везти последними, мало ли что. А вот палатку, обувь и часть баллончиков – можно.

Раздеваясь, я услышал позади крики и обернулся. С пригорка по направлению ко мне со всех ног бежал Рыба-Кит. Ему не хотелось оставаться одному, он кричал и на бегу отчаянно размахивал руками. Сочувствия во мне он не вызывал. Я усмехнулся, спустил плотик на воду и поплыл. Вода была теплая, ленивое течение медленно сносило меня в сторону. Внутренне я ликовал и даже начал было напевать что-то бодренькое, но тут же глотнул воды, закашлялся и решил ликовать молча.

Плаваю я неважно, а тут еще приходилось толкать перед собой довольно-таки нескладный плотик. Кое-как проплыв около трети ширины реки, я оглянулся. Рыба-Кит был уже на берегу и что-то кричал мне вслед, обильно жестикулируя, судя по жестам – умолял вернуться. Нет уж, дудки. Обидно то, что ко второму заплыву мне, судя по всему, придется готовиться, выслушивая его упреки в бессердечии с самого близкого расстояния, а может быть – как знать? – даже нейтрализуя определенное физическое противодействие – но разве цель того не стоила? Ничего не поделаешь, думал я, работая ногами и отфыркиваясь. Придется быть жестоким.

Он останется один – ну и что с того? Я тоже буду один, по крайней мере до тех пор, пока Рыба-Кит не придумает, из чего сделать плот. Несколько дней одиночества – это именно то, что мне сейчас крайне необходимо. Нет, я не уйду далеко – кто знает, на что можно напороться на незнакомой планете? Мы будем жить у реки: я на одном берегу, Рыба-Кит – на противоположном. Но на ночь я буду отходить от реки подальше, ночью над водой очень уж хорошая слышимость…

Фью-у-уу-у…Плюх! Знакомый уже пауко-ящик приводнился впереди меня с фонтаном брызг, развернулся против течения и заработал лапками, как жук-плавунец. Обычно ящики умеют плавать только по течению, а этот очень старался и пенил воду, как танкер, силясь выгрести, но необтекаемая форма сводила на нет все его потуги. Его медленно сносило. Навряд ли он оказался бы способен меня спасти, начни я тонуть. Наверняка вельбот, как и в прошлый раз, выплюнул его мне вдогонку не затем, чтобы меня спасать, а затем, чтобы реализовать мое право на информацию.

– Внимание, – завел свое ящик булькающим голосом. Вероятно, в голосовое устройство попала вода. – Вы опасно приблизились…

К чему я опасно приблизился, я так и не услышал. В нескольких метрах от меня зеркальная поверхность реки вдруг вспучилась горбом, и из воды, разбрасывая кольцевые волны, высунулась отвратительная треугольная морда размером с три моих плотика и внимательно оглядела меня выпученными, как у лягушки, и такими же холодными глазами. Ящик замолк и повернул к берегу, бестолково шлепая лапками по воде. Я все еще держался за плотик, не осознавая ситуации, когда лягушкоглазая тварь, видимо, удовлетворившись осмотром, взволнованно зевнула, показав глоточные зубы, и без спешки заскользила ко мне, раздвигая воду, как волнолом. Тогда я бросил плотик и поплыл назад что было сил.

Если бы не говорящий ящик, я бы погиб – тварь плавала явно быстрее. Но именно он подвернулся ей первым, и это меня спасло. Оглядываясь назад между взмахами, я видел, как ящик перед самой пастью зарыскал по воде туда-сюда, потом был подхвачен, вздернут над поверхностью реки и бестолково замолотил лапками. Чудовище перехватило ящик поудобнее и, запрокинув морду, по-жабьи глотнуло. Ящик исчез, и чудовище какую-то секунду пребывало в неподвижности, прислушиваясь, очевидно, к внутренним ощущениям, – затем его холодные глаза уставились прямо на меня.

Я выбивался из сил. Рыба-Кит на берегу истерически визжал, словно в воде находился он, а не я. Что касается меня, то мне визжать было некогда. Планета, может быть, была и спасательная, но и на спасательных планетах люди гибнут точно так же, как и на всяких других. Какое мне было дело до того, что чудовище, закусив мною, вероятнее всего, сдохнет, как те комары, если я этого уже не увижу? Мне было все равно, умрет эта жаба или не умрет. Я не хотел умирать сам. И – нащупал ногами отмель в тот момент, когда уже казалось, что все кончено: чудовище раскрыло пасть, как тоннель, в полуметре от моих ступней. Если бы оно догадалось втянуть в себя воду, эти записки, по всей видимости, остались бы ненаписанными.

Ни один пингвин, спасающийся от морского леопарда, не вылетал из воды с такой прытью, с какой вылетел я. Течение отнесло меня в сторону, за границу зоны защиты. Скорее назад, к вельботу! Вернее, к конусоидам!

До сих пор не знаю, умела ли эта тварь передвигаться по суше – во всяком случае, она не стала преследовать нас на берегу. Оглядев на прощанье меня, а заодно и Рыбу-Кита пустым, ничего не выражающим взглядом, треугольная морда скрылась с поверхности, и через минуту вода в реке текла так же спокойно, как прежде – захлопнувшийся вхолостую капкан вновь был готов к употреблению.

Так еще более бесславно окончилась моя вторая и последняя попытка найти уединение. Река неторопливо уносила перевернутый плотик. Я потерял палатку, добрую половину питательной смеси для конусоидов и свои ботинки. Пересчитав в уме оставшиеся баллончики, я ужаснулся. А Рыба-Кит вертелся рядом, как заводной, и кричал:

– Вы видели! – Он даже подпрыгивал от восторга, и лысина его сияла. – Вы видели! Попробуйте теперь утверждать, что парапсихология это чушь! Вот вам – доказательство реальности психофизического воздействия! Я мысленно приказал этой жабе нырнуть, и она нырнула!

– Заткнитесь, – сказал я. (А что я мог еще сказать?)

Он не обратил на мою грубость никакого внимания. Что было делать? Я угрюмо подобрал одежду, взял горшки и поплелся назад, даже не огрызаясь – у меня не было сил.


И потянулись мучительные дни.

Рыба-Кит не отходил от меня ни на шаг. Порой мне казалось, что он принадлежит к какой-то тайной сектантской организации, каждый член которой обязан обратить в истинную веру не менее десяти непосвященных, а поскольку я тут всего один, мне достается десятикратная доза. Заставить его замолчать я так и не сумел.

Изредка мне удавалось на несколько минут избавиться от его присутствия, и тогда я шел к вельботу задавать новые вопросы. Ответы были различны, но сводились к одному: помочь мне вельбот не мог. Или не хотел. Иногда мне хотелось заложить под него фугас в полтонны весом. Это были мечты. Во-первых, вельбот бы этого не позволил, во-вторых, у меня не было фугаса, а в-третьих, повреди я вельбот, мы лишились бы радиобуя, по которому нас ищут спасатели, и, скорее всего, застряли бы здесь на веки вечные. А у меня не было уверенности в том, что эта планета имеет достаточные размеры, чтобы я мог на ней скрыться от своего сотоварища.

Вот что я писал в своем дневнике:


День двенадцатый. С утра, пока еще было можно, занялся измерениями. У первого конусоида вита-индекс 0.87; у второго – 1.02. Если биотестер не врет (а с чего бы ему врать?), то первый росток в самом ближайшем будущем причинит мне немало хлопот. Второй, пожалуй, выкарабкается, ему достаточно обычного ухода, насколько он здесь вообще возможен.

В 7 ч. 00 м. проснулся Рыба-Кит и сразу же попытался втянуть меня в разговор об экстрасенсорной сущности всего живого, исключая, может быть, простейших. Втянул, конечно. Я говорил «да-да» и «само собой», потому что спорить с ним себе дороже, а Рыба-Кит воодушевлялся с каждой минутой, а потом потребовал перейти к практическим приложениям теории. Велев мне сидеть прямо и смотреть ему в глаза, он заявил, что будет мысленно внушать мне НЕЧТО. Ничего, кроме отвращения, он мне не внушил, но вряд ли он имел в виду именно это. Очень неприятные у него глаза – выпученные и какие-то ОБВОЛАКИВАЮЩИЕ, как кисель. Я плюнул и сослался на мигрень, надеясь отвязаться, – и был немедленно награжден лекцией о лечебных возможностях парапсихологии, продолжавшейся с минимальными перерывами до самого вечера. И вечером тоже было что-то такое, отчего голова в самом деле разболелась не на шутку. Впрочем, к головной боли я уже привык; если бы конусоиды так же легко адаптировались к местным условиям, ничего лучшего нельзя было бы и желать.


День тринадцатый. Весь день не отходил от конусоидов. Первый мне не нравится: с ним творится что-то неладное, я бы сказал, что он УСТАЛО выглядит. Мне показалось, что нижние листья начинают желтеть по краям. Может быть, попробовать питательную смесь «Супер-Ультра»? Нет, пожалуй, подождем один-два дня, а там посмотрим. Зато второй росток, по-видимому, чувствует себя великолепно: пустил два новых листа, а почка на стебле вздулась и вот-вот готова лопнуть. Если в таких условиях распустится цветок, это будет первый случай за всю историю конусоидоводства, а уж если мне удастся получить семена – им цены не будет! Неужели мне выпадет счастье вывести новый сверхустойчивый сорт? Не могу поверить.

Рыба-Кит откопал какой-то корень. Говорит, что корень этот – мать всего сущего, содержит трансцендентальные начала, расширяет парапсихологические способности человека, а по части целебных свойств даст сто очков вперед любому женьшеню. Но при чем тут я? Казалось бы, откопал корень, похвастался – так уйди с глаз и жуй свое сокровище где-нибудь вне поля зрения. Так нет же. С самого утра Рыба-Кит сидит неподалеку на травке, свесил слюни веревочкой и чавкает. При этом продолжает обращать меня в свою веру даже с набитым ртом – и ведь не подавится! Я удачно запустил в него порожней консервной банкой, и он отстал, однако настроение было уже испорчено на весь день, тем более что через десять минут Рыба-Кит вернулся, зашел ко мне с другой стороны и с видом благодетеля сообщил, что оставил кусочек своего корня специально для меня и надеется, что я, как цивилизованный человек, отброшу наконец ложную скромность и займусь пробуждением в себе скрытых возможностей. Кончилось тем, о чем стыдно вспоминать: я жалобно просил его оставить меня в покое и позволить моим скрытым возможностям оставаться скрытыми, сколько им заблагорассудится. Просил, разумеется, напрасно.

У первого конусоида начал деформироваться один из периферийных листьев, а желтизна по краям стала видна отчетливо. Очень грозный признак! – чувствую, что мне предстоит беспокойная ночь.


День четырнадцатый. Росток гибнет, это ясно. Утром, одурев от бессонницы, я не выдержал и через клапан защитного колпака ввел в завязь стимулятор роста, потом провел общую дезинфекцию и подсоединил к горшку баллончик с «Супер-Ультра». Не знаю, насколько это поможет, но иного выхода не видно. Плохо, что баллончиков с «Супер-Ультра» осталось всего два, и если спасатели не явятся в течение ближайших двух недель, росток заведомо погибнет.

Зато второй конусоид продолжает меня радовать. Почка треснула, и, значит, цветок будет! Рыба-Кит ходит кругами вокруг меня и наконец-то соизволил обратить внимание на конусоиды. Минуты три он смотрел на них во все глаза и даже слушал мои пояснения, а потом брякнул, что, дескать, не худо бы попробовать укрепить жизненную силу ростков, направив на них сконцентрированную латентную энергию. Я его прогнал и до завтрака наслаждался относительным покоем – он не решался приблизиться и вещал издали…


Катастрофа разразилась на пятнадцатый день, утром. Как правило, я недосыпал, стараясь встать раньше Рыбы-Кита, чтобы без помехи заняться ростками и уделить им хотя бы часть того, что обязан был им уделить, – но в то утро я преступно проспал и открыл глаза никак не раньше восьми утра.

Конусоидов в вельботе не было!

Не было в нем и Рыбы-Кита. Связать одно с другим было секундным делом. С протяжным воплем я выскочил из вельбота и остолбенел. Потом онемел. Потом у меня потемнело в глазах. Защитные колпаки конусоидов небрежно валялись на траве, а над обоими горшками рыхло, как туча, нависал Рыба-Кит и таращился на них, как на ископаемое. Ростки, мои хрупкие беззащитные ростки впитывали в себя гибельный воздух чужой атмосферы, а этот потный идиот с вытаращенными глазами и ухом не вел! Я сжал зубы. Потом сжал кулаки.

– А, это вы, – приветливо обратился ко мне Рыба-Кит, продолжая совершать над ростками сложные пассы растопыренными пальцами. – Как спали? А я, как видите, решил воплотить вчерашнюю идею, подкачать, так сказать, ваши цветочки своей психоэнергией. А и утомительное же дело, уверяю я вас…

– Мерз-завец! – зашипел я сквозь стиснутые зубы. – С-скотина!!

– Ну что вы, – ничуть не обиделся он. – Поверьте мне как специалисту: подпитка ваших цветочков психоэнергией была совершенно необходима – вы только посмотрите, как они сейчас выглядят. Не то что раньше, а! Небольшое психофизическое воздействие – и полюбуйтесь, как у них теперь замечательно прослушивается биопсихополе!..

Он продолжал свою блестящую речь, глядя на меня выпуклыми честными глазами, и поэтому не видел то, что видел я. Его рука задела один из ростков. Конусоид рассыпался так легко, как будто был слеплен из песка. В одно мгновение растение превратилось в черную пыль, изгадившую горшок, в котором еще побулькивал насосик, подающий к омертвевшим корешкам уже совсем не нужную питательную смесь. Конусоиды были мертвы, неведомые вирусы убили их в считаные минуты после того, как с горшков были сняты защитные колпаки, я это понял сразу, как только увидел ростки, понял, но не захотел поверить. И вот – поверить пришлось. Нет, ни один конусоидовод не посмеет упрекнуть меня в том, что растения погибли по моей вине, напротив, мне будут сочувствовать, сопереживать, говорить глупые утешительные словечки. Но разве мне нужно чье-то сочувствие? Или чья-то жалость? Ростки погибли, да. Но Рыба-Кит был еще жив.

Мало того – он с пафосом закончил свою речь, убедительно доказав, что прав был он, а не я, и вдруг его взгляд остановился на обращенном в пыль конусоиде. На его лице появилось растерянное выражение. Мельком взглянув в мою сторону, он кинулся бежать, и это было самое лучшее, что он мог сделать.

Когда-то в уже достаточно отдаленной молодости я неплохо бегал на средние дистанции, да и сейчас еще многим дал бы фору. Рыба-Кит с заячьим писком несся впереди меня и, оборачиваясь на бегу, пытался что-то кричать, но я его не слушал. Расстояние между нами сокращалось. «Убью, – исступленно думал я, делая гигантские прыжки. – Или загоню в реку». Река была уже близко…

И тут я потерял сознание.

Очнувшись, я обнаружил себя лежащим на траве недалеко от реки и, повращав глазами, заметил знакомую жабью морду, высовывающуюся из воды несколько выше по течению, а рядом со мной – Рыбу-Кита с лоснящейся и ничуть не виноватой физиономией. Один гад другого стоил. Я попытался пошевелиться, но безрезультатно: из моего правого бедра торчала оперенная анестезирующая игла. Вельбот защищал право человека на жизнь. Прикинув на глаз расстояние, я оценил великодушие механизма: он не препятствовал мне преследовать негодяя в пределах зоны защиты и вмешался лишь тогда, когда мы опасно приблизились к границе, за которой одно из гарантированных прав могло быть нарушено. Но мне было все равно, какими соображениями руководствовался вельбот. Ростки, мои ростки… Я был уничтожен. Я был втоптан. Да, втоптан. В землю. Ногами. По самые уши. Нормальный мерзавец удовлетворился бы этим сполна, но фанатику не терпелось попрыгать сверху, утаптывая меня поплотнее. Поглубже. Чтобы уже не распрямиться. И конечно, со слов Рыбы-Кита выяснилось, что во всем виноват я сам, поскольку, обладая исключительно мощным психополем, дарованным мне природой, не пожелал обратить свое дарование во благо, «и вот к чему привело столь легкомысленное противодействие усилиям специалиста», но вообще-то с научной точки зрения этот случай очень интересный, так как открывает новые возможности для усиления пси-воздействия на объекты путем использования интерференции двух направленных и противоположных по знаку психополей…

По моей щеке медленно катилась слеза. Лучше бы я умер, чем такое слушать. Но слушал, ибо еще целый час был не в состоянии пошевелиться, а Рыба-Кит максимально использовал каждую минуту этого часа. Я не мог на него смотреть. Я следил за гигантской жабой, терпеливо поджидающей нас в реке. По сравнению с Рыбой-Китом она была просто совершенством.


Нет, я не умер. Я остался жив. К чему вам знать о том, как я пытался покончить с собой и почему у меня ничего не вышло? Это неинтересно. И насчет Рыбы-Кита… скажу только, что вельботу еще трижды пришлось меня обездвиживать, причем в третий раз лишь попутный ветер помог ему всадить в меня иглу: мне удалось выманить убийцу моих ростков за пределы зоны защиты…

И все-таки человек сделан правильно. Не прошло и трех дней, как я вновь ощутил желание жить. Но видеть Рыбу-Кита я не мог по-прежнему. Если бы не он, распалял я себя, я бы сейчас находился в обществе людей, поистине объединенных общей целью, мы говорили бы о конусоидах и только о конусоидах, а в плодотворных спорах дали бы шанс родиться истине, я бы демонстрировал своих питомцев и со сдержанной гордостью выслушивал одобрительные возгласы настоящих специалистов, особенно приятные для простого любителя, мало того – абсолютно необходимые ему как стимул к последующим годам мук и вдохновенного творчества, блистательных побед (редко) и горьких поражений (гораздо чаще), – и мы были бы благожелательны и полны непритворного уважения друг к другу. Вместо этого я был вынужден делить круг радиусом восемьсот метров с человеком, которого не хотел видеть и которого не мог убить.

А спасателей все не было…

Рыба-Кит сделал вид, что между нами не произошло ничего особенного. Он даже пообещал мне, что если я снова «заведу себе цветочки», то он поможет мне их вырастить, если, конечно, я не буду мешать ему своим психополем. Ему было попросту скучно – теперь, когда после гибели ростков на меня самого свалилась уйма свободного времени, я хорошо это понял. Здесь и поговорить не с кем. Вельбот? Он не собеседник, а цепной пес на страже перечня гарантированных законом прав. Кроме того, Рыбе-Киту требовались не собеседники, а слушатели. Его поведение было гнусно, но иначе он не мог. Я гнал его прочь – он возвращался и спрашивал, на чем мы в прошлый раз остановились. Он пробовал левитировать и учил левитировать меня, хотя сам не оторвался от земли ни на сантиметр. Он читал мне выдержки из Р.Х. Бауха и заставлял глядеть на иероглифы. Я чувствовал, что схожу с ума. И в тот самый день, когда уже казалось, что сумасшествие неминуемо, я нашел то, что мне было нужно.

Это была металлическая стойка от палатки. Она поблескивала в траве на полпути к реке, должно быть, я выронил ее в спешке, когда пытался бежать вплавь. Тонкостенная трубка из алюминиевого сплава, очень удобная не только как подпорка. Конечно, ею нельзя убить, размышлял я, сжимая в руке свое оружие. Тем лучше. Следовательно, не будет и речи о том, чтобы нарушить право человека на жизнь.

И как жаль, что я не додумался до этого раньше!..

Но сначала следует проконсультироваться у вельбота, прежде чем к нему или ко мне подоспеет Рыба-Кит, осененный новой идеей. Вон он идет. А это значит, что мне предстоит сложный обходной маневр со всевозможными обманными финтами. Мне нужна одна минута. Если вельбот до сих пор еще не понял, что к чему, я в немногих словах обрисую ему ситуацию. А потом невинно (очень невинно, как бы между делом) спрошу, имею ли я в этих условиях право на самозащиту.

И как только механизм подтвердит мое право, я это право реализую.

## Всяк сверчок

> Героям космических боевиков и отечественным фантастам начала девяностых ПОСВЯЩАЕТСЯ

Шаг. Еще шаг. И звенят цепи.

Опять? Ну да, опять. Как будто нельзя было подождать еще немного. Ничего, сейчас я приду в себя и выясню, где я и что со мной можно сделать. А цепи все звенят.

Я еще плохо видел, но по долгому, сопровождавшему нудный стук шагов эху понял, что дорога ведет через горы. Кажется, уже наступил рассвет; в такое время нынешнее белое светило, сегодня заметно более крупное, чем вчера, только набирает размах, готовясь к взлету над хребтом, а два его карликовых спутника, желтый и оранжевый, стараются вовсю, раскрашивая вершины радостными красками, – но когда наступит полдень и тройное солнце выползет в зенит – тогда все будет иначе: карлики исчезнут в короне главной звезды, снежные пики вспыхнут нестерпимым блеском, и безжизненные склоны зальет ровный мертвенный свет. Вот тогда начнется самое трудное: сколь ни жмурься, а к вечеру резь в глазах станет невыносимой, и воспаленные веки будут царапать глазные яблоки, как крупный наждак. Нет, утро куда лучше. Глаза пока не болят, темп движения невысокий, и когда прекратится озноб, оставленный на память убийственным холодом ледяной ночи, я на короткое время пожалею, что не родился поэтом, чтобы описать великолепную игру красок на гребнях гор, тонкие струи водопадов, срывающихся с далеких скальных уступов, настолько совершенные, что к ним просто нечего добавить, и поэт будет мучиться, подбирая слова и подозревая, что слов таких нет. Ну нет так нет, и, значит, можно написать куда короче, к примеру, так:


…Дорога петляла среди гор в нескончаемом подъеме. Колонна осужденных понуро двигалась вперед. Время от времени позади сухо щелкал выстрел: конвойные добивали отставших…


Вот и все. Более чем достаточно. И я подозреваю, что именно так и будет написано. Дело в том, что Он…

Трах! Не дали довести мысль до конца. Это где-то сзади. Ну вот, что я вам говорил.

Я оглянулся. Позади густо вставала пыль, поднятая сотнями ног, но сквозь пылевую завесу было видно, как двое охранников тащат тело убитого к краю обрыва. Люди в колонне, втягивая головы в плечи, невольно ускорили шаг. Но надолго их не хватит, через некоторое время усталость возьмет свое, кто-то отстанет, и тогда снова прозвучит выстрел. В хвосте колонны, как всегда бывает, идут самые слабые и измученные и, может быть, самые счастливые из всех осужденных, потому что они не увидят рудников, им не дойти даже до перевала, они это знают и, наверное, сознают, что лучше уж сразу, – но идут, идут…

Тело убитого было сброшено вниз. Оно будет долго лететь, переворачиваясь в воздухе, ударяясь о выступы скалы, и в конце концов достигнет дна. И пока колонна не дойдет до рудников, многим придется испытать ту же участь. Но только не мне. Потому что это было бы слишком просто…


…Цепь, сковывающая руки, больно врезалась в кожу. Чтобы отвлечься, Орк считал шаги. Через каждые пятьсот он разминал затекшие пальцы на руках, предчувствуя, что руки еще понадобятся, и осторожно скашивал глаза в сторону идущего справа охранника. Следовало выждать удобного момента…


Итак, начало положено. А Ури Орк – это я. На сей раз я родился в колонне осужденных на бессрочную каторгу, а значит, максимум на полгода, больше никому не выдержать. Не самая приятная стартовая позиция, но прежде бывало и похуже. И я скован цепью, иными словами – буйный и склонен к побегу. И охранник, тот самый, идущий справа, при первой возможности подстрелит меня с особенным удовольствием, да только успеет ли? И то, что он, держа карабин под мышкой, преспокойно шагает на полпути между мной и обрывом, говорит очень о многом. Например, о том, что он болван, каким по авторскому замыслу и полагается быть охраннику, и еще о том, что мне действительно предстоит попытка побега с этапа, откуда не убегал еще никто, да еще самым прямолинейным и недвусмысленным путем – в пропасть.

Будь моя воля, я подождал бы более реального шанса. Это Он думает, что я не боюсь высоты. Автору позволено многое. Впрочем, пока все верно: высоты я действительно не боюсь. Но из этого факта Он, кажется, намерен вывести заключение о том, что я не боюсь и падать с любой высоты. А это совсем другое дело.

Так или иначе, мое рождение состоялось, и снова в роли главного героя, другой роли я не знаю. Это ко многому обязывает, и поэтому теперь хорошей жизни не жди. К финишу я, скорее всего, приду полумертвым, но в конце концов верх будет за мной. Это неизбежно. Меня не убьют, не искалечат непоправимо, не выбьют мозги, сделав идиотом. Ничего этого не случится, зато о погонях, драках, прекрасных дивах и хитрых головоломках можно сказать с уверенностью: что-то будет. Если особенно не повезет, то все сразу.

Какое же это рождение по счету: двадцатое или двадцать первое? Надо же, сбился. Ну ладно, пусть двадцать первое. Выводок рассказов с общим героем – мною. Да, еще был роман и, кажется, имел успех, но о романе вспоминать не хочется, на то есть свои причины. Нет, Герой – это замечательно. Главный – тоже неплохо звучит. Но Главный Герой у моего Автора – это мускулистый мальчик для битья. И бьют больно.


…В полдень жара дошла до высшей точки. За спиной все чаще гремели выстрелы – конвойные, одетые в охлаждающие костюмы, не знали пощады. Идущий, вернее, плетущийся рядом с Орком молодой осужденный вдруг остановился с широко раскрытыми невидящими глазами, пошатнулся и упал под ноги идущим. Изо рта его хлынула темная кровь. Один из охранников, не сбавляя шага, вскинул карабин, прищурился на упавшего и пустил пулю в уже мертвое тело. Орк шел, трудно дыша сквозь стиснутые зубы, и поднятая колонной пыль скрипела на зубах…


Здесь Он прав, я действительно трудно дышу, и мне тяжело, потому что корявая фраза о жаре, дошедшей «до высшей точки», хотя и метафорична, но тем не менее не допускает двоякого толкования. Очевидно, имеются в виду пределы человеческой теплостойкости. Впрочем, это неважно. Если Он заявит, что жара превзошла эти пределы, ничего особенно не изменится. Затем я на время отключаюсь, потому что Автор решил больше не темнить и кратко рассказать обо мне – этакий небрежный реверанс в сторону олухов, не читавших предыдущих рассказов, – а заодно и прояснить ситуацию.

Короче говоря, я – Ури Орк, в редких случаях – Уриэл Оркад, положительный Герой-всегда-остающийся-в-живых, неизвестно – блондин или брюнет, выше среднего роста, мужеска пола и неопределенного зрело-молодого возраста. Цвет глаз серый, оттенка нержавейки, подбородок квадратный. Часто – очень квадратный. Иногда подбородок есть то единственное, из чего состоит мое лицо. Вынужденно спортивен. Любим женщинами за характер и твердые бицепсы (о трицепсах Автор забыл, поэтому трицепсов у меня нет). Мастерски владею любым оружием, и хотя часто успеваю выстрелить только вторым, но попадаю в цель, как правило, первым. Главное занятие и смысл жизни – борьба с Мировым Злом, поскольку убежден, что Добро безгранично, а Зло имеет предел, до которого я пока что не добрался. Кроме того, охотно занимаюсь перевозкой грузов на собственном звездолете. Беру наличными и вперед.

Как оказалось, на этот раз я взялся транспортировать обогащенную руду с Дилии XXIII и после очередного внепространственного прыжка был занесен во враждебное пространство, охранявшееся весьма строго. Убедившись на месте, что картина сигма-поля совсем не та, я осознал свой промах и, не решившись на немедленный повторный скачок, после которого меня с большой вероятностью могло бы занести в неизведанную область Галактики, продолжил полет, надеясь вырваться на форсаже плазменных двигателей. Разумеется, я понимал, что попираю все местные законы, если таковые существуют, но как хотите, а есть во мне некая изначальная злонамеренность: Герой-всегда-остающийся-в-живых просто обязан быть немного злонамеренным, иначе пресно. Как и следовало ожидать, я попался, оказав сопротивление при аресте. Груз был конфискован в пользу здешней Империи, звездолет, получивший серьезные повреждения, продан на слом, а я был приговорен к смертной казни, милостью Верховного Распорядителя замененной пожизненной каторгой на радиоактивных рудниках отдаленной планеты, имеющей странное название – Бражник.

Следовало признать, что влип я основательно. Империя, в чьи владения я вломился без приглашения, давно торчала костью в горле всего прогрессивно настроенного человечества и пыталась распространить свои феодальные порядки на всю обитаемую Вселенную. Назревала война. Империя накапливала силы, и все большие массы рабов и проштрафившихся вассалов сгонялись на Бражник, находившийся на краю владений Империи и являвшийся ее главной сырьевой базой.

Как не замедлило выясниться, Бражник не имел постоянного солнца и располагался в тесном звездном скоплении. Эта обобществленная планетка кочевала от звезды к звезде, двигаясь по сложной незамкнутой траектории, что обусловливало резкие изменения климата и отсутствие сколько-нибудь специализированных форм жизни. Зато гигантские тектонические разломы, явившиеся следствием чудовищных приливных сил, сделали планету богатейшей кладовой разнообразнейших руд редких элементов. Какую-то из этих руд мне и предстояло ломать в неведомой радиоактивной шахте всю оставшуюся жизнь, то есть (или я уже говорил об этом?) – недолго. Когда нынешнее белое светило, поиграв Бражником и раскрутив его, как метатель молота раскручивает дурацкий свой снаряд, запустит планету в неизвестном направлении, начнется многомесячная ледяная ночь, и большая часть каторжников попросту вымрет от холода. Если до того времени не сдохнет от радиации. Потому-то так торопят охранники, привала не дают – жми, пока солнышко светит. Кто там опять отстал? Трах!


…Это был убийственный марш. После полудня, когда одолели перевал, число людей в колонне уменьшилось на треть. Несмотря на то, что самая трудная часть пути осталась позади и начался монотонный спуск, заключенные едва волочили ноги. Орк чувствовал, что сильно устал, но не позволял себе расслабиться. Мысль о том, что с рудников бежать невозможно, держала его в напряжении. Оставалось либо смириться, либо предпринять отчаянную попытку побега раньше, чем колонна достигнет рудников. Следовало лишь дождаться удобного случая…


Я начинаю звенеть своей цепью, вызванивая гарпийским кодом: «Побег, побег, побег…» – в расчете на то, что среди моих соседей по колонне найдутся люди с Гарпии IX. Мне может не повезти, и один раз я едва не срываюсь на вульгарный тюремный код, тюремный код знают многие, но наверняка он известен и охранникам. И я продолжаю названивать по-гарпийски.

Наконец один откликается. Он идет впереди меня, и, когда оборачивается, будто бы невзначай, я вижу его лицо, квадратную и мясистую ряшку типичного гарпийца с трехнедельной щетиной до поросячьих глаз. На нем нет цепей. Он едва заметно кивает и выщелкивает пальцами ответ: «Сам ты кретин!» Он не верит. Пальцы у него короткие, но щелкают что надо, даже слишком громко, потому что ближайший охранник обращает на него внимание, берет карабин на изготовку и нехорошо усмехается. Будет стрелять или нет?

Ну вот, теперь он смотрит на меня, смотрит с прищуром, и мушка его карабина ползет в мою сторону. Почему в мою? Зачем это нужно Автору? Вот гад, сейчас ведь выстрелит. Пока не поздно – усыпить его бдительность! Вот та-ак. Ноги заплетаются, голова безвольно поникла. Вот я спотыкаюсь, чуть не падаю и всем своим видом выражаю животный страх и томление души. Охранник доволен. Он презрительно сплевывает и отворачивается. Тем временем мои ноги, отчаянно заплетаясь, начинают дрейф в его сторону. Через минуту я уже нахожусь на правом фланге колонны, теперь один хороший прыжок, и… Неужели ласточкой с обрыва?


…Обломок скалы качнулся под ногой охранника и, едва тот успел отскочить, рухнул вниз, увлекая за собой камни помельче. Секунду спустя за кромкой обрыва уже грохотала лавина катящихся вниз камней, и Орк в мгновение ока понял, что в этом месте под дорогой нет пропасти с отвесными стенами, а есть каменная осыпь. Это давало надежду на спасение.

Но что, если он ошибся? Тогда на дне ущелья останется исковерканный труп. Орк не колебался ни секунды. Неожиданно для конвоя…


У моего Автора всегда «неожиданно». Или «вдруг». Иногда – «внезапно». Это непременный атрибут жанра. «Неожиданно» на моем пути встает препятствие, «вдруг» я вижу прекрасную незнакомку и замираю в стойке, «внезапно» – ой! – я проваливаюсь в люк, и т. д…


…предостерегающий крик. Орк прыгнул на ближайшего охранника, вложив в удар весь остаток сил. Цепь, сковывающая его руки, опустилась на череп конвойного…


А я еще терялся в догадках: зачем меня с попущения Автора сковали такой длинной цепью? Оказывается – вот зачем.


…Охранник дернулся всем телом и осел в пыль, но не успел он упасть, как Орк завладел его карабином. Закрываясь охранником как щитом, он успел отстегнуть от его пояса патронную сумку, сорвал тяжелый солдатский нож в ножнах и, отпустив обмякшее тело…


В одно мгновение я обобрал охранника до нитки и, прежде чем ошарашенный конвой успел что-либо предпринять, изо всех сил прыгнул…


…вниз с обрыва. Ему казалось, что падению не будет конца.

Удар. Переворот через голову. Орк успел ухмыльнуться: здесь все-таки была осыпь. Потом ему стало не до ухмылок. Камни рвали его одежду, а он продолжал катиться по почти отвесному склону, пытаясь прикрыть голову скованными руками. Следом с рычанием и яростными проклятиями, цепляясь за все подряд, катился гарпиец. Орк, сжавшись, ждал сокрушительного удара о дно ущелья, но удар неожиданно оказался менее сильным, чем он думал: камни на дне густо поросли толстым слоем мха и лишайника…


В этом весь Автор. Когда Ему нужно, Он и соломки подстелит. Помню, как-то раз я был выброшен из летящего на границе тропосферы флаера, и что бы вы думали – упал в пруд и выплыл.

Я не люблю моего Автора. Он много на себя берет. Например, Ему кажется, что Он умеет писать. Это заблуждение. Он умеет выдумывать сюжеты, и, честное слово, мне жаль, что я обязан Ему своим рождением. А ведь встречаются, встречаются люди, достойные зависти, имеющие порядочных родителей – взять хотя бы добрейшего старину Ийона или, к примеру… Черт, где это я?

Снова в воздухе и стремительно падаю вниз. Все понятно. Автору почему-то не нравится предыдущий кусок, и, значит, мне предстоит дубль номер два. Скомканный лист летит на пол, а я лечу к осыпи и готовлюсь повторить номер «катится-катится Колобок…». Позади снова рычит и сквернословит гарпиец, но теперь его ругательства звучат куда как внятно. Вот оно что: Автору захотелось колоритных выражений. Гм… длинно и как-то не по-русски. Ну естественно. Пока проговоришь такую фразу, пролетишь полкилометра. И вот еще что интересно: как Автор собирается вставить эти проклятия? Акцент сосредоточен на мне, следовательно, гарпийский фольклор нужно давать через мое восприятие – а что можно воспринять, кубарем катясь по откосу? Я злорадно ловлю Его на несообразности, втайне надеясь, что Он ее не заметит – иначе, чего доброго, последует дубль номер три.

Однажды Он заставил меня выдержать девять дублей. Сцена была проста: я душил за толстую шею здоровенного четырехглазого монстра, а монстр кинжалом, выхваченным у меня же из-за пояса, выпускал мне кишки. К концу девятого дубля кишки кончились, и Автор вернулся к первоначальному варианту. В довершение всего какая-то неопрятная монашка из орбитального монастыря зашивала мне живот пять раз подряд. Пять! И разумеется, без наркоза, взамен которого весь клир с воодушевлением тянул псалмы в честь Мирового Разума с поминанием пророка Гегеля и неизвестного мне великомученика Хубилайнена. Задушенный-таки монстр оказался слабым утешением, но эту подачку Автора я принял. А что мне оставалось делать?

Справедливости ради должен сказать, что такое с Ним случается редко. Вряд ли Он привык задумываться над тем, что пишет.


…Лежа за валуном, Орк прислушался. Сверху доносилась стрельба: конвой расправлялся с теми несчастными, кто рискнул последовать примеру беглецов. Это не заняло много времени. С обрыва на осыпь не прыгнул больше никто, Орк и гарпиец оказались единственными спасшимися. Спасшимися ли? Сжимая до боли зубы, Орк осторожно выглянул из-за валуна, и тут же в валун ударила первая пуля. Над кромкой обрыва появились фигуры охранников. Перекатившись к противоположному краю валуна, Орк вскинул карабин и выстрелил. Град пуль был ему ответом. Он выстрелил снова, не целясь. Часть охранников залегла, остальные рассредоточились по обрыву, стараясь свести к минимуму непростреливаемый участок за валуном. Это им удалось, и вскоре пули стали плющиться о камни совсем рядом с беглецами. Неожиданно выглядывая из своего укрытия каждый раз в новом месте, Орк вел беглый огонь…


Я не особенно целился. Все равно мои пули полетят туда, куда их направит Автор. Пока что Он направлял их довольно точно: трое охранников скатились вниз и остались лежать среди каменных глыб. Я мельком взглянул на гарпийца – тот лежал, скорчившись, как эмбрион, за своим валуном шагах в двадцати от меня. По нему тоже постреливали, но как-то лениво. Им займутся позже, когда разделаются со мной.

А дальше что? Вот так мы и будем лежать до вечера? У меня не хватит патронов, чтобы продержаться до темноты. Или Автор вдруг решил дать охранникам меня поймать?


…При этой мысли Орк покрылся холодным потом. Лучше было не думать о том, что они сделают с пойманным беглецом. Он в отчаянии пробежал взглядом по голым скальным стенам ущелья. На противоположном склоне в тени скалы – должно быть, поэтому Орк заметил его не сразу! – темнело неровное пятно.

Пещера!

Спасение. Жизнь.

Но до пещеры еще нужно добраться…

Он выстрелил трижды подряд и, пригибаясь, кинулся к соседнему валуну, надеясь только на внезапность своего броска. Ошарашенные охранники открыли огонь слишком поздно, когда Орк уже был в новом укрытии. Гарпиец следил за ним непонимающим взглядом.

– Прикроешь! – крикнул Орк, указывая на пещеру. – Лови! – Точно рассчитав, он перебросил карабин гарпийцу. Теперь оставалось рассчитывать только на собственную ловкость…


И на меткость гарпийца. Гарпийцы все неплохие стрелки, а этот, пожалуй, из лучших… В одном из предыдущих рождений я не поладил с аборигенами Гарпии и был превращен ими в решето. В благодарность я спас их планету от нападения эскадры космических каннибалов и основал на Гарпии школу снайперов имени Орка Великодушного, с девизом, взятым из широко изданного на планете цитатника Ури Орка: «Разуй глаза и смотри, в кого стреляешь».

Я перебегаю за соседний валун. Теперь моя очередь прикрывать, и гарпиец бросает мне карабин. Он летит, мотая ремнем и крутясь в воздухе, как палка. Я ловлю. Делая короткие перебежки, мы все ближе подбираемся к пещере. Остается последний бросок. Охранники нервничают и в который уже раз промахиваются. Институтки. Если я правильно понимаю, сейчас мне нужно снять вон того долговязого, что торчит столбом на правой скале, не давая мне прорваться в пещеру, и тщательно целится – но, конечно же, промахнется. Целюсь и я.


…Долговязый взмахнул руками и покатился вниз. Путь был свободен.

Гарпиец на несколько прыжков опередил Орка и был уже в безопасности; Орк бежал к пещере, не чувствуя под собой ног. Мешали камни, ноги скользили по валунам, сдирая с них моховой покров. Орк выкладывал последние силы. Ему не хотелось думать о том, что будет, если нога вдруг застрянет между камнями. Спасительная тень пещеры была совсем рядом…

Залп! Пули с визгом расплющились о камни у его ног. В следующее мгновение Орк был уже в пещере.

Свобода? Или всего лишь продление жизни на несколько минут?

Теперь спасение было в том, чтобы найти второй выход из пещеры раньше, чем его блокируют охранники. Если, конечно, второй выход существует…

Гарпиец мчался впереди, и Орк, задыхаясь от сумасшедшего бега, изо всех сил старался не отстать. В слабеющем свете быстро удаляющегося входного отверстия пещеры, отраженном ледяными сводами, фигуры беглецов походили на две стремительно несущиеся бесплотные тени…


Спереди донесся глухой удар: одна из бесплотных теней впотьмах нашла головой сталактит. Гарпиец взревел, как медведь гризли, и, не прерывая бега, схватился руками за голову. Мысленно я ему посочувствовал: ему приходится больше думать о себе, ему достаются неудобоваримые огрызки авторского внимания, сосредоточенного в первую очередь на мне. Но нельзя сказать, что я этому рад, очень часто авторское внимание выходит мне боком. Слишком часто.


…– Что это? – хрипло спросил Орк, всматриваясь в непроглядный сумрак. Перед ним, обвившись вокруг остроконечного сталагмита, лежал человеческий скелет в истлевшей одежде. Тазовые кости скелета рассыпались, тускло отсвечивающий череп был покрыт серым налетом высохшей плесени. Орк понял. Этот человек умер давно, многие столетия назад, и успел истлеть в те короткие промежутки времени, когда пылающий жар очередного временного солнца растапливал ледяные пещеры Бражника.

Вперед! Смотреть некогда. Интуитивно Орк чувствовал, что погони не будет, но зато имперцы, лучше знакомые с топографией местности, наверняка попытаются перекрыть второй выход…


Ага, значит, второй выход все-таки существует. С моим Автором не пропадешь. Мы несемся вперед, скользя по льду, спотыкаясь о неровности, и я уже не разбираю, что у меня под ногами: камни ли, обломанные ли сталагмиты или древние скелеты, разбросанные здесь Автором неизвестно зачем и ухмыляющиеся нам вдогонку.


…остановились, тяжело дыша. Орк чувствовал, что его сердце вот-вот выпрыгнет из грудной клетки. Тело было избито и в нескольких местах кровоточило: кубарем катясь по осыпи, он оставил на камнях лоскутья своей кожи. В висках стучало. Перед глазами плыли круги. Путь вперед преграждал скальный монолит, более могучий, чем заслон из тысячи вооруженных стражников. Дальше пути не было, зато слева угадывалось пустое пространство. Может быть, проход в боковой коридор?

– Там вода! – крикнул гарпиец. – Нам дальше не пройти! Мы погибли!

Орк попытался задержать дыхание, чтобы прислушаться. Это удалось ему лишь на секунду, но он успел услышать гулкие удары капель, срывающихся с ледяных сводов, явственное урчание воды, стекающей по наклонному полу боковой пещеры. Где-то невдалеке шумел подземный водопад. Кажется, гарпиец сказал правду.

– Как тебя зовут? – спросил Орк.

– Тебе зачем? – с рыданием в голосе выкрикнул гарпиец, и эхо подхватило: «чем… чем… чем…» Будто смеялось.

– Не знаю, – поразмыслив, ответил Орк. – Пожалуй, могу ответить так: человек, о котором знаешь хоть что-нибудь, внушает больше доверия. У нас есть еще карабин, а в сумке – патроны. Постараемся продать свои жизни как можно дороже, а вдвоем нам будет не так скучно. Может быть, ты все-таки назовешь мне свое имя?


Он назвал. Но лучше бы он этого не делал. В его имени присутствовали все восемьдесят четыре буквы гарпийского алфавита, а некоторые и по два раза. У меня зашумело в голове. Ни за что не взялся бы повторить его имя ни по памяти, ни с листа. Хорошо бы заставить Автора проделать это в качестве упражнения – жаль, это не в моих силах. Должно быть, мама этого гарпийца, качая младенца в люльке – или в чем там качают на Гарпии, – ласково называла отпрыска уменьшительными именами, используя каких-нибудь пятьдесят-шестьдесят букв. Бедная мама.


…– Вода! – вдруг закричал Орк и расхохотался, почувствовав внезапный прилив бодрости. – Ты слышишь – вода! Вода-а-а!

Впервые за много дней он смеялся настоящим счастливым смехом. Он бы пустился в пляс, но на это уже не осталось сил, и Орк, задыхаясь, опустился на ледяной пол пещеры. В кромешной тьме он не видел лица гарпийца, но чувствовал его настороженное непонимание.

– Я не сошел с ума, – торопливо объяснял Орк. – Там вода, ты понимаешь? Вода! А откуда здесь вода? Почему лед в ледяной пещере тает именно здесь? Пойми! – Он ощупью нашел гарпийца и тряс его за плечи. – Лед тает оттого, что в эту часть пещеры снаружи поступает воздух, нагретый нынешним солнцем. А это значит… – Орк снова рассмеялся. – Это значит, что где-то совсем близко есть выход! Мы должны его найти! Идем!

Они по очереди протиснулись в узкую боковую щель. Ноги сразу захлюпали по подземному ручью, с потолка и стен пещеры обильно текла вода, холодная как лед. «Если сведет ногу, я упаду, а если упаду, то уже не встану», – озабоченно подумал Орк. Обжигающая вода уже доходила ему до колен. Ноги скользили по ледяному, не успевшему растаять дну, и приходилось двигаться осторожно, придерживаясь за стены.

Но время, время! Орк проклинал себя за задержку перед неизвестностью, которую они приняли за тупик и ждали, когда их придут убивать. Но сейчас он заставлял себя идти медленно, скользил, стараясь не оступиться, понимая, что проигрывая секунды здесь, он, может быть, тем самым выигрывает жизнь.

За вторым поворотом пещеры показался дневной свет…


Нет нужды описывать мои скупые междометия и восторженный рев гарпийца. Тех, кто этим заинтересуется, следует отослать к полному тексту рассказа. Там можно будет прочесть и о том, как мы, обессиленные и, разумеется, задыхающиеся, выбрались из пещеры, причем гарпиец напоследок поскользнулся и окунулся с головой, что ничуть не умерило его энтузиазма. Я одолжил ему карабин, чтобы он прострелил замок цепи, все еще сковывающей меня и болтающейся в такт ходьбе, но он разломал цепь голыми руками, что сэкономило нам один патрон. Спасибо Автору и на этом.

Однако странно, что на выходе из пещеры нас никто не встречает: нет ни шквала огня, ни пикирующих на нас сверху боевых летательных аппаратов, ощетиненных устрашающими шипами, ни даже внимательных снайперов, свешивающихся на веревках с отвесных скал специально для того, чтобы в них было легче целиться.

Вокруг тишина. А ведь место для засады удобное: узкий каньон с вертикальными стенами, здесь нам просто некуда деться. А засады нет. Странно. Не узнаю моего Автора. Где враг? Мы с гарпийцем одолели бы его в рукопашном бою. Я бы получил три-четыре раны в самые болезненные места, и гарпиец – вон какой бык здоровый – вынес бы меня на себе к каким-нибудь людям… Но нет. Я зря обманываю себя. Неприятности, конечно, будут, только не теперь, а немного позже, где-нибудь ближе к середине рассказа…

Стоп. А почему я, собственно, решил, что это рассказ? Я чувствую, что покрываюсь непредусмотренным Автором холодным потом. Что, если это повесть или, не приведи господи, роман? Вот это страшно. Один раз я уже был героем романа и на протяжении действия двадцать пять раз был убит, но выживал всем назло, и двести пятьдесят раз убивал сам, и враги мои не выживали. Я стрелял. Взрывал. Топил. Жег. Доводил до самоубийства. Я больше не хочу, ты слышишь меня, Автор?

Не слышит. Ему-то что. Он не поступится и малым. Если Он мой бог, то не из всепрощающих, а из склонных к кровавой уголовщине, вроде Баала или Вицлипуцли. А мне хочется Его спросить: куда Он дел свой компьютер белой сборки, аппарат, каких еще поискать? Сейчас Он долбит мой образ на отвратительной клавиатуре пишущей машинки «Ижица», а прежде, бывало, я торжественно и неторопливо выползал на свет из лазерного принтера, еще тепленький и сразу на чистовике. Если этот Вицлипуцли довел компьютер до поломки, я как-нибудь переживу, – но если Он толкнул его из-за безденежья?! Тогда Он будет вынужден сделать меня героем еще одного романа. Я не хочу.

Так. Теперь мы оба лезем вверх по стене каньона. У Автора странная любовь к сильно пересеченным рельефам. Горы, горы… Почему опять горы? Было это уже, не раз было. Нет, в предыдущих моих рождениях бывали не только горы, случались, например, и джунгли, один раз был океан, один раз – ледовая пустыня, а пустыня с песком, зноем и высохшими костями неудачников – даже дважды. Но все-таки чаще всего – горы. Уверен, что Автор знает о горах понаслышке и поэтому злоупотребляет геометрической терминологией. По обе стороны каньона громоздятся утесы в виде пирамид, призм и даже параллелепипедов, а на одной весьма странного вида скале красуется авторское пояснение: «Скала в виде усеченного ромбододекаэдра». Гарпиец, с пыхтеньем карабкающийся вверх, разглядев скалу и пояснение, едва не срывается вниз и бурчит проклятия. Ему тоже кажется, что скалу усекли как-то не так.

Кстати, он лезет по скале довольно резво, а я – медленно, очень медленно. Автор при каждом удобном случае старается напомнить, как я устал в борьбе с мировым Злом, и намекнуть, что то ли еще будет, поскольку борьба только начинается. А вот если я разожму пальцы – что будет?


…Потеряв равновесие, Орк из последних сил уцепился руками за выступ скалы, судорожно пытаясь нащупать опору для ног. Тщетно. Его ступни скользили по гладкой стене. Он старался не смотреть вниз, зная, что если взглянет туда, то упадет. Несколько метров, оставшихся до верха каменной стены, казались непреодолимым препятствием.

Сейчас, сейчас… Мысль Орка лихорадочно работала. Нужно только добраться до следующей зацепки, дальше будет гораздо проще, там не зацепки, а целые ступени… Стиснув зубы, собрав в кулак всю свою волю, Орк попробовал подтянуться на руках.

Напрасная попытка. У него не осталось сил, чтобы подтянуться даже на миллиметр. Пусть сведенные судорогой пальцы пока еще держат его на уступе – он чувствовал, как с каждой секундой последние остатки сил покидают его организм…


Между прочим, гарпиец уже вылез наверх и кричит, что у него все в порядке. Чего нельзя сказать обо мне.

– Эй! – кричу я, отбросив к чертям всякое достоинство. – Вытащи! Сорвусь!

Вытаскивать меня гарпиец не торопится. Я слышу, как он ходит над обрывом взад-вперед и почему-то кряхтит, будто ворочает неподъемные камни, а затем принимается бурно ругаться, рычит, что пообломает кому-то все отростки. Гарпийцы размножаются черенкованием, это всякий знает.

Наконец склоняется ко мне:

– Прости меня… – Он почти рыдает. – Прости, я не могу помочь! Я не виноват, я ничего не могу с собой поделать!..

– Ладно! – ору в ответ. – Все в порядке!

Мысленно добавляю несколько слов по адресу Автора. Мог бы и вслух, все равно последние фразы в текст не войдут, но не хочу травмировать гарпийца. Гарпиец не в курсе, а я уже понял. В любой работе рано или поздно наступает перерыв. Автор утомился создавать новый шедевр, встал с кресла, размялся, а теперь, должно быть, ушел на кухню и делает плезир – пьет чай и кофей.

Я вишу. Под ногами метров двести. Боль в сведенных судорогой пальцах невыносима, но теперь я твердо убежден в том, что мою хватку не сможет разжать никто, даже я сам. Мордатый гарпиец с непроизносимым именем мечется по обрыву, умоляет и грозит кому-то. Он может делать все, что угодно, но не может спуститься и помочь мне, а тот, кто может мне помочь, бросил меня и сбежал на кухню. Кажется, гарпиец начинает что-то подозревать. Он не дурак, даром что с Гарпии, – а я-то в свое время понял все окончательно лишь на третьем рассказе…


…– Помоги! – крикнул Орк, чувствуя, что сейчас упадет…


Ну вот, наконец-то. Действие продолжается. Я вытащен за шиворот, мы карабкаемся по почти отвесной стене, но в конце подъема силы оставляют меня (наверно, Автор так и написал: «его оставили силы»), и гарпиец буквально выталкивает меня наверх, кладет на большой плоский камень и хлопочет. По-моему, он намерен сделать мне искусственное дыхание. Не поломал бы ребер.

Я слабо отбиваюсь. Гарпиец раскрывает волосатую пасть.

– Я тебе вот что скажу, – рычит он. – Ты меня спас…

– Ну уж… – я смущен или делаю вид, что смущен, – это безразлично и на дальнейшее развитие сюжета никак не повлияет.

– Можешь на меня рассчитывать, парень. Если чего нужно… (непроизносимое имя) не подведет. Будем держаться друг друга, ладно?

Это он зря. Опыт показывает, что от меня лучше держаться подальше. Мой путь борьбы со Злом вымощен костями ближних. Гарпиец рискует, очень рискует. Но предупредить его об этом у меня нет возможности.

Вокруг снежные горы, а мы находимся на небольшом плато, и наш каньон рассекает его зигзагообразной линией. На плато негде укрыться, здесь нас прихлопнут еще вернее, чем в каньоне. Нужно выбираться отсюда, и чем скорее, тем лучше. Но куда? И успеем ли?

Конечно, не успеем. На краю плато встает и тянется хвостом пыль – на нас мчится имперская боевая машина. Мы видны как на ладони, и деваться нам некуда. Мы и не пытаемся – какой смысл? Тот же опыт учит меня, что боевая машина будет уничтожена. Кем? Вероятно, мною. Как – не знаю. Пусть об этом позаботится Автор, мне все равно. Я чувствую сильнейшую апатию, ни о чем не думаю и не желаю думать. Пусть за меня думают другие.

Но сейчас Автору не до меня – Его внимание сосредоточено на приближающейся боевой машине. Она похожа на устрашающих размеров танк, разве что позади башни помещается бронированный короб, напоминающий бункер сельскохозяйственного агрегата. Он предназначен для штурмовой пехоты. На лобовой броне машины кишмя кишат шустрые механические «блохи», оснащенные магнитными, нейтринными и ультраглюонными ловушками, необходимыми для сбивания с толку неприятельских ракет и отчасти читателей.


…Орк и гарпиец застыли в оцепенении. Боевая машина стремительно приближалась. Под широкими гусеницами дрожала земля, бешено крутящиеся катки глубоко вминали в почву тяжелые ребристые траки. Казалось, в облике машины была воплощена неукротимая жажда убийства…


По-моему, неукротимая жажда убийства свойственна скорее моему Вицлипуцли. Сейчас Он не жалеет красок, чтобы показать: на нас несется нечто чудовищное, и сейчас мне придется плохо. Но я-то знаю, что плохо придется не мне, а танку. Читатель тоже это знает, но охотно вступает в игру; он напоминает мне рыбу, которая прекрасно видит, что перед ней плывет блесна, но не желает в это верить и бросается на блесну с разинутым ртом. Автор прав. Тут важен бодрый стиль, украшенный одним-двумя подобранными с пола эпитетами, – и никакой посторонней лирики. Читатель на крючке, млеет и даже не трепыхается. Так и надо.

Между прочим, прежде Он пробовал вставлять в текст лирику, иногда даже стихи. С рифмами у Него было все в порядке, а наивысшим достижением явилась строка:

«На нас глазели глаза газели…»

Должно быть, красивые глаза. После этого Он затосковал и в противовес газели родил меня. Но Он мне не отец. Он насильник.


Орк выпустил в приближающееся стальное чудовище всю обойму. Может быть, ему удастся «ослепить» танк, и тогда тяжелая махина проскочит мимо и рухнет на дно каньона? Орк не знал, где у танка расположены смотровые приборы…

– Стреляй же! – хрипло кричал гарпиец.

Патроны должны быть в сумке, отобранной у охранника. Нужно успеть. Скорее! Что-то выпало из патронной сумки и со стуком упало на землю.

Патроны?

Нет. Гранаты.

Виноградная гроздь на толстом пластиковом черенке. Каждая виноградина – противопехотная граната. Их можно отрывать по одной и швырять в противника. А можно швырнуть всю гроздь разом…

Орк метнулся вперед. И в ту самую секунду, когда он, швырнув гранаты под брюхо накатывающейся боевой машины, падал ничком на землю, башенное орудие танка выстрелило, казалось, прямо в него.

В упор.

Невероятная сила подбросила Орка в воздух. Совсем рядом взметнулся черный, подсвеченный огнем султан взрыва. Несколько раз перевернувшись в воздухе, Орк неловко упал на спину. Удар ошеломил его, но он сразу вскочил на ноги.

Танк горел…


Не знаю, как в действительности должны гореть подбитые танки. Этот полыхал как фанера, с треском, буйством пламени и крутящимся столбом черного дыма. Из танка не выскочил никто. Уцелевшие при взрыве механические «блохи» дезертировали и прыжками уносились прочь.

Перевожу дух. Первое сражение выиграно, но это, конечно, только начало. Имперцы от нас не отвяжутся, пока не убьют. То есть, конечно, не убьют, но не могу же я перестрелять полностью все заблудшее население Бражника! Арифметика подтверждает, что не могу: в патронной сумке остался единственный патрон. Последний. Заряжаю им карабин и пинком ноги сталкиваю сумку в пропасть. Красивый жест. Уверен, что Автору он понравится и, следовательно, сумка не прилетит обратно. Действительно, не летит. Ну то-то. Иногда и я кое-что могу. Всякий раз, когда мне удается добавить мелкий штрих, я бываю горд до умопомрачения. Вот и сейчас совсем уже собираюсь самодовольно ухмыльнуться…

И слышу за спиной слабый стон.


…Орк знал, что в лотерее, именуемой Жизнью, только один выигрыш на миллион. Выигравший вчера может проиграть сегодня, но не наоборот. Проигравший вычеркивается из лотереи навсегда.

Ури Орк выиграл. Снаряд, разорвавшийся прямо под его ногами, не причинил ему иного вреда, кроме ушибов от падения. Судьба еще раз оказалась к нему благосклонна.

Он склонился над неподвижно лежащим гарпийцем. С первого взгляда Орку стало ясно, что дела гарпийца плохи. Открытый перелом бедра, рана на голове, повреждение позвоночника… Должно быть, гарпиец и сам понимал, что его песенка спета. Он был в сознании.

– Ты можешь пошевелиться? – спросил Орк…


Разумеется, нет. Повинуясь чужой воле, я задаю глупый вопрос. С переломом позвоночника гарпиец не сможет двигаться самостоятельно. А с такой раной на голове он проживет не более нескольких часов, от силы – дней. Кажется, пробита черепная коробка, и гарпийца надо спасать. Немедленно! На Офелии XIII есть отличная клиника, по себе знаю, а на тройной системе Нерон II неплохо лечит один шаман, если его еще не съели соплеменники за ложные предсказания погоды…

Помутнение рассудка, иначе не назовешь. До Офелии, если я не ошибаюсь, пять тысяч парсек, а до Нерона – тысячи на полторы меньше. Гарпиец обречен остаться здесь, на Бражнике, но я найду укрытие и буду защищать раненого до последней минуты, или я не Ури Орк. Зубами грызть буду.

И еще я знаю моего Автора. Он почему-то убежден, что на любой планете с архаичной формой управления должна существовать более или менее подпольная оппозиция – подземные ростки грядущих прогрессивных перемен. Теперь самое время появиться оппозиционерам, которые нас поймут (предварительно, конечно, приняв за имперцев и попытавшись убить), а поняв, помогут, укроют и, чем черт не шутит, может быть даже вылечат. Где они? Вытягиваю шею и кручу головой, с надеждой оглядывая плато и геометрические пики. И никого не вижу.


…– Теперь-то они меня поймают, – с усилием сказал гарпиец, – и станут пытать, пока в конце концов не убьют. Я буду умирать долго…


А я вдруг понимаю, куда клонит Автор, и меня начинает трясти мелкая дрожь.


… – Тебя не будут пытать, – процедил Орк, снимая с плеча карабин. Его лицо исказила гримаса. – Я не позволю тебя пытать.

– Ты что задумал? – с тревогой спросил гарпиец…


Это не я задумал, не я! Господи, да можно же еще что-то сделать! Если нужно, я понесу его на себе, буду ходить за ним, как за малым дитем, охранять его, карабкаться с ним на плечах по скалам…

Не выйдет. Я это чувствую. Песенка гарпийца спета, как и было сказано. Читатель подустал от крови мерзавцев и козлищ, ему хочется крови агнцев. На грязных и небритых, на мордатых агнцев спрос такой же, как и на всяких других.


…Орк оглянулся. Вершины гор сверкали, как алмазные иглы. Заходящее светило резко очерчивало острые грани скал. Он еще увидит эту красоту, если ему повезет пережить ночь. Но гарпиец видит этот мир в последний раз.

– Прости, – со вздохом сказал Орк. – Прости, если можешь. Так будет лучше.

Приклад карабина толкнул его в плечо. В горах долго не смолкало эхо…


Я забросал труп камнями. На этот раз Автор ничего не имел против, но заставил меня поторопиться. Это больше походило не на похороны, а на сокрытие следов преступления.

Автор и я – кто из нас двоих убийца, если каждый порознь на убийство не способен? Никто? Или оба? Впрочем, каждый считает убийцей не себя, а другого. Вероятно, иначе и не бывает. Кажется, то, что я сделал, обозначается диким словосочетанием: убийство из милосердия. Похоже на запах фиалок из выгребной ямы. По Автору выходит, что я человек высоких нравственных принципов, а я не могу и возразить. Может быть, существует и пытка из милосердия?

Не хочу об этом думать. Стою столбом, мерзну на ветру и не чувствую в себе ну абсолютно никакого желания что-то делать, да что там – просто жить. Куда там! Сейчас Автор настучит на своей «Ижице» что-нибудь вроде: «Орк стряхнул с себя оцепенение», – и я опять куда-то пойду, поплетусь искать себе укрытие и спасать свою шкуру.


…Стряхнув с себя оцепенение, Орк двинулся вдоль обрыва на запад. Ему было все равно, куда идти, и он выбрал путь в сторону солнца, подставляя лицо и тело под последние предзакатные лучи…


Карабин я выбросил. Я не мог носить оружие, которым убил друга. Автор не возражал. Карабин, в отличие от меня, выполнил свою функцию и больше не понадобится. Но вряд ли Автор забыл о том, что у меня еще остался нож… Впрочем, врагов пока не видно.


…Прошел час, за ним другой. Тройное солнце село, зато вершины, окружающие плато, заметно приблизились. На горы опускалась ледяная ночь, светлая, как все ночи на Бражнике, от бесчисленного множества солнц звездного скопления и холодная, как могила. Ветер усиливался с каждой минутой и промораживал до костей. Не будь Орк столь измучен, он еще до заката успел бы дойти до гор и отыскать убежище, где можно переждать ночь. Он шел, шатаясь, и больше всего на свете ему хотелось лечь и уснуть, но это означало замерзнуть и умереть. В довершение всего он начал чувствовать муки голода…


И я действительно начинаю ощущать такой голод, что уже не в силах думать о смерти несчастного гарпийца, да простят меня читатели за беспринципность. Простят, конечно, а вот Автору давно уже не мешало бы меня накормить, я не кормлен со вчерашнего утра, и желудок уже давал себя знать, но так, как сейчас – это уже слишком жестоко. Ну что Ему стоит написать: «Орк не чувствовал голода, подавленного настороженностью», – или что-нибудь сходное в том же излюбленном Им стиле… Так ведь не напишет! И мои глаза алчно бегают по сторонам, ища, в кого тут можно воткнуть зубы, а в затуманенном мозгу поселилось волнующее видение – большая банка консервированных сосисок. Они стоят в банке тесно, одна к одной, как солдаты в парадном строю, а сверху они облиты умопомрачительным венерианским соусом… Сейчас я съем вон ту, что торчит выше остальных. Чтобы не торчала. Вытягиваю губы трубочкой, приближаю лицо к банке…

И издаю отчаянный голодный вой, задрав голову и апеллируя к астрономическим объектам в сером ночном небе.

Нет, я вовсе не хочу сказать, что попал в какую-то совсем уж жуткую ситуацию, – наоборот, то, что сейчас со мной происходит, есть нормальное условие моего существования. Помню, на Мезозонии, крайне отсталой планете, населенной полуразумными динозаврами, мне пришлось не в пример тяжелее. Но там по крайней мере хватало провианта. По утрам, отбившись от выросших вокруг меня за ночь саблезубых растений, я поглощал наскоро приготовленный стегозавтрак, в полдень с аппетитом съедал сочный бронторостбиф, сдобренный молодыми побегами гигантского хвоща, а по вечерам мне нередко доставался птероужин, зачастую сам пикирующий на меня с самыми злостными намерениями. Этот, на мой взгляд, жестковат и к тому же любит заходить в атаку от солнца – но если его хорошенько прожарить на углях, да еще с дикой луковицей, нарезанной кружочками…

Мой рот немедленно наполняется слюной. Слюна – это единственное, что я могу сейчас проглотить, но она, к сожалению, не питательна. Мясо, вот что мне сейчас нужно. Хоть какое. А вот, кстати, и живность.


…Какие-то некрупные животные, похожие на волосатых тритонов с шестью голенастыми ногами, прыснули из-под ног и стайкой кинулись прочь. Одного из них Орку удалось убить, метнув камень. Орк съел животное сырым, без всякого аппетита, пытаясь заглушить муки голода, но так и не почувствовал сытости…


Морщась, я ел этого мелкого гада, и к горлу подступали спазмы. Какая уж там сытость, живым бы остаться. Но жив, жив. Кое-как встаю на ноги и чувствую, что с тритоном в желудке до гор мне не добраться. Я знаю, что это значит: вот-вот произойдет что-то, что радикально изменит ситуацию, и если я что-нибудь понимаю, это произойдет раньше, чем я успею сделать три шага. Начинаю считать шаги: раз, два, тр…


…Орк пошатнулся. В первую секунду у него мелькнула мысль, что из-за усталости он плохо координирует движения, но тут же он понял, что это не случайность. И еще Орк понял, что он здесь не один…

Он сделал шаг, затем другой и попытался упереться ногами. Тщетно. Какая-то неведомая могучая сила тянула его к обрыву. Казалось, ровное, как стол, плато вдруг вздыбилось, его поверхность стала наклонной, и наклон увеличивался с каждой секундой. Орк упал на землю, вжался в нее, вцепился руками в торчащие камни, уже понимая, что произошло, и сознавая, что его усилия бесполезны. Против гравитационной атаки нет защиты – но разве мог он предположить, что Империя имеет гравитационное оружие да еще держит его на захудалой периферийной планете? Яростно цепляясь за все подряд, Орк неуклонно сползал к обрыву. Лихорадочно перебирая в уме события минувшего дня, он искал, где же он допустил просчет, хотя бы незначительную неточность, цена которой – жизнь. И – не находил ошибки.

Обессиленные пальцы разжались, Орк почувствовал, что стремительно падает в пропасть. Что ж, несколько секунд полета – и он найдет легкую смерть на камнях, устилающих дно каньона. Вероятно, удар о камни будет похож не на взрыв, а на щелчок выключателя, отключающего сознание…


Что и говорить, изменение ситуации радикальное, но нельзя сказать, что оно мне очень по душе. Впрочем, мое падение почему-то замедляется, потом прекращается совсем, и я мягко опускаюсь на дно каньона. По-моему, здесь кладбище разбитой техники: справа и слева от меня громоздятся исковерканные механизмы, грудами валяется разнообразная рухлядь и ржавь, все здорово слежалось, и не на чем остановиться глазу.

Зато прямо передо мной на ровной каменной площадке перед входом в пещеру (еще одна пещера!) происходит нечто достойное внимания. Сначала на площадке возникает фигура коренастого мужчины, одетого в неописуемые лохмотья и с лицом разъяренного троглодита. Фигура цепко держит в руках весьма странного вида оружие, и я бы терялся в догадках о том, что это за штука, если бы не знал заранее, что это гравитатор – гравитационное оружие лучевого действия и практически неограниченной дальности боя. Ну а в кого это оружие в данный момент нацелено – говорить просто излишне. Затем троглодит куда-то исчезает, и на его месте возникает прелестнейшая девушка с великолепной гривой темных волос – Автор, как видно, решил, что троглодит нехорош с эстетической точки зрения. А может быть, Он просто забыл, что в предыдущих рассказах успел всучить мне не один десяток подобных девушек.


…– Ты умрешь, проклятый имперец, – с ненавистью сказала девушка. – Но сначала ты расскажешь о том, что тебе велел твой сюзерен!

Орк сделал шаг вперед, но девушка оказалась проворнее. Отброшенный гравитационным лучом, Орк упал на камни, а когда поднялся, то увидел, что прямо ему в лицо направлен матово отсвечивающий ствол бластера.

– Еще шаг – и я сделаю из тебя головешку, – решительно сказала девушка…


Разумеется, я сделаю шаг, и не один. Но вдруг она и в самом деле выстрелит? Интересно знать, какие у Автора представления о действии бластера? Если что-нибудь вроде огнемета – тогда худо…


…Орк осторожно шагнул к девушке и, увидев, что ствол бластера в ее руке дрогнул, предостерегающе поднял руку.

– Я вовсе не имперец, – сказал он, пытаясь улыбнуться. – Собственно, я вообще не с Бражника. И еще я хочу сказать, что не воюю с красивыми девушками.

– Ты лжешь, – мотнула головой девушка. – Имперцы всегда лгали…


Недоразумение утрясалось на пяти страницах; на протяжении трех из них мы с бластером играли в «кто кого переглядит». Переглядел я, и девушка, недоверчиво поглядывая на меня, убрала оружие. Кажется, она не до конца поверила в то, что я не собираюсь броситься на нее с голыми руками.

Делаю успокаивающий жест. Я не брошусь. Во-первых, устал, а во-вторых, на такого породистого жеребца, каким по милости Автора я являюсь, девушки бросаются сами. Но куда они исчезают по завершении очередного рассказа?!

Эту зовут Беата, и ее фигура превыше всяких похвал. Обычно Он так и пишет, когда чувствует приступ литературной импотенции: «превыше всяких похвал». Подразумевается, что нужные эпитеты подберу я сам, и читатель тоже. Но мне не хочется, да и вообще восхищаться ее фигурой что-то не тянет. Гораздо благосклоннее я бы сейчас посмотрел на ужин и на какую-никакую постель. Впрочем, как раз к постели дело и без того идет много стремительнее, чем мне хотелось бы.


…В пещере оказалось сухо и тепло, подземные коридоры освещались светящимися комками желтой слизи, подвешенными на крючьях, вбитых в шершавую стену, – один из комков, почуяв людей, потянулся к ним и показал пасть. Пещера была обитаема, Орк сразу это почувствовал по запаху, от которого испытал легкое головокружение, – устоявшемуся запаху жилья, вызывающему к жизни ностальгические воспоминания. Справа и слева от главного тоннеля отходили короткие боковые коридоры, оканчивающиеся грубо сколоченными дверями, и Орк понял, что это жилые кельи. Свернув в один из боковых коридоров, Беата обернулась и положила ладони Орку на плечи.

– Я ждала тебя, – просто сказала она.

– Меня? – переспросил Орк.

– Такого, как ты. Я не одна, здесь, в пещере, много людей, но все они смирились с жизнью кротов. Да, здесь пока безопасно, но только потому, что мы не оставляем в живых имперцев, осмеливающихся приблизиться к нашему убежищу; потому, что мы сбиваем имперские флаеры, пролетающие над каньоном. Ты видел их обломки. Но когда-нибудь наше убежище будет раскрыто, и тогда нам придется либо погибнуть, либо уйти в нижние ярусы пещеры. Навсегда. Подземная жизнь не для таких, как мы с тобой. Ты умный и сильный, ты обязательно что-нибудь придумаешь…

– Конечно, – сказал Орк.

У покосившейся двери он подхватил Беату на руки и осторожно поцеловал. Девушка обвила руками его шею, и тогда он бережно понес ее в келью и легким толчком затворил за собой дверь.

– Меня еще никогда не носили на руках, – потрясенно сказала Беата…


Меня тоже. Что делает Автор, о чем Он думает, этот дурак! Последние мои силы уходят на то, чтобы дотащить нежданно свалившийся на меня груз до постели. Я буквально валюсь от усталости и уже ни на что не способен. Я, наконец, просто грязен. Но нет никакой передышки, и Беата впивается в меня долгим и страстным поцелуем, напрочь перекрывая дыхательные пути. Кое-как борюсь за жизнь, а она думает, что это – прилив страсти. А Автор, похоже, вообще не думает. В случае драки или бегства от стражников Он мог бы еще написать что-нибудь вроде: «отчаяние придало ему силы». Но сейчас не тот случай.

А дальше? Если Он поставит многоточие, я готов простить Ему весь сегодняшний день, но вдруг Он решится дать более детальное описание? Вот это страшно, даже если предстоящее, древнее как мир действо будет описано игривыми обиняками. Но откуда Он возьмет столько обиняков в своем словарном запасе?

Что ж, пусть. И если Он на свою беду когда-нибудь вздумает написать рассказ от первого – своего – лица и опрометчиво окажется в пределах моей досягаемости, я загрызу Его зубами. Как-то раз Он выдал фразу, впоследствии кем-то исправленную: «загрызть голыми зубами». Вот голыми и загрызу. Но прежде возьму за шиворот, чтобы не убежал, и выскажу Ему все, что о Нем думаю.


…– Ты мой, – прошептала Беата. – Мой…

Орк бережно заключил девушку в объятия…


Слава Вселенной, Он поставил многоточие! Остальное читатель должен додумать сам, ибо предполагается, что фантастику читают люди с воображением. Я разжал объятия и облегченно свалился на постель.

– Ты что? – непонимающе спросила Беата. Она была бесподобна, но сейчас я был не в состоянии даже любоваться ею.

– Сплю – вот что! – И, терпя решительное поражение в борьбе со сном, я кое-как объяснил ей ситуацию.

– Я тебя ненавижу, – неуверенно сказала она.

– Не-е-ет, дорогая, – проговорил я сквозь сон. – Ты меня теперь любить будешь, ты без меня жить не сможешь, ты теперь, если понадобится, и собой пожертвуешь ради меня, это я тебе говорю. Потому что… – я зевнул, отключаясь, – потому что так задумано…

Она спихнула меня на пол. Я не вскочил, не попросил прощения, не наградил ее оплеухой. Я заснул. Смертельно уставшему человеку все равно, где спать. И если Автор захочет начать мой завтрашний день с того, что я просыпаюсь в постели рядом с Беатой, – так оно и будет. И мне безразлично, каким образом Автор, подобрав меня с пола, перенесет к ней в постель. Это Его личное дело.


…Когда Орк проснулся, Беата еще спала, положив голову ему на плечо. Во сне она казалась еще привлекательнее…


Ну вот, видали? Между прочим, Беата действительно привлекательна, и я думаю, что мы с ней как-нибудь поладим, тем более что я теперь снова в боевой готовности: жив, здоров и весел, и даже вчерашний тритон как будто переварился во мне без эксцессов. Лежу, смотрю в потолок кельи, считаю сталактиты, а в голове бродят разные мысли и догадки – но это не мои мысли, а Его. Они предназначены для особо тупоумных особей из читательской среды, и мне до них дела нет. Терпеливо жду, когда это кончится, а потом разбужу Беату, и пусть она познакомит меня с племенем.


…Здесь, в огромном подземном зале собрались жертвы космических катастроф, остатки экипажей и пассажиров, по счастливой случайности не попавшие в лапы имперцев, сумевшие выжить в этом мире жестокости. И еще их потомки, некоторые – в третьем колене. Всего набралось человек тридцать мужчин и почти столько же женщин – беглецов и изгнанников, потерявших надежду, но сохранивших страстное желание сражаться за свою свободу и умереть, сжав зубы на горле врага. Орк присматривался к их грубым, обветренным лицам, пытаясь определить, откуда сюда попали эти люди. Гарпийцы казались мрачными и насупленными; дилийцы, напротив, выглядели весьма приветливыми, если не знать, что более коварного и изобретательного в военных хитростях народа во всей Вселенной нет и никогда не было; долговязые, с оливковой кожей, тиониты по обычаю закрывали тканью нижнюю часть лица; попадались и изящные женщины с Андромахи, легко узнаваемые по коротким прическам и ритуально купированным ушам.

Двое угрюмых мужчин, еще носивших на себе обрывки имперской военной формы, оказались бывшими стражниками, не поладившими с начальством и счастливо избежавшими единственного на Бражнике наказания для строптивых, которое заключалось в сажании провинившегося на специально заостренный сталагмит в одной из многочисленных пещер…


Так. Скелет, встретившийся нам с гарпийцем в ледяном тоннеле, дождался своей очереди и получил вполне рациональное, хотя и жутковатое объяснение. Но мне ясно и другое: это не рассказ. Нет привычной динамики (Орк выстрелил – враг упал), медленно вводятся в действие новые персонажи. Автор замахнулся по меньшей мере на повесть. И я снова бодр, готов крушить и подставлять себя под удары разной степени силы и жестокости, чтобы привнести мир и благодать, как я их понимаю, на эту планету, которой, если сказать совсем честно, вовсе и не существует. Но нет смысла открывать на правду глаза всем этим людям. Они новички, не поймут.


…Люди возбужденно загомонили. Рассказ Орка о неотвратимо приближающейся войне с Империей вызвал бурю восторга, а сознание того, что среди них находится человек, вырвавшийся из плена имперцев, вселило в сердца людей надежду.

– Это и наш шанс! – крикнул Орк. – И мы должны его использовать, а не сидеть сложа руки!..


Ну разумеется. Уж что-что, а кричать «граждане, к оружию» я умею. И «граждане», конечно, рады встретить мой призыв взрывом энтузиазма, но тут некстати вмешивается оппонент. Я его уже видел: это тот самый троглодит, который уже мелькал передо мной, а потом был оставлен про запас, по виду – дегенерат и потенциальный предатель. Брызгая слюной, он обвиняет меня в двурушничестве и обзывает имперским агентом, но я-то знаю, уже догадался, что он попросту ревнует Беату к невесть откуда взявшемуся конкуренту. Сейчас Автор, по-видимому, решает, каким именно образом я должен прервать троглодитские словоизлияния: свингом или апперкотом?

Свингом. Конкурент бит в лучших пещерных традициях и окончательно уничтожен презрением соплеменников, полагающих с подачи Автора, что критика такого замечательного человека (меня) недостойна порядочного литературного героя. Но я великодушен и, приняв командование над сформированным мною отрядом, в последний момент назначаю троглодита ответственным по уходу за верховыми и вьючными животными.

Ибо это пещерное племя имеет своих скакунов – родных братьев того тритона, что я съел, но величиной с хорошую лошадь, с крупной крокодильей головой, – вид, выведенный местными умельцами методом генетических трансформаций. Они (т. е. скакуны, а не умельцы) земноводные и чахнут на глазах, если время от времени не поливать их шкуру водой. Остро чувствую, куда клонит Автор: троглодит, конечно же, выпустит воду из припасенных емкостей (помятых топливных баков, снятых с разбитых флаеров) и в самый неподходящий момент оставит наш отряд без транспорта. Подлый прием как со стороны Автора, так и троглодита.


…Застоявшиеся скакуны в нетерпении били землю ребристыми хвостами. Когда отряд был готов к выступлению, Орк приказал трогаться в путь. Разветвленная сеть пещер, располагавшаяся под горной страной, позволяла выйти на поверхность практически в любой удобной точке…


В какой именно? – вот вопрос. Куда я, собственно говоря, веду этих людей, наврав им о том, что у меня есть какой-то необыкновенный план? У меня его нет. Допускаю, что такой план есть у Автора, однако Он не позаботился сообщить его кому бы то ни было.

Через две страницы положение проясняется. Мы уже на поверхности и, укрывшись за валунами, сидим в засаде возле дороги, проходящей по краю плато. Наша первоочередная задача – взять пленного, по возможности более разговорчивого. А по дороге уже что-то движется…


…Беата решительно повела стволом гравитатора, и армейский транспортер, не удержавшись на дороге, вильнул вбок и с оглушительным скрежетом врезался в скалу. Солдаты, посыпавшиеся из него, не успели изготовиться к обороне – отовсюду, справа и слева, на них кинулись всадники Орка. Солдаты успели дать лишь один нестройный залп, несколько всадников упало, но тут же противники смешались, и в гуще сражения, озаряемой вспышками бластеров, замелькали ружейные приклады солдат и каменные метательные дубинки воинов Ури Орка. Ужасные пасти «лошадей» разрывали имперцев в клочья…


В клочья! Так я и знал, что наиболее эффективным оружием ближнего боя окажется крокодил. И о том, что каменная дубинка составит достойную конкуренцию бластеру, я тоже догадывался. Как и о том, что в этой стычке я неизбежно буду ранен телесно, но сохраню присутствие духа.

Оп! А ведь больно. Ну зачем, зачем с таким усердием колоть меня штыком? Ткнул раз, ткнул другой – и будет…


…Истекая кровью, сочащейся из трех ран, Орк сумел отчаянным движением отбить новый удар, который наверняка оказался бы смертельным, и, прежде чем офицер успел опомниться, обрушил массивный ствол своего гравитатора на голову противника. Офицер упал, а на его лице застыло выражение ненависти и страха…


Конец сцены. Противник уничтожен, «язык» взят мною слегка оглушенным, но живым, а я едва стою на ногах, плохо соображаю от потери крови и чувствую такую боль, что готов выть. Но даже выть не могу, а только разеваю рот, как загарпуненная рыба, и пытаюсь поймать хоть немного воздуха. Что-то не ловится.

Между тем Беата мастерски ведет допрос пленного. Ей помогает один из бывших стражников, не утративший своих профессиональных навыков. Редкая по омерзительности сцена, сразу ясно, что Автор ничего подобного в жизни не видел. Иначе невозможно понять, почему пленный офицер еще жив и даже пытается стойко молчать, когда его так квалифицированно разделывают на мясное азу; иначе Автор и писал бы иначе – и если бы Он решился об этом написать, то, пожалуй, итоговым продуктом могло бы оказаться что-то другое, а не книжка про Ури Орка.

Самое печальное то, что я, по-видимому, бессмертен. Остальные смертны, кроме, возможно, Беаты. Когда-то я затруднялся, а теперь, когда Автор вводит нового героя, могу довольно точно предсказать, сколько этот герой протянет. Есть герои «до конца повести», есть – «на пять минут», и масса таких, что не стоят плевка – эти, как правило, сами старательно лезут под выстрел. И бывают моменты, когда я остро завидую «пятиминутникам».

Как, например, сейчас.

Но я бессмертен. Бессмертен, как это ни противно. И это надолго.


…Предсмертный вопль офицера на миг заглушил голос Беаты, подбежавшей к Орку.

– Орк! – крикнула она. – Теперь мы знаем, где искать стартовые шахты имперских кораблей! Но для того, чтобы взлететь, нам придется сначала убрать силовое поле…


К черту! Опять не дали довести мысль до конца. Какое еще поле? Ах, поле! Ну да, как же без поля, без поля нам никак нельзя, в чью это крамольную голову забралась мысль о том, что можно без поля? Само собой, Бражник, как всякая порядочная планета с тоталитарным режимом, окружен санитарным силовым полем, не позволяющим стартовать ни одному звездолету без специального разрешения Верховного Властителя. Генератор же поля, как удалось установить, находится в укрепленном замке, принадлежащем Верховному Распорядителю Тхахху Вялому, ленному вассалу Верховного Координатора с не менее музыкальным именем Псахх Хилый. Должно быть, процесс вырождения аристократии зашел у имперцев очень далеко, а присущая им извращенность побудила превратить собственные стати в родовые фамилии. Подразумевается, что физическая немощь высшего эшелона здешней власти с лихвой компенсируется исключительной зловредностью ее представителей. Таких уничтожать одно удовольствие, но сначала, как водится, необходимо узнать о враге хоть что-нибудь. Беата наскоро просвещает меня насчет иерархии здешних Верховных. Для памяти наскоро рисую в уме схемку:

1. Верховный Властитель (царь и бог на Бражнике и вообще, по-видимому, нехороший человек).

2. Верховные Координаторы (министры и генералитет).

3. Верховные Распорядители (офицеры старших рангов).

4. Верховные Понукатели (младшие офицеры и штабные писари).

5. Верховные Исполнители (наемные солдаты, стражники и надсмотрщики на рудниках).

6. Рабы и военнопленные.

В схему не вписались люди вне закона, всякое недобитое отребье, вроде меня и моего отряда. Ну, меня теперь добить нетрудно – ткни только пальцем. В глазах темно. Но так или иначе, а замок Тхахха Вялого нам придется брать штурмом; зная Автора, иного пути представить себе невозможно.


…– Да, – с усилием сказал Орк. Сознание его покидало. – Напасть нужно немедленно… – Он вдруг пошатнулся и начал оседать на землю. – Кажется, я не совсем в форме…

– Нет! – крикнула Беата…


Уже через десять минут, напичканный местными стимуляторами, добываемыми из пещерных лишайников, я двигался к замку Тхахха во главе своего отряда инсургентов…

Да, чуть не забыл. Здесь слово «двигался» означает, что двигался и двигаюсь именно я, а не «лошадь» подо мною. «Лошадей» у нас больше нет. А того троглодита, который, как я и предполагал, уморил наших земноводных скакунов, лишив их полива, я заколол своим ножом (вот и нож пригодился), причем все племя бурно протестовало и требовало для предателя казни через сажание на сталагмит. Но я оказался милостив, и к тому же у нас не нашлось времени на обтесывание сталагмита, а все обтесанные, что встретились нам по пути, были уже заняты.


…– Теперь обратный путь отрезан, – сказала Беата, кусая губы. – Без транспорта мы погибнем на обратном пути. Орк, ты что задумал?

Орк закончил одеваться и критически осмотрел себя. В наряде убитого пленника он ничем не отличался от заурядного имперского офицера.

– Будьте готовы к атаке, – сказал он, пряча за пазухой нож. – А мне хочется нанести визит Тхахху Вялому.

– Зачем? – воскликнула Беата.


А действительно – зачем? С помощью гравитаторов мы легко могли бы стащить с башен замка дозорных, а затем забросить на стены десяток-другой молодцов из моего отряда. Девчонке, однако, всего не объяснишь.

– Так нужно, – цежу я сквозь зубы и морщусь. – Сама подумай: стычки были, драки были, любовь, будем считать, тоже была, а интрижки – ни одной. А кроме того, нужно же Автору показать изнутри гнездо врагов прогрессивного человечества!

– Какому Автору? – не поймет Беата.

– У нас с тобой один Автор, – бурчу я, вылезая из укрытия. – Да и тот, честно сказать, сволочь.


…Его заметили. Взвыла сигнальная сирена, часовые на башнях перестали расхаживать взад-вперед и замерли, напряженно вглядываясь. Орк уверенно двинулся к воротам, заметив краем глаза, что в его сторону развернулся тонкий ствол пулемета. Кто-то невидимый дал команду опустить подъемный мост.

Орк невольно замедлил шаги. Успеет ли Беата вместе с отрядом прийти к нему на помощь? Должна успеть.

Он взглянул вверх. Над главной башней цитадели возвышался, медленно вращаясь, массивный дротонный отражатель…


Всякому известно, что дротонный отражатель – это отражатель, имеющий форму дротона, а вовсе не отражатель дротонов, которых не существует. Насколько я понимаю авторский замысел, дротонный отражатель – это именно то, что нам сейчас нужно, а зачем – пока не знаю, но узнаю в свое время.


…Наконец его ввели в парадный зал, и Орк, увидев невысокого рыхлого человека с властными манерами, понял, что перед ним Тхахх Вялый, хозяин замка. Не дойдя до вышестоящего положенных пяти шагов, Орк замер и, согласно этикету, максимально отведя вбок левую ногу, представился:

– Верховный Понукатель Орхх Дохлый – к Верховному Распорядителю!

Маленькие хитрые глазки Тхахха Вялого впились в Орка. Орк почувствовал себя неуютно: в случае провала выбраться из замка будет не так-то просто.

– Какой ты Дохлый, – брюзгливо сказал Тхахх, продолжая разглядывать Орка. – Вон какой здоровяк, будто только что из надсмотрщиков. Нечистая кровь… Признайся – бастард?

«Что делать? – подумал Орк. – Изобразить оскорбление? Но нет, это будет ошибкой, пусть лучше Тхахх почувствует превосходство, превосходство усыпляет».

– Да, я бастард, – смиренно сказал он. – Мой отец, Верховный Координатор, был женат тайным браком на дочери Верховного Исполнителя, моей матери. И хотя я старший из его сыновей и ношу родовое имя, я всего лишь скромный Верховный Понукатель.

– Ты не похож на скромного, – хитро прищурившись, сказал Тхахх. – Что у тебя ко мне?

– Имею счастье передать устное приказание Верховному Распорядителю, – отчеканил Орк, – от Псахха Хилого, моего сюзерена.

Глазки Тхахха Вялого превратились в щелки.

– Вот как, – сказал он, маслено улыбаясь. – Значит, Псахх и твой хозяин? Гм. Нет-нет, я вовсе не подвергаю сомнению истинность твоих слов. И Верховный Координатор Псахх Хилый, мой добрый сюзерен, без сомнения подтвердит свое приказание, поскольку уже третий день является почетным гостем в моем замке…


Вот это номер! Впрочем, в том, что Тхахх, хоть он и Вялый, а меня раскусит, можно было не сомневаться: в этом вся соль, иначе зачем мне было лезть в этот замок? Автора стремительно несет по узкому фарватеру, на котором нам обоим знаком каждый поворот. Мне кажется, Он уверен в том, что стоит ему выгрести в сторону, как его корыто немедленно наскочит на риф; поэтому Он лег в дрейф и, как говорится, бросил весла.

По-моему, Он их и не поднимал.

А впереди на фарватере – драка. И какая! – Ури Орк против целого гарнизона имперцев. Но беспокоиться излишне. На этот раз меня даже не ранят: Автор считает, что читатель уже проникся ко мне живейшим сочувствием и желает мне всяческих благ. Автор прав. Он всегда прав. Сейчас Он моими руками расшвыряет врагов направо и налево. Но теперь пусть это сделает Он, я же по собственному почину не шевельну и пальцем. Хватит. Я устал и, будь моя воля, охотно позволил бы себя убить. Так ведь не убьют, вот в чем вся трагедия.


…По мере того как зал наполнялся солдатами, Орк медленно пятился, пока не ощутил лопатками стену.

– Взять его живьем! – визгливо закричал Тхахх. – Ничтожный самозванец, ты будешь корчиться на сталагмите!

Бластер в руке Орка полыхнул двумя вспышками, и два обугленных тела, отброшенных огненным ударом, дымясь, рухнули на пол. Толпа солдат накатывалась лавиной. Третий выстрел пришелся прямо в чье-то искаженное ненавистью и ужасом лицо, а четвертого не последовало: бластер был выбит из руки Орка и со стуком покатился по полу. Но прежде чем кто-либо из солдат коснулся его тела, Орк успел выхватить нож…


Малое время спустя парадный зал замка Тхахха Вялого был завален трупами, а трое уцелевших солдат все так же яростно продолжали брать меня живьем. На их месте я бы искал спасения в бегстве. Автор обнаглел окончательно: я, конечно, супермен, но все же не комбинат по производству трупов.


… – Стреляйте в него! – закричал Тхахх.

Орк понял, что находится на пороге смерти. Он взмахнул рукой – тяжелый нож просвистел в воздухе и вонзился в горло одному из солдат. Двое других подняли оружие.

– Огонь! – скомандовал Тхахх.

Огненная вспышка сверкнула молнией, и в зал через выбитую дверь ворвалась Беата с бластером, готовым к бою. За ней следовал отряд. Один солдат был убит сразу, другой, подхваченный лучом гравитатора, находящегося в руках оливковокожего тионита, был поднят в воздух и, извиваясь всем телом, медленно выплыл за окно. Тионит выключил антигравитационный луч – из-за окна донесся продолжительный вопль, закончившийся звуком падения тела.

– Сдавайся, Тхахх! – крикнул Орк. – Ты мне нужен живым!..


А это еще зачем? Впрочем, не исключено, что это часть моего хитроумного плана. Пора бы узнать, какого именно. Пока что действие напоминает мне не доведенный до конца процесс изготовления сдобных булочек: теста много, а изюма в нем нет. Но хотя бы одна изюмина должна присутствовать, иначе пропадет эффект ожидания; уж что-что, а эту истину Автор усвоил прочно.


…– Не давай нашим разбредаться по замку, – шепнул Орк Беате. – Любая воинская часть, занявшись мародерством, перестает существовать как боевая единица. Скажи им, что я приказываю всем собраться здесь. Но сначала пусть отыщут Псахха Хилого.

– А ты? – спросила Беата.

– А я займусь Тхаххом. Только он знает, как снять с планеты санитарное поле. Хочу попробовать уговорить его изменить присяге.

Беата покачала головой.

– Не выйдет, Ури, – сказала она. – Ты не знаешь, что это такое – вассальная присяга. Из-за страха перед сталагмитом он охотнее даст разрезать себя на кусочки…

– Если понадобится, разрежем, – сказал Орк. – Но я уверен, что до этого не дойдет. Вспомни историю Земли, нашей прародины. В Средние века феодалы давали вассальную клятву своему непосредственному сеньору, но только ему и никому другому. Понимаешь? Любой ничтожный барон мог игнорировать даже приказ короля, если этот приказ не был подтвержден каким-нибудь графом, принявшим от барона клятву верности. Этот средневековый принцип назывался «вассал моего вассала – не мой вассал». Если мы найдем Псахха, то не думаю, что Тхахх станет долго упираться: по моим наблюдениям, такие сморчки, как он, – большие жизнелюбы…


Вот и изюмина. Правда, изрядно залежалая: та виноградина, из которой ее сделали, поспела задолго до войны Алой и Белой розы. Но сойдет и такая. Баловать читателя совершенно незачем, он и так избалован донельзя. Зато теперь, как говорится, повесть приобретает определенное познавательное значение, а перенесение в космос нравов и порядков Средневековья вообще очень плодотворно. Только не надо брать Возрождение и эпоху гуманизма, этот период истории есть ошибка человечества, а мне, Ури Орку, убиваться по поводу пролитой крови и вовсе неприлично. Допускается лишь чувство легкого отвращения, вроде манерной стыдливости, и то через два раза на третий.


…Орк отвернулся. В руках у оливкового тионита находилась отрезанная голова Псахха Хилого. Тионит держал ее за уши, как кастрюлю. По-видимому, Верховный Координатор был убит в опочивальне, не успев проснуться: к окровавленному обрубку шеи прилипли перья из рассеченной подушки.

– Лучше убейте меня сразу! – вопил Тхахх. – Я не нарушу своего долга! Я присягал своему сюзерену!

– Вот этому? – спросил Орк, а тионит по его знаку выставил голову напоказ.

– Вот эт… Что-о?! Он убит?

– Как видите, – любезно пояснил Орк. – Остальное в опочивальне. Вы сможете воздать последние почести покойному, как только примете наши условия. И так как ваша присяга превратилась теперь в пустой звук, я предлагаю немедленно приступить к сотрудничеству.

– Это с вами-то? – фыркнул Тхахх. – Ладно, развяжите меня…


Вот, собственно, и все. В сущности, на этой фразе Автор мог бы поставить точку, дальнейшее и без того предельно ясно – но такой конец годится разве что для рассказа, а у повести законы иные. Из повести Автору так просто не выбраться, и Он это знает. А посему обязан кое-как закруглить сюжет, и я думаю, что Он уложится страниц в пятнадцать-двадцать.

Во-первых, Тхахх Вялый, получив гарантии личной неприкосновенности, откроет нам секрет управления санитарным полем и произнесет несколько фраз о преимуществах свободы перед вассально-ленными отношениями с кем бы то ни было.

Во-вторых, мой отряд, опьяненный первым решительным успехом, решив после непродолжительных дебатов, что негоже думать только о собственной шкуре, ринется взрывать рудники, освобождать рабов и захватывать имперские космические корабли. При этом какой-нибудь смертник останется в замке отбивать атаки имперцев и манипулировать санитарным полем, а так как добровольцев на эту роль не отыщется, в замке останусь я, выдержав трогательно-суровую сцену прощания с Беатой.

В-третьих, этого мало. Все эти события хотя и необходимы, но финала повести еще не делают. В довесок к ним требуется дополнительная сюжетная находка (или выходка?) – лучше одна, но ошеломляющая и желательно такая, чтобы можно было говорить о кровном родстве этой вещи с подлинно научной фантастикой. Автор берет быка за рога: Тхахх уже что-то лопочет о парсеках, численных методах и релятивистских поправках к Ньютоновой теории тяготения.

Вот оно что: оказывается, в центре звездного скопления, в котором путешествует Бражник, находится «сверхмассивная черная дыра», не обозначенная ни на одной звездной карте. Мало того, как раз сейчас планета вместе со своим временным солнцем проходит чрезвычайно близко от сферы Шварцшильда, но, как показывают расчеты, будет втянута черной дырой не в этот заход, а в следующий, лет этак через триста-четыреста. Мои воины, услыхав о таком сроке, теряют интерес к теме и, кажется, намерены линчевать Тхахха за болтливость. Им простительно, они не обладают интеллектуальным уровнем Уриэла Оркада, Орхха Дохлого, и не способны связать полученную информацию с фактом наличия на крыше замка дротонного отражателя. Сейчас Тхахх покажет, где тут у него чердачная лестница…


…– А теперь, – скомандовал Орк, – пусть каждый, у кого есть гравитатор, настроит его на максимальное притяжение и целится в главный фокус отражателя. По моей команде – залп! Беата, разворачивай отражатель к солнцу. Собьем Бражник с пути истинного!

– Орк, ты гений! – воскликнула Беата. Ее глаза сияли.

– Это не я, – возразил Орк, хотя ему было приятно. – Это законы физики…


Так. Автор потерял решительно всякую совесть и уже отождествляет себя с законами физики. И еще Он, кажется, воображает, что я способен получить в уме численное решение математической задачи о движении равноускоренной планеты с учетом притяжения хотя бы двух-трех десятков ближайших звезд. Должно быть, Он забыл мою Им же описанную биографию, где ясно сказано, что я сбежал в космос в самом нежном возрасте из подготовительной группы детского садика, а необходимые в космосе знания почерпнул у одного непросыхающего космического люмпен-пролетария, встреченного мною на траверсе Бетельгейзе, – он затормозил свой звездолет перед гигантской красной звездой и который день подряд торчал у иллюминатора, ожидая, когда же наконец будет дан зеленый свет. Так что университетов я не кончал, и Автор много от меня хочет. Но я даже не возмущаюсь, до того все это мерзко, больно и тошно.


Несколько дней спустя. Поскольку в тексте стоит «несколько дней», я не имею понятия о времени, истекшем со дня штурма замка. Это и неважно. Гораздо существеннее то, что все эти дни я наслаждался миром и спокойствием. Нет, конечно, время от времени я выходил на связь с Беатой, когда она просила меня убрать санитарное поле, да еще оснастил пулеметы, торчащие из бойниц, дистанционным управлением, чтобы отражать атаки имперцев не вставая с постели, – и действительно отразил две такие атаки. Вот и все дела. Остальное время я блаженствовал: Он меня не трогал!

Один раз я выстрелил себе в сердце. Это было ошибкой. Никогда не стреляйте себе в сердце: болевой шок не так мгновенен, как об этом принято думать. Но все же мне удалось умереть сравнительно быстро, однако ненадолго: как только Беата в очередной раз вызвала меня на связь, я был немедленно реанимирован, а незаконная дырка в моей груди затянулась как ни в чем не бывало. Такие шуточки с Автором не проходят. Поразмыслив как следует, я раскаялся в своем необдуманном поступке и предался горькому сожалению. Из-за своего неблагоразумия я потерял несколько часов, которые мог бы провести наслаждаясь свободой, а не валяясь трупом в луже замерзающей крови.

Да-да, именно замерзающей. Со времени нашей гравитационной диверсии Бражник уже успел пройти на минимальном расстоянии от солнца, а Автор попутно разъяснил, что такое пертурбационный маневр. Белая звезда занимала четверть неба, горы дымились, и во время одной из атак от теплового удара погибло больше имперцев, чем от огня моих пулеметов. Зато теперь совсем другое дело: за окном непрерывно сыплет снег, пока еще обыкновенный, – атмосфера же, вероятно, замерзнуть не успеет. Когда небо проясняется, я вижу, что звезды меняют цвет – сказывается доплеровское смещение, – и Бражник, наращивая скорость, летит прямиком в черную дыру.

У Беаты дела идут прекрасно. Подавляющая часть рабов освобождена и выведена в космос на захваченных у противника кораблях. Имперцы оказывают вялое сопротивление и охотно сдавались бы в плен, если бы их в плен брали. А еще Беате удалось перехватить космограмму, из которой следует, что межзвездная армада потерявшего всякое терпение прогрессивного человечества полным ходом идет к Империи, намереваясь не оставить от нее камня на камне. Прямым текстом следует ликующее заявление Автора: лишившись редкоземельных рудников Бражника, Империя не выдержит затяжной войны!

Мажорный финал обеспечен. Но чувствую, как Автора грызет сомнение: не слишком ли он мажорный? Не пора ли слегка подпортить столь светлую перспективу? По-моему, самое время, а сделать это Ему проще всего одним способом – убив меня. Если Он это сделает, я готов все простить и облобызать Ему ноги. Впрочем, убивать меня совсем не обязательно, достаточно попросту оставить на Бражнике, падающем в коллапсар. В самом деле, не могу же я умереть от болезни или, скажем, погибнуть от рук врагов! Такое смешно даже предположить. Меня может убить (еще убить ли?) только слепая стихия, не подвластная человеческому разуму, – и стихия космических масштабов, а не какое-нибудь там смехотворное извержение или наводнение. Какая трогательная и величественная картина: планета, несущаяся в бездонную дыру, ужас (животный) имперцев, а посреди – Ури Орк, спокойный и чем-то похожий на капитана, стоящего на мостике тонущего корабля. Блеск! Волосы дыбом.

Ха! Изо всех сил хлопаю себя по лбу – за недогадливость. Ха! А ведь я Его поймал! – в первый раз за всю историю нашего «сотрудничества». Не-ет, лобызать Ему ноги я теперь не стану, зато с удовольствием посмотрел бы, как Он чертыхается и чешет в затылке. Сам же и виноват: проглядел и позволил остаться в замке караулить санитарное поле именно мне, а не кому-то другому. Если я отключу поле, чтобы взлететь, кто включит его снова, чтобы не дать уйти имперцам? То-то. Теперь у Автора два выхода: либо набивать заново добрый десяток последних страниц, либо отпустить Ури Орка на волю. Что с того, что моя жизнь продлится недолго? Это мы еще посмотрим. В сущности, никто не знает, что такое черная дыра. И очень может быть, что я останусь жив в той или иной форме да еще встречу там неплохое общество – других литературных бедолаг, выброшенных в черные дыры за ненадобностью или вследствие чрезмерного износа. Жду…

Душераздирающая сцена прощания с Беатой (по радио). Ура! Он пошел по второму пути, и да здравствует авторская лень! Правда, теперь я снова попаду в Его власть – должен же Он описать мои последние минуты! – однако долго это не продлится, напоследок можно и потерпеть.


…Орк подошел к окну и посмотрел вверх. Близилась развязка, звезды в небе плясали, меняя свой цвет. Вокруг замка по-прежнему не было видно ни одного имперца.

Затем он вернулся к пульту управления полем, замкнул накоротко контакты и нанес пульту сокрушительный удар. Он бил и бил до тех пор, пока пульт не превратился в бессмысленную груду радиодеталей, металла и стекла, хрустящего под ногами. Покончив с пультом, Орк перевел дух и улыбнулся. Теперь, даже если его убьют, имперцам не так-то просто будет отклю…


А где же имперцы? Снаружи тихо. Бежит время, и тишина затягивается до неприличия. Неужели враги так и не будут штурмовать мою крепость всеми наличными силами? Я топчусь в недоумении и вдруг, поняв, начинаю безудержно хохотать. Ну конечно же, все до смешного просто. Никакого штурма не будет. Весь фокус в том, что те имперцы, которые пойдут на приступ, уже НИКОИМ ОБРАЗОМ НЕ УСПЕЮТ вернуться к стартовым шахтам и взлететь до того, как Бражник, вытянувшись в каплю, будет засосан черной дырой. Время упущено, можно себе представить, что творится сейчас на космодромах! Ай да Автор. Наверняка найдется какой-нибудь тип, который похвалит Его за глубокое проникновение в психологию наемников, особенно если больше хвалить будет не за что.

У меня есть идея. Пока еще есть немного времени, не попробовать ли самому ощутить себя Автором? А что? Найти в хозяйстве Тхахха письменные принадлежности и вывести собственного главного героя. Пусть он будет умным и симпатичным, каким и должен быть человек, пусть он вращается в кругу понимающих и неагрессивных людей, какими и должны быть люди, пусть он будет занят каким-нибудь антиэнтропийным делом, каким и должно быть дело, достойное человека, и наконец, пусть он будет счастлив, хотя бы иногда, потому что изредка человек все-таки имеет право на счастье. Вот примерно так мне и хочется написать, а самое главное состоит в том, что здесь мой Автор уже не сможет вмешаться, и в утешение Ему останется краеугольный принцип феодальных отношений:

«ВАССАЛ МОЕГО ВАССАЛА – НЕ МОЙ ВАССАЛ».

Мне кажется, Он поставил последнюю точку. Свобода?!!


…Тихо. Я на чем-то сижу и, как мне кажется, внимательно слушаю. Чей-то бубнящий голос разрушает тишину и действует на нервы. Ничего, сейчас я приду в себя и выясню, гдя я и что со мной можно сделать. А голос все бубнит.

Я еще плохо видел, но уже догадался, что нахожусь в своей конторе и слушаю клиента, предлагающего выгодную, на первый взгляд, сделку по доставке неизвестного мне груза на Альбину IX. Доставить груз должен я. Клиент, толстяк с испариной на лице, разливается соловьем: «Одна из самых спокойных космических трасс! Абсолютно никакой опасности!»

Он лжет, и глазки у него бегают. Мне хочется молча указать ему на дверь, но я знаю, что сейчас мы придем к взаимному согласию и спрыснем сделку. Потому что так хочет Автор.

А я-то, глупый человек, думал, что уже никто не сможет достать меня из коллапсара… Как бы не так. Уж если никто толком не знает, что такое черная дыра, то здесь у Автора есть лазейка. ОН ДОСТАНЕТ МЕНЯ ОТОВСЮДУ. Уже достал! И отныне я снова обречен жить, снова схвачусь с мировым Злом, буду бить и принимать удары, но меня никогда не добьют, потому что я вечный. Вот я уже снова в действии, и мне остается радоваться, что на этот раз я родился в спокойной обстановке и пока не успел проявить наиболее привлекательных для читающей публики качеств своего характера, при столкновении с которыми в жизни та же публика шарахнулась бы, как от чумы. Но я стерплю эту выходку Автора, если история выйдет короткая и без особенной крови, лучше всего – маленькая новелла с легкой интригой. Вот сейчас Он переключится на описание толстяка, тогда я подниму глаза вверх и, может быть, мне удастся что-нибудь разглядеть.

Он переключается на толстяка. Поднимаю глаза кверху, тянусь. Заголовок мелькает и скрывается, но все же я успеваю…

Рыжий тайваньский телефонный аппарат с замысловатым золотым иероглифом на двузубой хваталке уже в пятый раз успел возопить со стены дурным голосом, когда Андрон Васьковский, путаясь в шлепанцах и матерясь, наконец добежал и сорвал с иероглифа трубку.

– Да! – заорал он. – Да! Слушаю! Але! Говорите, чтоб вас… Перезвоните, ничего не слышно! – «Если опять Маню – убью», – подумал он.

– Все пишешь, Крыса? – спросили из трубки. – Все творишь? – Голос хихикнул.

Андрон переступил с ноги на ногу.

– Да! – сказал он. – Але, кто это? Потрох, ты?

– Кому Потрох, а кому Стась Иванович, – сказала трубка. – Тебе, кстати, Стась Иванович, это ты запомни, Крысеночек.

– Я слушаю, – сказал Андрон.

– Это я должен слушать. А ты должен говорить. О чем, догадываешься? Или напомнить?

– А о чем?

– Ну ты даешь, пасюк. Когда книгу сдашь, пидор? Ждем, понимаешь, с нетерпением. Заждались. И Бугай уже интересовался.

Андрон почувствовал, что вспотел. Пот был холодный.

– Так есть же еще время…

– Что-что?

– Хотите быстрей – компьютер верните, – сказал Андрон.

– А?

– Ну хоть какую-нибудь «двоечку», нельзя же так… У меня зубчатый ремень все время соскакивает.

– Про зубчатый ремень ты Бугаю расскажи, – посоветовала трубка, – а то он что-то гугнивый ходит, давно, наверно, не веселился. Ты, Крысонька, ремешок тот пальчиком придержи, он и не соскочит. Левым таким мизинчиком, понял? А как каретка наедет, ты быстренько строку и допечатай. В общем, твое дело. Я до тебя полтора года придерживал и делал главу быстрее, чем Бугай успевал бабу трахнуть. Прожрал, понимаешь, аванс, а толку нет, и еще кобенится: компьютер ему…

Пересохло в горле.

– Какой аванс? – спросил Андрон. – Ты мне, Потрох… Стась, про аванс не говори, не было никакого аванса. Я еще за тот раз гонорар не получил.

– Ах, не получил? – сказала трубка. – Ну-ну. Слушай, пасюк, интересно выходит: Желязны гонорара не требует, Сильверберг не требует, Муркок и тот не требует, а Стиву Шайну вынь да положь. С чего бы? Может, переслать ему в Штаты, ты как думаешь?

В трубке заржали.

– Суки! – тихонько сказал Андрон.

– А?

– Я говорю, тут у меня работы еще на месяц. Так Бугаю и передай.

– Так и передать, Крысонька? Это можно.

– Ну, не так, а сам понимаешь… Ну хоть три недели, полный же зарез… Потрох!

– Как?

– Стась Иванович!

– Что, Шайнушка?

– Три недели даешь? Ты этого не видел, это же блеск будет, ты такого и у Гаррисона не читал…

– А у тебя, значит, прочту? Это про Орка опять? Мог бы, кстати, себе и получше имечко выискать. Мурло какое – Шайн… Хрен с тобой, Крыса, неделю дам, а больше ничего не обещаю, с Бугаем – сам знаешь… Будешь потом лапу сосать под родной фамилией. Ну, скрипи дальше.

– Эй! – закричал в трубку Андрон. – Стась, а насчет гонорара…

Трубка разразилась гудками. Андрон тихо выматерился и вернул ее на хваталку с иероглифом. «С-св-в-волочи!» – сказал он, подумав. Ничего другого сказать не хотелось. На журнальном столике в углу комнаты сердито жужжала невыключенная «Ижица», и по звуку было ясно, что зубчатый ремень опять слетел. Столик тоже вибрировал, мелко дрожала торчащая из машинки и допечатанная почти до конца страница, вверху на ней можно было разглядеть:

> Стив Шайн

> «УБИЙЦЫ С ПРОКСИМЫ»

> Роман

Андрон проследовал мимо столика к шкафу, раскрыл его и из картонной коробки, угнездившейся на нижней полке среди обуви, вытянул прозрачную бутылку. На кухне он ее обезглавил, сорвав колпачок, налил полный стакан и, задержав дыхание, выпил его в два глотка. Не дав себе отдышаться, он наполнил стакан вновь.

## Я, камень

Не знаю, кто в незапамятные времена решил пошутить, так устроив наш мир, что все на свете кому-то завидуют.

Бедные – богатым. Слабые – сильным. Уродливые – красавцам. Рабы – владыкам. Неудачливые – баловням судьбы. И если где-нибудь удастся сыскать богатого, сильного и удачливого красавца-владыку, то наверняка окажется, что и он кому-то завидует. Например, богам, даже самым ничтожным из них, а то и вовсе забытым, не имеющим ни храмов, ни жрецов, ни алтарей, чахнущим, но бессмертным. Или нищему певцу – за то, что сочиненные им песни подданные слушают охотнее, чем его, владыки, глашатаев.

Врут схоласты, будто мир стоит на панцире огромной черепахи, это вредный предрассудок. Панцирь давно бы треснул. На самом деле мир стоит на зависти и насквозь пропитан ею. Она как клей, без нее земной диск рассыпался бы песком. Ну что еще, спрашиваю я вас, способно скрепить его? Любовь? Верность? Дружба? Доблесть? Не трудитесь перечислять далее. Уже очень смешно.

Старые завидуют молодым. Безрукие – рукастым, слепцы – зрячим. Глухонемые завидуют тугим на ухо. Слепоглухонемые – тем, кто имеет либо слух, либо хотя бы один глаз, пусть астигматичный и близорукий. Вечно жалующиеся тени непогребенных завидуют живым, включая слепоглухонемых. Бесплотные горемычные скитальцы, надоедающие мне по ночам своими жалобами, они вообще завидуют всем, кто хотя бы иногда может позволить себе отдых и полный покой. Вероятно, с особенной силой они завидуют мне.

А я завидую им. Полный покой надоел мне к концу первого года неподвижности. Герой в бессрочном отпуске…

Слава о моих подвигах гремит по свету. Мне известно, что во всех селениях, лежащих и по ту, и по эту сторону перевала, бродячие певцы, слетающиеся на каждую ярмарку, как мухи на клей, прославляют в балладах дела давно минувших дней – мои дела. Я действительно очень стар по человеческим меркам, хотя по геологическим чрезвычайно молод. Сущий младенец.

Я – Камень. Довольно большой гранитный валун почти прямоугольной формы, высотой доходящий до пояса среднему человеку, шириной в полтора шага и длиной в три. Параллелепипед, как сказал бы ученый геометр. Та моя грань, что обращена вверх, особенно плоская и удобна для того, чтобы дать отдых усталому путнику. Что они и делают. Почти каждый норовит присесть на меня, но никому не приходит в голову сказать спасибо. Недавно какой-то варвар, направляющийся на юг явно ради того, чтобы побесчинствовать и пограбить, типичный гопник в кольчуге и рогатом шлеме, затупил о меня меч, но сумел-таки вкривь и вкось высечь свое имя: Харальд. Не то тренировался, предвкушая, как будет ставить автографы на памятниках исчезнувших цивилизаций, не то просто учился грамоте. Жаль, я не встретился с ним раньше на узкой дорожке – у него сразу пропала бы охота пакостить. Впрочем, в те времена, когда я мог с ним встретиться, он, наверное, еще не родился…

Бесчувственный как камень – не про меня сказано. Согласно схоластической теории божьего зеркала, за которую в ближайшем городе лет пять назад закоптили в медленном дыму ученого монаха Шпикуса, всякая вещь отражает воздействие и наделена способностью чувствовать.

Я и чувствую.

Солнце. Дождь. Снег. Звуки. Запахи. Во мне нет ни единой трещины, я могу так лежать еще тысячи лет, если только какому-нибудь идиоту не придет в голову уложить меня в новую городскую стену или раздробить, дабы вымостить улицу перед магистратом. К счастью, до города не рукой подать.

Знакомый стервятник, набив брюхо мертвечиной, прилетает чистить о меня свой клюв. Это немного противно, но совсем не больно. Жаль только, что стервятник ужасный неряха и от него дурно пахнет. Еще он иногда гадит. Я сержусь, но, когда он улетает, мне становится одиноко.

Случается, на меня взбираются ящерицы, чтобы погреться. Когда у гадюк наступает период линьки, они трутся о мои бока, и мне приятно.

Я завидую змеям. Они умеют ползать без ног. Я завидую ящерицам – они умеют бегать. Но сильнее всего я завидую стервятнику. Ноги у меня, возможно, еще вырастут, а крылья – никогда.

Я очень удобно лежу. Пологий склон, мягкая травка. Здесь предгорья, дорога из города, обходя меня, делает специальный крюк (так и должно быть – в свое время я свалился прямо на дорогу и перегородил ее), немного выше начинает сильно петлять и медленно взбирается к перевалу. Со своего места я хорошо вижу башни раскинувшегося вдали города и пасущиеся на равнине овечьи стада, а в погожие дни ясно различаю на северном горизонте синие пики Рифейских гор. Дорога через перевал не слишком оживленная, однако не проходит и дня, чтобы по ней не прошел путник, а то и двое. Когда они вскарабкиваются на меня, чтобы отдохнуть, поболтать ногами и почесать языки, я узнаю новости. Я не был любопытным человеком, но я очень любопытный камень. Я внимательно слушаю, и мне кое-что известно о том, что произошло в мире за последние годы. Разумеется, лишь в самых общих чертах.

Менее всего мне известно о том, что происходит на севере за Рифейскими горами. В мое прошлое человеческое воплощение там лежали три великие страны: Гиперборея, Себорея и Диарея, чье население по воле богов было поражено неизлечимыми хворобами, так что, пожалуй, приходилось радоваться тому, что прямого пути через Рифейские горы не существует. Это действительно так, я проверял, когда в дни монетного кризиса по просьбе королевы Лигатуры сопровождал караван, отряженный в горы за самородками. Кстати, золота в горах также не нашлось, горы как горы.

На западе живет храбрый и справедливый король, нечаянно утопивший в лесном озере свой волшебный непобедимый меч. Переодевшись из стыда перед народом простым рыбаком, этот достойный монарх удалился от власти, нанял плоскодонку и ежедневно посвящает несколько часов промерам глубин при помощи камня на длинной веревке, надеясь когда-нибудь вычислить местонахождение меча и послать за ним водолазов. Народ, обожающий монарха, делает вид, будто ни о чем не догадывается, однако местные острословы уже прозвали шалаш на озерном берегу, служащий королю пристанищем, замком Камень-лот.

На востоке совсем худо. После смерти великого кагана Калгана, правившего век без одной недели и скончавшегося от удивления собственным долголетием, к власти пришел избранный народом престолодержатель Кворум, столь медлительный, что пока он собирается решить одну проблему, накапливается сотня других, и дела каганата плохи.

Страна, в пределах которой я нахожусь, называется Копролит. Это очень древняя страна, но скучноватая. Мне здесь никогда особенно не нравилось, притом меня здесь дважды делали камнем.

На юге за перевалом – кутерьма. Воюющие друг с другом королевства, непобедимые армии, неустрашимые воители, великие маги – все там. Новости с фронтов меняются на прямо противоположные раз в неделю, а то и чаще. Когда у меня вновь отрастут ноги, я непременно подамся на юг. Самое для меня место.

Но – чу! В мою сторону идут люди, причем с разных сторон. Панорамность зрения очень удобна, хотя я предпочел бы рассматривать окружающее глазами, а не всей поверхностью. У каждого свои слабости.

Со стороны перевала по дороге бредет седобородый старик с корявым посохом и заплатанной сумой через плечо. Наверно, нищенствующий певец или просто бродяга, состарившийся в скитаниях. Видно, что он устал. Дорога, спускаясь в долину, идет под уклон, но старик едва волочит ноги. Наверняка сядет передохнуть, потому что до самого города ничего удобнее меня ему не встретится. Я не против. Плохо только, что старик идет один, и если он не имеет привычки беседовать сам с собой, я опять не узнаю ничего нового. Но даже если он имеет такую привычку, с какой стати ему рассуждать вслух о том, что делается в мире? Скорее всего мне придется выслушать жалобы на стариковские болячки, сопровождаемые постанываньем и кряхтеньем, да так, пожалуй, что у меня самого заломит в пояснице, которой у меня вовсе нет. Внушение – великая, но жутковатая сила.

Зато со стороны города движется на рысях целая кавалькада из шести всадников. Вернее, из пяти, потому что вряд ли можно назвать всадником того, кто лежит на седле животом, напоминая вьючный куль. Сначала я в самом деле принял его за вьюк, но теперь видно, что это все-таки человеческое существо, хотя на голову ему надет какой-то мешок. У меня хорошее зрение. Кавалькада еще далеко, и старик будет здесь раньше.

Как я и думал, он собирается отдохнуть. Кряхтя, кое-как вскарабкивается на меня, и расслабленно блаженствует. Ему приятно, что я успел прогреться на солнышке, старые кости любят тепло. Зеленая ящерица, в первую секунду отбежавшая к моему краю, делает вывод, что старик безопасен, и продолжает греться. Знакомый стервятник с утра ко мне не наведывался, а сейчас я различаю его над городом, он кружит там в сопровождении нескольких сородичей. Ну, это нам знакомо. И подмеченная мною кавалькада неспроста пылит по дороге.

Была драчка, верно? С убитыми. Никакой противник к стенам не подступал, значит, милейшие горожане передрались между собой. Небось пособники злых сил пытались свергнуть доброго короля Угорела и прекрасную королеву Варикозу, а преуспели или нет, пока не знаю. Но все уже кончено, не так ли? А поперек вьючного седла лежит важный фрукт, которого постеснялись убивать в городской черте, я угадал?

Интересно знать, кто он? Неужто сам Угорел?

Насколько мне известно, моя обидчица королева Лигатура умерла около года назад от медленного отравления ртутью, а две ее дочки, Геенна и Убиенна, во всем превзошедшие мамашу, по приказу Угорела были изгнаны из страны. Вообще-то народ, освободивший доброго короля из тюрьмы и ожидавший в знак монаршей признательности если не хлеба, то хотя бы зрелищ, шумно требовал публичной казни негодяек, но добрый Угорел заливался слезами при всяком упоминании о плахе, костре или виселице, а чувствительная королева слегла в постель, жалуясь на расширение вен. Народ пошумел и успокоился.

Как оказалось, напрасно. Не прошло и месяца, как под стенами появилось войско каганата, ведомое Убиенной, младшей из сестер, и снабженное всем необходимым для правильной осады, включая трех черных магов, двух плюющих огнем драконов и одного стенобитного единорога. Каким образом интриганке удалось столь скоро уговорить нерешительного Кворума оказать ей военную помощь, осталось тайной.

Из этой затеи ничего не вышло. Огненные драконы сдохли от простуды, отведав льющегося со стен кипятка, оказавшегося для них чересчур прохладным, единорог покорился дочери Угорела и Варикозы непорочной Леноре и добровольно пошел на мясо для осажденных, маги перегрызлись из-за придворных постов и больше вредили друг другу, чем помогали штурмующим. Начались прямые переговоры высоких сторон. Убиенну нечаянно убил сам Угорел, произнесший длинную речь о добродетели, чего преступница вынести не смогла и скончалась на месте задолго до финала замечательной речи. Войско ее с потерями откатилось в каганат. Маги смылись. С тех пор в стране наступил мир, а об исчезнувшей Геенне не было ни слуху ни духу.

И вот…

Возле меня всадники с гиканьем осаживают лошадей и спешиваются. Интересно, кто им понадобился – старик или я? И для чего?

Хорошо, что у камня нет сердца и нечему биться. Иначе сейчас оно могло бы выпрыгнуть наружу.

Предводитель отряда, плотный мужик в хороших доспехах, оглядывается на темнеющие вдали городские башни и, обращаясь к воинам, разевает волосатую пасть:

– Не будь я Зад Мелькал, доблестный тысячник армии непобедимой Геенны, если я сброшу эту девку в пропасть неповрежденной! Сперва я, а потом все по очереди, что скажете, ублюдки?

Ублюдки в доспехах поплоше шумно радуются. Они согласны. Двое из них шустро развязывают узлы на притороченной к седлу пленнице и снимают ее на землю. Летит в сторону сорванный с головы мешок. Ого!..

Она красивая, и я любуюсь. Что мне пока остается делать? А кто она, в сущности, не так уж важно.

– Ты скверно умрешь, Зад Мелькал! – кричит пленница. Воины регочут.

– Ты этого не увидишь, моя сладенькая, – под общее одобрение возражает Мелькал. Место действия он уже наметил – я очень удобный камень, других таких поблизости нет. А вот старика на мне он, кажется, разглядел только сейчас. – Отыди, презренный червь, ибо я обуян плотским желанием… Ох! – это пленница впивается ногтями ему в лицо.

Старик покорно, но с неуместным достоинством сносит оплеуху и не собирается слезать с меня. Его сбрасывают пинком. Пленница кричит, призывая на помощь. Пока все идет как по маслу. Я заранее пытаюсь напрячь несуществующие мускулы или хотя бы вспомнить, как это делается.

Наконец-то дождался! И плевать, что мне предстоит драка. Чтобы не сглазить, я охотно плюнул бы через левое плечо, но у меня все еще нет ни плеча, ни слюны.

Зад Мелькал опрокидывает пленницу на меня. Кто-то из солдат затыкает ей рот, кто-то держит ей руки-ноги, кто-то дает скабрезные советы пыхтящему Мелькалу – что-то у него там заело с пряжками штанов. Проходит минута, затруднение устранено…

И вся компания разом валится друг на друга, барахтается на земле, вопит, копошится и ничего не понимает. Сверху воины, чуть ниже Мелькал, еще ниже пленница, а под всей этой человеческой кучей нахожусь я и являюсь ее частью.

Я снова человек.

Что для меня стряхнуть с себя шестерых? Пустое дело, не о чем и говорить. Но только не сейчас. Окаменение сразу не проходит, и прежде чем в мои мышцы вернется прежняя ловкость, не говоря уже о силе, пройдет как минимум несколько минут. За это время и убить могут, не поняв глупой шутки: был камень – стал человек! Одна надежда на растерянность солдатни.

Выпутавшись из общей кучи, они теряются лишь на несколько мгновений. Маловато…

– Убейте его! – визжит Зад Мелькал, одной рукой указывая на меня, другой поддерживая штаны. Пока он их не наденет, драться ему несподручно, а значит, у меня всего четыре противника.

Зато никакого оружия.

С нечеловеческими усилиями я встаю на четвереньки, и тут на мою шею опускается меч. Кто-то из солдат решил эффектно отсечь мне голову. Напрасное занятие – я все еще наполовину камень, поэтому меч выбивает о меня искру и ломается пополам. Но больно. На шее точно останется рубец, как навсегда осталась на моем боку татуировка «Харальд» с рунами вкривь и вкось.

Окаменение хорошая защита. Но оно быстро проходит.

Солдафон, сломавший о меня меч, по-моему, крайне обижен. Он тушуется и пятится назад, зато трое остальных кружат вокруг меня, готовясь напасть. С одной стороны, это хорошо, поскольку с каждым мгновением отсрочки в моем теле прибывает силы; с другой плохо, потому что я все более не камень…

Кое-как я поднимаюсь на ноги. Очень похожий на глиняного болвана для упражнений в рубке.

– Нападайте, олухи! – ревет Зад Мелькал, еще не закончивший свой туалет.

Если они действительно олухи, то уж во всяком случае олухи дисциплинированные. Три меча со свистом рассекают воздух на замахе, чтобы через мгновение разрубить меня на части. Затупятся, но разрубят.

– Лови! – Старик кидает мне свой корявый посох.

Оп! Поймал. Руки уже слушаются.

Я принимаю на посох все три меча. Ох, неспроста дедуля не выбрал себе палку поровнее! Посох неказист, зато явно принадлежит к числу заговоренных, я это сразу заподозрил. И старичок тоже совсем не прост, знаю я таких…

Все три меча со звоном ломаются о тонкую деревяшку, не оставив на ней и следа. Зато деревяшка в моих руках приходит в неистовое смертоносное движение. Дело знакомое, бой совсем короткий. Воины Мелькала, не захватившие с собой пик, могут защищаться только кинжалами и обломками мечей. Спустя несколько мгновений трое из них уже смирно лежат в дорожной пыли и вряд ли встанут, а четвертый корчится, насаженный со спины на кинжал, добытый не растерявшейся пленницей у одного из убитых. Ловкая девчонка!

Четверо перебиты, один лишь Мелькал стремительно убегает по дороге к городу. Догнать его нет возможности: во время боя лошади, одурев от запаха крови, разбежались по всему Копролиту, а я еще не настолько быстроног, чтобы состязаться в скорости с насмерть перепуганным тысячником. Он не остановится до самого королевского замка и, наверно, сначала поднимет тревогу, а потом уже как следует застегнет штаны.

Пленница думает примерно так же:

– Кто бы вы ни были, ты, благородный воин, и ты, мудрый странник, нам надо скорее уходить в горы, ибо через полчаса здесь будет вся армия гнусной Геенны…

Ага. Значит, я был прав: в городе действительно переворот. А насчет гор я согласен, иного пути нет.

Кстати, что это она так странно на меня косится?.. Ах, да. Верно. Я же гол, как новорожденный, на мне только и есть, что корявая татуировка на одном боку и корочка лишайника на другом. Когда пять лет назад я в очередной раз стал камнем, моя одежда, разумеется, лопнула по всем швам и разлетелась обрывками, ныне частично пропавшими, частично пришедшими в полную негодность. И чего это говорят, будто под лежачий камень вода не течет? Течет, уверяю вас. Еще как просачивается.

Штаны самого рослого из убитых мне коротки, но других нет.

– Идем же! – торопит девушка.

– Подожди… Как тебя зовут? – Вопрос ритуальный, ибо ответ я знаю почти наверняка.

– Ленора, дочь короля Угорела и королевы Варикозы, наследная принцесса Копролита. Ты готов?

– Нет еще. – Я принимаюсь разгребать руками землю там, где недавно лежал. – Великий Драхма, где же он?

– Кто?

Но я уже нашел. Не «кто», а «что». Мое оружие! Мой знаменитый на весь мир кистень Чтозаболь, предмет повышенной убойности, некогда доставшийся мне после долгого боя с верзилой Мертвожором, наводившим ужас на все земли восточнее каганата, да и на каганат тоже. Тяжелый, чуть тронутый ржавчиной шар с заговоренными шипами, простая рукоять, сработанная из чьей-то бедренной кости, да витой кожаный ремешок, больше ничего. А каких врагов я побеждал этим оружием – самому вспомнить жутко! Сколько волшебных мечей вырвал из рук! Сколько шлемов расплющил в блин!

Теперь вид у кистеня самый непрезентабельный: костяная рукоять потемнела, ремешок подгнил. Вещь остро нуждается в починке. С другой стороны, если бы в прошлый раз я не упал на нее, становясь камнем, нашел бы я ее сейчас, пожалуй! Охотников до бесхозного добра всегда больше, чем нужно.

– Идем! – командует Ленора. Как ни мало правил Копролитом ее папаша, привычку командовать принцесса усвоила быстро. – Нет, стой. Я должна поблагодарить тебя, отважный воин…

О ужас – она тянется на цыпочках, намереваясь меня поцеловать!

– Не-е-е-е-ет!!!..

От моего крика старик роняет посох, который он только что придирчиво рассматривал и скреб ногтем. Принцесса растеряна.

– Ты… ты брезгуешь?

– Потом объясню, – бросаю я, убедившись, что опасность пока миновала. – Идем!

– Все равно я благодарю тебя, – царственно изрекает принцесса, – хотя и не знаю твоего имени.

– Камень, – говорю я. – Меня зовут Камень.

* * *

Мы взбираемся на гору. Дорога вьется внизу, и вскоре по ней промчится отряд, высланный в погоню. Если мы успеем перевалить вершину и в отряде не найдется толкового мага, у нас есть шанс ускользнуть из страны невредимыми.

Старик не отстает. Он молчит, сберегая дыхание, зато принцесса, легкая как на ногу, так и на язык, болтает без умолку.

– …и вот когда мой отец уволил со службы всех палачей и изгнал из пределов страны пыточных дел мастера гнусного Ортопеда, шайки грабителей наводнили страну, и народ начал роптать. Отец очень жалел, что не успел распустить армию, доставшуюся ему в наследство от узурпаторши Лигатуры, ибо он не хотел ни с кем воевать, воины же с каждым днем выражали все большее недовольство мудрым правлением отца…

– Почему? – интересуюсь я.

– Отец не позволял им грабить землепашцев.

Понятно…

– Мерзкая же Геенна, предводительница темных сил, через лазутчиков уговорила презренного Зада Мелькала и его приспешников изменить государю, – продолжает Ленора. – Зря отец не изгнал их из страны…

Действительно. Дельная мысль: изгнать всех, кто мешает доброму королю проявлять доброту, в первую очередь полицию, армию и полководцев. И остаться в совершенном одиночестве.

Короче говоря, произошел переворот. Угорел с Варикозой были схвачены взбунтовавшимся войском и, вероятно, убиты. Провозглашенная королевой Геенна торжественно въехала в Копролит, немедленно пообещав войску череду коротких победоносных войн и владычество Копролита над миром. Зад Мелькал получил повышение по службе, мучитель Ортопед вернулся к исполнению своих обязанностей, богам были принесены человеческие жертвы, словом, все вышло путем.

Оставалась одна проблема: что делать с Ленорой? Все знали о предсказании ее судьбы, данном при ее рождении вещей колдуньей Нонпарель: Зрячие Кольца помогут принцессе победить силы зла и стать одной из величайших королев.

Казнить негодницу – тут и вопроса не было. Но как? Все знали, что предсказания Нонпарели всегда исполняются. Искушенная в чернокнижии Геенна нашла выход: сбросить принцессу в горную пропасть и завалить камнями – пусть-ка из-под завала попробует добраться до Зрячих Колец! Не знала темная Геенна другого, тайного предсказания: найти Зрячие Кольца Леноре поможет Камень…

Я, кстати, тоже не знал.

Это не первый случай. Как только я принимаю человеческий облик, у меня сразу находятся работодатели, убежденные в том, что я сплю и вижу, как бы вытащить их из беды. Особенно женщины, от коих мне следовало бы бежать, как зайцу от филина.

А Ленора вдобавок еще и красивая. Совсем плохо.

– А кем ты родился – человеком или камнем?

– Камнем, – отвечаю я нехотя и отворачиваюсь, не желая дальнейших расспросов.

Я не соврал. Когда-то очень давно, так давно, что никто из живущих этого и не помнит, ползущие льды, насланные на Копролит колдуньей Криогенной, откололи меня от Рифейских гор и вынесли на равнину. Там я и пролежал несколько столетий, всем довольный, пока однажды мимо меня не прошел в обличье обыкновенного мага великий бог Драхма, тот самый, что некогда создал наш мир, вынув его из своей ноздри. Как многие до него, он присел на меня отдохнуть (кто сказал, что боги не устают?) и нашел, что я удобен. То ли в благодарность, то ли просто решив пошутить, он превратил меня в человека.

Меня! Которому так уютно лежалось на солнышке и думалось о своем, каменном! И вдруг ни с того ни с сего какой-то маг-проходимец… Еще не догадываясь, какая это сладкая отрава – быть человеком, я погнался за ним, чтобы убить, но в погоне не преуспел – ноги поначалу плохо слушались. Что до великого Драхмы, то он, оглянувшись на меня, усмехнулся и сказал мне, как я могу снова стать камнем. «Но уж коли тебе так хочется лежать при дороге, – добавил бог ласковым голосом и снова усмехнулся, – пусть не зависит от тебя условие твоего превращения в человека. Да будет так!»

Очень скоро мне понравилось быть человеком. И не просто человеком, а сильным мужчиной. По правде говоря, Драхма не схалтурил. Вот только никакой женщине нельзя целовать меня в губы, от этого я каменею. Много раз я пытался объяснить им это, но все без толку. Женщины вообще странный народ. Им говоришь, что нельзя, а их так и тянет сделать наоборот, причем в самый неподходящий момент, вроде ночи любви. Скольких из них я передавил – это же уму непостижимо!

Мы продолжаем карабкаться по склону. Старик по-прежнему бережет дыхание, зато Ленора атакует меня вопросами. Мало-помалу я выкладываю все.

– Короче говоря, моя принцесса, я становлюсь камнем после женского поцелуя. Таково мое проклятие. И снова превращаюсь в человека, как только на мне изнасилуют девственницу…

– Меня не изнасиловали! – резко возражает Ленора. – Вот еще!

– Ну… попытаются изнасиловать, – благодушно соглашаюсь я. – Я не очень хорошо расслышал Драхму.

– То-то же! – и Ленора обращается к старику: – А тебя как зовут, почтенный маг?

Старик, оказывается, нисколько не запыхался, его голос бодр и звучен:

– Я не маг. Я делаю хорошие вещи, а это… больше, чем маг. А зовут меня Потерявший Имя.

– То есть Безымянный?

– Не Безымянный, а Потерявший Имя! – не соглашается старик.

– А какая разница? – наивно спрашивает принцесса.

– Безымянный – он безымянный и есть. А Потерявший Имя может снова его найти, если удача будет ему сопутствовать.

– Ну и как – сопутствует? – интересуюсь я.

– Пока не очень, – бурчит в ответ старик. – Вы вон туда посмотрите.

Он прав. За нами погоня. Вьющаяся по подошве горы дорога пылит так, будто там резвится средних размеров дракон. За нами выслан даже не отряд – целое войско! Наверно, улепетнувший от нас тысячник Зад Мелькал по приказу темной Геенны поднял в погоню всю свою тысячу.

Нас прекрасно видно. Пыльный дракон делится надвое – часть войска скачет в обход горы, дабы перехватить нас там. Теперь дальнейший подъем лишается всякого смысла. Драки не избежать.

Это с десятью-то сотнями всадников? Гм. К тому же я вовсе не уверен в сохранности боевых качеств моего кистеня…

– Старик! – обращаюсь я к Потерявшему Имя, наблюдая, как спешившийся отряд, оставив внизу немногих коноводов, растягивается двойной цепью вдоль подножья горя и начинает подъем. Настоящая облава. – Твой волшебный посох в порядке?

– Сейчас проверим… Соблаговоли ударить кинжалом, принцесса.

Кинжал оставляет на корявой палке глубокую зарубку.

– Так я и знал!

– Неужели иссякла волшебная сила? – испуганно восклицает Ленора.

– Именно так, ваше высочество. – Старик отшвыривает палку прочь. – С потерей имени я потерял умение делать вещи без изъянов, а изъян этого посоха состоял в том, что он мог переломить лишь сто клинков. К сегодняшнему утру их счет доходил до девяноста семи, но я надеялся, что ошибся хотя бы на один-два…

Понятно… Хорошо, что один из солдафонов Мелькала сломал свой клинок о мою шею, иначе его было бы уже не обо что сломать.

А горазд подраться старичок… Девяносто семь ударов меча о посох – надо же! Специально он, что ли, нарывался, или в мое отсутствие в мире умножилось зло? А может, старик по доброте душевной позволял пользоваться посохом всякому встречному-поперечному, вроде меня? Или давал напрокат за деньги?

Неважно.

– И лишь тогда ко мне вернется умение делать вещи без изъянов, когда я вновь обрету данное при рождении имя. А помогут мне в этом Зрячие Кольца…

Опять эти Кольца. Что-то новенькое появилось в мире за последние пять лет, что-то я пропустил, лежа камнем. Ну ладно, Зрячие так Зрячие. Старику и принцессе, похоже, по пути. А мне?

Пока тоже.

Ну хорошо, а сейчас-то нам что делать? Спустить на врагов каменный обвал? Склон недостаточно крут, не выйдет тут никакого обвала. Прорываться? Всего оружия у нас – кистень да кинжал…

Стоп. Старик с увлечением копается в своей заплатанной суме. Что там у него – волшебный жезл? непобедимый шестопер? зубочистка-невидимка?

Всего-навсего игральные кости. Два кубика и стаканчик, испещренный неведомыми знаками. Вещь, несомненно, магическая, но на оружие абсолютно не похожа.

– Сейчас не время для азартных игр, Потерявший Имя! – негодует принцесса.

Старик хитренько усмехается.

– Стаканчик я выточил из драконьего зуба мудрости. Ведомо ли тебе, юная принцесса, что только у одного дракона из тысячи вырастает этот зуб? Он невероятно редко попадает людям в руки, ибо мудрого дракона человеку трудно убить и даже увидеть. Ну а кубики сделаны из камней, вынутых из печени людоеда. Это лучшая из моих вещей, дочь Угорела. Лучше, чем любой непобедимый меч. Надежней, чем волшебное покрывало. Если бы не изъян, я с ее помощью легко мог бы стать владыкой всего мира! Конечно, если бы захотел…

– А что за изъян? – Я также заинтересован.

– Ею можно воспользоваться лишь три раза. В четвертый раз она сыграет против своего хозяина.

– А в пятый?

– Пятого раза не будет.

Старик садится на торчащий из земли обломок базальта, неровный и неудобный. Куда ему до меня. На обломке высечено имя – Харальд.

– Подпустим поближе, так оно вернее…

– Великий Драхма! – восклицает принцесса, сверкая глазами. Настроение у нее воинственное. – Старик, ты потерял не только имя, но и рассудок! Я не хочу знать, как действуют твои кости, я буду сражаться сама! А… как они действуют?

Логика.

– Уменьшают число врагов во столько раз, сколько выпадет очков.

Двойная цепь врагов приближается. Края ее движутся быстрее, чем центр – нас берут в полукольцо. Видны оскалы под забралами шлемов.

– Пора. – Потерявший Имя начинает трясти стаканчик и точным движением опрокидывает его на ладонь.

Единица и двойка. Три очка. Поднимающаяся в гору цепь воинов Геенны существенно редеет. Я не успеваю заметить, куда подевались две трети отряда – их просто нет.

Цепь не останавливается. Недостаточно исполнительных подчиненных Геенна любит варить в смоле, это всем известно.

Старик наносит новый удар. На этот раз удачнее – пятерка и шестерка. В цепи страшные опустошения. Ленора ойкает.

– А чегой-то вон тот без рук, без ног? – задаю я вопрос, указывая на некий человечий обрубок.

Старик пожимает плечами.

– Наверное, их число не делилось на одиннадцать без остатка…

Разумное объяснение.

В последний раз грохочут в костяном стаканчике граненые камни из печени людоеда. На этот раз всего два очка. Вражеских воинов осталось не более десятка, они напуганы и вот-вот повернут назад, несмотря на смолу.

Я иду на прорыв. За мной поспешают Ленора с кинжалом и старик без имени, едва успевший подхватить свою суму. Что мне десяток мечей, если со мной Чтозаболь? Шипастый шар с гуденьем описывает круги. Р-р-разойдись, ничтожные! Ушибу!

Они не расходятся. Кто-то суется прямо под шар. Сам виноват. Взмах – и глухой шлем следующего воина приходит в негодность вместе с содержимым. У меня не забалуешь. Еще взмах – и из забрала плечистого урода, наседающего на Потерявшего Имя, летят какие-то брызги. Увы, гнилой ремешок не выдерживает следующего взмаха – раскрученный шар срывается с привязи, бьет в ухо обормота, пытающегося проткнуть Ленору пикой, и рикошетом задевает плечо самой принцессы. Сразу три воина, разобрав, кто в нашей троице главный боец, бросаются на меня, обезоруженного, но я уже успел подобрать меч одного из убитых. Клинок легковат для моей руки, и я трачу на эту троицу вдвое больше времени, чем приличествует бойцу с моей биографией.

Остальных мы гоним вниз по склону, убивая в спину. Внизу сотни лошадей, а коноводы, конечно, удрали. Мы спасены, у нас есть лошади, чтобы убраться из Копролита, а оставшаяся часть войска, если она вообще уцелела, вряд ли решится нас преследовать. Где Зад Мелькал? Принцессе хочется посчитаться с ним, мне тоже, несмотря на то, что благодаря ему я снова человек. Неужели он исчез на горе вместе с большей частью своей тысячи?

Ничего подобного. Мелькал, как и подобает важному лицу, облеченному доверием королевы, командовал облавой издали, потому и уцелел.

Неожиданно вынырнув из-под брюха лошади, он выхватывает суму из рук Потерявшего Имя, шустро вынимает стаканчик с игральными костями, и ухмыляется во всю волосатую пасть.

– Я не настолько глуп, чтобы сражаться с тобой, человек, рожденный из камня, – скалится он, – и не настолько храбр, чтобы явиться пред очи своей королевы, не выполнив поручения касательно тебя, принцесса. А потому…

Я бросаюсь к нему, чтобы зарубить, – но поздно. Кости брошены.

Наверное, снова выпало два очка. Мелькала срезает до пояса, верхняя половина исчезает в никуда, а нижняя делает книксен и опускается на дорогу. Все кончено, тысячник Геенны отмелькал свое.

– Я же говорила, что он скверно умрет, – величественно произносит принцесса, зажимая рану на прекрасном плече. – Правда, надеялась, что еще сквернее…

– Ничего, сойдет и так, – утешаю я.

– Хорошо, что я не вспомнил сейчас свое имя, – и старик с облегчением переводит дух.

* * *

Рана принцессы воспалена. Мы со стариком, как умеем, пытаемся врачевать ее, но безуспешно. Принцессе все хуже – не зря мой пропавший в бою кистень имел заговоренные шипы. Заговаривала их колдунья по имени Бутадиен, помимо колдовства сведущая в алхимии и медицине, и, кажется, заговорила на гангрену.

Горячка и беспамятство. У раны очень скверный вид.

Мы живем в чьей-то хижине к югу от горного хребта в пределах страны Забугорн. Это старая эльфийская территория, но ввиду близости гор сюда могут забредать и гномы. У меня с ними счетов нет, а вот у старика… не знаю. И на всякий случай ночами мы дежурим по очереди.

Давно я не видел ни одного гнома. Будучи обыкновенным гранитным валуном, я не интересовал их, как всякая пустая порода, а когда был человеком, сам не очень-то посягал на полезные ископаемые, охраняемыми этим народцем, – за исключением одного случая, когда я искал для королевы Лигатуры золото в Рифейских горах. Мы тогда вернулись ни с чем, за что разочарованная королева повелела напоить главного караванщика расплавленным свинцом из королевской казны, а меня чмокнула в губы так быстро и неожиданно, что я не успел вытащить кистень. Хорошо еще, что потом не приказала ни разбить, ни вывезти и утопить в болоте, так что я остался лежать на полу в малом зале королевского замка и воскрес, когда какой-то пьяный стражник попытался изнасиловать на мне одну из младших служанок. В благодарность за возвращение человеческого облика и в компенсацию за улизнувшую служанку я был готов оплатить ему ночь в лучшем городском веселом доме, но он сдуру начал орать, созывая подмогу, и пришлось его придушить.

Хозяева хижины не появляются. Может, ушли в дальний поход на орков или гномов, а может, вообще забросили неудобную фазенду за ее отдаленностью от эльфийской столицы Кохинора. Вокруг хижины разросся одичавший сад, так что лечебное голодание не входит в наши ближайшие планы. Но я предпочел бы мясо.

Мы давим сок из плодов и поим им Ленору, когда она ненадолго выныривает из забытья. Это случается все реже.

– Вот что, Камень, – говорит мне Потерявший Имя на третий день после того, как принцесса слегла. – Нужен лекарь.

Обычно старик более церемонен и называет меня не иначе, как «достойный Камень», но сейчас говорит кратко и по делу. Стало быть, считает, что все очень плохо.

Мне тоже так кажется.

В саду старик вырезал себе новую клюку и три дня строгал ее, надеясь довести до кондиций магического посоха с врачебным уклоном, но не преуспел. Оказалось, что заготовка посоха годится для излечения одной лишь чесотки, и старик, с сожалением признав допущенную где-то ошибку, начал доводить палку до ума в направлении усиления боевых качеств. Разумеется, тоже с изъяном.

– Ты знаешь в этих краях хоть одного лекаря?

– А ты?

– Когда-то знавал эльфийку Нежриэль, правда, она врачевала только от пьянства. Помню, как она лечила соседнего короля Кюрдамира, так он потом не только от эля отказался, но и все посевы ячменя в стране потравил…

– Не то, – сокрушается Потерявший Имя. – А я в прежние годы знавал многих, но вот беда: с эльфами я издавна не в ладах. Так что ухаживать за принцессой останусь я, а тебя, благородный Камень, прошу отправиться на поиски лекаря… – старик снова начинает изъясняться в привычной ему манере.

Я не против отправиться за врачевателем. В случае чего Потерявший Имя как-нибудь сумеет оборонить Ленору: помимо оставленного мною меча у него еще есть кинжал и новый посох. Мне же бояться и вовсе нечего: как правило, с эльфами нетрудно договориться. А главное, эльфийки не имеют обыкновения целовать людей, за каковое качество я ставлю их минимум на одну ступень выше человеческих женщин.

Вечно у меня находится какое-нибудь дело. Иначе я давно бы уже откочевал на крайний юг, где, по слухам, люди, не зная поцелуев, в знак нежности трутся друг о дружку носами и верхом неприличия считается подхватить насморк.

Простившись со стариком и с сожалением взглянув на мечущуюся в горячечном бреду Ленору, я ухожу. Мой путь не близок. Проще всего поискать лекаря в Кохиноре, до него примерно сутки пешего хода, и часть пути пройдет по границе между эльфийским королевством и страной Кюрдамира. Пять лет назад здесь не было никаких пограничных конфликтов, но теперь – кто знает?

Между прочим, пять лет назад никто ничего не слыхивал и о Зрячих Кольцах, а теперь они вдруг понадобились всем! Кроме меня, но не бросать же мне Ленору и Потерявшего Имя! Красота и магия – это хорошо, но сами по себе, без героя, привыкшего к походам и сражениям, они мало чего стоят. А герою крайне необходимо соответствующее оружие, какой-нибудь клинок не из самых плохих, желательно заговоренный… Эх, жаль, пропал мой верный кистень Чтозаболь!

Случись поблизости другой герой моих бойцовских качеств, я без особых колебаний уступил бы ему мою миссию. Но только откуда он возьмется? За десять лет моей жизни человеком и за тысячу – камнем я встретил лишь одного равного себе противника, и то это случилось давным-давно. Некий киммерийский варвар шел добывать себе королевство, а я шел просто так. Никакие королевства мне были даром не нужны. До сих пор не возьму в толк, с чего он решил, будто я могу стать его конкурентом, но кончилось тем, что мы с ним безрезультатно сражались целые сутки. Ох, уж мне эти северные гопники!

Граница выложена белыми камнями. Круглые тесаные камни чередуются с длинными, снабженными нашлепками на торцах. Все правильно, так и на картах рисуют. Я шагаю по камням, демонстративно не нарушая ничьей границы – мне вовсе не хочется, чтобы из ближайших кустов в меня пустил стрелу какой-нибудь не в меру рьяный пограничный страж. На одном треснувшем камне надпись, гласящая, что этот обтесанный кусок известняка имеет имя собственное – Спорный камень, и что из-за споров о его правильном местоположении сто лет назад погибли пятьсот эльфов и триста людей плюс эскадрон назгулов. В сухой земле до сих пор отпечатаны следы ваг, которыми конфликтующие стороны двигали камень. Поперек надписи грубо высечено «Харальд». Гопник побывал и тут.

Рассматривая надпись, я стою на соседнем камне – круглом. И вдруг слышу:

– Сойди с меня.

Оглядываюсь – никого. Не камень же подал голос! Во-первых, камню нечем разговаривать, а во-вторых, вряд ли он мой собрат: Драхма не повторяет дважды одних и тех же шуток.

– Сойди с меня, кому сказано!

Ну ладно. Схожу. Не жалко.

– Так-то лучше. А то, понимаешь, встал, дубина, прямо на глаз… – и камень медленно моргает.

Интересно. Знал я, что иные драконы с возрастом приобретают способность мимикрировать, но чтобы настолько…

– Сам ты дубина, – отвечаю нагло. – Нашел где разлечься… А я – Камень.

Из земли поднимается то, что я принимал за ровное поле с ниточкой пограничных камней, – крупный дракон южного подвида. Одноглавый. Кажется, не огнедышащий. На левом боку медленно тускнеют белые пятна – круглые и продолговатые.

– Раз Камень – значит, невкусный? – деловито осведомляется дракон.

– А ты попробуй на зуб! – дерзко предлагаю я. В дерзости мое спасение, отбиваться от трехэтажной зверюги мне нечем.

Дракон долго обнюхивает меня.

– Человек, – определяет он наконец. – Но не то. Не знаешь, где можно поблизости достать девственницу?

– А ты не знаешь, где можно поблизости достать лекаря?

– Найди мне девственницу, и будет тебе лекарь.

– Пожалуйста, – отвечаю я. – Королевство Копролит, что к северу от перевала. Нынешняя королева Геенна подойдет?

– Королев я еще не ел, интересно будет попробовать, – благосклонно кивает дракон. Затем на его морде отражается сильное сомнение. – А она девственница?

– Наверняка, – импровизирую я. – Ну кто к такой подойдет, ты сам подумай…

Дракон недоверчиво фыркает, но спорить не собирается.

– Ну, я полетел…

– Погоди! – кричу я. – А лекарь?

– Ах, да… – дракон, уже начавший расправлять крылья, складывает их вновь. – Человека или эльфа искать долго… А может, я на что сгожусь?

– Может, и сгодишься, – говорю я, критически осматривая своего собеседника, – особенно если ты мудрый дракон.

– Мудреющий, – сознается он и разевает пасть. – Зубы мудрости видишь? Совсем еще маленькие. Только-только прорезались. Дай, думаю, в последний раз полакомлюсь девственницей – потом-то уж ни-ни…

– А людей врачевать умеешь?

– Невелика наука.

– Тогда пошли.

– Может, полетели? – и дракон расправляет крылья. На правом красуется татуировка «Харальд».

– Только невысоко. Привлекать внимание нам ни к чему.

Летим на бреющем. В воздушной яме крыло дракона цепляет один из пограничных камней, тот откатывается в сторону. Ох, чую, быть еще одному камню спорным…

Я удобно сижу на спине дракона, держась за костяной шип. Кажется, мне – вернее, Леноре – повезло. Пока я добрел бы до Кохинора, пока нашел бы лекаря… Да и в эльфийском языке я не упражнялся с моего позапрошлого человеческого воплощения. А с драконом мы понимаем друг друга вполне прилично.

– Кого лечить будем? – спрашивает дракон, повернув голову так, чтобы видеть меня одним глазом.

– Принцессу Ленору.

– А-а. Она случайно не девственница?

– Ее на мне насиловали, – уклоняюсь я от прямого ответа. – Кстати, у нее можно узнать подробности о Геенне… Ты вперед-то посматривай. Врежемся в мэлорн – мало не покажется.

Словно в ответ прямо по курсу возникают несколько мэлорнов – большущих реликтовых деревьев, давным-давно вырубленных в человеческих странах, но сохранившихся в Забугорне. Эльфы их берегут, дракон тоже. Он закладывает крутой вираж, затем делает «горку». Неожиданно из кроны одного дерева вылетает стая стрел, стучит по драконьей шкуре. Мудреющий дракон не обращает внимания. Вообще мудрый дракон отличается от глупого тем, что понимает: с двуногими лучше не связываться.

Вот и хижина.

За несколько часов моего отсутствия обстановка решительно изменилась: я не скажу, что здесь стало людно, только потому, что стало ГНОМНО. Перед хижиной их собралось не меньше пятидесяти, они наседают на Потерявшего Имя, и тот прыгает между ними, награждая наиболее настырных трескучими ударами нового посоха. Многие гномы явились с кирками и лопатами, но старика могут смять и просто числом…

Заходя на посадку, дракон сметает кожистым крылом половину гномьего отряда. Соскочив с драконьей спины, я разгоняю другую половину одним своим видом. Гномье поголовье с писком исчезает в кустах.

– Напрасен твой пыл, доблестный Камень, – с серьезным видом говорит старик, но, по-моему, внутренне хохочет. – Эти несчастные вовсе не угрожали ни мне, ни принцессе…

– А то я не видел!..

– Нет, в самом деле. Они пришли лечиться. Разве я не сказал тебе, что мой посох излечивает чесотку? Наверно, кто-то из гномов услышал, у них очень чуткий слух. А среди гномов чесотка очень распространенная хворь – у них под землей тесные жилища, жара, тяжкий труд… Потеют, а помыться чаще всего негде. Вот и пришли ко мне…

В ладони старика горсточка необработанных сапфиров – плата за лечение.

– А ты случайно не спросил их о пути к Зрячим Кольцам? – интересуюсь я. – Гномы-то должны его знать, они всюду ходов нарыли…

– Забыл… Но я и так знаю путь.

– Точно знаешь? – наседаю я.

– Ну… примерно. Направление – да. А вот насчет того, что может встретиться нам на пути… – Он смущенно разводит руками.

В кустах смородины раздается кашель. В то же мгновение я делаю рывок и сцапываю подземного жителя за ногу, прежде чем он успевает скрыться в норе. Вытаскиваю его на свет, хватаю поперек туловища, тащу к старику. Сейчас будем чинить допрос.

Гном возмущенно верещит. Я держу его под мышкой, чтобы не сбежал. Он маленький, толстый, лысый и очень сердитый. Его шапочка из кротового меха осталась в норе, как и кирка. Он молотит меня кулачками и пытается укусить. А еще он чешется.

– Как тебя зовут?

Молчание.

– Ты тоже потерял имя? Я буду называть тебя Амнезием, поскольку ты мужского пола. Чесоточным Амнезием.

В ответ сопенье и попытка укусить.

Дракон вежливо молчит. Кажется, гномы не входят в его меню.

– Так вот, Амнезий. Ты получишь свободу и половину вот этих сапфиров, если подробно расскажешь, какие опасности ждут того, кто хочет найти Зрячие Кольца. Договорились?

– Нет! – гном впервые обнаруживает голос.

– Не забывай, мы на эльфийской территории. Стоит мне отвести тебя в Кохинор… Ты получаешь свободу и все сапфиры в обмен на нужные нам сведения, это мое последнее слово. Согласен?

– Нет!

– Тебе что, из всех человеческих слов известно только «нет»?

– Нет!

Убивать столь жалкое существо я, разумеется, не собираюсь. По-видимому, толку мы от упрямца не добьемся, так не лучше ли дать ему пинка и отпустить восвояси?

– Погоди, доблестный Камень, – останавливает меня старик и обрашается к гному: – Я успел тебя вылечить?

– Нет, – пищит гном и принимается яростно скрести спину. Для такого дела руки у него коротковаты. Вероятно, он привык использовать кирку.

Потерявший Имя без слов взмахивает посохом. Первый удар достается гному, второй – мне.

Больно. На плече вспухает синий рубец.

– Вещь, как всегда, с изъяном, – оправдывается старик, но тем не менее довольно оглаживает бороду. – Требует приложения силы, а иначе не лечит…

– Меня-то зачем?

– На всякий случай. Зато теперь на тебе не осталось ни одного чесоточного клеща. Можешь не благодарить.

– И не собираюсь, – бурчу я, оглаживая вздувшийся рубец. Но Потерявшего Имя мои эмоции и я сам в данный момент не интересуют, он лишь просит меня отпустить гнома. Что я и делаю с большим неудовольствием.

Гном немедленно пытается удрать, но тут же сгибается пополам от приступа кашля. Кашляет он долго, с увлечением. Видно, что это для него привычное занятие.

– Сначала я найду Зрячие Кольца, – вкрадчивым голосом говорит старик, – а потом вернусь и сделаю вещь без изъяна. Хорошую вещь, такую, которой можно будет вылечить силикоз…

Мне становится понятно. Наверняка чесотка для подземных жителей – не самый ужасный бич.

Гном молчит, но колеблется.

– И радикулит…

Готово: гном сдался. И даже не требует назад сапфиров.

Мы узнаем много нового. Во-первых, Зрячие Кольца были сотворены много веков назад великим и просветленным магом Рефрактором, чья дальнозоркость с тех пор вошла в поговорку, ибо ничто в мире не могло укрыться от его глаз. После Рефрактора Кольца принадлежали его ученикам и ученикам его учеников, последним из которых был светлый Анастигмат. Пока Кольца находились в руках светлых сил, в мире царил относительный порядок, во всяком случае, число творимых злодеяний как минимум не превышало удесятеренного количества добрых дел. Все пошло иначе, как только Кольцами завладел Серый Властелин, мечтающий, разумеется, о власти над миром. Начались войны и дворцовые перевороты, всякая нечисть принялась пакостить в открытую, а маги, остро необходимые государям для ведения военных действий, обнаглели настолько, что в обмен на услуги требовали министерских постов.

Во-вторых. Серый Властелин владычествует над угрюмой горной страной Катаракт, что находится на крайнем западе земного диска. Единственная дорога в Катаракт вьется по дну мрачного ущелья, где струятся воды Отравленной реки и самый воздух пропитан ядовитой сыростью. Дорогу сторожат три хорошо укрепленных замка: Танагр, Онагр и Тарбаган. Для того чтобы достигнуть начала этой дороги, нужно пересечь семь враждующих друг с другом королевств, одно княжество и Ничьи Земли, населенные созданиями Тьмы, а кроме того…

Гном рассказывает долго и обстоятельно, обращаясь главным образом к Потерявшему Имя. Похоже, он надеется, что тот вернется с полдороги достаточно живым, чтобы смастерить для гномьего народа средство от силикоза, хотя бы с изъяном. До моей судьбы ему нет никакого дела, он даже не скрывает, что я заведомо обречен погибнуть задолго до конца пути.

Досказав все, он неожиданно бросается наутек – только треск стоит в смородиновых кустах. Пуганые здесь гномы – слову не верят. Скверные времена, скверные нравы…

Переходим к лечению принцессы. На дворе трава, на траве рваный зеленый плащ, случившийся в хижине, на плаще – Ленора в беспамятстве. Дракон осматривает ее одним глазом, затем другим.

– По-моему, она все-таки девственница, – плотоядно говорит он и шумно облизывается.

– Ты не гадай, ты лечи! – обрываю я. – Эта девушка не для тебя, понял? Не понял – будем сражаться!

По правде говоря, сражаться с драконом меня вовсе не тянет. Одна надежда на то, что он все-таки мудреющий.

– Ладно, понял. – Вздох дракона похож на сход небольшой лавины. Стены хижины трясутся. – Отойди, свет застишь…

Язык у него раздвоенный, но я только теперь понимаю, что у него и слюна разная. На левом кончике языка она мертвая, на правом – живая. Век живи, век учись.

По-моему, дракон не столько обрабатывает рану, сколько смакует вкусовые ощущения. Но дело сделано: рана закрылась, Ленора в сознании. И даже нисколько не испугана.

– Это кто?

– Дракон, – объясняю. – Мудреющий. Он тебя вылечил.

Ленора произносит благодарственную речь. Дракон в показном смущении машет на нее крылом, отчего с эльфийской халупы ветром сносит крышу, и улыбается во всю кошмарную пасть:

– Не стоит меня благодарить, о деликатеснейш… то есть деликатнейшая из принцесс. За твое исцеление мне указан путь к усладе желудка Геенне…

– Ха! – Ленора веселится. – А ты знаешь, сколько у Геенны воинов? А магов? А ведомо ли тебе, что на стенах города установлены баллисты, числом пятьдесят, чьи стрелы пробивают дракона навылет?

Дракон мрачнеет и поворачивается ко мне.

– Ты почему не сказал?

– А ты не спрашивал.

– Та-ак. – Дракон в раздражении колотит хвостом, оба его глаза наливаются кровью. – Сговорились, да? Думали, я настолько глуп, чтобы летать в пределах досягаемости баллист? Я же не глупый, я мудреющий! Надули, да?

– Погоди, – осаживаю я его. – Мы ищем Зрячие Кольца и приглашаем тебя пойти с нами. Если мы найдем их, могуществу Геенны наступит конец. Вот тогда и пообедаешь…

Дракон долго думает. Но уже остывает. Это хорошо: он не огненный дракон и перегрев ему вреден.

– Далек ли путь? – наконец осведомляется он.

– Порядочен.

– А куда идти?

На выручку мне приходит Потерявший Имя. Прошептав заклинание, он плашмя швыряет свой посох на землю. С посохом немедленно происходит метаморфоза: он уплощается и удлиняется, быстро превращаясь в тропу. Вот это да! Самонаводящаяся дорога!

– Боевого оружия не получилось, – извиняется старик. – Но хоть что-то…

– С изъяном?

– Да. Надеюсь, с небольшим.

– Ну как, – вопрошаю дракона, – пойдешь с нами?

Тот тяжко вздыхает, отчего стены эльфийской халупы рушатся, как карточный домик.

– Придется…

– А коли придется сражаться с врагами, а?

– Ну… я ведь еще не мудрый, я только мудреющий. – И дракон сконфуженно прячет голову под крыло.

* * *

Мы идем через земли короля Кюрдамира. После небольшой бескровной стычки с пограничной стражей мы держимся настороже, хотя вообще-то это страна мирная. Говорят, что с тех пор как славный Кюрдамир стараниями врачевательницы Нежриэль излечился от беспробудного пьянства, он настолько полюбил физические упражнения и стрельбу, что даже велел подданным забыть его прежнее имя и стал именоваться Биатлоном, носителем двух достоинств. Королевство Биатлона – процветающая страна, войны обошли ее стороной. Зато к западу от королевства воюют все, кому не лень.

Туда мы и направляемся.

Леноре не сидится на привалах – она требует, чтобы я учил ее бою на мечах, коих у нас полный комплект после приграничной стычки. Я и учу. На дракона надейся, а сама не плошай. Мудро, принцесса, мудро. Со временем о тебе разнесется слава как о справедливой королеве-воительнице, но видел бы тебя твой покойный папаша Угорел – залился бы слезами. Ведь ты не постесняешься подержать в тюрьме крестьянина, не заплатившего налоги, и вздернуть на крепостной стене предателя? Ну и правильно.

Тропа, еще недавно бывшая посохом, пряма, как стрела, и вовсе не собирается обходить разные природные мелочи вроде буреломов, скал, оврагов и болот. Потерявший Имя, только что вытащенный нами из зыбучей трясины, хмурится на ходу, вычесывает из бороды сфагнум и объявляет, что эта-то неразборчивая прямизна и есть изъян его изделия, хорошо, если единственный.

Мы переправляемся через Мэйнстрим, когда-то самую могучую реку из всех, какие я знал. Теперь я точно вижу неустроение в мире: от реки остался хилый ручеек, петляющий по стрежню бывшего русла великой реки. Сухие водоросли, скелеты рыб, потрескавшаяся корка окаменевшего ила. Речные духи или погибли, или переселились жить в боковые протоки, прежде почти сухие, а теперь на диво многоводные.

Мне знакомы эти края, я бывал здесь когда-то, правда, в последний раз сравнительно давно: лет шестьдесят назад. Если не считать реки, ландшафт с тех пор мало изменился. Вон и знакомый холм с плоской вершиной стоит как стоял, и все та же хижина земледельца у подножья холма…

Нет, я не утерплю, я сбегаю посмотреть…

Когда в прошлый раз я проходил здесь, спеша на помощь робкому и богомольному королю Монастиру, взятому в плен жрецами Тьмы, то решил срезать путь через вершину холма. Вершину я нашел еще более плоской, чем ей полагалось быть от природы, проще говоря, искусственно выровненной, со снятым слоем почвы и выкорчеванными кустами. На холме находился крестьянин, ничуть не испугавшийся при моем появлении. Он сидел на деревянной колоде, с ног до головы обсыпанный каменной крошкой, и тесал зубилом здоровенный гранитный валун. На валун-то я и присел, желая отдохнуть и поболтать со свежим человеком, ибо целых десять дней перед тем если что и слышал, то только свист клинков, грозный гул моего верного кистеня да стоны умирающих – вольно же им было подставлять свои головы под Чтозаболь!

– Если ты хочешь разбить этот камень, то неправильно держишь зубило, – сказал я, справедливо полагая, что знаю о камнях все.

– Я не хочу его разбить, – ответил крестьянин, не прерывая работы. – Я хочу его обтесать. Чтобы был прямоугольным. Четыре локтя в длину, три в ширину и два в высоту.

– Зачем?

– Площадку видишь? – показал он глазами. – Ее разровнял мой дед. Здесь будет… постройка. Сто шагов в длину, сто в ширину, сто локтей высоты. Это здание будет видно отовсюду, сюда будут приходить люди…

– Значит, это будет храм? – спросил я в великом сомнении.

– Не храм, а Храм, – поправил он интонацией.

Понятно…

– Какому богу?

– Никакому. Всем. Какая разница? Просто Храм.

– И когда ты надеешься его закончить? – спросил я.

– Я – никогда. Мой дед за всю жизнь сумел лишь подготовить площадку. Если боги позволят мне дожить до старости, то, наверно, я сумею обтесать и уложить в фундамент первый камень. После меня работу продолжит мой сын, – крестьянин кивнул в сторону хижины, возле которой мальчонка лет пяти пытался сбить плод с грушевого дерева, – а потом его сын, а потом внук и так далее. До тех пор, пока на этом месте не встанет Храм – сто шагов в длину, сто в ширину, сто локтей высоты…

Я попытался прикинуть в уме, сколько понадобится времени для строительства Храма такими темпами, и не сумел: выходило что-то запредельное. Идеи столько не живут, не говоря уже о людях.

– Зачем? – только и спросил я.

– Людям нужен Храм, – объяснил крестьянин. – Просто Храм, куда можно хоть раз в жизни прийти, и неважно, что каждый будет искать в нем что-то свое. Не знаю, найдет ли, хотя мне хотелось бы, чтобы нашел, – но знаю, что каждый пришедший обязательно оставит здесь что-то свое, сокровенное, невидимое, может быть, даже бессмертным богам, и тогда Храм станет немножко больше. Ведь Храм – это не только камни. Он станет расти до тех пор, пока не объемлет весь мир…

Вернее, пока очередная война не размечет его по песчинке, мысленно поправил я. Бедняга-фанатик. Но забавный.

– А ты уверен, что к моменту окончания строительства на земле еще будут жить люди? – спросил я.

– Неважно. Важно то, что кто-то начал строить Храм. Это уже надежда, верно? – Крестьянин отложил молоток, поплевал на точильный брусок и принялся поправлять затупившееся зубило. – А теперь, если отдохнул, иди. Ты воитель, я строитель. Не хочешь помочь – не мешай.

Я и пошел.

А теперь делаю крюк, взбегая на холм. Потерявший Имя, Ленора и мудреющий дракон медленно бредут по тропе недалеко от подножья холма и следят за мною. В глубине души все трое не уверены, что я не собираюсь дезертировать.

На холме сидит крестьянин и хмуро стесывает с камня топорно высеченное имя «Харальд». Это второй камень будущей постройки – первый закончен и уложен неподалеку.

При виде грозного воина крестьянин нисколько не пугается и не прекращает методично стучать зубилом. Мне удается его разговорить.

– Тот камень, спрашиваешь? Его мой дед обтесал, а площадку разровнял прапрадед. Здесь будет Храм: сто шагов в длину, сто в ширину, сто локтей высоты…

– А что же отец?

Крестьянин хмурится.

– Отец отказался продолжить начатое прапрадедом и дедом. Сказал, что и в поле работы довольно. Таким же и прадед был… А я решил, что дед прав. Где лежит один камень, там должен быть и второй, верно? А третий втащит на холм и обтешет мой сын, если только не решит, что его отец сумасшедший…

Возле хижины под холмом мальчишка трясет грушу.

– А если не сын, то внук?

Крестьянин кивает. Я качаю головой, но, уходя, неожиданно для самого себя оборачиваюсь и говорю:

– Удачи тебе.

* * *

Удача скорее нужна нам. Покинув мирное королевство Кюрдамира-Биатлона, мы движемся по странам, полыхающим войнами. Кругом поля, заваленные трупами, дым и пепел, поставленные, но не снятые заклинания и ни одной уцелевшей деревни. Ни одного овечьего стада. Голодно. Мы еще терпим, а дракону для пропитания чрева приходится регулярно летать на фуражировку, и с каждым днем все дальше. Чем питаются армии, продолжающие боевые действия, совершенно непонятно.

В отсутствие дракона на нас нападают шайки мародеров, сборщиков податей, вербовщиков, лесных братьев, бандитов и просто людоедов. С нашей стороны потерь нет, и нам удается пополнить оружейный запас. Теперь, помимо двух мечей, у меня имеется и кистень – похуже, чем Чтозаболь, но тоже ничего. Потерявший Имя наскоро заговаривает шипы на смертоносном шаре – заговор с изъяном все-таки лучше, чем никакого.

Мы пробираемся сквозь дремучий лес. Дракон устал, но исправно проламывает просеку. Он без труда сумел бы перенести нас по одному поверх деревьев, но за плотной зеленью крон ни за что не разглядел бы тропы. Поэтому он ворчит, но продолжает расчищать путь.

Непролазные чащобы Ничьих Земель населены свирепым зверьем. На нас бросаются чудовищной величины медведи, кабаны, единороги, крупные нелетающие птицы и существа, которым еще не выдуманы названия. Голодный василиск, питающийся окаменелостями, провожает нас долгим пристальным взглядом, напрасно надеясь, что кто-нибудь из нас посмотрит ему в глаза. Не на таких напал. Лесные овраги кишат всякой нечистью. Стаи небольших плотоядных существ, похожих на обезьян, скачут по веткам над нашими головами, днем гадят, а ночью пытаются загипнотизировать нас и сожрать. Потерявший Имя отбивается ответным колдовством, у него много работы и вечно какой-нибудь изъян в обороне.

Уже на выходе из леса меня предательски ранят отравленной стрелой какие-то человекоподобные создания Тьмы. Ринувшийся в кусты дракон догнал и сожрал одного и тоже едва не отравился. А я совсем плох и, чувствую, долго не протяну.

Потерявший Имя, смастерив из кривого сучка предмет, названный им Волшебным Ухом, собирает консилиум магов-врачевателей, находящихся на разных краях земного диска. Он многократно переспрашивает – плохо слышно. Несомненно, Волшебное Ухо получилось с изъяном. Мне сильно повезет, если оно всего лишь поражено частичной глухотой и не искажает смысл сказанного.

Лечение найдено: я снова должен стать камнем. На время. Против гранита яд бессилен, он быстро скиснет и утратит смертоносные свойства. Но как, назгул меня заруби, я снова стану человеком?!

Очень просто. Можно подумать, что в стране, где тридцать лет не утихают войны и погромы, уже не найти ни одной девственницы – ан нет. Одна есть. Правда, она безобразна и горбата, зато совсем не прочь потерять невинность, особенно в обмен на обещанное удаление горба. Потерявший Имя инструктирует горбунью: она должна всячески сопротивляться, ибо насилие есть насилие, все должно быть натурально. Ленора быстро чмокает меня в губы, и…

Я снова камень. Лежу, выздоравливаю и злорадно наблюдаю, как Потерявший Имя варит какое-то зелье – наверняка возбуждающее. Других мужчин поблизости нет, а у старика годы не те, чтобы без специальных сильнодействующих средств бросаться даже на спелых красавиц, не говоря уже о горбуньях.

Кажется, пора. Горбунья блудливо хихикает. Ленора деликатно отворачивается. Я страшно жалею об отсутствии век – закрыл бы глаза и ничего не видел…

Кошмар!..

Однажды по приказу какой-то теперь уже давным-давно покойной королевы ее воины насиловали в трех шагах от меня одну рыженькую. Они поленились дотащить ее до меня, такого удобного камня, и мне почти два столетия пришлось дожидаться другого случая! Но и тогда мне не было столь противно…

Что, уже?..

Дело сделано. Я пребольно придавлен горбом, зато снова нахожусь в человеческом облике. Из своего очередного посоха и дырявого булыжника старик мастерит Волшебный Молот – и одним ударом выпрямляет горбунье спину. От удара ее глаза съезжают к переносице – изъян есть изъян, – но женщина, поразив меня рассудительностью, решает, что косоглазие много лучше горба. Она чрезвычайно довольна.

Я тоже.

Крайне недоволен Потерявший Имя: изъян возбуждающего напитка проявился в неудержимой икоте. Продолжая путь, мы тихонько хихикаем, а дракон просто ржет. Но уже ночью громкая икота старика доводит нас до исступления, мешая спать. По счастью, к утру недуг прекращается, но старик настолько измучен, что не может идти, и дракон соглашается подвезти его на себе.

Мы идем по удивительным странам. В одной из них нет людей, зато оружие воюет само по себе. Мечи против бердышей, ассегаи против шестоперов. Поминутно саморазряжаются арбалеты. Мне почти удается уговорить один из не очень сильно затупленных мечей пойти с нами, но в последнюю минуту он отказывается. В другой стране, совершенно прямоугольной, почти сплошь покрытой ядовитым океаном, люди живут в великой тесноте на нескольких квадратных островках, постоянно подвергающихся набегам гигантской плотоядной каракатицы. На каменной стене, замыкающей эту страну, высечено: «Здесь был Боройгал» и «Харальд».

В следующей стране опять война. Великан по имени Полкодав, громадный человечище с простоватым лицом и русыми кудрями, касающимися облаков, в одиночку сражается с многочисленной армией. Тактика его незамысловата: прицельно упасть и задавить целый вражеский полк, операцию повторить необходимое число раз. Враги осыпают Полкодава стрелами и заклинаниями.

Дальше не пройти никак. Армия желтокожих воинов из империи Бань-Янь сошлась на равнине с дружиной княжества Вань-Встань. Не имея намерения лезть в драку, мы собираемся тихонько миновать поле брани, но не тут-то было: завидев нас издали, воины обеих ратей прекращают бой и перестраиваются для нападения. На нас.

– Это козни Серого Властелина! – в гневе и отчаянии кричит Ленора. – Он нас видит!

– Конечно, видит, – подтверждает Потерявший Имя. – Он наблюдал за нами с самого начала. С помощью Зрячих Колец очень удобно… наблюдать.

– Что же делать? – потерянно вопрошает Ленора. – А дракона они не испугаются?

– Уже не испугались, – огорчает старик. – В Бань-Яне драконов прорва, там привыкли.

Мудреющий дракон печально соглашается. В молодости он бывал в империи желтокожих и, как все молодые драконы, пробовал хулиганить, но едва успел убраться невредимым. Из всех видов искусств там в наибольшем почете боевые да еще художественная резьба по драконьей кости, а тамошние маги придумали швыряться больно жалящими шариками огня…

– Что же ты не сработал еще один набор игральных костей? – укоряю я старика.

– А когда мне было срабатывать? – отмахивается он от меня и обращается к дракону: – Ты сможешь поднять в воздух нас троих?

Дракон тяжко вздыхает.

– Нет?

– Одного мог бы, – сознается дракон, – даже двоих. Троих не могу. Прости, но изъяны есть не только в твоих изделиях, изъян есть и в тебе… Ты тяжелый.

Вот как.

Мой меч со свистом вылетает из ножен, другой рукой я раскручиваю кистень. Удирать поздно, придется идти на прорыв, хотя дело это безнадежное.

– Повремени, храбрый Камень, – останавливает меня Потерявший Имя. – У нас осталось еще одно средство.

Какое? Я наблюдаю с интересом. А! Старый маг сохранил Волшебное Ухо и вторично обращается к дружественным магам с просьбой о помощи.

И помощь приходит. Старик долго шевелит губами, запоминая спасительное для нас заклинание. Тем временем враги успевают окружить нас со всех сторон и медленно стягивают кольцо. Уже свистят первые стрелы, а с пальцев враждебных магов, идущих в первых рядах войска, срываются шарики огня.

– Приготовьтесь! – и старик, делая руками сложные пассы, выкрикивает длинное заклинание.

Стрелы и огненные шары проносятся над нашими головами, не причинив нам никакого вреда. Мы превратились в мух, а дракон в стрекозу. Ленора – красивая золотистая мушка; я – крупная волосатая тварь, завсегдатай помоек и вероятный переносчик холеры; старик – потрепанный слепень без одного крыла. Опять дефект. Стрекоза-дракон хватает Потерявшего Имя и взмывает в небо. Мы следом. Интересно, если сейчас золотистая мушка коснется моего хоботка своим – я превращусь в камень? Очень удобно было бы, упав с высоты, расплющить ту же Геенну, – но где гарантия, что я не расколюсь при падении? И я помалкиваю.

Оп! Едва уворачиваюсь от стрижа. Разлетались…

Нет, быть мухой не так уж весело. Кстати, надо держаться подальше от деревьев – не ровен час влетишь в паутину.

– Вдоль тропы – и вниз! – жужжит старик.

Наверное, действие заклинания должно скоро кончиться.

Так оно и есть. К нам возвращается прежний облик. Вражеские армии остались далеко позади. Я бросаюсь ничком в ближайший ручей и яростно скребусь, оттирая несуществующую грязь несуществующих помоек. Потерявший Имя посмеивается. Дракон доволен и впервые за много дней сыт: во время полета он успел сцапать пяток комаров. Любопытно, во что трансформировались эти насекомые в его желудке при смене обличья?

Но я не спрашиваю. В чужое колдовство с расспросами не суйся.

Мы продолжаем путь. Мало-помалу тропа заводит нас в горы. В теснинах дракону трудно, он предпочитает их перелетать, а поперек бездонных пропастей ложится мостом, облегчая нам переправу. Горные демоны, несомненно служащие Серому Властелину, спускают на нас лавины и обвалы. Потерявший Имя отбивается магией. Дракону удается поймать одного из пакостников, но попробованный на зуб демон выплевывается в пропасть. Невкусный.

То ли дело девственница!

На скальной стене высечена кривая надпись: «Я горад Мисину в розор розарил. Харальд». Несомненно, гопник не только хвастался тут подвигами, но и упражнялся в правописании. Похвально.

– Проклятая Геенна, овладевшая Копролитом, – шепчет Ленора, чуть отстав от старика и дракона. – Погоди, вот только доберемся до Зрячих Колец…

– Доберемся, – уверенно говорю я. – Уже близко.

– Я отвоюю свое королевство, – гордо продолжает она. – Но чтобы в Копролите установился прочный мир, одной королевы недостаточно. Мне понадобятся верные помощники, мудрые министры, храбрые военачальники, а самое главное, мой будущий супруг, король…

– Найдешь, – бросаю я.

– Ты действительно камень! – кричит Ленора, пугая горного демона, робко высунувшегося из расщелины. – Ты настоящий бесчувственный булыжник, если еще не понял, какой супруг мне нужен! Мне нужен ты!

Она смотрит на меня, а я на нее. На веках принцессы дрожат слезы.

Вот как…

У меня есть тысяча и одна причина не становиться королем, но я раскрываю лишь одну:

– В свадебный обряд, принятый в твоей стране, входит поцелуй?

– Входит… – Ленора вздыхает.

– Вот видишь.

– Мы могли бы придумать, как этого избежать, – настаивает принцесса.

Пожалуй, она растопит мое сердце, хотя, признаться, у меня нет никакого желания становиться королем, да еще женатым. Вдруг жена забудется да и поцелует супруга во сне?

– Хорошо, моя принцесса, – отвечаю я. – Но сперва мы добудем Зрячие Кольца и уничтожим Геенну, а потом уже подумаем.

* * *

Ущелье – узкое, мрачное, глубокое. Отравленная река шипит внизу, как миллион придавленных гадюк, разъедает свое каменное ложе, углубляя и без того глубочайшую пропасть. Когда она прогрызет всю толщину земного диска и едкая жидкость польется прямо на китов – или кто все-таки держит Землю? – вот тогда и наступит всему конец. Но до этого еще далеко.

Ядовитый туман, густым киселем повисший в ущелье, мешает видеть и дышать. Наши лица обмотаны тряпками, смоченными драконьей слюной, единственно верным средством. Иначе наши тела уже давно добавились бы к многочисленным телам несчастных, то и дело встречающимся на пробитой в стене ущелья тропе, единственном пути в мрачный Катаракт, страну Серого Властелина.

Замок Танагр – первый и, как говорят, наименее укрепленный из трех – вжался в каменную стену и частично вырублен прямо в ней. Он управляется двумя братьями-близнецами – Убедилом и Победилом. Воздвигнувшись перед подъемным мостом, я вызываю обоих на поединок. После серии перекрестных оскорблений вызов принят. Победил – сильный боец, а Убедил вдобавок обладает столь совершенным даром красноречия, что способен уговорить противника собственноручно снести себе голову или распороть живот. Проинструктированный Потерявшим Имя, я залепляю себе уши воском и выхожу победителем из схватки. Деморализованная охрана разбегается. Путь свободен!

Замок Онагр – висячий. Через ущелье ниже тропы переброшена чудовищная каменная арка, на ней громоздятся стены и башни, царапающие облака. Мост поднят. Никто не отвечает на вызов – вместо ответа со стен летят стрелы, камни и горшки с нечистотами. Нет больше дураков, готовых сразиться со мною в честном бою. А без дураков – как пройти?

Потерявшему Имя известно, что существует заклинание, от которого замок должен со страшным грохотом обрушиться на дно пропасти, но он не знает – какое. Мудреющий дракон с неохотой соглашается на единственно возможный выход: он перенесет на себе меня и Ленору, а затем вернется за Потерявшим Имя. Превратиться в мух на этот раз не выйдет: от испарений Отравленной реки сдохнет любая муха.

Одной рукой держусь за драконий гребень, другой поддерживаю принцессу. Чиркая крыльями по скалам, дракон проносит нас под аркой – сверху льется кипяток, летят камни. К счастью, мимо. Мы высажены на тропе позади замка, дракон тем же путем возвращается за стариком…

Мы в напряженном ожидании. Вот в густом тумане под аркой появляется размытое пятно – летит мудреющий дракон, несет Потерявшего Имя… И вдруг арка рушится, грохочут камни, и весь замок Онагр обрывается в бездну. Еще целую минуту проносятся мимо нас разваливающиеся в падении фрагменты стен, зубцы, кровли… Изрыгая проклятия, пролетает мой старый знакомец в рогатом шлеме, а вслед за ним камень с незаконченной надписью «Хар…».

Они успели. Дракон удивлен, а Потерявший Имя чему-то улыбается и потирает макушку – его задело горшком с фекалиями. После этого он и произнес нечаянно фатальное для замка заклинание.

– Какое?

– Ну не при дамах же…

Отравленная река куда-то делась, ущелье кончилось, и мы с облегчением избавляемся от тряпок на лицах. Замок Тарбаган – последний оплот Серого Властелина – на самом деле целый город, обнесенный тремя стенами, одна выше другой, защищаемый многочисленным гарнизоном и могучими заклинаниями. Намного выше стен поднимается центральная башня, служащая жилищем Серому Властелину и хранилищем Зрячих Колец. На стенах отчетливо видны котлы с вечнокипящей смолой и драконобойные баллисты.

При виде котлов и особенно баллист дракон мрачнеет и пятится по тропе назад.

– Дальше вы пойдете одни.

– Ты отказываешься от Геенны? – Я не верю ушам.

Продолжая пятиться, дракон вздыхает.

– Не такой же ценой добывать себе пропитание… Пусть я не мудрый, но все-таки мудреющий, а штурмовать это, – кивок в сторону цитадели, – работа для вовсе глупого.

– Мы справимся! – обещаю я, а Потерявший Имя поддакивает.

– Пока мы справимся, я стану совсем мудрым, а питаться девственницами для мудрого – дурной тон и атавизм. Прощайте! – Он шумно срывается с места и кругами набирает высоту, предусмотрительно держась подальше от замка. Еще минута – и он исчезает за горной цепью.

Нас снова трое. Ничего не скажешь, грозное воинство… Против одного бойца, кое-как научившейся сражаться девушки да старого мага, не способного сделать даже табуретки без неустранимого дефекта, – неисчислимая армия Серого Властелина и, самое главное, Зрячие Кольца, обращенные во зло. Ой-ой…

Три дня проходят в бездействии. Старик что-то мастерит, бормоча себе под нос, но не говорит – что. Мы не приближаемся к замку ближе, чем на полет стрелы; противник пока также не делает вылазок, справедливо опасаясь встретить отпор мечом, кистенем и магией. Наверно, до нас никто не решался штурмовать этот замок – вот там и ждут, что мы отступим без боя.

Да если это случится и если мне когда-нибудь суждено вновь стать камнем, я от стыда из серого гранита сделаюсь красным!

На третью ночь разожженный нами костер, едва успев разгореться, неожиданно проваливается под землю. Из дыры вместе с фейерверком искр выскакивает, кашляя и подвывая, опаленный гном в дымящейся спецовке. В руках у него лопата с тлеющим черенком.

Гном кашляет много дольше, чем требуется для того, чтобы очистить легкие от дыма. Ага, вот это кто! Старый знакомый! Как твой силикоз – не прошел?

Разумеется, нет. Иначе зачем бы гному помогать нам? А ведь он явно пришел помочь. Не мне – Потерявшему Имя. На меня и не смотрит. Вот только прокопался он к нам с небольшой ошибкой – на тепло шел, что ли?

Вчетвером мы разрабатываем план операции. Гномий туннель проведет нас под двумя стенами и выведет перед третьей недалеко от ворот. Дальше не подкопаться – скала. Гномы из западных кланов обещали помощь, но в открытую схватку не вступят. Если нам удастся пробиться в ворота, а затем взломать заколдованную Железную Дверь, ведущую в башню, нам может улыбнуться удача…

По-моему, шансы вызвать эту улыбку у нас ничтожные. Но другого выхода все равно нет.

– Завтра после восхода солнца…

– А почему не прямо сейчас?

– Ночью ворота заперты, – гном в своем небескорыстном рвении помочь снисходит до ответа даже мне.

* * *

Ох, какая рубка в воротах! Как свистит мой клинок, как поет новый кистень! Ленора с мечом и старик с посохом прикрывают мои фланги и тыл, а я разметываю неприятеля направо и налево. Одолели! Большой отряд врагов, сомкнув строй, пытается атаковать нас с тыла, но вдруг проваливается в колоссальную дыру – не подвели западные гномы. Ворота наши!

Внутренний. Двор. Быстро. Устилается. Трупами.

Одолели!

Железная Дверь. Не-под-да-ю-ща-я-ся…

Магия против магии. Потерявший Имя колдует над своим новым, только вчера вырезанным посохом, предоставляя мне отмахивать мечом стрелы, густо летящие в нас со стены. Мимо меня величаво проплывает огромнейшее бревно – так вот во что превратился посох! В стенобитное орудие! Бревно самостоятельно берет разгон – удар!!! – и путь свободен. Заколдованные дверные засовы устояли, и петли тоже, зато не выдержал косяк – так и выпал вместе с Железной Дверью. Наверняка Серый Властелин не ожидал такого поворота. Сам виноват – укрепляй двери лучше!

Башня. Первый этаж. Полным-полно врагов. Высокий свист рассекающего воздух клинка, низкий баритон усаженного шипами шара, стаккато падающих на пол отрубленных конечностей…

Одолели!

Винтовая лестница, естественно, закручена слева направо. Кистень здесь не поможет, да и меч приходится переложить в левую руку. Но неужели строитель башни надеялся остановить меня столь мелкими пакостями?!

Одолели.

Второй этаж. То же самое. Снова лестница… Третий этаж…

Одолели! Одолели!! Одолели!!!

Ближайшая охрана Серого Властелина делает последнюю попытку остановить наш порыв. Тщетно. Шар моего кистеня неожиданно разлетается с ужасным грохотом, пламенем и дымом – визжат, рикошетируя от стен, осколки-шипы. Мы даже не задеты, зато охранникам пришлось куда хуже. Пока я шинкую последнего, еще пытающегося злобно наскакивать, старик с удивлением чешет в затылке:

– Повезло… Знал я, что не сумею без изъяна заговорить оружие, но чтобы такой удачный изъян…

– Вперед! – кричит Ленора.

Тронный зал. Серый Властелин может находиться только здесь. Почему – не знаю. Но чувствую.

Вот он.

Серый Властелин.

Высокая фигура в сером плаще до пят. Серый капюшон скрывает лицо. Даже клинок длинного меча кажется серым в скудном свете, пробивающемся сквозь узкие окна-бойницы.

Со смехом, похожим на карканье, фигура вытягивает вперед руку – и три совсем не серые молнии срываются с пальцев в серых перчатках. В Потерявшего Имя, в Ленору, в меня. Серый Властелин собирается разделаться с нами одним ударом.

Не тут-то было. Старый маг ловко швыряет навстречу молниям свое последнее оружие – лошадиную подкову, опутанную блестящей серебряной проволокой, и точно направленные молнии бьют мимо. Ну, с таким прикрытием я спокоен…

Бой на мечах. Искусство Серого Властелина велико, но и мое не меньше. Противник теряет хладнокровие и предпринимает бешеный натиск, затем тушуется, отступает… Мой клинок поражает Серого Властелина как раз в момент его трансформации в гигантскую летучую мышь – поняв, что проигрывает, он собирался улететь. Кончен бой… Одним Властелином меньше.

Плащ поверженного врага уже успел превратиться в перепончатые крылья, но карман еще цел. В кармане лежит продолговатый серый футляр, совсем небольшой. Неужели Зрячие Кольца столь малы? Я ожидал чего-то сравнимого с тележными колесами, если не больше…

Потерявший Имя, чуящий магические предметы за версту, подтверждает: Зрячие Кольца здесь. Учащенно дышит Ленора. Открываю футляр…

– Великий Драхма! – восклицает старик. – Вот это вещь!

Я беру в руки Зрячие Кольца, дивясь их легкости. Они сработаны из тонкого блестящего металла – два небольших, не совсем круглых кольца, соединенных короткой металлической дужкой. Две дужки подлиннее прикреплены к кольцам с боков и могут двигаться на крошечных шарнирах. В оба кольца искусно вставлены прозрачные стекляшки.

– Как ими пользоваться? – спрашиваю я. Ленора беспомощно пожимает плечами:

– Я… не знаю.

– А ты? – обращаюсь я к Потерявшему Имя.

– Тоже не знаю, но догадываюсь. Наверное, надо просто посмотреть сквозь них и, может быть, произнести заклинание…

– Тогда смотри и произноси.

Некоторое время старик вертит Кольца в руках, затем нерешительно подносит их к глазам. Ему неудобно, и он отгибает большие дужки. Они забавно ложатся ему на уши, а малая дужка – на переносицу. Удобно! Вид у старика препотешный, но теперь я вижу, что Кольца на то и рассчитаны, чтобы сидеть на носу, цепляясь за уши.

– Ну как?

– Мутно, – жалуется Потерявший Имя. Я впервые вижу его растерянным. – Плохо видно, словно в воде. И… я не вижу своего настоящего имени! Не вижу!!! – Он в отчаянии. – Не вижу, не знаю!..

– Попробуй произнести заклинание.

– Если бы я еще знал какое!

– Все равно попробуй, – настаиваю я. – Давай размыслим. Это вещь светлая, так? Значит, заклинать нужно светлые силы, никак не темные. Уже легче. Уже половина ненужных заклинаний долой. Даже больше половины, не так ли?

– Больше-то больше, – плаксиво соглашается Потерявший Имя, – а все равно их тысячи. Разве я их все помню? Я ведь не настоящий маг, я так, делаю вещи… Говорила мне в детстве моя наставница, светлая эльфиня Карамель: учись прилежно, Стилобат, а то недоучкой вырастешь… Вот недоучкой и вырос. Не-ет, видно, судьба мне до самой смерти ходить Потерявшим Имя, и вещи мои всегда будут с изъянами. О горе, горе!.. Великий Драхма, за что?

– Стой! – перебиваю я. – Как ты себя назвал?

– Никак я себя не называл! Недоучкой я себя называл! Нет, я не маг, а ремесленник, причем плохой…

– Ты сказал: «Учись прилежно, Стилобат». Не твое ли это имя?

Он словно громом поражен и падает навзничь, успев прошептать «мое». Я вовремя подхватываю Зрячие Кольца, иначе стекляшкам пришлось бы худо.

Здорово на него подействовало… Но он жив, это у него обморок от радости. Скоро очнется.

– Теперь ты, принцесса, – я протягиваю ей Зрячие Кольца. – Твоя очередь. Не беспокойся, если упадешь – подхвачу.

Задыхаясь от волнения, Ленора помещает малую дужку Колец на прелестный, чуть облупленный от горного солнца носик и долго всматривается. Затем со вздохом протягивает Кольца мне.

– Посмотри и ты, храбрый Камень…

– Разве ты ничего не увидела? – тревожно спрашиваю я.

Ленора снова вздыхает.

– Геенна лежит при смерти. Она отравилась свинцом, пробуя на зуб монеты из подвалов своей мамаши Лигатуры – думала, в сплаве и серебро есть. Теперь мне нужно всего лишь вступить в пределы Копролита и объявить о своих правах на престол. Я прошу тебя, не покидай меня. Что бы ты ни увидел в Кольцах – не покидай!..

– А если я увижу то же, что и ты?

– Каждый видит в Кольцах что-то свое. – Обморок старика прошел, и он кряхтя встает на ноги.

Мне страшно. Удивительное дело: я не боялся штурмовать неприступные замки и сражаться с армиями – а теперь боюсь. Боюсь, что увижу в Кольцах конец своего пути, развязку затянувшейся шутки великого Драхмы…

Ощущение, как перед прыжком в пропасть. Даже хуже: как перед поцелуем.

– Смелее! – подбадривает Стилобат.

Он что, считает меня трусом?.. И малая дужка Колец садится мне на переносицу, а две большие ложатся на уши. Я успеваю подумать о том, что выгляжу, должно быть, крайне нелепо.

Туман… Ничего, кроме тумана.

Я шагаю вперед. Моя бестелесная сущность пронизывает белесые струи, и туман, вначале плотный, как горное облако, начинает слоиться, слои плавают отдельно друг от друга, не смешиваясь, и в просветах между ними начинают проступать изображения…

Странные картины. Первая – людская толчея на городской площади. Люди диковинно одеты, и их очень много, я не думал, что столько бывает. Но это не войско, собравшееся в поход: никто не отдает приказов, да никто и не стал бы их слушать. Никакого порядка, все снуют туда-сюда, как ошпаренные. По краям площади, разумеется, торгуют со столиков. По большей части – странными книгами. Это не свитки, и мне приходится сделать усилие, чтобы понять, что прямоугольные кипы нарезанной бумаги, объятые блестящей гладкой корой, – тоже книги. Еще более странно, что торговец не зазывает покупателей, а скучает, позевывая.

На книгах – искусно выполненные рисунки. Тут мне многое знакомо. Вот изображена Ленора с мечом, вот Стилобат с посохом, а вот и я. Немного подкачал дракон, но в общем тоже похож. В какой стране живет умелец, делающий подобные книги? Я не знаю этой страны, но там, выходит, нас знают…

В соседнем просвете открывается еще более озадачивающая картина. Несколько юнцов и юниц, сойдясь стенка на стенку, бестолково размахивают подобиями мечей – сразу видно, что деревянными. Если их стране грозит опасность и они готовятся к сражению с силами Тьмы, то результат этого сражения известен мне заранее. Несчастные… Где же их наставники в боевом искусстве – неужели все погибли? Не-ет, я непременно приду к ним на помощь, ведь без меня их легко перебьет любой солдафон квалификации Зада Мелькала…

Но как найти их страну?..

Моя бестелесная сущность взмывает вверх – я заглядываю в следующий просвет.

Комната. Толстый мальчишка лет восьми, похожий на избалованного наследника сильно занятого государственными делами правителя, развалился на подобии стула перед серым ящиком, непрерывно жует, а рука его, обнявшая маленькую плоскую коробочку, зачем-то шарит по столу… Ага, ящик магический! Что-то вроде Зрячих Колец, только лучше: одна грань ящика прозрачна, и в ней застыли фигуры.

Эти фигуры – мы.

Вот я. Рядом – принцесса и старый маг. А вон там на полу распростерся поверженный Серый Властелин, не успевший удрать в облике летучей мыши…

Я – Камень. А сейчас и вовсе бесплотный дух. Но мое сердце стучит так, как никогда не стучало во время самой отчаянной схватки.

В том ящике на мне Зрячие Кольца, и я не должен видеть то, что происходит вокруг меня. Не должен видеть, как прекрасная Ленора, повинуясь движению пухлой детской лапки, приближается ко мне, встает на цыпочки, чтобы поцеловать, – и по мановению той же лапки резво отскакивает, спотыкаясь о Серого Властелина. И как мальчишка хихикает…

Но я вижу.

Вот кто наш настоящий властелин. Может быть, это сам великий бог Драхма, для забавы принявший жалкий облик?

Вряд ли…

Это не Драхма. Я вижу, как в комнату неожиданно врывается мужчина с брюшком и пробивающейся на макушке лысиной, и я слышу его повизгивающий крик: «Так я и думал! Ты чем занимаешься, а?! А уроки?!!» – в ответ на что мальчишка принимается что-то лепетать, плаксиво и одновременно нахально. Никакой бог не повел бы себя так позорно…

И я срываю с лица Зрячие Кольца. Нет! Не-е-е-ет!!! Я не хочу! Это неправда!.. Кольца солгали мне!

Слабая попытка самоутешения. Чтобы солгать, надо выдумать, – но разве можно выдумать ТАКУЮ ЯВЬ? Нельзя, а значит, она существует на самом деле…

Я снова в башне замка Тарбаган и теперь знаю все. Не могу, не желаю смириться – но знаю.

Старик отбирает у меня Кольца, пока я не растоптал их, швырнув на каменные плиты, и быстро прячет в свою суму. Вовремя.

– Не ответишь ли ты, что удалось тебе увидеть, доблестный Камень? – Он любопытен.

– Ничего. – Мое вранье его не обманет, но будь я орк позорный, если поведаю ему правду. – Совсем ничего. Только туман.

* * *

Гаснет закат.

Уцелевшие после побоища воины, узнав о смерти Серого Властелина, устроили вече между первой и второй стенами и орали полдня. Мы решили их не трогать. Несомненно, они вот-вот пришлют к нам выборных с выражением покорности и предложением верной службы, на чем и закончится еще одна история о подвигах воина по имени Камень. Со временем она обрастет неправдоподобными деталями и превратится в легенду. Впрочем, это уже не моя забота.

Обо мне ходит немало легенд. Но эта станет последней.

Скоро мы расстанемся. Нашедший Имя, обретя должность хранителя Зрячих Колец, останется править Катарактом, мастерить на досуге магические предметы без изъянов, а заодно лечить гномов, ибо он честный маг; путь же принцессы труден и долог. Геенна вот-вот умрет, не оставив наследника, и военачальники в Копролите передерутся из-за престола. Пожалуй, я все же пойду с Ленорой и помогу ей отвоевать королевство – теперь это сравнительно нетрудно. Конечно, я ни слова не скажу принцессе о том, что увидел сквозь Зрячие Кольца. Ей незачем знать.

А потом я уйду.

Я сделаю это, потому что ни я, ни любой другой герой нашего мира, ни самый умудренный маг, ни даже великий бог Драхма не смогут сделать наш мир хоть чуточку настоящим.

Я уйду, потому что не хочу жить и геройствовать в придуманном кем-то мире. В этом странном театре дергающихся марионеток я стану лишь частью декорации – уверен, что это менее противно, чем быть его героем.

Пожалуй, я сумел бы жить и действовать в мире, придуманном мною самим. И то – надоело бы. Но жить, топтать тропы, махать волшебным кистенем, спасать принцесс и уклоняться от поцелуев в мире, придуманном ради детской забавы?!

Увольте. Жаль, что из этого мира невозможно выскочить. Но не быть марионеткой, пожалуй, можно. Во всяком случае, я попытаюсь.

Я пойду туда, где крестьянин строит Храм. Если надо – прорвусь с боями. Я поздороваюсь с крестьянином-каменотесом и пожелаю ему удачи. А потом я уговорю его жену поцеловать меня в губы. Пусть в фундаменте Храма Никакого Бога станет одним камнем больше. Единственное, чего я не хочу, – чтобы из меня сделали алтарь. Кто знает, какие верования овладеют душами людей через несколько столетий и какие действа будут совершаться на алтаре? Лежать в фундаменте гораздо лучше.

Может быть, мудрый Драхма предвидел такой конец моего пути?

Интересно знать, не завидует ли он мне?

Ему-то, всеведущему, а стало быть, прекрасно понимающему, кто он есть в этом мире, приходится хуже…

У меня будет время об этом подумать. Очень много времени, ибо я сделаю то, что решил. Так говорю я, Камень.

## Сила трения качения

Больше всего на свете Виссарион Шпынь, дипкурьер на службе у правительства Лиги Свободных Миров, ненавидел космические полеты – именно то, с чем он постоянно сталкивался по долгу службы и от чего тяжко страдал, не собираясь, однако, подыскать себе другое занятие. Если работа не приносит удовольствия, его не заменит никакое жалованье – эту аксиому Виссарион не оспаривал. И действительно: не высокое жалованье и не премиальные за образцовую службу удерживали его от перемены профессии, а законная гордость специалиста высокого класса, сознающего, что мало кто способен справиться с этой работой лучше него. Быть может, на всю громадную зону Лиги наберется, если хорошенько поскрести, пяток таких людей, но уже десяток не наберется наверняка. Приятно ощущать себя одним из немногих!

Деньги – пыль. Совсем другое дело знать, что живешь на свете не зря, что после трудной миссии начальник с особым чувством жмет тебе руку, молчаливо признавая, что ты, вопреки всем опасениям, опять выполнил задание образцово, и уж верх удовольствия случайно подслушать реплику: «Когда диппочту возит Шпынь, я спокоен. Если не справится он, то не справится никто. С таким рвением и чувством ответственности сталкиваюсь впервые. Какое счастье, что он не карьерист! Ну просто образец человека на своем месте!..»

Приятно, слов нет. И все-таки космические перелеты были для Виссариона Шпыня той зловредной ложкой дегтя в бочке меда, которая всегда дает понять человеку, что он не в сказку попал и обязательно должен за что-то страдать. То ли за собственные просчеты, то ли за ошибки руководства, то ли за первородный грех, то ли вовсе без всякой причины. Родиться человеком и никогда не мучиться вообще трудно, если только не родился жизнерадостным идиотом, о чем вряд ли стоит жалеть. Добиться преобладания приятного над неприятным и примириться с тем, что неприятного все же не избежать, – только это и остается. Виссарион примирился.

Строго говоря, его мучили не космические перелеты как таковые, а попытки организма адаптироваться то к той планете, то к этой. В Лигу на правах полноправных членов входили десятки давно освоенных планет и сотни развивающихся колоний. Часто воздух на них был негоден для дыхания, отчего вне жилых куполов приходилось носить дыхательную маску и изъясняться так, будто болен гайморитом; планеты с агрессивными атмосферами вынуждали носить скафандр, разумеется, всегда подобранный не по росту и вообще неудобный; наконец, «курортные» кислородные миры тоже норовили подсунуть то аллергию, то инфекцию. Не доставляли радости иная сила тяжести, непривычная пища, своеобразные понятия о бытовых удобствах и диковинные обычаи местных жителей. Словом, Виссарион бывал просто счастлив, когда его служебные поездки ограничивались родной планетой, и, втайне жалея, что это случается так редко, понимал, что иначе и быть не может. Кого начальство употребит для выполнения действительно сложного задания, каких на родной планете не бывает? Кого пошлет торить новый, неизведанный маршрут?

Конечно, его, Виссариона Шпыня! Профессиональная гордость боролась с внутренним протестом и пока что брала верх.

Сколько опломбированных контейнеров он перевез и благополучно доставил по назначению, он не представлял, потому что счета не вел. Контейнеры бывали разные: от небольших, вроде кейса, до громоздких многотонных монстров на платформах с антиграв-подушкой. Случались грузы радиоактивные, биологически опасные и даже антропоморфные. Виссариону было все равно. Главное – вызубрить инструкцию по обращению с конкретным грузом, если таковая существует, скрупулезно ее придерживаться, ну и, естественно, до последнего издыхания защищать груз от посягательств.

В него стреляли, и не раз. Отсутствие шрамов и присутствие всех конечностей лишь подтверждало высокую выучку Виссариона Шпыня. Если дело доходило до нападения, привилегию «последнего издыхания» он до сих пор всегда оставлял за нападавшими.

Один из немногих дипкурьеров, он имел право сопровождать груз без напарника, чем часто пользовался на коротких маршрутах. Если уж полагаться на кого-то, то лучше себя не найти. Не так уж трудно обойтись без сна в течение нескольких суток. Особенно с помощью препарата «АнтиМорфей», оставляющего и мысли ясными, и реакцию молниеносной, а то, что он якобы вреден для здоровья, – наверняка вранье, как и многое прочее…

Но если даже это правда, все равно игра стоит свеч.

– Какой контейнер? – задал Виссарион насущный вопрос, узнав, что ему предстоит проложить новый маршрут к Бете Скунса.

Начальник отдела дальних перевозок задумчиво побарабанил по столу пальцами.

– То-то и оно, что никакого…

Виссарион выжидательно поднял брови и разумно смолчал. Все, что надо знать дипкурьеру, будет непременно доведено до его сведения без лишней риторики.

– Ты повезешь дубовый стол, – признался начальник, отчего-то законфузившись, и вдруг прыснул в ладошку. – Стол большой и круглый, три метра в диаметре, изготовлен по специальному заказу лучшими краснодеревщиками. Натуральный земной дуб. Груз важнейший, но совершенно не секретный, отчего нет нужды в контейнере. Вторая планета Бета Скунса, космодром там единственный, скорее даже не космодром, а посадочная площадка, наводка по радиомаяку. Сядешь на автоматике, сдашь данный предмет мебели посланнику Лиги, примешь почту, буде таковая окажется, и вернешься. Все ясно?

– Да. – Брови Виссариона опустились лишь на миллиметр.

– Понимаю… На первый взгляд, задание кажется нелепым, не так ли? – Испытывающий взгляд-сканер впился в лицо Виссариона и разбился о бесстрастие. – Гм. И тем не менее миссия ответственнейшая, груз должен быть доставлен в срок, ставки очень высоки. Видишь ли, Бета Скунса – новая и чрезвычайно перспективная система…

Об этом Виссарион и сам догадывался. Побывав на сотнях планет, принадлежащих Лиге Свободных Миров или тяготеющих к ней, о Бете Скунса он слышал впервые. Значит, новая. По-видимому, недавно открытая. А на бесперспективную планету его не пошлют.

– Система очень удобно расположена, – продолжал информировать начальник, – и со временем может стать крупным центром межзвездной транспортной сети. Помимо того, вторая планета просто кладезь полезных ископаемых. К великому сожалению, планета уникальна еще одним обстоятельством: наличием разумной жизни, причем аборигены в достаточной степени антропоморфны…

Виссарион, опустивший было брови, медленно вздел их снова. Разумная жизнь? Чрезвычайная редкость, если не считать распространившегося по Галактике человечества. Гуманоиды? Совсем уникальный случай. Но что, собственно, из этого следует и в какой степени связано с предстоящим заданием?

– Дикари, – с отвращением сказал начальник. – Каменный век. Межплеменные войны за охотничьи угодья, кровная месть, каннибализм и прочие прелести. Нас, людей, туземцы побаиваются, но не слишком – во всяком случае, за богов не принимают. Когда дерутся между собой, нередко достается и нам. Там уже полтора года работает наша дипломатическая миссия, и ее резиденция больше похожа на военный лагерь. Отбито шесть нападений, два человека похищены и съедены. Выходов у Лиги, в сущности, два: либо поголовно истребить туземцев, чтобы не путались под ногами, либо замирить их. Понятно, что замирение и гуманнее, и, надо думать, обойдется дешевле…

Соглашаясь, Виссарион опустил и поднял веки.

– …Предварительный зондаж, подарки вождям, выработка взаимоприемлемого решения – этот этап уже пройден. Теперь осталось лишь собрать вождей и заставить их произнести все необходимые в таких случаях клятвы. Дело за малым: поскольку в том дикарском мире никогда не слыхали о каких бы то ни было переговорах, их придется проводить по нашим, человеческим обычаям, а не по местным, которых нет…

– Понимаю, – бесцветным голосом произнес Виссарион.

Он действительно уже все понял. Однако начальник решил расставить точки над всеми буквами, того заслуживающими. Надо думать, тщился оправдать дурацкое поручение.

– Уламывая туземных вождей, наши дипломаты много рассказывали им о том, как проходят переговоры в нашем мире. Туземцы, надо сказать, оказались довольно восприимчивыми и кое на что согласились с энтузиазмом. Особенно им понравилась идея встречи за круглым столом, где все равны хотя бы номинально… – Начальник вздохнул. – Говоря короче, вынь да положь им круглый стол, без него они в переговоры не вступят. Он для них теперь имеет сакральный смысл. На Бете Скунса сейчас паника: до начала переговоров осталось пятнадцать дней, местная древесина ни на что не годится, в штате тамошней миссии нет не только столяра, но даже плотника, и так далее. Посланник воззвал о помощи. И ведь мы ему в помощи не откажем, верно?

Виссарион кивнул, чуть заметно пожав плечами, что должно было означать: «За информацию признателен, но зачем же меня-то спрашивать? Приказывайте!»

– Приказываю принять груз и доставить его на вторую планету Бета Скунса лично в руки посланника Лиги, – отчеканил начальник. – Суть задания ясна?

– Так точно.

– Есть вопросы?

– С вашего позволения… Груз уже на космодроме?

– Более того, в трюме «Гонца». Отлет завтра утром.

– Как долог путь до Беты Скунса?

– Чуть менее трех суток.

Брови Виссариона снова поползли вверх.

– Что, удивляет столь роскошный запас времени? – усмехнулся начальник. – Страховка от случайностей. Стол на Бете Скунса нужен позарез, вот и создаем «запас прочности». Еще вопросы?

– Просьба, – сказал Виссарион, вернув брови на законное место. – Если есть возможность, я хотел бы стартовать не завтра, а сегодня.

– Гм. Хорошо, я выясню, есть ли такая возможность… Возьмешь напарника-стажера?

– С вашего позволения, я предпочел бы сопровождать груз один.

– Смотри… – Начальник с сомнением покачал головой. – Твое право, но… напоминаю еще раз: задание ответственнейшее!

– В том-то и дело. – Только слепой не заметил бы, что настойчивое стремление Виссариона Шпыня не делить ответственность ни с кем импонирует начальству. – Разрешите выполнять?

Старая, как мир, истина: пусть вклад начальника в выполнение важнейшей миссии выражается лишь в уставном «разрешаю» – нельзя лишать его возможности внести хотя бы такой вклад, иначе он проникнется тайным комплексом неполноценности. Уставы пишутся умными людьми, тонко понимающими субординацию.


Через час Виссарион был уже на космодроме, имея при себе сопроводительные документы в нагрудном кармане, плазменный пистолет в кобуре под мышкой и баул со сменой белья, нехитрой дорожной едой и набором стимуляторов, включающим, разумеется, «АнтиМорфей». «Гонец», призовой рысак на коротких трассах, застыл в огороженном, тщательно охраняемом секторе на периферии взлетно-посадочного поля, напоминая издали то ли скромный вулканический конус, то ли небольшую пирамиду не очень богатого фараона. Кораблик почтово-посыльной службы был знакомый и любимый за скорость и надежность. Возле корабля переминались с ноги на ногу охранники – все как один рослые, с выступающими подбородками и в защитных мимикрирующих доспехах, в данный момент серых, как покрытие поля. У одного доспех барахлил и менял цвета подобно хамелеону, изображая то болото с осокой и лягушками, то песчаную пустыню с надвигающимся самумом, а то зеленый газон с разбросанными там и сям анютиными глазками. Шепотом бормоча ругательства, детина боролся с настройкой и безуспешно пытался съежиться под уничтожающим взглядом фельдфебеля.

Виссариону не было до него никакого дела. Замечать все происходящее вокруг, мгновенно анализировать, мгновенно реагировать на опасность и не обращать внимания на то, что не мешает выполнению задачи, – вот нормальные профессиональные качества дипкурьера на службе правительства Лиги. Виссарион давно довел их до совершенства.

Предъявив документы, после чего ему без особого подобострастия отдали честь, он приказал опустить грузовой пандус. Груз был на месте, запакованный и закрепленный как надо на малой антиграв-платформе. Кое-где сквозь мягкую упаковку, предохраняющую его от толчков и ударов, просматривалась благородная фактура полированного дерева. Дикари, конечно же, будут в восторге… На первый взгляд, столешница трехметрового диаметра не показалась Виссариону очень уж внушительной. Сколько там у них племенных вождей? Рассядутся ли? Впрочем, пусть о том болит голова у посланника, на то и придумано разделение труда…

Изгнав лишние мысли и опечатав трюм, Виссарион поднялся в крохотный пассажирский отсек, убедился в отсутствии на борту посторонних, проверил программу полета и немедленно дал сигнал о готовности к старту. Он никогда не любил тянуть резину и молчаливо осуждал начальство за каждую минуту промедления. Сколь бы ни был велик запас времени, не стоит транжирить его понапрасну.

Старт на антигравитационной тяге прошел идеально. Предстоял выход из поля тяготения планеты, путь на маршевых двигателях до входа в Первый Канал, гиперпространственный прыжок в туманность Смоляной Котел, короткий переход до устья Седьмого Канала, еще один прыжок и сутки пути до Беты Скунса. Вся трасса полета пролегала в зоне влияния Лиги, не приближаясь ни к зоне враждебной Земли, ни даже к зоне дружественной Унии. Какой-либо инцидент по пути был маловероятен.

И тем не менее Виссарион не собирался спать. Что значит обойтись без сна трое суток? Чепуха.

А главное, он мог полностью сосредоточиться на своих прямых обязанностях, не отвлекаясь на управление кораблем. По профессиональной привычке Виссарион не доверял очень многому, но автоматике «Гонца» – в последнюю очередь.

Для начала он задействовал резервные мощности корабельного мозга и приказал проверить детектором живой массы все без исключения отсеки, начав с трюма. Почти на всех планетах Лиги водилась мелкая земная фауна – тяжелое наследие колониального прошлого. Грызуны, а также термиты и некоторые муравьи могли попортить груз, пробравшись в трюм. На дезинфекцию надейся, а сам не плошай. Получив утешительный доклад, Виссарион все же не успокоился, пока не расставил в разных закоулках корабля десяток мышеловок и не пустил в систему вентиляции аэрозоль, дурно пахнущий, зато убивающий наповал споры вредных грибков.

Иной на его месте, возликовав по поводу трех суток никем не контролируемого одиночества и, озабоченно размышляя, чем бы их занять, непременно погрузился бы в чтение, в просмотр голофильмов, в виртуальные игры, в стряпню и поедание изысканных блюд, а то и в создание при помощи синтезатора пищи изысканных алкогольных напитков и надегустировался бы до зеленых чертенят – но только не Виссарион.

Проверка, проверка и еще раз проверка! Все, что может помешать выполнению задания, должно быть выявлено и исключено. А если вдруг покажется, что все уже проверено и проверять больше нечего, то это вредное заблуждение, отмазка всякого лодыря. И если ты вдруг приходишь к выводу, что твоя служба не очень-то обременительна, то держи ухо востро: тут что-то не так. Прими «АнтиМорфей» и начинай сначала.

Программа полета. Лоция. Корабельная автоматика. Жизнеобеспечение. Двигательный отсек. Бортовое вооружение… Проверь. Перепроверь. Подумай, что еще не мешало бы проверить. Отыскав в инструкциях по уходу за техникой малознакомую процедуру, отработай ее до автоматизма. Задолби наизусть имеющуюся информацию о месте назначения. Почисти личное оружие. Короче говоря, делай что-нибудь!

За хлопотами Виссарион пропустил оба гиперпространственных нырка – феерическое зрелище мгновенной смены созвездий, окутанных вуалью черенковского свечения, – и завораживающую угольную черноту туманности Смоляной Котел. Давно прошли времена, когда его, зеленого новичка на курьерской службе, еще волновала посторонняя эстетика. Потом он стал к ней равнодушен и приобрел жизненное кредо: делай свое дело, а любоваться оставь тем, кому делать нечего.

И когда в атмосфере второй планеты звезды Бета Скунса корабельный мозг внезапно завопил через все динамики, что сигнал радиомаяка пропал, Виссарион не растерялся. Нештатная ситуация требовала немедленного решения, и оно было принято в долю секунды: дать команду «Гонцу» садиться самостоятельно, выбрав площадку по своему усмотрению. Риск казался незначительным.

Существовало и другое естественное решение: прекратить спуск, подняться на низкую, но стабильную орбиту, попытаться выйти на связь с резиденцией дипломатической миссии и спокойно дождаться возобновления работы маяка, после чего повторить попытку посадки. Правда, тут имелись целых два «но»: было неизвестно, отчего замолчал маяк и можно ли надеяться вновь поймать его сигнал, прежде чем будет исчерпан лимит времени, а кроме того, околопланетное пространство изобиловало метеоритами. И Виссарион, мгновенно проанализировав все «за» и «против», решил садиться. Что с того, что он терпеть не может чужие миры и охотнее переждал бы на орбите? Чем хуже исполнителю, тем лучше делу – разве не так? Почти аксиома.

Нет такого обидного слова, которым он не обозвал себя впоследствии за это решение!

Удар был чудовищным – и почему-то боковым. Виссариона вынесло из кресла и, припечатав о переборку, вышибло из его легких весь воздух. Клацнули зубы. Полыхнуло в затылке. Корабль заскрежетал, сильно накренился и взвыл дурным аварийным воем. Где-то заискрило, завоняло горелой пластмассой, и сейчас же под струями пены издыхающей гадюкой зашипел огонь. Смолкло, и стало почти тихо. Лишь снаружи завывало и временами взревывало – приглушенно, но жутковато.

Авария при посадке – это еще не диагноз, а только анамнез. Причину аварии Виссарион установил сразу: ураган. Просто-напросто «Гонца» у самого грунта подхватило порывом ветра такой силы, что с ним не справились компенсаторы, и швырнуло в сторону, за пределы облюбованной кораблем площадки. Вероятнее всего, на скалы, где и заклинило. Корпус корабля мелко вибрировал под напором ветра. Шлифуя наружную обшивку, тонко визжал песок.

С первого взгляда стало ясно: дело дрянь. Корабельный мозг отключился, и настойчивые попытки Виссариона возобновить его деятельность не принесли успеха. Множественность замыканий как в основных, так и в резервных цепях не позволяла бороться с утечкой энергии. Через десять минут умное и послушное судно должно было стать еще одной мертвой грудой металла, уроненной людьми на дикую планету. Как будто их было недостаточно!

Несвоевременные эмоции недостойны профессионала. Действия Виссариона были быстрыми и рациональными. Во-первых, пока не издохли резервные батареи, он послал в эфир сигнал бедствия, не особенно надеясь на то, что он будет принят, ибо теперь и ребенку было ясно, что ураган такой силы отломает любую антенну, – вот, кстати, и причина молчания радиомаяка. Но это надо было сделать хотя бы для очистки совести. Во-вторых, он извлек из умирающей памяти корабля топографическую карту района посадки – всего лишь десятикилометровку, но более подробной карты второй планеты Бета Скунса, по всей видимости, не существовало в природе. В-третьих, он определился с местом посадки и изобразил на свежераспечатанной карте жирную точку.

Результат неприятно поразил даже его. Две точки на карте – место приземления и место назначения – широко разошлись. Крошечный поселок дипломатической миссии Лиги находился примерно в трехстах километрах к западу. Странно было, что корабль не польстился на участки равнины, расположенные куда ближе к поселку. Впрочем, подумал Виссарион, «Гонца» могло отнести ураганом. Или же он осознанно выбирал место под защитой скалистого гребня – и прогадал.

В сущности, на данном этапе причина была делом десятым. Куда важнее были следствия и вытекающие из них выводы. Виссарион освежил в памяти сведения о планете. Почти двойник Земли по массе, диаметру, соотношению воды и суши и скорости вращения. Сила тяжести на поверхности – на один процент выше стандартной. Луна крошечная, и вместе с ней по орбитам бегают тучи орбитального мусора естественного происхождения. Красочные метеорные и метеоритные дожди. Воздух пригоден для дыхания, опасные для человека микроорганизмы отсутствуют. Богатство флоры и фауны. Климат – от субтропического до умеренного. Не планета, а благодать. Без пяти минут курорт.

Да, но триста километров пути!.. При самом беглом взгляде на карту становилось ясно, что равнинные участки скорее являлись исключением, чем правилом. Реки. Леса. Болота. Один горный хребет. Бог знает что еще – ведь карта приблизительная, результат беглой орбитальной съемки. Связи с миссией нет. Связи нет и не будет вообще ни с кем. Неизвестно, знает ли кто-нибудь о его местоположении. Скорее всего нет. Триста километров пути, груз массой не менее трехсот килограммов и двенадцать суток в запасе. Есть о чем подумать…

Груз не пострадал – Виссарион тщательно проверил его, чуть только установил, что ни капли энергии из резервных батарей выдоить уже не удастся. Антиграв-платформа оказалась заряжена на две трети – что ж, совсем неплохо. Лучше бы, конечно, на сто процентов, но ведь она предназначена для погрузки-разгрузки, а не для перемещений на большие расстояния. Кому придет в голову проверить зарядку, если на пульте управления не горит красный предупреждающий сигнал и если от платформы только-то и требуется, что съехать с грузом из трюма по пандусу? Космодромная обслуга была ни в чем не виновата, зато по своему адресу Виссарион сказал несколько нелестных слов.

Только теперь, когда срочной работы не осталось, начали болеть ушибы – плечо, шея, таз, колено. На затылке вздулся пульсирующий желвак. Виссарион приладил к нему холодный компресс, а остальные ушибы смазал. Пройдет.

После чего он заснул, спокойно и без сновидений, не прибегнув к транквилизаторам. Все равно, пока ураган не стихнет, нечего было и думать получить помощь или предпринять самостоятельные действия. Когда от человека ничего не зависит, ему лучше расслабиться.


События вернулись в зависимость от Виссариона спустя сутки, когда ураган стих. Открывать аварийный люк обесточенного корабля пришлось вручную. Ветер был еще силен и временами мешал дышать, но не двигаться. Наружный осмотр показал правильность вчерашней догадки: корабль действительно налетел на скалистый отрог и, накренившись, застрял. К счастью, пандус грузового отсека оказался обращен к равнине, а не к скалам. Равнина полого понижалась к болоту, обозначенному, кстати, и на карте. Дальний берег болота не просматривался.

– Так, – без выражения сказал Виссарион.

Иногда он говорил сам с собой, ничуть не считая эту привычку признаком скрытой шизофрении. Наоборот, она помогала ему. Но в данный момент он ограничился простой констатацией: помощь не пришла, а значит, его сигнал не был принят. Какие действия ему следовало предпринять в связи с этим обстоятельством и пониманием долга – было понятно. И лучше всего данные соображения уложились в словечко «так».

Другой на его месте сказал бы «влип». Но Виссарион так не думал.

На сборы ему хватило получаса. При других обстоятельствах он управился бы и за пять минут, но сейчас ему нужно было проявлять разборчивость, придирчиво выбирая лишь то, без чего невозможно обойтись, бракуя громоздкие, тяжелые и не позарез необходимые предметы снаряжения. Вещевой склад был полон всякой всячины, однако Виссарион, основательно перерыв его, отобрал немногое и набил скромных размеров рюкзак. Добавил к собранному запас концентратов на две недели, четыре литра воды, перецепил кобуру плазменника так, чтобы не мешала лямка рюкзака, повесил на пояс большой, смахивающий на мачете нож и счел сборы законченными.

Еще час ушел на то, чтобы вручную опустить тяжеленный пандус. За это время окончательно исчезла надежда получить помощь от миссии. Предстояло поработать самому.

– Поработаем, – согласился Виссарион, забираясь на антиграв-платформу.

Он прекрасно знал, когда начнется настоящая работа – когда, отдав всю энергию, запнется, задрожит и хлопнется на брюхо антиграв-платформа. И произойдет это довольно скоро. Быть может, даже над болотом, но хорошо бы после…

Теперь он жалел, что не взял напарника. Можно было бы послать его в миссию налегке, а самому остаться присматривать за грузом и ждать высланного из миссии транспорта. О том, чтобы хоть на минуту оставить груз без охраны, Виссариону и в голову не могло прийти, как президенту Лиги не приходит в голову высморкаться в скатерть на торжественном банкете. Суровые должностные инструкции ничто в сравнении с естественными табу.

Негромко загудев, платформа поднялась над ребристым полом трюма и, повинуясь управлению, скользнула вниз над пандусом. Виссарион не стал оглядываться на брошенный корабль – в нем не осталось ничего, о чем стоило жалеть.

– Полетаем, – сказал Виссарион.

Любой пилот, даже атмосферник, постыдился бы назвать полетом унылое скольжение в полуметре от поверхности. Но что не дозволено пилоту, то допустимо для того, кто ни за что не сменит свою профессию на воробьиное счастье барахтаться в воздухе. Аппарат не касается грунта? Не касается. Значит, полет. Виссарион был точен в терминологии.

Зато в ней не были точны те, кто составлял карту. Ровная поверхность зыбуна перемежалась торчащими там и сям обомшелыми валунами, целыми полями корявого кустарника и даже купами деревьев на островках. Препятствия раздражали. Большинство приходилось огибать по пологой дуге, а некоторые, тянущиеся на километры, и перепрыгивать, даром тратя энергию.

Платформа держала скорость хорошего бегуна-стайера, не больше. О лицо колотились летающие насекомые; мелкие норовили забить глаза и ноздри, крупные били, как картечь, и отскакивали, не успевая ужалить. Бесшумно работал антиграв-привод. Ветер монотонно пел в ушах – к сожалению, встречный ветер! Виссарион пригибался, пытаясь сделать свое транспортное средство хоть немного более аэродинамичным. Кажется, это мало помогало.

Пусть так! Не ждать же, когда ветер соизволит переменить направление. Начальство не простит дипкурьеру опоздание. Он сам себе его никогда не простит. Опоздание равносильно невыполнению задания!

Спустя час из-за горизонта понемногу начала подниматься неровная темная полоска – показался берег. А еще через пять минут антиграв-платформа противным писком и красным мигающим индикатором дала понять: энергия на исходе, необходима подзарядка.

– Сейчас, – сказал Виссарион, покусав губы. – Сей момент найду тебе заправку. Тут недалеко, парсеков сорок всего-навсего…

Медленно-медленно приближался берег. Островки с купами деревьев остались далеко позади; постепенно сошел на нет и кустарник. Теперь то, что мелькало под днищем платформы, полностью соответствовало понятию болота, да еще гиблого. Поросший местными мхами зыбун внезапно сменялся сотнями метров стоячей черной жижи, кое-где пузырящейся зловонными газами. Болото казалось исполинским неподвижным животным, состоящим из одного желудка – ненасытного, но терпеливого, хорошо знающего, что свою добычу он так или иначе получит. Не в этот раз, так в следующий.

– Лучше в следующий… – прошептал Виссарион.

Похоже, платформа так не думала. Запищал второй и последний предупреждающий сигнал. Пока еще ничего страшного не случилось, но должно было случиться с минуты на минуту. Край болота приблизился уже настолько, что стволы чахлых деревьев, просунувших корни в трещины скального выхода, отдельные валуны и низкорослые кусты ясно различались без всякой оптики.

Бинокль, подумал Виссарион. И сейчас же выругал себя за несообразительность. Раньше надо было начать избавляться от лишнего груза, гораздо раньше!..

Прекрасный бинокль, шедевр электронной оптики, булькнул в трясину первым. С безумной скоростью Виссарион рылся в рюкзаке, безжалостно бракуя то, без чего можно обойтись, если очень постараться. Половину провизии – долой! Четыре литра воды – долой! Авось местные речки и ручьи не отравлены. Походный набор инструментов – долой. Хватит и одних плоскогубцев, а остальное заменит нож…

Он оставил аптечку, крошечный фонарик, компас, моток прочной веревки и сам рюкзак, выполненный из почти невесомой ткани. Остальное сглотнула трясина. Что бы еще выбросить для облегчения платформы?.. Ботинки? Штаны?

Не поможет.

Плазменник?..

Ни в коем случае. Оружие здесь запросто может пригодиться – это раз. Служебная инструкция велит дипкурьеру иметь его при себе – это два.

Виссарион понял, что запаниковал. Для всякого другого паника заключалась бы в бессвязных воплях и истерических метаниях, а для него – в диких мыслях. Это же надо додуматься – сопровождать груз без оружия!..

Мысль выбросить в болото груз не могла прийти ему в голову – для этого не хватило бы и самой отчаянной паники, потребовалось бы буйное помешательство. Скорее уж Виссарион выбросился бы в трясину сам.

Так же бесшумно, как работал до того, антиграв-привод дал первый сбой: платформа задрожала и клюнула носом. Нет, выправилась, тянет… Черт, снова дрожит… И проседает все ниже…

Медленно, по сантиметру, платформа теряла высоту. Виссарион не глядел вниз – не хотелось впадать в первобытный ужас. Он смотрел только вперед – на приближающийся берег.

Тот и вправду приближался, теперь гораздо медленнее, чем раньше. Метрах в ста от него тошнотворная гиблая жижа разнообразилась моховыми кочками и метелками жестких травянистых растений. Дотянуть бы…

Чпок! Платформа коснулась плоским днищем поверхности жижи. Подскочила, трясясь, как в лихорадке, задела снова… Чпок! Чпок-чпок-чпок!..

Протестующе загудел на высокой ноте антиграв-двигатель, пожирая последние крохи энергии. Виссарион более не колебался. Ждать было нельзя: платформа с полным грузом не дотянет не только до твердого берега, но и до кочек.

На то, чтобы принайтовить один конец веревки к ушастой скобе для крепления груза, а другим обвязаться вокруг пояса, ушли считаные секунды. После чего Виссарион сделал глубокий вдох и шагнул в топь.

Он сейчас же ушел в трясину по грудь. Пузырящаяся жижа шевелилась под ним и вокруг него, ощупывая, облизывая, смакуя редкий деликатес. Спасибо, что не сглотнула сразу, с головой, – Виссарион видел, как платформа сразу пошла бодрее. Разматывалась веревка. «Только бы не запуталась!» – мелькнула не то мысль, не то мольба.

Растопырив руки, он не шевелился – отчаянно борющиеся помогают трясине против себя – и все-таки погружался гораздо быстрее, чем ему хотелось. Сначала по шею. Потом по глаза. А когда натянувшаяся веревка рванула, пребольно врезавшись в тело, на поверхности топи уже не оставалось никакого Виссариона. Но он был жив, расчетливо деятелен и полон надежды – надежды на то, что, подтягиваясь по веревке, он успеет выбраться раньше, чем умрет.

Жижа была густа, как кофейная гуща, а веревка слишком тонка и скользила в ладонях, вдобавок все приходилось делать ощупью. Упустил веревку – пропал. Хуже того – погубил груз.

Не вытерпел мук удушья, захлебнулся вонючей жижей – то же самое!

…У болотной кочки, рассеченной натянувшейся веревкой почти пополам, бурая жижа вдруг вздулась горбом, явив через мгновение безумные глаза и хрипло дышащий провал рта. Еще минута – и Виссарион, рыча и извиваясь червем, выполз на зыбун. Здесь можно было ползать, дышать, жить…

Чуть накренившись на корму, платформа увязла столь прочно, что, казалось, торчала здесь всегда. На первый взгляд, она не погружалась, однако мешкать не стоило. Чуть отдышавшись, Виссарион вытянул из топи веревку, смотал, прикинул на глаз расстояние до твердого берега. Он дойдет. Допрыгает по кочкам, утвердится на прочном грунте и вытянет стол за веревку. Груз как нарочно перевернут столешницей вниз – поползет по зыбким мхам, как намыленный. Нет, пожалуй, длины веревки не хватит…

Едва не впав в отчаяние, он уже спустя несколько секунд обозвал себя дурнем и непрофессионалом. Можно же взять веревки, крепящие груз к платформе! Все равно придется их снять – платформа больше не понадобится. Она выполнила свою функцию. А если и этих веревок не хватит – что ж, впереди лес, а в нем, возможно, произрастают местные лианы и бегают непуганые звери, из чьих шкур можно нарезать прочных ремней…


Виссарион провозился дольше, чем рассчитывал. Зверей, готовых расстаться со своей шкурой, ему не встретилось, зато лианы нашлись. Оплетенные ими местные деревья больше всего походили на гигантские хвощи, в изобилии усеянные устрашающими зазубренными колючками в палец длиной. Вспомнились слова начальника отдела дальних перевозок: «Местная древесина ни на что не годится». Н-да, похоже на то. И в то же время не совсем так. На мебель – не годится точно. А вот примитивное оружие – дубинку с шипами – годится вполне…

– И еще на пыточный инструмент, – пробормотал Виссарион, прижигая антисептиком глубокие царапины.

Он без особых проблем вытянул стол на берег. Затем вздохнул. Судя по карте, в западном направлении лес тянулся километров на пятнадцать-двадцать, и все эти километры предстояло прорубаться сквозь колючки. Не будь груза, он, пожалуй, прошел бы, не прорубаясь, прошел бы за сутки, но груз… Груз требовал широкой тропы, почти просеки.

Выжечь бы этот лес… Нельзя – подлые хвощи не желают гореть, а только корчатся и воняют. В этом Виссарион убедился, попытавшись разжечь костер.

Он подавил новый тоскливый вздох как явление неконструктивное. Вздыхай, не вздыхай – двигаться надо. Что ему суждено преодолеть, то и будет преодолено, аминь. Иначе не может быть, пока жив дипкурьер.

Как преодолеть – вопрос не философский, а чисто технический. Напрягая все силы, Виссарион перевернул стол, поставив его на ножки, и злобно зарычал. Нечего было и думать подлезть под стол и всю дорогу тащить его на горбу – он не цирковой силач, и на такие упражнения его горб не натренирован. Тащить волоком? Гм… Что хорошо для болота, то не годится в лесу. Нет, дубовое чудовище придется катить перед собой, как большой неуклюжий барабан, и молиться, чтобы не расшатались ножки. Только так. Физика – мудрая наука: она велит катить круглое, учась у жука-скарабея. Кроме того, если катить стол, а не тащить волоком, то и просеку можно рубить узкую, чуть шире метра…

– Покатаем, – вздохнул Виссарион.

До захода солнца он проложил метров сто просеки, рубя лианы, срезая под корень стволы хвощей. Пищала под ножом кремнистая неподатливая древесина. Цеплялись за одежду колючки, норовили впиться в тело. От одежды шел пар. Пот заливал глаза, надоедала мелкая мошкара. Ничуть не удивляло отсутствие крупных животных: в таком лесу им понадобилась бы бронированная шкура.

Виссарион не имел ни малейшего понятия о здешней фауне и был только рад отложить знакомство с нею. Природа горазда на выдумки. Ей ничего не стоит создать летучего крокодила, ядовитого мамонта, извергающего из хобота чистый иприт, или саблезубого удава. Какова планета, таковы и твари. Родная метрополия тоже была изрядным гадюшником, пока ее не очистили от опасной живности за много поколений до рождения Виссариона.

Стемнело. Над колючим лесом чертили небо метеоры. Висела маленькая – горошиной – луна и не желала ничего освещать. Плюнуть хотелось, какая луна. Виссарион с тоской вспомнил о пяти великолепных лунах Метрополии, превращающих ночь почти что в день. Конечно, можно было продолжать работать и при свете фонарика, расходуя энергию дрянной химической батарейки…

Он покачал головой. Нет. Фонарик еще может пригодиться. Кроме того, Виссарион ужасно устал и понимал, что без трех-четырех часов отдыха не сможет завтра работать в полную силу. Невеликий запас стимуляторов из аптечки также следовало поберечь. В том, что необходимость прибегнуть к ним возникнет не раз, при взгляде на карту не усомнился бы только глупый. Колючий лес, за ним горы. За горным хребтом лежит большое озеро, вытянутое так, что никак его не обойти, а надо умудриться как-то пересечь. И только потом – зато уж до самой миссии – равнина…

Хоть это радовало.

– Побездельничаем, – пробормотал Виссарион, укладываясь прямо на столе. Он не был суеверен, и его ничуть не пугало то, что он невольно уподобился покойнику. Ну и что же, что на столе? Вообще-то непорядок, зато путем прямого контакта с грузом обеспечивается надежная охрана последнего. Толковый работник всегда найдет выход из положения, не нарушая явным образом ни одну из служебных инструкций.

Спустя полчаса он перебрался под стол, потому что пошел дождь. Мелькнувшую было мысль оплести лианами ножки стола, превратив его в подобие жилища, Виссарион отверг. Нет зверья в колючем лесу. Нет и не предвидится.

Задремывая, он все же подумал о том, что здесь должны водиться крупные травоядные, раз уж местные хвощи отрастили для защиты колючки, – и успокоил себя соображением: каковы колючки, таковы и травояды. Любитель полакомиться здешней флорой должен напоминать бронированного динозавра, сотрясающего землю далеко окрест, а коли так – опасности нет. Медлительная зверюга предупредит о себе издали, а плазменник всегда под рукой.

Он все же уснул ненадолго. Ему приснилось, что стол умеет летать. Оседлав его, Виссарион несся над лесом, над горными хребтами, над озерами и бескрайними равнинами. Столу нравилось летать. Приземляться он не желал ни в какую, и весь персонал миссии ловил его огромным сачком. Запутавшись в сетке, стол заскрежетал, заскрипел, протестуя, и Виссарион проснулся.

Стол и вправду скрипел и скрежетал. Точнее, скрежетали сомкнувшиеся над ним колючие хвощи, отчаянно царапая полированную столешницу. С треском рвалась пластиковая упаковка. Тихо шелестя, шевелились лианы – ползли, опутывали… Свет фонарика подтвердил мгновенную догадку: стол был схвачен лесом, а Виссарион пленен. Этот лес не собирался служить пищей бронированным травоядам – он сам был хищником! Похоже, подвижные лианы вовсе не паразитировали на колючих хвощах, а находились с ними в симбиозе. Когтистые лапы и алчущие рты – одни хватают добычу, другие высасывают ее к общей пользе…

Что-то мягко, настойчиво толкнуло в бок. Прошипев сквозь зубы проклятие, Виссарион обрубил едва не присосавшееся зеленое щупальце. Затем извлек из кобуры плазменник и послал заряд в самую гущу лиан.

Лес завизжал. Отдернулись дымящиеся лианы, заскрипели, натужно разгибаясь, стволы хвощей. Наверное, за всю историю планеты ее флора ни разу не демонстрировала столь небывалую – почти черепашью – прыть.

– То-то же, – наставительно произнес Виссарион, выбираясь из-под стола.

Дождя уже не было. Дождя-спасителя… Виссарион содрогнулся, поняв, что стало бы с ним, усни он на столе. Он больше не видел смысла оставаться на месте. Восток еще и не думал разгораться, ну и что? Теперь Виссарион знал точно, как надо двигаться по хищному лесу – не столько прорубать просеку, сколько выжигать ее в самом экономном режиме работы плазменника. Освободив груз от остатков упаковки, он завалил его набок и, повесив на плечи тощий рюкзачок, держа фонарик в зубах, а плазменник за поясом, уподобился скарабею…


Хищный лес остался позади спустя трое суток. За это время Виссарион не поспал и минуты, не съел и ста граммов питательного концентрата и одолел в лучшем случае километров двадцать. Одежда превратилась в грязнейшие лохмотья, на коже не осталось живого места, едкий пот зверски щипал бесчисленные царапины и порезы. Нож затупился, фонарик сдох и был брошен, в плазменнике остался единственный заряд.

Последний день пришлось двигаться в гору. Час от часу подъем становился все круче, зато колючие заросли редели, пока совсем не сошли на нет, сменившись жесткой травой и безобидными на вид кустами, да и в воздухе повеяло приятной прохладой. Впереди синели горы.

Найдя ручей с холодной, явно ледниковой водой, Виссарион с рычанием упал в него ничком и несколько минут блаженствовал. Он с удовольствием лежал бы до зубовного стука, но не мог позволить себе такой роскоши. Вдоволь напившись и приняв дозу «АнтиМорфея», честный дипкурьер прикинул линию движения и вновь взялся за стол.

Он катил его вверх по склону, это было нелегко, но душа пела. Гиблое болото пройдено. Гиблый лес пройден. Если это не счастье, то что же тогда?

Что-то творилось с его пищеварением. То ли от концентратов, то ли местной воды, то ли от натуги – скорее все-таки от натуги – желудок Виссариона испортился. В сочетании со стимуляторами желудочные средства из аптечки не помогали. Мешали частые и унизительные позывы.

– Каков стол, таков и стул, – скулил Виссарион, присаживаясь под куст.

Теперь, когда остались позади шипы, стволы и корни, когда не приходилось прорубать и выжигать себе путь, стол начал проявлять норов, которого Виссарион прежде не замечал. Во-первых, он не желал катиться прямо, нимало не напоминая в этом отношении кабельную катушку; во-вторых, при попытках коррекции курса он норовил завалиться ножками кверху, что однажды и сделал, придавив Виссариона. В-третьих, ненадолго останавливаясь перевести дыхание, Виссарион был вынужден изображать собой подпорку, иначе стол норовил убежать вниз по склону.

И все-таки взбираться в горы было много легче, чем прорубаться сквозь лес.

Семь суток в запасе. Двести шестьдесят километров до цели. Это сколько же надо проходить в сутки?.. А, что толку высчитывать! Не на равнине. Главное – перевалить через хребет и переплыть озеро…

Весь день Виссарион катил стол вверх. Склон медленно, но неуклонно становился круче. Давно кончились кусты и трава, теперь чаще приходилось огибать валуны и выбирать путь в обход каменных осыпей. Вспоминалась древняя легенда о Сизифе. Один раз шатающийся от усталости Виссарион плохо исполнил роль подпорки, и у него упало сердце, когда стол с грохотом покатился вниз. Если бы он и впрямь был бы не столом, а кабельной катушкой или округлым валуном, то сюжет легенды повторился бы буквально – а так, прокатившись немного, грохоча и подпрыгивая, стол сразу вошел в вираж, накренился, заваливаясь набок, подпрыгнул, немного сполз юзом и замер, задрав к синему небу все четыре ноги. Он даже не попытался рассыпаться или расшататься – был сработан на совесть да еще из настоящего земного дуба.

Виссарион не сумел даже выругаться вслух. Грудь ходила ходуном, сердце бешено стучало, гоня по жилам кровь, слабо насыщенную разреженным воздухом, и отдавало то в таз, то в самый затылок. Хотелось лежать и не вставать, хотя бы для этого пришлось умереть. Но он отдыхал не более минуты.

Приближалась полоса вечных льдов. Совсем близко нестерпимо сверкали пятна снежников. Жуткой синевой пугали изломы отвесных скал. Настоящая работа была еще впереди.

– Полазаем, – прошептал Виссарион, сглотнув вместе с комком слюны еще одну таблетку стимулятора.

Он работал без отдыха весь вечер и почти всю ночь. Он научился скорее угадывать, чем видеть предметы в едва тлеющем свете ничтожной луны и вспышках метеоров. Он рычал, напрягая все силы. Он ел снег и грыз лед. На леднике он едва не засквозил в глубочайшую расселину, по-видимому, не имеющую дна, – и все же удержался на самом краю. И задолго до рассвета он доставил груз к поясу скал, штурмовать которые ночью не решился бы и чемпион Лиги по скалолазанию – генетически модифицированная особь с конечностями паука и пальцами геккона.

Виссарион решился. На благо себе или нет – кто знает – он заблудился, выбирая место для подъема, и потерял в темноте стол, заякоренный где-то за валун. До утра он искал его ощупью, коченея не столько от ужасного холода, сколько от мысли о том, что он оставил груз без присмотра. Ему повезло дважды: во-первых, он двигался и только поэтому не замерз насмерть, а во-вторых, он набрел на стол лишь с рассветом и не полез на скалы в темноте.

И все же он был в отчаянии: уходило время. Драгоценное время!

Обойти пояс скал было нельзя. Подтащив стол к облюбованному месту, Виссарион надежно привязал конец веревки к дубовой ножке, похожей своей толщиной на ствол необыкновенного квадратного дерева, а вторым концом обвязался сам. Будь что будет. Если ему суждено разбиться вдребезги, то так тому и быть. Но он сделает все, что сможет.

Да, но если он разобьется, задание окажется невыполненным… Задание, порученное ему, Виссариону Шпыню, едва ли не лучшему дипкурьеру Лиги!..

Мысль придала сил. Он полз по скале, рыча, срывая ногти, кровавя коченеющие пальцы о бритвенно-острые края крошечных уступов. Адские муки продолжались, казалось, вечность. На половине подъема он понял, что у него нет больше сил ползти вверх. Но не было сил и висеть, держась за ничтожные зацепки, и поэтому он все же пополз вверх, уже не рыча, а всхлипывая. Еще… Еще чуть-чуть…

Наверху его стошнило. В первый раз со времени давно забытого детства Виссарион заплакал. Ему пришлось полежать на снегу и основательно озябнуть, прежде чем он сумел вновь взять себя в руки. Стуча зубами, он взялся за веревку, пробормотал: «Потянем» – и потянул.

Никакого эффекта. Закусив губу и потянув сильнее, он едва не стащил со скалы самого себя. Нет, так дело не пойдет…

Беспомощно оглянулся… Вокруг сверкал снег и не наблюдалось ничего, что могло бы подсказать правильное решение. И никого, кто мог бы помочь. А еще говорят, что здесь живут туземцы-антропоиды…

Виссарион заскрипел зубами. Попался бы ему хоть один местный антропоид – уж он бы заставил его поработать на благо дипломатии! На благо Лиги. Да и на свое, черт возьми, благо: чьи вожди через шесть дней с удовольствием рассядутся за круглым столом – за этим самым столом! – не местные, что ли?

Они самые. И уж конечно, туземцы не такие дураки, чтобы забираться высоко в горы да еще помогать ненормальному чужаку тащить неподъемную мебель для их же туземной пользы. Как всегда: одни выбиваются из сил, другие собирают сливки…

В нахлынувшей ярости Виссарион крушил пяткой наст, разгребал снег руками. Злость помогла найти решение. Откопав гранитный клык – не то выступ скалы, не то верхушку островерхого валуна, – он обмотал вокруг него веревку, выбрав слабину. Подергал – держит. Подставил под веревку спину, уперся ногами в другой валун, поменьше, напряг все силы…

Через полчаса неимоверных усилий он изловчился настолько, что сумел набросить на каменный клык еще одну петлю, минут через десять – вторую, а вскоре и третью. Подполз к обрыву, глянул вниз. Стол уже оторвался от грунта и, слегка покачиваясь, елозил по скале. Дело двигалось. Пусть медленнее, чем хотелось Виссариону, но оно все же двигалось…

К ночи он не только втащил стол на скалы, но и одолел еще одну скальную гряду – правда, та оказалась пониже и не столь отвесна. Веревка излохматилась, но выдержала. По пологому снежному подъему было удобнее не катить стол, а тащить его волоком, наскоро соорудив веревочные постромки.

Десять шагов – остановка. Пять глубоких вдохов – и снова десять шагов… Загнанный, отравленный стимуляторами организм реагировал тошнотными позывами. Виссарион выбился из сил, но продолжал двигаться в покорном отупении, мыча и со всей силой налегая на постромки. Это и спасло его ночью от холодной смерти на перевале. А утром он увидел на западе длинный снежный спуск, тени гор в широкой долине, полого сбегающей к большому озеру, редко разбросанные острова и на самом горизонте – полоску суши за озерной гладью.

Самая трудная часть пути осталась позади – так он решил, а придя к такому умозаключению, позволил себе час отдыха и даже немного поел через силу. К его удивлению, ему совершенно не хотелось ни есть, ни спать. Хотелось одно: лечь и умереть, и даже не умереть по-человечески чинно, а попросту сдохнуть, как собака, но в этом Виссарион не смел себе признаться.

Ровно через час он дотащил стол до спуска, смотал веревку, сел на тыльную сторону столешницы меж четырех дубовых ножек и отпихнулся ногой. Прошуршав по снегу, стол съехал немного вниз и остановился. Вторая попытка вышла не лучше. Третья принесла успех: стол заскользил по склону, сначала медлительно и важно, затем все быстрее, вздымая за собой фонтан снежной пыли. И целую минуту Виссарион радовался, как дитя.

С большим опозданием он понял, что, пожалуй, не сможет затормозить. Попытка тормозить сначала ногой, а потом ножом привела к тому, что с ноги едва не сорвало башмак, а нож вырвался из руки и потерялся где-то в снежном облаке. Виссарион застонал, проклиная себя за дурость: ножа было жаль. Однако долго предаваться сожалениям было некогда: склон становился круче, а наст тверже, и стол набирал максимальную прыть. Только бы не перевернулся, не запрыгал, только бы не налетел на валун – покалечится же…

О себе Виссарион не думал, и все же мысленно охнул, когда верхом на своем снаряде перелетел широченную зловещую трещину. Снежный склон превратился в язык ледника, усеянный трещинами и вытаявшими глыбами. Страшно скрежетали под столешницей мелкие камешки, визжал песок. А впереди уже виднелось хаотичное скопище глыб моренного вала – финиш для любителей покататься на саночках. Виссарион закрыл глаза и сотворил немую молитву.

Странно – но помогло! Стол вильнул вбок, с силой, едва не вывалившей Виссариона прочь, врезался в сползающий из бокового ущелья снежник, обрушил и разбросал несколько тонн снежной каши, завертелся волчком и заметно погасил поступательную скорость. Начал было набирать ее вновь – и раздумал. Затем его все-таки вынесло на каменистую лужайку, где дипкурьер на время потерял груз из виду, потому что сначала катился кубарем, а потом пахал землю носом.

Нос – тьфу! Виссарион сейчас же вскочил. Что со столом??! Перевернуть! Осмотреть!

Внешний вид столярного шедевра поверг его в уныние. Полировка исчезла. Благородная фактура дерева была испорчена глубокими царапинами, исчеркавшими столешницу и вдоль, и поперек, и наискось. Разболталась одна ножка. Выделялись вдавлины – следы ударов об острые камни. Сбоку столешницы появились два отщепа.

Виссарион тяжко вздохнул. Ему не удалось обеспечить полную сохранность груза. Путешествие не пошло на пользу круглому столу.

Пусть так. И все же для местных дикарей он все равно останется круглым столом, предметом таинственным и мистическим, о котором они столько слышали и о котором они будут рассказывать свои детям, внукам и правнукам…

Особенно если накрыть его скатертью.


В сумерках того же дня, катя перед собой стол, он вышел к озеру. Переправа была продумана им до мелочей. Он не станет строить плот. Дуб тяжел, но легче воды. Стол поплывет сам и повезет дипкурьера, надо лишь помочь ему.

Ножки – снять, отвинтив гайки. (Очень кстати не были выброшены плоскогубцы. И очень кстати неизвестные краснодеревщики сработали этот стол в ширпотребовском разборном варианте, мудро рассудив, что для дикарей все едино.) Стол – перевернуть и перевернутым пустить в плавание. Широкое деревянное кольцо, к которому крепятся ножки, послужит бортом судна – пусть низким, но все-таки бортом. Надо только забить деревянными пробками проделанные для винтов отверстия, а снятые ножки привязать под днищем ради увеличения плавучести…

Далее – весло. Для круглого судна лучше бы не одно, а два и с уключинами, но мечтать об уключинах то же самое, что о мачте с парусом или подвесном моторе. Двухлопастное весло?.. Не из чего сделать. Однолопастное сделать можно, вырубив шест с рогулькой и растянув по рогульке тряпку…

Все это Виссарион проделал споро и без суеты. Сильно не хватало ножа. По местному дереву пришлось работать зубами и наскоро оббитым кремнем. Предательски дрожали колени, но в целом тело пока еще слушалось, и мысли почти не путались. Он доставит стол вовремя! Он выполнит задание! Он по праву считается одним из лучших дипкурьеров Лиги. Нет, он самый лучший! Он Виссарион Шпынь, а не шпынь ненадобный!..

Минувший день был ужасен. Дно ущелья, выбранного для спуска к озеру, во многих местах не годилось для качения. То и дело оно сужалось, и текущая с ледника речушка исчезала под нагромождениями валунов. Тогда Виссарион бормотал: «Потаскаем», затем, кряхтя, подлезал под стол, выжимал его неимоверным усилием дрожащих ног и со стоном переносил его через препятствие. Перенеся – падал без сил и давал себе долгий отдых. Минуту, а то и две.

Быть может, он умрет. Но прежде он доставит стол по назначению, и доставит вовремя! Ему плевать на местные племена, дрязги вождей, интриги дипломатов и политику Лиги. Он дипкурьер и должен доставить груз. Это дело чести. Другие варианты обсуждению не подлежат.

А он еще морщился когда-то, принимая задания, связанные с перелетами на иные планеты! Ненавидел мелкие неудобства. Ха, теперь смешно и вспомнить. Вот оно – настоящее задание. Такое выпадает не каждому и лишь один раз в жизни. Ради таких заданий и живет настоящий дипкурьер.

Не раз в сознании мелькала расслабляющая мыслишка: неужели здесь никогда не пролетают флаеры из миссии? Должны ведь. Хотя бы иногда, изредка, по делу или просто для порядка. Надо ждать, оставаясь на берегу озера, – увидят, подберут…

Нет уж. Он знал: это протестует тело. Телу хочется отдыха и неги. В ближайшие дни оно не получит ни того, ни другого, и пусть пока заткнется. Он не позволит телу управлять мыслями – ими будет управлять воля.

Задолго до рассвета плавсредство было готово. Виссарион спустил его на воду, взгромоздился сверху и, отпихнув веслом берег, порвал контакт с землей. Если ему повезет, он достигнет противоположного берега через сутки. Если будет дуть устойчивый попутный ветер. Если не поднимется шторм. Почему бы Фортуне не улыбнуться ему еще раз? Она ведь уже улыбалась. Правда, ее улыбки были кривоваты…

– Поплаваем, – мужественно произнес дипкурьер, не умеющий плавать и сроду не пробовавший грести.

Первого от него не требовалось, надо было лишь побороть в себе страх перед водой, а второму приходилось учиться на ходу.

Он уже довольно уверенно ориентировался по местному звездному небу. Созвездие, навязчиво похожее на большой стол, обходя небосклон по дуге, под утро маячило на западе. Виссарион решил править немного правее.

Пробный гребок заставил закружиться в вальсе горошину-луну и все до единой звезды – плот вращался. Виссарион компенсировал вращение мощным гребком с противоположной стороны, добился обратного вращения и едва не выпал в озеро. Стол закачался, через низкий борт плеснула волна. Виссарион выругался.

…Когда рассвело, он обнаружил, что удалился от берега на какие-нибудь две сотни шагов, и причиной тому был скорее слабый попутный ветерок, нежели гребля. Виссарион осатанел. Круглое судно очень любило вращаться в вальсе и терпеть не могло двигаться прямо.

– Поучимся, – проскрипел Виссарион, оставив ругань как занятие непродуктивное.

Часа через два-три, когда, позолотив ледники, из-за хребта высунулось солнце, он уже мог заставить стол продвигаться вперед, правда, в черепашьем темпе. И все же это было уже кое-что.

Медленно тянулся день. Ветер совсем стих и не собирался помогать инопланетным дипкурьерам. Мертвая зыбь колыхала воду. А вечером поднялся встречный ветер и развел волну. На закате Виссарионово плавсредство было выброшено на берег почти в том же месте, откуда вышло в плавание.

Мокрый и неистовый, Виссарион оснастил судно иначе: прикрутил дубовые ножки на законные места, примотал к двум соседним тонкие шесты и с помощью веревки натянул меж них маленький лоскутный парус из обрывков своих одежд и распоротого зубами рюкзака. Остался нагишом, но обрел движитель. Он поймает ветер, стекающий с гор, и заставит его служить себе!


Когда солнце вновь выглянуло из-за хребта, плот уплыл уже далеко, и Виссарион, напрягая зрение, видел далеко-далеко впереди не то полоску противоположного берега, не то прижавшуюся к воде дымку. Наверное, все-таки берег, потому что раньше зыбкой полоски не было видно. Трепетал лоскутный парус. Свежий ветер сносил плот немного к югу, но в целом плавание шло успешно.

Сидя в залитом водой «трюме», как в тазу, голый Виссарион подруливал веслом, держа по ветру. Он немного отдохнул, поел и испытывал скорее нравственные, чем физические страдания. Ну почему он не выучился плавать?! Он бы плыл за столом, подталкивая его, и плот двигался бы вдвое быстрее. Плевать, что вода холодна. Вперед, только вперед! Скорее! Скорее!

В проливе меж двух больших островов его атаковали.

Сначала Виссарион решил, что из зарослей поднялась стая крупных птиц. Потом он изменил свое мнение: перепончатыми крыльями твари походили на летучих мышей, только очень крупных. Летучих собак. Когда стая приблизилась, он разглядел полосатые хвосты, а крики тварей пренеприятно напоминали ночные кошачьи вопли.

– Только летучих котов мне и не хватало, – пробормотал Виссарион, на всякий случай прикрываясь рукой – не нагадили бы на голову…

Головной кот – наверное, вожак – вдруг исступленно заорал, перекрыв общий хор, после чего свалился на крыло и вошел в пике. Виссарион спасся только тем, что отпрянул, едва не перевернув плавсредство. От зубов он увернулся, а от когтей – нет. Тварь как ни в чем не бывало взмыла ввысь, оставив на плече Виссариона кровоточащие борозды и болтающийся клочок кожи. А сверху с леденящим душу воплем уже валился новый кот…

Окровавленный и яростный, Виссарион отбивался веслом. На шестом или седьмом коте ему повезло: шест сбил крылатую бестию в воду. Кот заорал было совсем истерически и замолотил крыльями, поднимая фонтаны брызг и явно пытаясь взлететь, но тут из глубины бесшумно всплыла кошмарных размеров разверстая пасть, усеянная рядами кинжальных зубов, и сглотнула кота. Мелькнул и исчез полосатый хвост. Сейчас же в небо ударил мощный фонтан, но стая, как видно, хорошо знакомая с охотничьими повадками озерного монстра, моментально расеялась с паническими воплями, и под водяную зенитку попала только одна особь. Пасть поймала ее на лету, после чего без всплеска ушла под воду. А еще через мгновение стол закачался – монстр пытался схватить его снизу.

Виссарион задрожал от страха. Не за себя – за груз. Он сам – только придаток, снабженный мускулами и мозгами для выполнения профессиональных обязанностей. Без этого придатка стол не прибудет по назначению. Придаток тоже надо беречь, но груз важнее.

Виссарион снял с предохранителя плазменник. Последний заряд надо было выпустить так, чтобы у зубастого чудовища пропал всякий аппетит. Лучше всего – прямо в глотку.

Он ждал. Чудовище оказалось раздражающе тупым и все пыталось схватить стол снизу, однако даже оно не могло столь широко раздвинуть челюсти. В примитивной животной злобе оно бодало стол, и тот на мгновение выпрыгивал из воды и рушился в туче брызг, а Виссарион едва удерживался на нем. И все же он дождался момента, когда пасть вынырнула рядом со столом и не опоздал с выстрелом.

Монстр затонул и больше не всплывал. Осталось чудовище живо или сдохло, Виссариона нисколько не заботило. Его заботило то, что ветер с гор усилился, налетал злыми шквалами и нещадно трепал парус. Конечно, стол так двигался быстрее, но могла начаться и буря…


Его носило по водам почти двое суток. Вздымались волны, сверкали молнии, выло и грохотало, и часто свинцовые тучи прочерчивал метеоритный след. Буря еще не унялась, когда плавсредство с закоченевшим и обессиленным Виссарионом прибило волнами к западному берегу. Гасла в рваных тучах вечерняя заря. До миссии оставалось по меньшей мере сто семьдесят километров пути. Правда, по равнине. До предельного срока – два дня и три ночи.

От паруса, а значит, и от одежды не осталось ничего; от рюкзака тоже. Голый Виссарион подпоясался веревкой, заткнул за нее плазменник, проглотил последнюю таблетку «АнтиМорфея», заел размокшим брикетом пищевого концентрата, запил водой из озера и, рыча от ненависти, начал переоборудовать плавсредство в предмет, удобный для качения.


…Он шел по выжженным солончакам. Он шел по песчаной пустыне, и раскалившийся песок поджаривал его ступни, а стол предательски вяз, и нечеловеческих усилий стоило втащить его на бархан. Он шел по каменистой пустыне, и это было еще хуже. Он шел по бесконечной степи, и крылатые коты иного вида – наверное, стервятники – кружили над ним с хриплым мявом. Он шел, и шел, и шел…

На запад. Только на запад. По компасу и звездам. Раня ноги о колючки. Катя стол.

Он не мог сильно промахнуться. Степь ровна, как стол, как этот огромный дурацкий стол, и постройки миссии должны быть видны с большого расстояния. Он увидит их. Он дойдет.


…и тогда, получается, кто он такой, дипкурьер Виссарион Шпынь? Придаток? Все-таки придаток и не звучит гордо? Нет, так не пойдет… Он – стольник, вот кто. Или столоначальник. Черт знает, что означают эти древние слова… Но начальник ли он столу? Кто кому служит? Кто для чего предназначен? И зачем вообще все это…


Пить… Жара… Пить. Воды. Только вчера было озеро – где оно? Кто украл? Солнце печет. Смочить бы голову. И горло. Воды. Летучие коты в небе. Ждут. Что там – река?.. Нет, это мираж. Я знаю, что мираж… Пожалуйста, воды. Я что угодно для вас сделаю, хоть незапланированную остановку, только дайте глоток воды…


…Он встретился с туземцами, когда нашел русло полупересохшего ручья, вкатил в него стол, чтобы слегка запрудить, и жадно напился илистой воды. Туземцы, в свою очередь, встретили его гудящим градом булыжников из ременных пращей. Сипло проорав: «Именем Лиги!», Виссарион укрылся за столешницей, как за надежным щитом, и, улучив момент, навел на аборигенов разряженный плазменник. Вероятно, местные гопники были уже знакомы с этим оружием, поскольку мгновенно разбежались с воплями ужаса. Впрочем, испуг туземцев мог быть вызван и иной причиной: изображая, будто целится, Виссарион волей-неволей высунул из-за укрытия лицо…


…На закате двенадцатого дня он лежал ничком без сил и плакал. Иногда в его затуманенном мозгу образовывался просвет и вгонял его в отчаяние. Тридцать километров! Еще целых тридцать. И нет ни одной таблетки. Да если бы и была – организм, наверное, отказал бы, не выдержав хронической перегрузки. Можно долго гнуть сук, но в конце концов он ломается…

Виссарион плакал.

Он одолел все, но его доконала усталость. Он сохранил груз и прошел с ним двести семьдесят километров, а теперь, когда их осталось только тридцать, он не может шевельнуть ни рукой, ни ногой…

ТОЛЬКО тридцать? Не «целых тридцать», а «только тридцать»?!

Именно так. И в этом огромная разница. Особенно когда впереди еще целая ночь – до самого рассвета…

Медленно-медленно, как во сне, Виссарион по очереди подтянул под себя ноги и, стараясь не завалиться на бок, поднялся на четвереньки. Цепляясь за стол, взгромоздился на ноги, почти потеряв при этом движении сознание, но все-таки не потерял. Перед глазами плыло – ну и пусть. У него есть опора. У него есть цель. У него есть долг. Пока он жив, он будет двигаться…


Посланник Лиги на планете Бета Скунса был разбужен в несусветную рань. Правда, представившаяся ему картина того стоила. Посланник перестал позевывать и вытаращился.

– Прошу расписаться в том, что груз доставлен вовремя, – просипела назвавшаяся дипкурьером Шпынем голая образина, стараясь принять достойную позу и делая нечеловеческие усилия, чтобы устоять на сбитых в кровь ногах.

– Постойте, постойте… Какой груз? Круглый стол, что ли? Вот этот?

– С доставкой были проблемы, – пояснил Виссарион, из последних сил удерживая равновесие.

– Н-да… – произнес посланник, критическим взором осматривая царапины, выбоины и отщепы. – Усушка и утруска, так сказать… Вы катили его, что ли?

– Катил. Тащил. Плыл. Дрался. Триста километров… Но все это неважно – я доставил его вовремя! – Виссариона шатнуло, как пьяного. – И он худо-бедно остался столом…

Посланник пожал плечами:

– Мне жаль, но переговоры состоялись вчера. Вожди племен собрались раньше, чем ожидалось, так что не было смысла откладывать церемонию… Чего доброго, их свиты передрались бы между собой, и я не уверен, что нам удалось бы их разнять. А так все прошло великолепно. Вожди поклялись в вечном мире, сидя за тем столом, который стоял у нас в гостиной… Кстати, вон его тащат обратно.

Несколько мгновений Виссарион оторопело молчал. Затем из его груди вырвался вопль, исполненный предельной боли и невероятного страдания – как физического, так и нравственного. Такой вопль вряд ли мог бы издать даже пациент, осознавший, что врач вырвал ему без наркоза здоровый зуб вместо больного.

– Так он же квадратный!!!

Рабочие, боком заносящие квадратный стол в дверь, перестали пыхтеть и разом вздрогнули. В ближайших зданиях миссии задребезжали стекла. Круживший высоко в небе летучий кот с пронзительным мявом сорвался в штопор. Посланник же усмехнулся чуть снисходительно, не обратив внимания на нарушение тишины и субординации.

– У нас с вами немного разные специальности, коллега. Дипкурьер возит почту, дипломат трансформирует реальность в желательном направлении. Хотя бы только на словах. Я сказал вождям, что этот стол круглый, вот и все. Они ведь все равно не знают, что такое круг.

Виссарион лишь хватал ртом воздух, как сорвавшийся с веревки висельник.

– Конечно, можно было обрезать и скруглить углы квадратного стола, но вышла бы халтура, – доброжелательным тоном продолжал посланник. – У нас ведь нет краснодеревщика. Пришлось выходить из щекотливого положения своими силами, вот мы из него и вышли, не так ли? Постойте, не падайте!.. Зачем вы… Эй, люди!..

На следующий день чисто вымытый, облепленный пластырями, обложенный подушками и промытый изнутри всевозможными растворами Виссарион окреп настолько, что сумел привстать навстречу посетившему медпункт посланнику и задать мучивший его вопрос:

– Послушайте, но как же вы потом объясните туземцам, что такое круг на самом деле? Ведь с ними будут развиваться какие-то отношения, налаживаться взаимопонимание?..

– Несомненно.

– Но тогда, черт возьми, как??!

Лицо посланника излучало снисходительность и дружелюбие.

– Оставьте будущее аналитикам, а геометрию математикам, коллега. Политика – искусство реального, а будущее не является реальностью, данной нам в ощущениях. Проблема решается тогда, когда она возникает. И уж будьте уверены – данная чепуховая проблемка будет легко решена политическими средствами. В свое время.

– Внесением раскола между туземцами по поводу формы сакрального предмета? – горько предположил Виссарион. – Религиозными войнами между кругло-кругликами и кругло-квадратниками? Местные племена, конечно, все равно передерутся рано или поздно, а нам лучше иметь дело с двумя воюющими стороны, чем с двадцатью. И прогресс какой-никакой, и легче оказывать влияние…

Не окончив, он застонал, а посланник, задумавшись на несколько секунд, вдруг улыбнулся широко и обаятельно:

– Послушайте, коллега, а вы никогда не думали о том, чтобы сменить специальность? Могу оказать содействие. Я вижу, вы схватываете на лету, а мне здесь очень нужен толковый помощник…

– Наймите лучше для миссии краснодеревщика, – ответил Виссарион, тщетно пытаясь разглядеть, есть ли что-нибудь под маской дружелюбия, и неожиданно добавил: – И ветеринара – для себя!


На следующий день он самовольно встал на ноги. Сутки он ходил потерянный, не находя себе места. Не мылся, не брился, ни с кем ни разговаривал. Забрел на кухню поесть – и только. Послал подальше приставучего врача, вздумавшего было настаивать на соблюдении постельного режима и всех назначенных процедур. А утром, заприметив шестерых дюжих рабочих, тащивших доставленный им стол в направлении свалки, Виссарион издал яростный боевой клич, заставивший рабочих уронить несомое, и в полминуты разогнал кулаками всех шестерых, пригрозив напоследок выпустить кишки из каждого, кто вздумает ему мешать. После чего счастливо засмеялся, крякнул и сноровисто покатил стол по гладкой равнине. Все дальше и дальше от миссии. За горизонт.

Больше его не видели.

Врач, правда, настаивал на том, чтобы догнать явно помешавшегося дипкурьера и вернуть его назад запакованным в смирительную рубашку, однако охотников догонять и запаковывать не нашлось. Посланник, поразмыслив, заявил, что никакой проблемы нет, так как безумный дипкурьер, несомненно, вернется сам, чуть только проголодается.

Он ошибся. Осталось неизвестным, насколько Виссарион проголодался, но то, что он никогда не вернулся, установлено вполне достоверно.

Второй факт, столь же достоверный, но куда более удивительный, был установлен лет через сто пятьдесят после описанных событий, когда на вторую планету Беты Скунса прибыла этнографическая экспедиция. В довольно-таки скучном фольклоре аборигенов была обнаружена истинная жемчужина: легенда о рыцаре Круглого Стола. Почему-то только об одном-единственном рыцаре, без упоминания о его коллегах и сюзерене. Тем не менее эта легенда послужила основой для капитальной монографии доктора истории Арчибальда Поппельбаума, в которой старая, как мир, проблема палеоконтактов трактуется с совершенно неожиданной стороны.

## Кот-такт

Позор! Позор всем, наступившим на кота! Во веки веков!

Себе же хуже делаете, между прочим.

Лежу это я, никого не трогаю, погружен в себя. Решаю мировую проблему. Какую? А вам что за дело? Моя проблема, я и решаю, любопытных и помощников не приглашал. Ну и ступайте себе мимо, не мешая и не мешкая, а если вам неймется не обойти меня, а перешагнуть – я и на это согласен. Но наступить? Ногой?!

Нечаянно? Скажите, пожалуйста! Да какая мне разница, нечаянно или с умыслом?!

Не по заслугам дан двуногим большой рост и нешуточный вес, ох не по заслугам…

И ведь обнаглели до того, что ругают несчастную жертву, чудом ими не раздавленную! Не нравится им, видите ли, кошачий крик. А как бы вы заорали, если бы на вас наступил бегемот?

Не знаю, не видел. Но бьюсь об заклад: громко и очень немузыкально.

Сегодня опять: лежу на спине, передние лапы на груди сложил, задние вытянул. Я всегда так лежу, когда думаю о чем-нибудь приятном. Ну и конечно, бежит Дылда. Из всех двуногих он самый противный. Бежит, аж переборки трясутся. И огромной своей ступней – прямо мне на лапу! Каково! Я свету невзвидел и давай орать. Он как подпрыгнет да как впечатается макушкой в потолок! Аж гул по отсекам пошел. И кто виноват, спрашивается? А не бегай по кораблю сломя голову! Или хотя бы помни, что в некоторых коридорах потолки низкие и ничем мягким не обиты.

Нет, если честно, то даже среди людей иногда попадаются неплохие экземпляры. Как исключение. Они сразу бы поняли, что кот ни в чем не виноват. Коты никогда ни в чем не виноваты – виноват тот, кто не знает, для чего они нужны.

А никто по-настоящему не знает, между прочим. Даже лучшие из двуногих. Очень уж они ограниченные и самодовольные до смешного.

Но Дылда не из лучших. И не из средних. Он еще хуже – как ушиб никчемную свою макушку, так сейчас же захотел меня пнуть. Вы представляете? Меня! Пнуть. Ногой. Ждать пинка я, конечно, не стал и удалился чуточку быстрее, чем обычно, но все-таки не теряя достоинства. А уж что он кричал мне вслед!

Я не утерпел и ответил ему, кратко и емко охарактеризовав его моральные качества. Жаль, что он не понял.

– Опять животное мучаешь? – вылетела в коридор Разиня, услыхав глупые проклятья Дылды и мой полный справедливого негодования ответный мяв. – Наступил? Наступил, да?

Дылда сразу стушевался. Перед Разиней многие тушуются. По меркам двуногих, она красивая и решительная. Двуногим не видна ее глубинная сущность.

Зато она превосходно видна мне. Нерешительная и закомплексованная особа с детства упрямо работала над собой и загнала свои недостатки вглубь. Когда все душевные силы уходят на то, чтобы не дать недостаткам выползти наружу, на многое просто не хватает внимания. На моей памяти Разиня уже дважды упускала шанс получить в командование такой же корабль, как наш, и – вот умора – оба раза не заметила этого. Так и состарится простым штурманом на пассажирском лайнере.

Лучше бы она не покидала рубки. При входе в диспетчерскую зону возможно всякое, а возле Мю Цефея движение особенно оживленное. Столкнуться с каким-нибудь грузовозом, нежданно вынырнувшим из гиперканала, – удовольствие сомнительное.

– Ну ладно, ладно… – забормотал Дылда. – Не сильно-то и наступил… Этот твой любимчик нарочно ложится так, что не хочешь, а наступишь…

– А тебе трудно под ноги посмотреть? Садист! Ты его убьешь когда-нибудь. Киса, где ты? Кис-кис… Штиблет! Кис-кис… Штиблетушка…

Штиблет – это я. Мне известно, что означает это слово на языке двуногих. Иногда я даже снисхожу до того, что откликаюсь, хотя нимало не похож ни на какую обувь. Еще чего не хватало! Мы похожи только на самих себя и вполне тем довольны.

– Кис-кис-кис… Вон ты где! Иди сюда, Штиблетик…

Не иду. Прекрасно вижу: Разине просто хочется приласкать меня и тем успокоить. Вот еще! Если бы она сообразила предложить мне что-нибудь вкусненькое – ну тогда так и быть. А коли не догадалась – мерси, мне и в одиночестве хорошо. Самое же существенное вот в чем: я вижу, что погладить меня ей важнее, чем мне быть поглаженным. Какой уважающий себя кот не устыдится, поняв, что доставил человеку больше пользы, чем получил от него? Подхалимов мы не уважаем. В честном кошачьем бою им всегда достается по первое число – кишка тонка у подхалимов драться как следует.

– Кис-кис… Ну же, Штиблетушка… Беги сюда.

Ага, так я и разбежался.

Вздохнула Разиня, ушла в рубку. Это правильно. Инструкции для кого писаны? Это я имею право гулять сам по себе, а двуногие закабалены великой кучей ими же придуманных правил. Рабы они, хоть и мнят себя царями природы.

Впрочем, после посадки надо бы подойти к Разине, потереться о ногу. Иногда и рабы заслуживают поощрения. На то мы и высшие существа, чтобы изредка проявлять великодушие.

Как правило, самки двуногих лучше самцов. По крайней мере, с поверхности. У самок все лучшее на поверхности. В глубине они часто не менее, а более жестоки, чем самцы. Наше счастье, что они обожают ласковых и пушистых.

Мы, мэйн-куны, как раз пушисты и ласковы, любим помурчать, а еще игривы. Это у нас от ума. Нам необходимо, чтобы нас обожали. Чем сильнее обожают, тем полнее миска. Мэйн-куны крупны, и еды нам требуется больше, чем другим кошкам. Самки двуногих изрядно глупы, они не видят того, что у них перед глазами: наши подбородки и кисточки на ушах. У кого из кошачьих есть кисточки на ушах? А? Как по-вашему, у рыси добрый характер? А наши выпяченные подбородки прямо указывают на несгибаемую силу воли и недюжинную целеустремленность. Если не верите, попробуйте искупать мэйн-куна. Что он подумает, вопрос второй, но обязательно сделает вид, будто ничуть не боится воды. Это ли не характер? Что до нашего ума, то вот вам лишь одно, сравнительно мелкое, его проявление: мы скрываем от двуногих свою истинную сущность и тем привязываем их к нам. Не так ли в свое время поступал и человек, мало-помалу приручая скотину?

В пассажирских отсеках – а они, чтоб вы знали, занимают пять шестых полезного объема корабля – я бывать не люблю. Пассажир – самое никчемное существо, а хуже всех дети. Их леденцами не корми, дай покуситься на мое достоинство! У них это называется – поиграть. Разве я игрушка? Вы имеете дело с личностью, молодой человек! Хотите сделать себе приятное за мой счет – сделайте что-нибудь приятное и мне, а я рассмотрю, эквивалентен ли обмен. Если нет – свободны!

По своей воле я бы вообще никогда не выходил к пассажирам, но ритуал ежедневного обхода владений – это святое. Должен я проверить, все ли в порядке, или нет? Ясно – должен. И у котов бывают обязанности.

Я уже знал, что в этом рейсе никто из пассажиров не везет с собой ни котов, ни кошек. Была одна вздорная собачонка карманного формата – столь мелкая, что, узрев меня, совершающего обход, опять, как в первый раз, напустила лужу и, отчаянно скуля, попыталась скрыться в штанине хозяина. Разумеется, я степенно продефилировал мимо, даже не повернув головы. Еще не хватало обращать внимание на всякую мелочь! К непорядку в моих владениях она уж точно не относилась.

К непорядку относилось другое. Девчонка лет восьми – совершенно никчемное существо с полным отсутствием центров торможения в курином мозгу – не придумала ничего лучше, как метнуться ко мне со скоростью хищника, схватить меня за задние лапы и слегка приподнять. Ей было интересно, как я буду ходить на одних передних, точно в цирке. Откуда ей знать, что в цирке соглашаются работать лишь те из нас, кто не видит лучшей перспективы, – парии, изгои, отбросы кошачьего общества? Разве я циркач?

Извернувшись, я выпустил когти и дал волю передним лапам. Маленькая дрянь истошно завизжала, к ней кинулась мамаша, а я унес ноги. К счастью, пассажирам вход в служебные отсеки лайнера строжайше воспрещен. Еще не хватало, чтобы ненужное вздумало качать права!

А вообще, черт знает что такое! Тут не лежи, там не ходи… Мой это корабль, в конце концов, или не мой?!

Нашел укромный уголок, умылся, успокоил растревоженные нервы и отправился в рубку к Разине. Вот теперь можно потереться о ее ногу и помурлыкать. Почему теперь? Потому что она занята, а значит, я ей помеха. Но запомнит, что я подходил, а она меня отшила. Глядишь, на почве комплекса вины принесет с камбуза что-нибудь повкуснее того комбикорма, что мне обычно скармливают. Так и надо. Никогда не иди навстречу желаниям двуногого – первая заповедь умного кота. Взаимность приедается. Чересчур ласковых кошечек двуногие рано или поздно начинают шпынять. В них нет непостижимого для двуногих кошачьего «я», они разгаданы и малоинтересны. Поэтому всегда тщательно выбирай время, чтобы показать, какой ты замечательный кот! Это вторая заповедь.

Иные уходят в открытую оппозицию – и кончают свою жизнь на помойках. Глупые. Совсем не трудно уразуметь правильную линию поведения: не потакай, но и не тяни в обратную сторону. Найди баланс.

Разиня выразила притворное недовольство, не отрываясь от своих приборов и экранов, а Сушеный Подлещик отвлекся на мгновение, чтобы бросить: «Пшел вон, Штиблет!» Как я и предвидел, им было не до меня. Тем лучше. Я уселся возле переборки и принялся умываться с оскорбленным видом. Пусть устыдятся.

На обзорном экране между тем росла Мю Цефея – Гранатовая звезда, как ее иначе называют. Мне от нее не по себе, очень уж она красна и велика, а для чего существует – неясно. Двуногие, разумеется, думают, что исключительно для их удобства. Они все меряют удобством. Видите ли, одна из планет Гранатовой удобна им как пересадочная станция. Астровокзал здесь. Даже два астровокзала – пассажирский и грузовой. А между ними что-то вроде города с уймой гостиниц для транзитных пассажиров и всевозможных, но неизменно громадных складов, теснящих пустыри по окраинам.

Мне – тьфу. Это все выдумки двуногих. Хоть всю планету прибери под свои нужды, только о коте не забывай. Я здесь не впервые, и Разиня не раз выпускала меня на прогулку. Ничего планета, жить можно. Конкурентов мало, гуляй – не хочу, травка на городских задворках растет знакомая, нездешняя, для желудка полезная, пырей называется. Редко-редко заорет кто-нибудь, заявляя свои права на территорию. Ну и я поору – само собой, больше для приличия. Не молчать же. Подраться? Я готов. Только мало находится желающих сцепиться с мэйн-куном. Поорет-поорет конкурент да и отступит. Пусть бежит. Я преследую только самых отпетых нахалов.

Кстати, поискать бы Эвольвенту. Хорошая кошечка. А что на улице живет, так это ничего. Она чистюля. У меня с нею много чего было и еще будет.

Самое худшее, что придумали для нас двуногие, это силовой поводок. Затянут у тебя под мышками ременный поясок, а в нем вшитая дрянь. И когда хозяин включит крохотную коробочку на браслете, что застегнут на его запястье, эта дрянь тащит меня туда, куда хозяину нужно. У меня всегда нервы расстраиваются, когда меня тащит что-то такое, чего не видно. По обыкновенному поводку хоть можно стукнуть лапой, демонстрируя возмущение, а здесь по чему стучать? Ничего же нет, одно сплошное ничто, лапа свободно проходит. Я-то уже попривык, а молодые коты с таких штук, бывает, шалеют до полной невменяемости. Не понимаю я этой страсти двуногих – унизить кошачье достоинство. Зачем это им? Чтобы самим возвыситься?

Хотя если подумать, что с них взять? Как были обезьянами, так и остались. Правда, кое-чему научились, но ведь не тому, чему надо! Нет, не тому!

Ну, сели мы на планету. Увидел я поясок от поводка у Разини в руках – заметался. Не от страха, а для порядка. Спину выгнул, пошипел сколько положено. Уж она меня уговаривала! А я ведь не дурной, понимаю, что без поводка меня на планету никак не пропустят – такие уж у двуногих правила, и Разиня против них бессильна. Но выразить законное негодование обязан всякий уважающий себя кот. После чего можно и смириться на время, особенно если помнить, кто тут на самом деле хозяин. Поводок – штука обоюдная. Ведет двуногий кота и не понимает, что это кот ведет его. А если кот хочет в одну сторону, а двуногий тянет в другую, полезно знать: грубая сила никогда не служила мерилом интеллекта. Вот, скажем, слон – преогромная зверюга, может раздавить двуногого одним притопом, а много ли ему с того пользы? Двуногие на нем, дураке, бревна в джунглях возят.

Нет, люди не совсем дураки, но уж больно много о себе мнят. Вот и Разиня – ведет меня на поводке, приговаривая умильно: «Молодец, котик, умница ты мой, Штиблетушка», и невдомек ей, что в действительности не она меня ведет, яко пса позорного, а я сам иду, сохраняя достоинство. Да и никакой я не ее кот, я свой собственный кот.

А вот Разиня – моя. И нет ничего странного в том, что иногда мне приходится и претерпеть от нее. Человека тоже может боднуть коза, так что же ему, человеку, из-за этого не считать козу полезным домашним животным? А что двуногих нам еще приручать и приручать, так это дело обыкновенное. Дайте время, приручим. Коза небось тоже не сразу приручилась.

Ну, прошли мы въездной контроль, повеяло на меня местными запахами. Благодать! Пахнет чужепланетной пылью, земным пыреем и, кажется, Эвольвентой. Эй, двуногое недоразумение, отпусти уже кота! Он погулять хочет. Только, чур, покорми сперва!

Не тут-то было. Как только рассталась Разиня с Дылдой, Сушеным Подлещиком и прочими двуногими придатками к нашему космолайнеру, так ноги в руки – и в гостиницу. Глаза у нее при этом, как у Эвольвенты в брачный период, и неспроста: у Разини шуры-муры с одним пилотом, что ходит в рейсы к Фомальгауту. Иной раз случается, что дни отдыха пересекаются у них именно здесь, на Мю Цефея. «Случается» – это, по-моему, от слова «случка». И весьма бурная, я вам доложу.

Мне – тьфу! Это их дело. Я даже использую его в своих целях: поднимаю мяв, как только эти двое начинают предаваться блуду. Ну и, натурально, меня выгоняют вон, а мне того и надо. Разиня знает: я вернусь, как только покончу со своими делами. Еще ни разу не опоздал к очередному рейсу, между прочим! Ну просто добропорядочный корабельный кот. А я никакой не корабельный – я свой собственный. Захочу – уйду. Обязан я кому, что ли? Ни в коем случае. Имею полное право уйти. А не ухожу, потому что не слабоумный.

В этот раз искомого Разиней пилота на планете не оказалось. Ну-ну. Мне что, я иду себе и в ус не дую. Встречные языками щелкают: «Ух ты, какой зверь! А морда-то!..» Разиня в расстроенных чувствах. А я не упираюсь, не ору и вообще не позволяю себе никакого своеволия, потому что в данный момент толку в нем нет.

В гостиничном номере – иное дело. Обнюхал я все предметы, как заведено, а уже потом голос подал. Как раз, по моим расчетам, Разиня слегка успокоилась и не станет швыряться в меня разными предметами. Так и вышло. Но и мяв мой ей поперек души. Добился: покормила она меня, а когда я поел, но не замолчал – обругала в сердцах и выпустила за дверь. Вот как надо. Учитесь! А впрочем, кому я это говорю! Только очень глупый кот не умеет пользоваться двуногими.

Коридор, холл – и вот я уже на воле. Небо серое, висит в нем кирпично-красное солнце – Гранатовая, видите ли, звезда – и на нервы действует, но я к такому уже привык. Галопом выбрался из человеческого муравейника, травки пожевал, обхожу неспешно территорию. Эй, подружка, где ты?

Неудача. Нашлась Эвольвента, а при ней выводок котят, и она на меня смотреть не хочет. Один котенок меня за хвост лапой тронул, а я стерпел. Как знать, вдруг он мой отпрыск? Окрас, во всяком случае, похож: черный тигровый. А Эвольвента шипит! Конечно, кошки украшают жизнь, но даже лучшие из них чересчур подвержены эмоциям. Пришлось сделать вид, что не огорчен, и потрусить обратно. Ладно, переживем.

Вернулся. В гостиничном холле изобилие двуногих – кто просто так сидит, а кто тянет из стакана через соломинку какую-то отраву. Обратили на меня внимание, а коту тоже иной раз хочется покрасоваться, пусть даже перед низшими существами. Только я лег на ковер у всех на виду, как – бац! Конкурент.

Рыжий и крупный, хотя не крупнее меня, конечно. И тоже небось считает эту территорию своей, несмотря на то что она моя. Ладно уж, когда я в отсутствии – пользуйся. Но когда я здесь – не попадайся на глаза!

Нахалов учить надо. Вскочил я, издал боевой клич. В ответ конкурент заорал премерзостно. Хвостом себя по бокам хлещет. Но я же вижу: трусит рыжий перед мэйн-куном и удрать готов, только не с позором. Ну, так и быть, поори, но, чур, недолго!

Краем глаза вижу: двуногие зашевелились, заерзали азартно на табуреточниках. Табуреточник – это что-то местное, живое. Выглядит как массивная табуретка, умеет лениво передвигаться, перебирая толстыми гнутыми ногами, но больше стоит в неподвижности, а когда двуногий садится на него – принимает форму, удобную седалищу. В местных гостиницах ни стульев, ни кресел отродясь не было. Зачем они, если на планете водятся табуреточники?!

У двуногих плебейское развлечение – поглазеть, как два высших существа будут выяснять отношения. Портье недоволен, но на него рукой махнули. Подначки с трибун пошли:

– Эй, тигровый, в челюсть его!

– Не робей, рыжий, встречай прямым справа! Дави верзилу!

– За ухо его куси!

– Ставлю три к одному на тигрового!

– Еще чего! Ставь пять к одному, тогда подумаю.

– В угол зажимай! Эй, секунданты рыжего, приготовьте полотенце!

Кажется, это называется у них чувством юмора. Двуногие вообще склонны задирать нос, но своим чувством юмора они особенно гордятся. Было бы чем. К тому же выставлять напоказ свои сильные стороны – вообще глупость. Серьезного врага этим не испугаешь. Да и юмор у них глупый, одно слово – человеческий. Тоже мне, сильная сторона!

Я медленно иду на рыжего. Тот орет, испугать меня думает. Не на такого напал. Двуногие ликуют, предвкушая зрелище.

И вдруг… шуточки и хохот как отрезало, повисли в воздухе проклятья. Это все табуреточники, сколько их было в гостиничном холле, одновременно и не очень-то вежливо стряхнули с себя двуногих и потянулись к выходу. Из людей кто вскрикнул от неожиданности, растянувшись на полу, кто ругается, кто пытается словить убегающего табуреточника, а кто, ничегошеньки не поняв, кричит о землетрясении. Портье призывает к спокойствию, да где там.

Рыжий под шумок удрал. Кинулся я было догнать его и устроить нахалу трепку, но притормозил. Самому любопытно стало. Слыхал краем уха, что такое здесь иногда случается, но сам не видел. Двинулся я за табуреточниками. А они знай себе идут сквозь мембранную дверь, вытянувшись в колонну, а за дверью разбредаются кто куда. И ведь чую: довольны табуреточники жизнью в крайней степени!

Как чую? Вам этого не понять, если вы не кот. Собака еще могла бы понять, они худо-бедно ощущают настроение двуногих. Ну и всяких прочих тоже. С котами им, конечно, не сравниться, куда им, рабам наших рабов.

Увязался я на улице за одним табуреточником и даже о рыжем конкуренте забыл. Идет табуреточник, ногами переступает. По тротуару идет, под механические повозки не лезет. Как я и думал, двинулся он к городским задворкам, но, конечно, не в сторону астровокзала, а поближе к дикой природе. А навстречу ему – глядь! – сразу несколько табуреточников. И откуда только взялись? Вовсю поспешают. Притормозили возле моего, молча посовещались о чем-то – и чуть ли не галопом к гостинице! В дверь ломятся. Мембранная дверь с них пыль счищает, так что портье даже не шевелится – знает, что новые сидячие места в протирке не нуждаются. А по какой причине произошла замена «мебели» – портье не интересует. Мол, так и надо. Дурак.

Подошел я тогда к табуреточнику, понюхал его, вибриссами потрогал да и потерся о его ножку, устанавливая контакт. Мысли его уловил и все понял. Не мы одни используем двуногих, в то время как те уверены, что это они используют нас. Табуреточники поступают так же, только их не миска с кормом интересует, а эмоции двуногих. Уважаю! Не конкуренты они нам, коли жаждут от двуногих того, в чем мы не нуждаемся. Подпитается табуреточник эмоциями какого-нибудь туриста, присевшего на него отдохнуть, насытится да и пойдет себе усваивать корм, телепатически дав понять собратьям: занимайте, мол, мое место. А некоторых из них двуногие увозят на другие планеты, чтобы и там было на чем посидеть, так что табуреточники мало-помалу распространяются по Вселенной. Совсем как мы.

«Привет, сиденье», – невербально сообщаю я табуреткоподобному собрату, и он отвечает мне:

«Привет, хвостатый. Спасибо тебе».

Я сразу понял, за что спасибо. Ну какие могут быть эмоции у двуногих, ожидающих чего-то в холле? Ленивые, вялые. Никакой питательности для представителей местной цивилизации ходячих табуреток. То ли дело буря эмоций под шоу, которое устроили мы с рыжим! Это же для табуреточников истинный пир, деликатесы в огромном количестве!

Ну и пожалуйста. Один раз не жалко.

«Как насчет регулярных выступлений?» – деловито интересуется табуреточник, уловив мои мысли.

«Рассмотрим, – отвечаю я тактично, но уклончиво. – Вообще-то мой народ уважает регулярность только в еде и сексе».

«Согласен и на нерегулярные, – телепатирует он. – Размер и форму оплаты обговорим позже».

И побрел себе в свою сторону, пошатываясь от сытости, а я побрел в свою.

Нахлынула было досада – и прошла. Ну, в самом деле, неужели мы, кошачьи, одни такие? Другим вот тоже хватило разума воспользоваться двуногими. И знаете, я уверен, что нам с табуреточниками хватит ума поделить взимаемую с двуногих пользу к обоюдному удовольствию. И даже многократно приумножить ее, как водится у всех разумных. Но это потом. Сейчас главное то, что мы нашли и поняли друг друга.

А двуногие пусть себе ищут братьев по разуму, почем зря бороздя галактические просторы. Вряд ли они когда-нибудь найдут братьев по такому, с позволения сказать, разуму, какой у них.

Да им, по-моему, и не надо.

## Секундант

А что, ребята, нельзя ли мне к вам подсесть? Да-да, к вам. Я гляжу, у вас место свободное. Что? Ты, парень, полегче на поворотах, я не попрошайка. Если хочешь, могу всех вас упоить до изнеможения, а тебя персонально – до белой горячки. Чем? А чем угодно, тут у них всякого пойла навалом. Эй, гарсон!..

Лично я предпочитаю вон то синее. Нет, это не денатурат, это местный коньяк. Выдерживается в стоеросовых бочках, дерево тут есть такое, стоерос называется, так древесина у него синяя и потому коньяк тоже синий. Чем старше, тем синее. А если с фиолетовым оттенком, как у аметиста, то это подделка, так и знайте.

Стоерос – потому что стоя растет. Нет, остальные не лежа. Корни у него из почвы торчат, как ноги, иной раз в темноте испугаешься. А так дерево как дерево.

Почему гнусавлю? Парень, протри окуляры. Ты нос мой видел? Тебе бы так расплющило, послушал бы я тебя. А шепелявлю оттого, что передних зубов нет, вот посмотри… Нет, я не боксер. Вставить, говоришь? А какой смысл? Через месяц будет то же самое, одни напрасные расходы.

Ну, за Землю-матушку! М-м… Ну как стоеросовка? То-то. Без меня небось не додумались бы, налакались бы привозной дряни. Первый день здесь, да? Я так и подумал. И последний? Ага, значит, увольнение до двадцати двух ноль-ноль, а завтра с похмелья старт – и спокойной плазмы? Знакомо, знакомо…

Я-то? Я, парень, здесь уже три года с гаком. Прижился, можно сказать. Ничего, с местными нетрудно ладить, если знать как. Вам не советую. Слышь, ты подвинься чуток, а? Я ногу вытяну. Коленная чашечка у меня разбита, поджила уже, а ноет…

Вы с «Хеопса», да? Видал, как же. Посудина впечатляющая. Прежде-то здесь космодромишко был маленький, только для местных катеров, а что покрупнее, то садилось на сателлит… Что значит – на какой? На единственный. Как стемнеет, в окно выгляни. Глыбина круглая, как бильярдный шар, ни гор, ни впадин. Что там горы – и холмов-то нет. Двести миль ровного льда, и не тает. Почему? А я спрашивал – почему?? Какое мое дело?

Налейте-ка еще, братцы. Давно я с соотечественниками не общался, душа горит. Нет, руки у меня не трясутся, а дрожат, понятно? Есть разница. Невралгия после ранения. Костоправы здесь что надо, у них практика – о-го-го!.. Они мне эти руки по кусочкам собирали. Говорят, со временем само пройдет. Если, конечно, оно у меня будет, это время…

Так вот. Не надоел я вам, нет? Тогда послушайте, что я вам расскажу. Особенно рекомендую послушать тем, кто из бара намерен по городу прошвырнуться. Полезное дело.

Между прочим, это благодаря мне мы тут с вами в баре сидим, а три года назад землян вообще дальше сателлита не пускали. Понятно, Восточные. Западные же и теперь о метрополии слышать не хотят, только Восточным они не указ, так-то…

Не понял: вас перед увольнительной инструктировали или нет? Пора бы и знать: на этой планете суша и вода издавна разделены между Восточными и Западными, ровно пополам. Да, два государства. Что?.. Ты, парень, говори громче, я после контузии немного туговат… Не воюют? Ха! Еще как воюют, только не за территорию, нужна она им… Просто считают, что каждое поколение должно иметь свою войну. Вот и я говорю: чудики. Но привыкнешь к ним – иного и не надо.

О чем это я? Ах, да.

В биографии моей мало интересного: родился в метрополии, учился на Марсе, стажировался на Титане. Женат был четырежды, ну да это дело преходящее. А главное то, что получил я диплом инженера-механика малотоннажных судов и удостоверение пилота третьего класса. Двенадцать лет отработал по контракту с «Сириус Лайнз» – ну, вы сами понимаете, что это значит. Никаких регулярных рейсов, одни левые фрахты. Иногда по месяцу работы нет, а то вдруг полгода без перерыва мотаешься туда-сюда по Галактике, как таракан ошпаренный… К Канопусу ходил, к Денебу… да куда только не ходил! Сначала нравилось, а потом думаю: «Э нет! Хватит!» На дядю отпахал – пора и о себе подумать, верно я говорю?

Ясное дело, верно, а как же иначе? Я сызмальства понял: большой шишкой мне не быть, так не буду и малой. Сговорились мы тут с одним номером, я его Бананом звал, потому что желтый, что выкупим посудину, как только сможем. Своя фирма, частный извоз. А «Сириус Лайнз» тут как тут: вот список судов, берите любое и после пяти лет безупречной работы на корпорацию оно ваше, хотите верьте, хотите нет. Мы-то с Бананом радовались, пока не поняли: предлагают то, что годится только на слом. А куда деваться? На новое судно нам ни за что не скопить, хоть всю жизнь мотайся по Галактике из рукава в рукав.

В общем, решились. Присмотрели одну посудину получше прочих. Катер, но с хорошим запасом хода, для рейсов не дальше пятидесяти парсеков. По нашим запросам в самый раз. Крылья для атмосферы. Садиться может двояко: и дюзами вниз, и по-самолетному. Преимущество универсальности, верно? Я еще в два рейса сходил, чтобы поднакопить на запчасти, а Банан – в три. Списанное брали, а то и ворованное – по дешевке, с рук. Ну, не мне вас учить, где толкнуть, где купить… Налей-ка еще…

Ну вот. Целый год мы жили так, как не всякий нищий живет, одной синтетикой питались и работали по восемнадцать часов в сутки, но судно в порядок привели. Банан – первый пилот и командир корабля, я – старший помощник, второй пилот и бортмеханик, паи поровну. Сходили нормально в два рейса, не очень выгодных, но ведь до срока не отмажешься. А потом оно и случи… кх… кха… кх-х-х…

Правильно, постучите по спине. Только осторожно: у меня смещение позвонков было, едва выправили. Кх-ха!.. А что кашель, так это легкие отбиты. Нет, не в драке и не в полиции. Упал один раз неудачно… Откуда падал? Оттуда, куда меня подбросило…

Давайте-ка еще примем по маленькой, не могу я о том хмыре вспоминать без содрогания. У него и личного номера-то, как у всех порядочных людей, не было, а звали его Вебер, по имени не то Людвиг, не то Люций, точно не вспомню. И нас с Бананом он заставлял величать его не иначе как «превосходительством», а если обратишься к нему просто «господин Вебер» – кривит харю, словно его насильно лимонами кормят. Чего смеетесь-то? Так и было, не вру.

Он был не только превосходительством, но и господином посланником, ни больше ни меньше. Да-да, первым посланником метрополии на эту самую планету. По сравнению с нами, семечками, – шишка размером с ананас, а ему этого мало, подавай еще больше значимости и величия. Сам росточка мелкого, ноги кривые, лысоват, рот брезгливый в ниточку, а раздут спесью почище клопа, когда тот насосется. Нам с Бананом он сразу не понравился, да и мы ему, кажется, тоже.

Ну вот. Рейс, значит, на эту самую планету. Она, планета, заселена уже давно, для местных это дом родной, о какой-то там Земле они и слышать не хотят. Ну вы знаете, как это было: когда тыщу лет назад расселялись, мало какая колония не оборвала связи с Землей, так и варились народы в собственном соку. Потом, понятное дело, в метрополии спохватились, начали потихоньку прибирать колонии к рукам. Осторожненько так, чтобы без конфликтов. Сначала торговая фактория, затем посланник, далее чрезвычайный и полномочный посол, атташе разные, сотрудничество во всяких там сферах, а лет через сто глядишь – и присоединилась колония. Вот этого самого Вебера сюда посланником и назначили.

Почему мы? Да очень просто: три года назад оба здешних правительства разрешали землянам садиться только на сателлит, а он, зараза, ледяной и ровный до умопомрачения… это я уже говорил, да? Так вот: этой ровной круглостью местные почему-то дорожат и не желают, чтобы чужие корабли своей плазмой выплавляли во льду ямы. В общем, садиться и взлетать можно только по-самолетному, иначе сожгут на подлете и дело с концом. Вебер-то хотел, чтобы его доставили на военном корвете, а то и на линкоре, как особо важную персону, да куда там… Корвет по-самолетному не сядет. Короче говоря, «Сириус Лайнз» перехватила выгодный фрахт и спихнула на нас. Самое, мол, подходящее судно. Ну, правда, лоск нам они навели за счет корпорации, чтобы Вебер невзначай не лопнул от злости…

Налил? Вот молодец. Закажи-ка еще стоеросовки за мой счет, я угощаю. Ты, парень, не смотри, что у меня голова трясется, лучше помоги донести до рта… Нет, это не контузия, это черепно-мозговая травма, а контузия уже поверх…

Летим это мы. Вышли в нормальное пространство, планета на левом траверзе. Господин посланник, как водится, в гибернации. Все в норме. Банан ведет катер, я слежу за техникой, Вебер дрыхнет в саркофаге. И будет дрыхнуть до самой посадки, отчего нам с Бананом большое удовольствие: в начале рейса этот Люций-Людвиг надоел нам своими придирками хуже инспектора техконтроля, ей-ей! Что?.. Не бывает, говоришь, хуже? Три ха-ха. Это ты, парень, по молодости лет сболтнул, потому что Вебера не видел, так что прощаю…

Подходим мы, значит, к сателлиту, запрашиваем разрешение на посадку, все чин-чин. А надо сказать, что сателлит тоже поделен между Восточными и Западными, только уже не поровну. Темное круглое пятно видели? Там лед перемешан с какой-то пылью, отчего круг похож на зрачок, а сам сателлит – на глазное яблоко. Он, между прочим, так и называется – Глаз. По краю зрачка проходит граница, белое принадлежит Западным, темное – Восточным. Посланника с Земли согласились принять Восточные, так что нам садиться на зрачок.

Глиссада? Брось. Поделена только поверхность, а космос ничейный. Лети ты хоть в метре над чужой поверхностью – никто тебя не тронет, а коснешься льда – накроют враз. Радары у аборигенов могучие.

Торопиться нам некуда. Шлепаем себе вокруг Глаза по нисходящей спирали, приближаемся мало-помалу. Я еще раз саркофаг проверил – нормально. Спит его превосходительство сном младенца и сны, наверно, видит, как встречают его с оркестром и почетным караулом, а толпа флажками машет. Как же…

После тормозного импульса нам и делать-то ничего не надо было, разве что вырулить по пыльному льду куда укажут. Атмосферы нет. Орбитальная скорость возле поверхности Глаза маленькая, метров двести в секунду, сесть на шасси раз плюнуть, наше шасси и не такое выдерживало. Всех дел – рассчитать правильно, чтобы не выкатиться со зрачка на белок.

Оказалось, что зря мы расслабились. Сдохла наша «считалка» в самый ответственный момент – перед импульсом коррекции. То ли я где-то недоглядел, то ли еще что… Банан, наверно, до сих пор думает, что я виноват, а по-моему, не будь с нами Людвига-Люция, ничего бы не случилось. Есть такие типы, которым от техники лучше держаться подальше – она их присутствия не переносит.

Ничего не поделаешь, приходится садиться вручную. По-самолетному и без атмосферы – это не так просто, как кажется, тут ювелирная работа нужна. Банан аж взмок, но катер на стометровую высоту вывел, шасси выпустил. Снижаемся помалу. Под нами лед сверкает. Вот уже девяносто метров над поверхностью, восемьдесят…

Стоп, говорит Банан, промахиваемся. Мимо зрачка, стало быть. И на меня смотрит. Я киваю. Ежику понятно, на ближайшем витке нам не сесть, ну и хрен с ним, сделаем еще один…

Тут-то мы и влипли. Надо переходить на ручное управление движками – а как, если «считалка» не просто издохла, но еще и обесточила все, что могла? Системы отрубились, свет в рубке и тот погас. Хорошо хоть, у саркофага питание автономное, а то бы Вебер так и не проснулся.

Медленно падаем, стало быть. Не разобьемся, так Западные сожгут нас в ноль секунд, это они умеют. И никуда не денешься – падаем как раз к Западным, на ихний белок. Над зрачком прошли уже метрах в сорока, если не ниже. Связи нет, возопить о бедственном положении не можем, да и не факт, что Западные стали бы нас слушать. Всей жизни на полчаса осталось.

– Импульс мне давай! – орет Банан. – Импульс!..

Это я и сам не хуже него понимаю. А где его взять, импульс тяги? Пытаюсь оживить хоть что-нибудь – дохлый номер. «А ну лезь в скафандр!» – кричу. Банан живо понял, влез. Я тоже. А Веберу все едино, он в саркофаге.

Добрался я до кормового люка, закрепился там, ну и открыл его. Ветром так дунуло – едва меня не снесло. Весь воздух, что был в катере – наружу, а с ним барахлишко наше, то, что просто так лежало, запчасти там, мусор разный… Люк этот я так открытым и оставил, нового воздуха из баллонов вручную не подашь. В скафандрах запас часа на четыре, и за это время надо сесть…

Первой моя коробка с инструментами о лед ударилась, подскочила раз-другой и заскользила, как на коньках. Вдруг вспышка – чпок! – и нет коробки. Как корова языком. Следом костюм мой парадный льда коснулся. Чпок – вспышка! – нет костюма. И вскоре за кормой целая серия: чпок-чпок-чпок… Подмели начисто. Наглядно показали нам, что бывает с теми, кто вторгается на чужую территорию.

Что смотришь на меня так? Думаешь, я байки травлю? Ты прежде до конца дослушай, а потом сам поймешь, травлю или нет. Давай-ка еще выпьем граммулечку. От стоеросовки похмелья не бывает, а вот в кишках жжет иногда. Особенно если там шов на шве. Ранение в живот у меня было…

Ясное дело, импульс тяги так себе получился, однако падать мы перестали. Ровненько так идем надо льдом, метрах в двадцати-тридцати. А дальше что делать? Ну ясно: дать тормозной импульс в нужный момент. Банан покумекал, подсчитал, и когда до момента пять минут осталось, я собрал оставшееся барахлишко, связал в такой узел, чтобы в люке не застрял, носовую горловину раздраил, жду. Банан орет: «Давай!» – и я со всей дури пинком вышибаю узел прямо по курсу.

Улетел он вперед, и что с ним дальше было – не знаю. А мы вниз пошли. Глаз – шарик маленький, горизонт рядом, и зрачка что-то не видно. Нервничаем. Банан уже ругать меня начал за чересчур сильный пинок, но вижу: лед вдали перестал глаза слепить и как бы пеплом подернулся – подходим к зрачку, значит. И видно нам обоим: сядем как надо и где надо.

Стоп!

Вышка с антенной на горизонте! Космодром у них, сами понимаете, одно летное поле и больше ничего, все постройки под лед убраны, а куда ж антенну уберешь? Одна она и торчит, как перст. И наш катер на этот перст точнехонько прет, словно нарочно нацеленный… Лед под нами уже серый пошел, а садиться нельзя – как раз вышку своротишь и заодно собственную шею.

Молча выламываю из пола кресло второго пилота – свое, между прочим! – и в кормовой люк его. Опять пинком. К счастью, не застряло оно, а то бы я вас сейчас стоеросовкой не поил…

Слушай, потеснись немного, я поудобнее сяду… Вот так лучше. Что?.. Парень, когда ты лишишься двух ребер с правой стороны и четырех – с левой, свистни мне, я приду посмотреть, как ты себя будешь чувствовать…

Пинок мой зря не пропал – взмыли мы слегка и прошли впритирку над антенной. Банан прикинул новую орбиту и в формулы закопался, а как вылез, так еще желтее сделался, чем всегда был. Подсчитал, говорит, вручную все как есть: и поправку на притяжение со стороны планеты, и торможение об атмосферу… Сколько там той атмосферы! Следы. А выходит, что сделаем мы пять витков, а на шестом коснемся льда сразу за зрачком. Понятно, что будет дальше – вспышка и чпок!

Все пять витков я с системами возился, как каторжный. А хоть бы хны: не оживает катер, мертвой глыбой летит, хорошо еще, что не кувыркается. Гироскопы пока по инерции крутятся. И что еще можно выбросить за борт – ума не приложу.

Саркофаг с посланником? Молодец, сразу сообразил, а я вот только на шестом витке додумался, и то, можно сказать, случайно. Попался мне вдруг на глаза этот саркофаг, и такая меня, парни, злость взяла! Лежит под прозрачным колпаком его превосходительство господин посланник с видом капризно-презрительным: почему, мол, постороннюю пылинку с его лежбища не смахнули? Почему саркофаг у него плебейский, пластиковый, а не какой-нибудь из красного дерева с позолотой?

Сам решил, сам и сделал, чтобы Банана не втягивать. Такого пинка отвесил саркофагу – любо-дорого. Десяти секунд не прошло, как саркофаг с Вебером ушел за горизонт.

Преступление, ага. Однако в тот момент об этом как-то не думалось. Высоты надо льдом метр, зрачок Глаза того и гляди кончится, непременно выкатимся к Западным. А так – коснулись, подпрыгнули, Банан умудрился катер боком поставить, юзом пошли… Все-таки до белка не доскользили, встали. Отбуксировали нас куда следует, спустили в подледный ангар. А мы сдуру как полоумные орем: ловите, мол, саркофаг, пока еще летит, спасайте его превосходительство!..

Правильно, пора выпить. Стоеросовка перерывов не терпит. Ну, за вас, ребята!

О чем это я рассказывал? Нет, не склероз, а так, отдельные провалы. До склероза мне еще жить да жить… если доживу, конечно.

О посадке на Глаз, что ли? Тьфу, тоже мне тема. А! О Вебере! О господине посланнике метрополии Людвиге-Люции Вебере, персоне грата.

Поймали его Восточные. И нет бы им молчать – проболтался один! А Вебер как узнал, что это я его пинком летать отправил, словно ветошь какую, взбеленился до трясучки. Посинел, как эта стоеросовка, ножками сучит. Дескать, покушение на убийство дипломатического лица! Намерение осложнить отношения! Под арест террориста, держите его, хватайте!..

А я, между прочим, и не бежал никуда.

Перед местными я ни в чем не провинился, но почему бы им не сделать посланнику любезность? Правда, ни тюрьмы, ни карцера на сателлите не оказалось, так что меня вместе с его превосходительством отправили на планету и там уже засадили как положено. Ничего, сидеть можно. Камера чистая, еда очень даже ничего, обслуга вежливая. Музыка спокойная играет. Вроде и не тюрьма, а санаторий для тихо помешанных. Скучно только. Но я сразу понял, что долго мне здесь не рассиживаться…

И верно: трех суток не прошло – выпустили. Тоже из-за Вебера, конечно. О том, что с ним стряслось, я в подробностях уже потом узнал, но сомнений не было с первой минуты: с этим индюком что-то должно было стрястись.

Сначала все у него шло как заведено: осмотр резиденции, малый прием, аудиенция у премьер-министра, вручение верительных грамот… в дипломатическом-то протоколе Вебер собаку съел, куда до него местным… Ну вот. На третий день приглашают его на пикник, посвященный славной дате: тысячелетию самостоятельной истории этой планеты и отделению ее от метрополии. Это у нас на Земле по поводу тысячелетнего юбилея устроили бы торжественный прием с банкетом и шумиху на весь свет, а у здешних все проще. Речка, лужок, холмы, столики для избранных гостей состыкованы в эшелон, на столиках выпивка-закуска. Пикник, словом.

Премьер-министр, правда, не приехал, зато весь остальной кабинет в полном составе и с женами тут как тут. Ну и наш Люций-Людвиг. Он, правда, поморщился, когда узнал, по какому поводу гулянка, но пришел. Что с аборигенов взять, раз у них национальная традиция?

Никакого официоза – шум, веселье, а как в небо из-за кустов шутихи взлетели, так и вовсе пошел дым коромыслом. Господа министры галстуки развязали. Супруга министра торговли на столе отплясывает. Насчет повеселиться местные не дураки, куда нам до них. Но знают меру: оргий не устраивают, мордой в салате не спят. Культурный народ.

Ну вот. Где-то через час после начала веселья министр без портфеля, что сидел рядом с Вебером, предлагает тому тост: за то, чтобы все прошлые недоразумения между Землей и этой планетой остались в прошедшем 999 году и чтобы в новом тысячелетии воцарилось одно сплошное взаимовыгодное сотрудничество.

Отчего бы не поблагодарить и не выпить? Э, парни, вы Вебера не знаете! Он и без того сидел так, будто ему в штаны ежа засунули, а тут на министра посмотрел, как на дикаря с кольцом в носу, и давай ему объяснять сквозь зубы, что новое тысячелетие наступает с приходом тысяча первого года, а никак не тысячного. Министр же со смехом возражает: ничего подобного! Людвиг наш в ответ шипит раздраженно: «Вынужден обратить ваше внимание на тот факт, господин министр, что первое тысячелетие начинается с первого года, а второе, соответственно, с одна тысяча первого, поскольку никакого нулевого года не было», – на что министр охотно разъясняет: «Это у вас нулевого года не было, а у нас был. Первопоселенцы, как это ни прискорбно, целый год провели во взаимной вражде и впоследствии договорились тот год считать нулевым как не оправдавший надежд и фактически выброшенный».

Что тут скажешь? У каждого народа свой бзик – кому какое до него дело? Уважительно к тебе относятся, в морду не плюют, ну и молчи. Так нет же: господина посланника спесью с цепи сорвало. Глупости, кричит, не бывает нулевого года и не может его быть! А если ваши предки додумались до такой нелепости, то что можно сказать об их умственных способностях?!

Что? Где?.. А! Вы, ребята, на тот столик не обращайте внимания. Ну поспорили местные, и что с того? Сами и разберутся. Во, гляди, расплачиваются, уходят… Значит, дело серьезное, но нас оно не касается…

Вы что себе думаете, они отойдут за угол и морды друг дружке начистят? Дудки. Драк здесь вообще не бывает, разве что среди приезжих. А у местных способ выяснения отношений один: дуэль. Потому и демографической проблемы у них нет и не будет. Зато все чинно-благородно: равное оружие, секунданты, иногда тьерсы. Приятели дуэлянтов, значит, которым тоже неймется сцепиться друг с другом, чтобы дуэлянтам не так скучно было… И между прочим, войны между Западными и Восточными точно такие же. Равным оружием, равной численностью войск. Если у одной воюющей стороны боец заболел, другая сторона одного из своих на побывку отпускает, чтобы все было по-честному. И никаких тебе средств массового поражения, то есть для внешней обороны много чего имеется, а промеж себя ни-ни. Зато уж обычным оружием владеют так, как никакому коммандос не снилось. Филигранное мастерство. И кодекс чести у них, конечно, жесточайший, ему малышню с пеленок учат. Рыцари в латных подштанниках, одно слово. Вы их полное дуэльное снаряжение видели? Еще увидите. Есть на что поглядеть. Броня сверкающая, щитки, заслонки, локаторы, вороненые стволы торчат во все стороны… Прямо танк, разве что о двух ногах.

В общем, раскипятился наш Людвиг-Люций, а зря. Министр без портфеля слушал-слушал, да и заскучал. Лучше, говорит, возьмите свои слова назад, будем считать, что вы сказали их в запальчивости, и предадим инцидент забвению. И взглядом дает понять: чего, мол, еще ждать от землянина, кроме невежества.

Тут бы его превосходительству самое время на попятный пойти, ан нет. Положим, с премьер-министром он повел бы себя иначе, а тут перед ним, посланником самой Земли, какой-то туземный министеришко без портфеля! Напыжился Люций, как индюк, пожевал губами и ляпнул: посланники метрополии, мол, не имеют обыкновения брать свои слова назад, поскольку непродуманных слов вообще не произносят. Каков кретин, а? Ну да он еще не знал, чем для него дело кончится.

Сразу тихо стало, примолк пикник. Министр же молча принимает из руки помощника белую перчатку и этак небрежно швыряет ее к ногам господина посланника. Так, мол, и так, вызываю вас, милостивый государь, на поединок, право выбора оружия за вами.

Вебер сначала не понял. А когда до него дошло, побледнел и весь пятнами пошел, как осьминог, однако еще рыпается: «Позвольте напомнить вам, господин министр, что согласно международному праву дипломат неприкосновенен, а лицо в ранге посланника в особенности». Мол, ради добрососедства он, Людвиг-Люций, готов забыть неуместную шутку, и так далее, и тому подобное…

Ему, наверно, целый час объясняли, что шуткой тут и не пахло – все не верил. Вообще, выяснилась любопытная вещь: в метрополии, оказывается, никто не подозревал, что здесь никакой неприкосновенности дипломатов нет и не было в помине. Аборигенам же и вовсе невдомек, как можно гарантировать дипломатам бездуэльную жизнь. Как же тогда они сумеют достойно поддержать честь своей планеты?!

Готово: дипломатический конфуз. Дуэль с членом правительства, и ведь не отвертишься! Понимает Вебер: откажись он наотрез – тут же выставят вон с позором, и не летать сюда землянам еще лет пятьсот, потому как трусы и бесчестные люди. И вся карьера насмарку. Понимать-то он понимает, а что делать? Как спасти лицо? Сообразил: раз выбор оружия за ним, надо выбрать что-нибудь нелепое и уж никак не дуэльное. Если бы он предложил что-нибудь смешное, вроде пылесосов или роялей, то на первый раз, пожалуй, и сошло бы ему с рук, но с юмором у господина посланника было туго. Надулся он, как монгольфьер, будто гениальную мысль рожал, да возьми и брякни: батальонные минометы.

Думал, тут-то и дуэли конец. Ничего подобного: тут же из малого правительственного арсенала – есть у них такой, специально для личных нужд членов правительства – появляются два миномета и ящик с минами. Служители мигом проверили прицелы, со стволов смазку сняли. С таким оружием хоть сейчас в бой.

Вебер еще на что-то надеется, время тянет. У меня, говорит, секунданта нет, и желаю именно землянина. Землян же всего двое: Банан на сателлите да я в кутузке. Связались с Бананом, а он, уразумевши, отвечает: как командир корабля не имею права покинуть судно, не оставив взамен себя старшего помощника, а старпом, по слухам, отдыхает на нарах. Свита министра пересмеивается, тоже поняла, что дипломат почем зря резину тянет. Нечего делать, поскрипел Людвиг-Люций зубами и дал команду меня выпустить. А я, как узнал причину, совсем веселый сделался, интересно мне стало посмотреть, как господин посланник управится с минометом. Я только объяснил ему на пальцах, каким концом мину в ствол совать и как брать цель в «вилку», – он и тому рад был.

Отмерили мы с секундантом министра дистанцию в пределах прямой видимости, около километра примерно. Тот парень предлагает условия: по три мины на ствол, стрельба по готовности. «А если все три промаха? – интересуюсь. – Тогда еще по три мины?» Того аж передернуло от глупого вопроса: какой еще промах, когда ПО ТРИ МИНЫ!

Веселое, думаю, занятие предстоит господину посланнику… Ну ладно. Развели мы противников по позициям, сами отошли подальше. Мне в руки бинокль сунули, наблюдаю. Секундант министра красную ракету пустил: можно начинать.

Нет, ребята, больше мне не наливайте. Одна бутылка стоеросовки для меня предел… Нет, не пьян, а после второй контузии пить много не могу: припадки начинаются. Да и нельзя мне сегодня напиваться…

В бинокль вижу: министр не спешит, ждет чего-то. Ну раз ждешь, так и получи, верно? Вебер же красный, как прыщ, хватает мину, пару секунд соображает, что с нею делать, ну и опускает ее в ствол. К счастью, вовремя догадался голову убрать – интересно ему, видите ли, стало, как мина себя в стволе поведет…

Бабахнуло. Вижу: Вебер за уши схватился. Я нарочно его не предупредил, что звук будет серьезный, потому что из-за тюрьмы зол на него был. А теперь вроде даже пожалел беднягу. Ка-ак его!..

Мина с большим перелетом ушла. Вот теперь, думаю, министр ответит… Ничего подобного! Присел на корточки возле своего миномета, нехотя так и даже вроде бы с ленцой прицел выверяет, а стрелять и не думает. Ну, его дело… Наш Людвиг-Люций тоже подкрутил прицел – и шарах второй миной! Не поверите: я за него даже болеть начал, потому что хоть и индюк он, а свой.

Опять перелет. Да что же это за дурак, думаю, – с двух выстрелов цель в «вилку» не взять!

И опять министр не отвечает. Послюнил палец, ветер попробовал, а на разрыв позади себя – ноль внимания. Даже не вздрогнул. А секундант его доволен до невозможности.

Третья мина. Вебер уже паникует, но взял себя в руки: прикинул что-то, выставил прицел с особой тщательностью и – на тебе, супостат, третий гостинец! Я уже было решил, что он попадет, честное слово!

На этот раз недолет, хотя и небольшой. На господина министра мелкие камешки посыпались. Отряхнул он костюм и рукой машет: к барьеру, мол.

Не хотел бы я в ту минуту оказаться на месте Вебера! У него как бы раздвоение личности произошло: ноги дергаются – бежать хотят, а голова, хоть и оглушенная, понимает: нельзя. И спесь не велит, и побежишь – скандал на всю Галактику, карьере полный абзац, потому как выставят его отсюда за бесчестное поведение в два счета. Оцепенел господин посланник, обхватил руками ствол миномета, будто придушить его собрался, зажмурился, ждет…

Недолго ему пришлось ждать. Мне в бинокль показалось, что министр без портфеля, прежде чем опустить мину в ствол, усмехнулся по-доброму, как взрослый перед малышом… А впрочем, не уверен, может, это мне показалось и не усмехался он вовсе… В мой-то адрес потом никто никогда не усмехался, слово даю.

У меня душа упала: конец Веберу! Если первой или второй миной его не накроет, то уж третьей наверняка… Плохо же я о местных думал! Вдруг шмяк! – господин посланник с ног долой и пятки врозь. Без всякого взрыва. Только отскочило что-то от головы Вебера, как резиновый мяч. Я даже окуляры протер: что за притча?

Гости аплодируют, министр без портфеля раскланивается, его секундант от смеха за живот держится. Я что есть ног бегу к Веберу и вижу: жив. На черепе круглый след от удара, но ничего фатального, максимум легкое сотрясение. Чем же это его?..

Поискал вокруг в траве, и тут меня самого дурацкий смех разобрал. Вот она мина, на вид как настоящая – но РЕЗИНОВАЯ! Без БЧ. Видно, в местных традициях так шутить над напыщенными индюками с иных планет. Редкое удовольствие. Над своими-то таким манером не пошутишь: где дуэли в порядке вещей, там и дуэлянты что надо. Подумать только: первой же миной – и сразу по луковке!

Кое-как привел я господина посланника в чувство. Потом не выдержал и назло Веберу подошел к министру без портфеля и поздравил его с удачным выстрелом. У дипломатов это называется хорошей миной при плохой игре. Пожали мы друг другу руки и постановили об инциденте не вспоминать, чтобы, значит, на мире и добрососедстве дуэль никак не отразилась.

Что тут скажешь? Если бы туземцы людей ели, я бы возразил, ей-ей, а если дуэли на высоком государственном уровне входят у них в число национальных традиций, пусть возражает кто другой. Хотя бы Людвиг-Люций. Пари держу, та дуэль ему очень не понравилась. А еще больше ему не понравилось, что местные, после того как он получил резинкой по тыкве, перестали держать его за серьезного человека. Во всяком случае, сажать меня снова в тюрьму они отказались наотрез, хоть он и требовал…

Короче говоря, через неделю сбежал господин посланник на первом попутном судне и на карьеру свою плюнул. Да какая может быть карьера, если премьер-министр при каждой встрече первым делом интересуется, как там его шишка, зажила ли? И в глазах у премьера веселые искорки бегают. Полное дипломатическое фиаско, сами понимаете.

А может, впоследствии и выкрутился Людвиг-Люций, как знать. Может, и карьеру спас. Не всякая субстанция в воде тонет.

Не знаю, ребята, как вам в той ситуации, а мне как-то вдруг за метрополию стало обидно. Уже на следующий день после дуэли двигаю на прием к тому самому министру без портфеля и с места в карьер: готов, мол, принять вызов за свое начальство. У вас, мол, в запасе еще две мины, так не пропадать же им. Только если они опять будут резиновыми, так и знайте: за вторичное покушение на честь Земли и землян я нанесу вам, господин министр, оскорбление действием!

Он даже крякнул от удовольствия, заверил, что мины будут настоящие, и щедрой рукой ликвидировал нашу разницу в боекомплекте. Понятно, при навыке моего противника мне все равно ничего не светило, и вот этот шрам – с того случая… Но землян местные худо-бедно начали уважать! Сначала они вообще собирались порвать с нами отношения как с недостойными и выпроводить Людвига-Люция на все четыре стороны…

А как он сбежал, то как-то само собой получилось, что с вопросами стали обращаться ко мне. Нас-то, землян, в ту пору всего двое здесь было: я да Банан на сателлите. Потом из метрополии – хлоп – личный посланник президента с поручением разобраться, принять меры по своему усмотрению и доложить.

Он и принял меры. У меня к тому времени в активе уже три дуэли было, и рейтинг мой возрос неимоверно. Поохал посланник, повздыхал, но как ни крути, а общий язык с аборигенами никто лучше меня не найдет. Потом, ясное дело, прислали одного специалиста, чтобы подучил меня дипломатическому политесу, и другого, чтобы раскумекал мне, какие есть интересы Земли в этом секторе, – а только больше не они меня, а я их учил местной специфике, особенно первого. Темный народ, неразвитый.

Что?.. А вы думали, с кем разговариваете? Ох, парни, у меня от вас швы разойдутся… Ну да, я и есть посланник Земли на этой планете, а скоро стану чрезвычайным и полномочным послом, это уже решено. Банан с тех пор один летает, встретите его – передавайте привет… Не верите? Ну и не надо, я не настаиваю, а только вот какое дело, ребята: через час у меня дуэль с министром юстиции, он на меня вчера косо посмотрел… Думаете, я тут от нечего делать лясы точу под стоеросовку? Мне секундант нужен, а лучше два и хорошо бы земляне. Если опоздаете на корабль, то я вашему капитану записку напишу, он вам еще благодарность объявит… Ну как, согласны?

## Глина Господа Бога

Нет участи хуже, чем подавиться за обедом. Это я вам точно говорю.

Почему?

Потому что знаю.

Само собой разумеется, на свете существует великое множество иных опасных неприятностей, на своем мегавеку я повидал их предостаточно. До сих пор вздрагиваю, вспоминая, как во время Большого землетрясения прямо под моими ногами разверзлась трещина – та самая, которая позднее превратилась в Атлантический океан, – так что мои задние ноги остались попирать больший из кусков разломившейся Лавразии, а передние конечности устремились на запад вместе с Новым Светом… словом, не обхвати я тогда хвостом ближайшую секвойю, худо бы мне пришлось. В ту эпоху хвост был полезным эволюционным приобретением, в чем я неоднократно убеждался на практике. Теперь-то, конечно, все иначе.

Но я отвлекся.

Помимо землетрясений мало радости доставляют также ураганы, удары молний (для очень высоких существ), лесные пожары, ледниковые периоды, всемирные потопы, а также падения астероидов и кометных ядер более десяти километров поперечником. Трудно рассчитать так, чтобы не оказаться в ненужном месте в нужную минуту. Что до войн новейшего времени, то есть начиная примерно от Рамзеса Великого, то они хуже всех пережитых мною вулканических извержений, вместе взятых. Я уже не говорю о современных самодавящих и саморасчленяющих транспортных средствах и иных новомодных напастях, к которым не успеешь толком приспособиться, как – р-раз! – и приспосабливаться уже не надо, да и некому. Но хуже всего, повторяю, подавиться за обедом, особенно если поблизости нет никого, готового хлопнуть тебя по спине. С одной стороны, эта смерть далеко – и очень далеко! – не мгновенная, с другой стороны, природное естество не успеет прийти тебе не помощь. Ему, естеству, для этого требуются не секунды и даже не минуты – дни и недели.

Само собой, только для мелких трансформаций. Для крупных – больше.

Поубивал бы тех, кто любит болтать за обедом, да еще обращается при этом ко мне! А уж любителей рассказывать за столом анекдоты, особенно смешные, я бы судил по всей строгости за покушение на убийство при отягчающих обстоятельствах и приговаривал бы к ампутации языка. «Когда я ем, я глух и нем!» – думаете, с чьей подачи придумано и пошло гулять по свету? С моей! А много ли толку? Очень жаль, что нельзя заставить болтунов принимать пищу с кляпом во рту.

Один из таких типчиков, достойный того, чтобы к его языку привязали пудовую веригу, как раз сидит напротив меня с супругой и переводчиком и не столько жует, сколько расточает комплименты еде, напиткам, обстановке, русскому гостеприимству и черт знает чему еще, переводчик уже вспотел, поспевая за ним, а мне каково? Не всякий раз можно отделаться обаятельной улыбкой, иногда надлежит ответить, а то и предложить тост. Не-на-ви-жу!

Не то беда, что мне приходится скрывать свое знание ста семидесяти языков и наречий, признаваясь во владении лишь двумя-тремя, а то беда, что я боюсь за свою жизнь. Двуногим эфемерам, обильно расплодившимся за последние несколько тысяч лет, и то случается задохнуться, отправив не в то горло кусок пищи, – это с их-то ничтожным периодом жизни! Попробуйте пожить с мое – я очень удивлюсь, если страх подавиться пищей не вытеснит из вашего подсознания все остальные страхи после миллиона-другого прожитых лет. Землетрясения и покушения на президентов случаются куда реже, чем застолья. Теория вероятностей против меня. Иной раз и хотел бы уклониться, да нельзя – регламент.

Он опять болтает… Господи Боже!

Слушаю с любезной миной. Кусочек севрюжьего бока великолепен – но обожду жевать. Пусть сам подтает во рту, а потом я его сглотну быстренько.

Главное – улучить момент.

Оп! Сглотнул. Вовремя. Пожалуй, повременю втыкать вилку в следующий кусок…

Нет, все-таки человек – парадоксальное существо. Если он, как я думаю, всего лишь желудок, который в процессе эволюции обзавелся руками, ногами и мозгами с целью облегчить свое наполнение пищей, – так и наполнял бы на здоровье! Но молча. Не-е-ет… Мозг мешает. Избыточен. Кто много о себе понимает, тот всегда мешает другим.

А ведь было, было счастливое время одних только желудков! Сам-то я, понятно, этого не помню, поскольку и у меня тогда не было мозгов, а были лишь две клеточные стенки – внешняя и внутренняя. Мешок. Желудок в чистом, неиспорченном виде. А с ресничками, нагнетающими воду, – уже примитивное кишечнополостное существо, не хуже и не лучше других. Вот с ресничек-то, боюсь, все и началось… Но разве я виноват, что они выросли?! Разве я хотел этого? В то время мне и хотеть-то было нечем…

Признаться, не я додумался до мысли о том, что у Господа Бога были под рукой два сорта глины, – это сделал один из моих родственников еще во время, впоследствии прозванное эфемерами пермским периодом. Распустив на утреннем солнышке колючий наспинный веер и неодобрительно косясь на приближающуюся тень от гигантского хвоща, родственник изложил мне свою теорию.

– Самосохранение живой материи – величайшее из эволюционных приобретений, не так ли? – лениво размышлял он вслух, а я соглашался, брезгливо рассматривая других греющихся диметродонов, явных эфемеров и нам не конкурентов. – Теперь рассмотрим два пути, которыми могла пойти природа. Путь первый: наделить живое существо практическим бессмертием и пластичностью, позволяющей существу изменяться в течение всей жизни, в идеале бесконечной, приспосабливаясь к давлению внешних обстоятельств. Таким образом, самосохранение обеспечивается тут на уровне особи. Путь второй: ограничить срок жизни существа ничтожной величиной, – тут и он покосился на эфемеров, – зато обеспечить им случайную и сугубо избыточную изменчивость в потомстве. Случайную, понимаешь! Я уже не говорю об их идиотском половом размножении и совершенно безумной плодовитости. Тут самосохраняется не особь, а племя, вот потому-то эфемеры столь многочисленны, не то что мы…

И он рявкнул на эфемерную мелюзгу, совершавшую робкое поползновение заползти погреться на солнечный склон дюны, уже занятый нами. Обрушивая песок, мелюзга в панике ссыпалась вниз и булькнула в болото.

Родственник долго молчал. Затем обвел ироническим взглядом окружающий ландшафт.

– Эфемеры! – изрек он с презрением. – Любой из нас шутя задавит десяток таких, как они. Мы крупнее, проворнее, у нас больший наспинный веер, мы скорее обретаем подвижность после ночной прохлады. А главное – мы умнее. В сущности, мы похожи на них только потому, что в этом облике нам легче живется. Сиюмоментный оптимум, понимаешь? Ты знаешь, что такое оптимум? Это то, что позволяет нам существовать вечно при неизменности условий нашего существования. Например, способность думать. Но я думаю и не могу себе представить: кем я стану впоследствии, очень нескоро, словом, когда у меня исчезнет этот дурацкий теплообменник на спине? Что я приобрету вместо него? А ты? Будем ли мы по-прежнему похожи друг на друга или наши пути разойдутся?

Я лишь пробурчал в ответ что-то нечленораздельное и погрузил лапы в песок, потому что как раз в эту минуту порыв ветра, ударив в мой колючий парус, сделал попытку сбросить меня со склона дюны. Но родственник и не ждал от меня реплики.

– Кто в ответе за нас? – риторически вопросил он и сделал попытку хапнуть пастью гигантскую стрекозу, пролетавшую чересчур низко. – Если мы изменяемся, оставаясь телесно и духовно оптимальной формой жизни при любых изменениях этого мира, – продолжал он, следя за суматошным полетом увернувшейся от челюстей стрекозы, – значит, это кому-нибудь нужно. И если эта мысль верна, а я думаю, что она верна, возникает любопытнейший вопрос: Он, который дал нам разум и память, – Он понимал, что когда-нибудь мы осознаем Его существование? И попытаемся постигнуть Его сущность? И я спрашиваю себя: зачем Ему это нужно? Для чего Он вообще отделил одну глину от другой?

Признаюсь, вопрос, на сей раз обращенный ко мне, поставил меня в тупик. О таких материях я как-то не задумывался. Сам-то я помнил себя еще с тех времен, когда ползал по дну лагуны панцирной рыбой, причем далеко не кистеперой, но никогда не считал этот факт достаточной причиной для философствований. Появилась соображалка – и очень хорошо. Соображай. И, поднатужившись, прими как факт, что не все на этом свете от тебя зависит.

Например, то, кем ты станешь через столько лет, сколько чешуек на твоих боках. А то и через год – бывали случаи! Царем природы и грозой эфемеров – это понятно. Иначе и быть не может. Но каким?

– Наша глина лучше, – указал я на очевидное, нежась под ласковыми лучами солнышка, поднявшегося уже высоко и начинавшего припекать.

Мой родственник посмотрел на меня со снисходительным сожалением, как на несмышленыша. Он был умнее, и я это признавал. В те давние годы, когда я, по его словам, имел еще не мозг, а какой-то неудобопонятный ганглий, ему уже повезло стать большим головоногим моллюском с навороченным мозгом последней модели. Он просто раньше меня начал мыслить, вот и все. Если не врет, конечно.

– Ты не понял, – сказал мой родственник. – Необходимы оба пути, обе глины. Не будь второй, где бы мы брали пищу?.. Кстати, вон там, по-моему, очень подходящий растительнояд… ты не находишь? Вон, вон, к водопою пошел… Ты как, уже прогрелся? Тогда побежали, как раз перехватим…

И мы побежали.


Царь навеки – вот как я назвал себя, когда уже стал человеком и насмотрелся на разных царей (а некоторыми был и сам, что греха таить). Цари навеки – таковы были и мои родственники. Глина высшего сорта. Вершина пищевой пирамиды всегда и везде. Существа, уязвимые разве что для слепой стихии, но не для зубов эфемеров, напади они хоть целой стаей. И притом, что любопытно, зачастую копирующие внешний облик тех же эфемеров!

Точнее, они копировали нас. Взять хотя бы тех же диметродонов или, скажем, зверозубых горгонопсов… Все-таки цель у нас и эфемеров была общая, вот только достигали мы ее разными путями. Почти всегда мы успевали раньше, ну и, естественно, пировали на отходах эволюции второсортной глины. При прочих равных мы зачастую были сильнее эфемеров одного с нами облика, а умнее – всегда. Если бы мы размножались, как они, то еще в карбоне подъели бы их всех без остатка, а дальше, боюсь, принялись бы друг за друга – тут мой родственник был совершенно прав.

Века полтора назад я хохотал над спорами ламаркистов и дарвинистов – этим чудикам так и не пришло в голову, что правы (в первом приближении) обе стороны! Зачем навязывать природе (или Ему?) примитивные ремесленные навыки – мол, делай то, не смей делать этого?.. Да что понапрасну обижать ремесленников! Любой гончар времен Хеопса, и тот знал, что к глине каждого сорта необходим свой, особый подход.

Кстати о Хеопсе… Все-таки зря я тогда приказал выстроить ту пирамиду. Ненужное баловство, и только. Презрение к эфемерам – еще не повод для сомнительных экспериментов над ними. Хорошо еще, что египтяне исстари были народом терпеливым и законопослушным – не убили не только меня, но и почти никого из моих подражателей, которых развелось несчетно! А ведь никто из них меня так и не переплюнул… Куда им, второсортным!..

О чем это я? Гм, отвлекся… Да, об особом подходе!

Так вот. Взять хотя бы меня. Не спорю, быть клыкастым горгонопсом приятно во всех отношениях, но лишь до тех пор, пока вокруг хватает упитанной и неповоротливой дичи. Чума на этих эфемеров! Не прошло и миллиона лет, как самые ушлые из них видоизменились вслед за нами точно так же. Плагиаторов во все времена было пруд пруди. Понятно, до наших статей им было далеко во всех отношениях – и клыки у них были короче, и бегали они немногим лучше крокодилов, а главное, не блистали интеллектом, – но все же дичи стало так мало, что мы уже не брезговали нападать на невкусных зверозубых плотоядов, да и они на нас тоже пытались – какой глупости с голодухи не выкинешь! Вот тут-то я безошибочно почувствовал, что долго мне горгонопсом не быть… да и не первый раз почувствовал, кстати. Когда я пребывал в облике стегоцефала, случилась та же история. Ну и предчувствие, как водится, не обмануло…

А кем быть? Каким быть? Господи, да разве это можно узнать заранее! Кто ж меня будет спрашивать! Высшая форма живой материи, наиболее приспособленная к индивидуальному выживанию в данной среде, – и точка.

Кем я был в середине триаса, вам не понять, в палеонтологических музеях таких скелетов нет, да и не может их быть – я-то жив! Разве что кто-то из моих родственников случайно пошел по тому же пути и столь же случайно погиб – но тут, во-первых, его останки надо еще найти, а во-вторых, разбросало нас в ту пору сильно, очень сильно… Кто во что горазд.

Сейчас, когда я стараюсь не пропускать ни одной палеонтологической новинки, касающейся крупных позвоночных, мне совершенно ясно, что одна-две кости, в лучшем случае полскелета, раскопанные однажды и не найденные во втором экземпляре, сколько их ни искали, – почти несомненно останки того или иного моего родственника. Просто им меньше повезло, чем мне. Мы ведь тоже смертны, хотя и не дряхлеем с течением времени.

Нет, нам не были страшны хищники – куда им! Любой из нас мог бы переломать тираннозавру кости одним ударом хвоста. Когда континент разломился и я остался в Евразии, плюнув вслед неспешно удаляющейся Америке, мы с одним моим родственником (не с тем философом – его я не встречал с верхнего триаса) какое-то время прекрасно себя чувствовали в облике десятиметровых рукастых ящеров и очень лихо сворачивали шеи безмозглым тарбозаврам, если те начинали слишком уж нагло приставать. Признаться, они нам порядком надоели, и я был рад, когда эти бегающие пасти исчезли с лица планеты. Туда им и дорога. Глупо растить пасть за счет мозгов.

Совсем недавно моего родственника раскопали палеонтологи – вернее, раскопали то немногое, что от него осталось. Я чуть было не всплакнул. Назвали дейнохейрусом – выдумают же имечко! Теперь эти наивные ищут второй экземпляр и, конечно, не понимают, что никогда его не найдут. Нас было только двое, и второй экземпляр – это я.

Голод был серьезнее хищников, но и он нас не страшил: если не ладилась охота, мы успевали видоизмениться прежде, чем погибали от бескормицы, и добыча вновь чуть ли не сама лезла под клыки. Стихийные бедствия – это уже серьезнее. Трудно за сотню миллионов лет ни разу не попасть под молнию, если ты возвышаешься над окружающей природой подобно колокольне – а попробуй-ка сверни тарбозавру шею, если ты меньше! А как мне приходилось спасаться от лесных пожаров! О камнепадах, селях, прорвавшихся озерах лавы и топких асфальтовых озерах я уже и не говорю. Но сколько их, моих родственников, погибло в мезозое, подавившись куском гадрозавра или диплодока, – это же уму непостижимо!

Да, мы размножались. Что до меня, то я в мезозое почковался трижды – один раз в триасе и два раза в нижнем мелу. Не знаю, что сталось с моими отпрысками. Некоторые из нас гибли, но все же мы медленно, но верно наращивали численность, и я, вспоминая слова моего родственника-философа, начинал уже задумываться о том, что когда-нибудь на наше пропитание не хватит эфемеров…

Наивный! Грянул кайнозой, крупная пища повымерла, и мы стремительно начали мельчать. Обиднее всего было удирать что есть духу от последнего тарбозавра – месяцем раньше от одного моего апперкота он гарантированно получил бы сотрясение мозга, даром что там сотрясаться почти нечему! Но я спасся, а тарбозавр вымер, наглядно продемонстрировав ущербность глины второго сорта.

Вообще-то и в креодонтах можно было неплохо жить, если знать как. Странно, конечно, видеть высоко над головой ветви, которые ты еще недавно ломал бедром, пробираясь по лесу, – но можно привыкнуть. Хуже, что и тут у нас мигом появились подражатели из эфемеров – знаете, шустрая такая, зубастая мелочь. От нее мне пришлось спасаться в эндрюсархи, да и не мне одному, если судить по некоей ископаемой челюсти. А еще неприятнее было то, что и подражатели, и дичь умнели с каждым миллионом лет!

Словом, кайнозой не стал для нас золотым веком, но все же мы жили сносно, хотя и не процветали. До появления этих прямоходящих…

Стыд сказать: они обогнали меня! Они обогнали всех нас! Когда в мой бок (тогда я имел вполне выигрышное обличье саблезубого тигра) ни с того ни с сего впился острый камень, примотанный к длинной палке, я уцелел только потому, что, бросившись на обидчиков, показавшихся мне довольно хлипкими, оступился и кубарем покатился в овраг. По дну оврага я и удирал, а эти двуногие чем только не швыряли в меня с высоты!

Удрать-то я удрал, но был унижен. Эфемеры одержали надо мной верх! Несколько осторожных экспериментов наглядно показали мне, что с двуногими лучше вообще не связываться. И самое главное: я не нашел среди них своих сородичей! Вы понимаете? Не нашел! Второсортная глина опередила нас!

Какое-то время я мстил им, нападая на одиночек, а потом… ну да, правильно. Я стал похож на них. Не сразу, правда, – пришлось пройти стадию гигантопитека и, стыд сказать, питаться плодами. Тогда-то и подавился в очередной раз диким яблоком – честное слово, тут и умер бы, если бы от удушья не грянулся оземь, отчего кусок счастливо проскочил в нужное горло.

Но человеком я стал. Пришлось только научиться жить среди двуногих эфемеров, притом называя их дорогими соплеменниками. Противно, конечно, но тот, кто хочет жить вечно, не должен быть особенно брезглив.

Гораздо хуже то, что эфемеры короткоживущи. Правда, пока они были троглодитами, их изумление моим долгожительством можно было запросто игнорировать: в одном племени я был вождем на протяжении трех тысяч лет без всякого перерыва! Чудовищный срок для них – смешной для меня. И все же впоследствии я так и не приблизился к этому рекорду, даже когда звался Мафусаилом. Не те пошли времена, и я твердо уяснил себе: удивляй людей – но в меру! Тысячелетиями водить племя на охоту и на войну, уничтожать соперников и определять в котел состарившихся жен – это одно, а позволить себе прожить, не меняя обличья, хотя бы несколько столетий в довольно диком, но уже отнюдь не пещерном племени – это, согласитесь, совсем другое. Не поймут.

Пришлось изобретать способы ухода. А хуже всего было то, что жизнь пошла очень уж нервная: меня запросто могли удушить, отравить, зарубить или утопить всякий раз, как я, сменив личину, вновь карабкался наверх. Скажете, наверху опасно? Верно. Но внизу еще опаснее, это я вам точно говорю. Крестьянину куда труднее выжить, чем монарху, да и некомфортно к тому же. Солдату – тем более. Купцу, ремесленнику, чиновнику? Тоже не лучшие профессии в смысле сохранения шкуры. Мудрецу? Пробовал, но это хорошо далеко не во все эпохи. Мудреца всякий гопник норовит обидеть. Архимеда помните? Этот мой родственник открыл свой закон гидростатики еще в облике мозозавра, когда его однажды заперло отливом в мелкой лагуне, а как только он решил поделиться знанием с эфемерами – что вышло? Шел бы лучше в цари сильной державы, ей-ей!

Рамзесом Великим я не был, врать не стану, и Киром Великим тоже, а вот Соломоном, Юстинианом и тремя китайскими императорами – был. Словом, где увидишь долгое устойчивое правление – ищи меня и с большой долей вероятности найдешь. Мне-то потрясения ни к чему.

Думаете, быть Соломоном и иметь семьсот жен оказалось хлопотнее всего? Ничуть. Главное, не допускать их к себе во время трапезы, а если и допускать, то не слушать. Шарики из воска всегда были при мне: заткнул уши – и пусть себе щебечут, а ты не реагируешь и не рискуешь подавиться. Да они, то есть жены, по правде говоря, и без меня убалтывались до такой степени, что при мне уже почти ничего не могли сказать. А что до непременной царской обязанности продолжения рода, так ведь есть же для чего-то евнухи! Небольшой, тщательно организованный недосмотр хирурга – и все в порядке, дети носятся по двору стаями, да и жены довольны.

Разработать подходящую легенду для внедрения в цари, обзавестись надежной «родней» из эфемеров – о, на это иной раз уходили десятилетия! Незаметно, «по-английски» уйти, когда твоя долговечность на троне начала удивлять и раздражать современников, – это труднее, но при царских возможностях вполне осуществимо. Согласитесь, имея многочисленных подданных, сыскать похожий на правителя труп – не проблема.

Один только раз вышла накладка – с солдатом Масловым в Таганроге. Кто-то что-то заподозрил, и пошла гулять легенда об Александре Благословенном, инкогнито подавшемся в странники. Было дело, не отрицаю. А как мне иначе было скрыться для очередной метаморфозы?

Откровенно говоря, я с удовольствием процарствовал бы еще лет пятнадцать-двадцать, но что-то во мне, а может, наверху, вовремя почуяло: убьют. Не справа, так слева. От правых я, положим, отбоярился, загнав Сперанского туда, куда Макар телят не гонял, – а что было делать с меланхолическим Якушкиным и иже с ним? Как уберечься? Казнить направо и налево правых и виноватых эфемеров? Последний из моих родственников, подвизавшийся в качестве Иоанна Васильевича, попробовал было – и чем дело кончилось? Удушили подушкой в опочивальне. Что поделать – Россия вообще скверное место для самодержцев, будь они даже из первосортной глины. Второсортных – тех давили пачками.

Кто как, а я в двадцатом веке зажил спокойнее. При Иосифе Виссарионовиче не рыпался – тот эфемер эфемером, скороспелый самоучка без всякого опыта, но каков был самородок! Иной раз прямо думаешь, что он тебе родственник, до того умелый! Приглядишься – ан нет, эфемер! Вот и говори после этого, что из дерьма не слепишь пулю. Я перед ним просто щенок, несмотря на опыт Хеопса, Соломона, Юстиниана и трех китайских императоров, вместе взятых. Только вынет трубку изо рта, скажет неторопливо: «Лазарь, что там у нас со строительством московского метро?» – так докладываешь ни жив ни мертв, а тут и Ежик сидит с таким видом, будто сейчас в горло тебе прыгнет, как мелкий креодонт. Как раз дурацкие стишки пошли в прессе: «А товарищ Каганович был все время впереди…» Впереди Хозяина? Ох, думаю, припомнят мне того «подземного командира»! А ну как возьмут меня тут же по выходе, в приемной? Лагерь еще не так страшен, в лагере бы я быстро приспособился, – но разве лагерь для меня? К пуле в коридоре не приспособишься, вот в чем штука; она, пуля, нисколько не лучше куска, пошедшего не в то горло.

А какие застолья бывали у Хозяина! С тостами, разговорами, хохотом! Гопака заставлял плясать с Никитой на пару! – того и гляди подавишься, не прожевав кусок, и опрокинешься с сизой физией, а там гадай: спасет тебя медицина или рассеется лагерной пылью. Положим, до судеб эфемеров мне не было дела и нет, но себя-то жаль, я-то теоретически вечный! Вечный, но смертный. Притом подозреваю, что последний из глины высшего сорта…

Уйти? А как? Куда? Оттуда, куда я забрался, своими ногами не уходят. Добро, что Хозяин – эфемер, а значит, когда-нибудь помрет, хоть и кавказец. Терпеть, ждать…

Дождался. Думаете, легче стало? Да ничуть! Вдруг вижу – старею усиленно, чуть было не испугался. Потом сообразил: не просто так дряхлею, а по делу – естество приспосабливается. Ну, намек я понял и окончательного маразма ждать не стал – пятьдесят седьмой год, антипартийная группировка, «ненавидим враждебные силы», с Шепиловым срифмованные, и тому подобное. Что ж, ему, естеству, виднее, как мне себя вести…

На этот раз очень долго ждать пришлось, чтобы обо мне все забыли, – вообще-то эфемеры редко доживают до девяноста восьми. И вот что интересно: впервые меня пнуло вниз, не дотащив до самого верха! Частный случай, конечно, но тогда я был всерьез обеспокоен деформациями в нашем мире. Это что же получается: наиболее безопасное место – уже не на вершине пищевой пирамиды? А где же тогда? Быть простым гражданином, не защищенным от войн, болезней, транспорта, бытовой преступности, экспериментов правительства? Конечно, и правителей время от времени убивают, но не так же усиленно… Олигархом? Можно попробовать лет через сто, никак не теперь. Или естество вновь потащит меня в животный мир – скажем, зубром в охраняемый заповедник? Так ведь на каждый заповедник найдется браконьер, да и егеря себе отнюдь не враги…

Глупые мысли, верно? Так оно и оказалось. Деформации этого мира существовали лишь в моем воображении. Организация собственных похорон, новая метаморфоза и новая личина, осторожное внедрение – и вот я уже снова там, где мне сидеть два срока. Потом уйду, дам себе «состариться и умереть всеми забытым» на даче с надежной охраной, а потом опять… Если ничто не нарушит регламент, то через час я покину этот позолоченный каменный сундук работы архитектора Тона, а вечером выступлю по телевидению с краткой речью и начну ее так:

– Уважаемые соотечественники! Россияне!

Вершина пирамиды – да-да, и пищевой тоже. В первую очередь пищевой. А этот английский премьер из второсортной глины, заехавший сюда с неофициальным визитом, опять болтает – не дает как следует закусить!

Терпение, только терпение… Ну вот, дождался. Обед в честь высокого гостя (провалился бы он в юрские слои!) окончен, и мы переходим в парадную гостиную, где побеседуем с глазу на глаз. Переводчиков можно отпустить – все знают, что я владею английским.

Премьер пробует задом кресло и остается доволен. Хитренько смотрит на меня и вдруг произносит на чистом русском:

– Не наелся, да? Сочувствую… А помнишь, как мы с тобой того растительноядного завалили?..

## Вдруг откуда-то летит…

> …маленький комарик.

> Корней Чуковский

Мы летели драться с Противоположниками.

Это были скверные твари, скверные во всех отношениях. Противоположниками, а также Потусторонниками, их до войны именовала официальная пропаганда за то, что породившая этих исчадий планетка, откуда они начали свое распространение, находилась на другом краю Галактики, за Ядром; мы же в своем кругу называли их по-всякому, чаще всего изощренно-нецензурно. А как их еще называть, если они мешали нашей конкисте, имея наглость претендовать на те же участки спиральных рукавов, что и мы? Братьями по разуму, что ли?

Ага, как же! По-настоящему разумные существа тут же согласились бы, что спорные спиральные рукава, равно как и весь центральный балдж Млечного Пути, должны принадлежать людям, и точка. И была бы им от этого согласия одна сплошная польза и удовольствие. Не тут-то было: очень скоро выяснилось, что у Противоположников имеется своя точка зрения на этот счет.

Они даже напали на несколько наших пограничных планет. Ну и спрашивается: что после этого можно сказать об их так называемой разумности? Обыкновенные злобные твари; уничтожить их всех – хлопотно, но необходимо. Вот мы и летели этим заниматься.

А еще говорили, что они людоеды, но не простые – мол, корежит их от человечины, скрипят жвалами, или что у них там вместо зубов, едва не мрут, но все равно едят. Вроде как просто из вредности, избирательно предпочитая стариков и младенцев. В общем, нам их побуждений все равно не понять, да не больно-то и хотелось. Ясно было только то, что тварей мерзее их нет во всей Вселенной, и никто из нас не чувствовал, что летит зря.

«Из нас» – это из всего Соединенного флота метрополии и колоний, что собрался без дальнейших отлагательств намылить холку дерзкому супостату. Из ста восьмидесяти двух эскадр, спешно подтягивающихся к точке рандеву чуть правее Крабовидной туманности. Один только флот метрополии – сто три эскадры! И в каждой эскадре как положено: линкоры, крейсера, десантные посудины, корветы боевого охранения, ну и мы, Москитный флот. Катера, словом. В одной нашей эскадре их было девяносто семь штук.

Ясное дело, наша «Вредная Черепашка» шла к точке рандеву, держась чуть впереди основных сил нашей эскадры, то есть занимая свое законное место в походном ордере. Иногда нас в очередь с «Кузькой Бренске», «Парусником» и «Кусакой Мучителем» посылали вперед на одну-две световые недели с целью разведки, но передовых сил противника мы не обнаруживали и слали контр-адмиралу утешительные доклады. А вообще поход был скучный, проходил точно по плану, и большую часть времени нам троим только и оставалось, что резаться в карты.

Автоматика работала отлично. Для чего нужны люди на боевых кораблях? Только для того, чтобы волевым решением вмешиваться в логичные до тошноты решения корабельного мозга и выделывать то, что никакой наимудрейший автомат себе никогда не позволит. Иногда это спасает жизнь, иногда обеспечивает успех всей операции, а иной раз приводит к таким последствиям, что важным дядям в Адмиралтействе страстно хочется впредь комплектовать экипажи из безруких и безногих инвалидов, глухонемых вдобавок. А еще лучше обходиться без экипажей вовсе.

По-моему, от поголовного увольнения нас спасала одна, но важная мысль, наверняка время от времени посещающая боевых адмиралов: а кем в таком случае они станут командовать? Умненькими механизмами? Унизительно… Кроме того, почему бы бортовыми компьютерными мозгами не управлять более продвинутому компьютерному мозгу?

Словом, да здравствует косность! Благодаря ей мы летели драться и чувствовали себя при деле.

Нас во «Вредной Черепашке» было трое: Грег, двигателист, Семен, оружейник, и я, капитан катера и навигатор по совместительству. Считалось, что мы несем вахту, хотя на самом деле мы сражались в покер, а в редких промежутках между игрой занимались кто чем. Грег орудовал на камбузе, стряпая блюда одно замысловатее другого, но неизменно несъедобные; Семен, сызмальства имевший склонность к филологии, копался в словарях, пополняя свою коллекцию синонимов слова «выпить»; я же безуспешно решал дипломную задачу Гаусса – построение циркулем и линейкой правильного 17-угольника. Словом, мы убивали время. В нуль-канал нас, как и всю эскадру, загнало гиперполе, индуцированное флагманом, так что мы ничего не почувствовали, – и точно так же нас выдернуло в обычное пространство невдалеке от точки рандеву эскадр. Без отрыва от покера.

Не помню, кто из нас начал разговор о названиях кораблей, да и не важно это. Карта никому не шла, так почему бы не поболтать? Что до меня, то я был вполне удовлетворен названием своего катерка. «Вредная Черепашка» – еще не самое худшее. В одной эскадре с нами шли «Воловий Глаз», «Слюнявица», «Медляк Вещатель», «Листоед Хреновый», «Коромысло Беловолосое», «Ляфрия Горбатая», «Мегера» и «Пипиза». Правда, бок о бок с ними двигались «Поликсена», «Люцилла», «Аполлон», «Ванесса», «Галатея» и «Красотка Девушка». На каком судне выпадет служить – дело случая и везения, верно я говорю? А впрочем, ерунда все это; везение – это спустить с противника шкуру и невредимым вернуться домой. Хоть на «Эфиальте-обнаруживателе», хоть на «Пимпле-подстрекателе», хоть на «Клопе Постельном».

В таком духе я и высказался, заранее зная, что Семен со мной не согласится. Он вообще соглашается только с самим собой, да и то не всегда. Спорщик и язва. Кроме того, он выигрывал и тянул паузу, стараясь не дать нам с Грегом отыграться.

На сей раз он избрал мишенью для своих насмешек «зоофилию», как он выразился, проявляющуюся в окрещивании судов, и вволю над ней поиздевался.

– По-моему, правильная система, – возразил рассудительный Грег, как только Семен сделал паузу. – Линкорам исстари даются имена крупных хищников: «Тигр», «Гризли», «Орка», «Спрут». Крейсера – те довольствуются именами хищников помельче: «Койот», «Динго», «Сервал», «Рысь» и так далее. Корветы и эсминцы – «Мангуст», «Соболь», «Фенек» и тому подобное. Малый сторожевик или посыльное судно могут обозвать, к примеру, «Тушканчиком». А если со стапелей сходит посудина по имени «Скунс», то можно не сомневаться – специально построено нечто зловредное, скажем, корабль-шпион или постановщик нуль-помех. В общем, тенденция понятна. Ну и вполне естественно, что катера Москитного флота окрещены в честь насекомых. Во-первых, катеров у нас так много, что имен крупных зверей на всех ну никак не хватит. А во-вторых, представь-ка себе катерок с названием «Слон»! Представил?

– У нас в эскадре уже есть «Слон», – сказал я. – Самоходная баржа с десантом. Слон и есть. Даже хуже: с носа корму без хорошего бинокля не разглядишь.

– Во-от! Транспортам даются имена крупных травоядных: «Слон», «Бегемот», «Зубр». А еще за нами идут танкеры: «Финвал», «Сейвал», «Полосатик»…

– «Синий кит», – добавил я.

– Точно, есть в эскадре такой монстр. Почти такой. Вообще-то он не «Синий кит», а «Блювал»…

– Он этого не делал.

Грег глубоко задумался. Потом обиженным тоном потребовал, чтобы я отвял от него со своими русскими заморочками. Как будто мои заморочки могут быть готтентотскими! Какие есть, такие есть.

– А кроме того, он не травоядный, – поправил я. – Нет травоядных китов. Не бывает. А синих и финвалов, по-моему, вообще уже в морях не осталось…

На сей раз Грег, зануда и всезнайка, не нашелся с ответом, зато Семену давно уже не терпелось встрять:

– Значит, одноместные капсулы должны должны носить имена… кто там у нас мельче насекомых? Клещи? Нематоды какие-нибудь микроскопические? Бациллы и вирусы, да?

Грег надулся.

– Вирусов насчитывается всего-то несколько сот видов, а одноместных капсул – десятки тысяч. На всех имен не хватит. И с бактериями не хватит. Поэтому все капсулы номерные – как раз для того, чтобы отличать их от настоящих кораблей, хотя бы и катеров. Да и названия у простейших чаще всего сложные, на трезвую голову и не выговоришь…

– А у насекомых что, простые? – ринулся в атаку Семен. – «Ложная Пестрянка Обыкновенная», «Семяед Клеверный Желтоногий», «Слоник Желтоватый Мотыльковый», «Коровка Штриховато-точечная» – это тебе как? А «Черепашка Черепаховидная»?

Я вывел на монитор реестр судов и включил поиск. Точно, такие катера имелись в наличии. В разных эскадрах, правда. На всякий случай я просмотрел состав Отдельного отряда катеров и нашел там «Трупоеда Черного», «Скрытнохоботника Корневого Капустного», «Грязевика Желтозадого», «Языкана Обыкновенного» и «Шмеля-кукушку Каменного Шмеля». Остальные названия были проще: «Феба», «Сизира», «Сперхей», «Пискун», «Трещотка», «Ранатра», «Феозия», «Плея», «Скоморох» и так далее. «Притворяшка Вор» – тоже язык не вывихнешь. Здравый смысл все же преобладал – с моей точки зрения. А что до точки зрения Адмиралтейства, то не моего ума это дело.

– Нет, насекомые – правильный выбор, – упорствовал Грег. – Их не меньше двух миллионов видов, а катеров в Соединенном флоте всего-навсего тысяч пятнадцать. Большой выбор!

– Ага, – злорадно поддакнул Семен. – В одной эскадре с нами идут «Дедка Хвостатый» и «Дедка Рогатый». Вот как заорет кто-нибудь в горячке боя: «Дедка, на выручку!» А какой дедка? Либо примчатся оба, либо не придет ни один. А у соседей есть «Калоед Бык» и «Калоед Корова». Та же история, да еще можно перепутать с «Коровницей Навозной»!

Грег возмутился и забубнил что-то. Слов ему не хватало. С ним всегда так бывает, когда он уверен в своей правоте, а оппонент, по его мнению, использует в диспуте недозволенные приемы.

– А «Голиаф»? – продолжал наседать Семен. – Имечко как раз для линкора, а на самом деле он кто? Катер вроде нашей «Черепашки»! Ну жук такой – голиаф! А «Бомбардир»? Тоже катер, названный в честь жука, а можно подумать – самоходная батарея! А «Трихограмма»? Половина землян никогда не догадается, что это насекомое, а не медицинский термин. А «Скрипун Продырявленный»? Это что, древняя заслуженная посудина, которая вот-вот развалится? Ничего подобного – новенький катер, только что со стапеля… Нет, я бы еще понял, если бы такие имена использовались для введения противника в заблуждение – а только что Противоположникам наши названия? Ну не водятся у них наши насекомые, там, может, вообще никаких насекомых нет, чихать им на них! Себя в заблуждение вводим, себя!

– Ты не ори, – вмешался я. – Названия названиями, зато у каждого судна свой кодовый цифровой позывной, сам знаешь. Ну и не запутаемся. Уж как-нибудь.

Семен оглушительно фыркнул и минут десять брызгал ядом, подробно излагая, что он думает насчет моего «как-нибудь». А я что? Я всегда был оптимистом. Не может быть, чтобы начальство не учло проблем с этой наукой, как ее… ономастикой, да? Или инсектонимикой? В общем, сверху виднее, а ты лети и делай свое дело, вот так вот.

– А ну, хватит, – скомандовал я. – Зубы заговариваешь, жулик, чтобы нам с Грегом отыграться не дать. Сдавай.

На этот раз карта пошла всем, но повезло все равно Семену. Выиграл у меня жалованье за два месяца вперед, стервец!


Через два дня мы приблизились к точке рандеву. «Таракан Лапландский» сгонял вперед и обнаружил половину флота уже в сборе. Вторая половина спешно подтягивалась, но и та армада, что уже собралась, производила, должен заметить, немалое впечатление! Ее собственное тяготение было столь велико, что искривило крайние волокна Крабовидной туманности. Кто как, а я ощутил гордость. Никогда еще человечество не намеревалось обрушить на голову внешнего врага столь титанические средства уничтожения!

Мы играли в покер и иногда несли службу. Полоса везения для Семена кончилась – он начал проигрывать, норовил увильнуть от игры, а когда его сажали за карты насильно, начинал надоедливо брюзжать, что ничего хорошего из всего этого не выйдет, – он не карты имел в виду, а весь наш поход на Противоположников. Мы с Грегом не обращали внимания на его пророчества, а зря.

Случилось даже хуже, чем он предполагал.

Как водится, началось с ерунды: командующий арьергардом, куда вошла и наша эскадра, дал пустяковое поручение «Водолюбу Большому Черному», а у того как раз забарахлили движки. Редко, но бывает. Ну не докладывать же о каждой поломке вице-адмиралу! Ремонт мелкий, выполнимый своими силами, но полсуток на него вынь да положь. Личный контакт – великая вещь. Не знаю, что пообещал один капитан катера другому, но вместо «Водолюба Большого Черного» слетал куда надо «Водолюб Большой Чернейший», а кто об этом знал, те решили не отягощать его превосходительство излишними мелочами. Обычное на флоте дело – и правильное, я так считаю. Доложили, что «Водолюб» выполнил поручение, только и всего. И ведь ничуть при этом не соврали.

Знаю, что вы скажете: такого не может быть, поскольку все голосовые команды, выдаваемые в эфир, а также доклады об их выполнении, автоматически дублируются кодом и заносятся в электронный архив, и потому, мол, обман начальства исключен. Так?

Так, да не совсем. Доложили голосом о «Водолюбе», не присовокупляя к его кличке никаких дальнейших словес, а автоматика, сколь бы она ни была умна, все равно дура. Приказ был отдан «Водолюбу Большому Черному», и если с него докладывают, что «Водолюб» приказ выполнил, компьютер не усомнится в том, что речь идет именно о «Водолюбе Большом Черном». Без вариантов.

По-моему, компьютер, как и начальство, просто не желает ничего знать о проблемах низовых звеньев. Вот потому-то на флоте приказы выполняются всегда и вовремя.

На подходе к точке рандеву находился флот Земли Малой – девять эскадр и отдельная флотилия катеров. Земля Малая – старая земная колония со статусом доминиона, я когда-то бывал на ней, там все почти как на Земле, только тяжесть на планете больше, даром что она зовется Малой. А вообще хорошая планета. Когда наши предки высадились на ней, им не понравилось только одно – местные формы жизни. Истреблять их не стали – просто завезли земную флору-фауну, и наши организмы с такой силой набросились на туземных зверушек, что те ныне обитают только в зоопарках, в тщательно изолированных вольерах за толстым стеклом.

К чему я это рассказал? А к тому, что в числе прочего зверья на Землю Малую завезли, разумеется, и наших насекомых. Как совершенно необходимую часть экосистемы.

Вот то-то и оно.

Понятное дело, сельскохозяйственных вредителей туда никто не завозил, поэтому второй «Вредной Черепашки» среди прибывающих катеров не оказалось. Зато среди них нашлись «Хищник Великолепный», «Хищнец Вонючий», «Хохлатка Зигзаг» и «Дергун Комаровидный», уже имеющие тезок в Москитном флоте.

Проблема? Ничуть. В очередном приказе командующего все «дубли», даже еще не прибывшие, были переименованы на время операции и получили новые кодовые обозначения. Скажем, «Дергун Комаровидный» превратился в «Афодия Копателя», только и всего.

Мы выстраивались в боевой ордер – сразу, задолго до соприкосновения с противником. Опять знаю, что вы скажете, если хоть немного знакомы с тактикой: так делать не полагается. Сражение – это сражение, а поход – это поход, и в походе флоту полагается идти в походном ордере, а никак не в боевом. Большая разница, между прочим.

Однако попробуй-ка перестрой флот из ста восьмидесяти двух эскадр в боевой ордер в виду противника! Элементарно не успеешь. Никак.

Вот мы и выстраивались заблаговременно. Разведчики, постановщики помех, авангард, главные ударные силы, фланговое прикрытие, резервы и мы, арьергард. Без спешки, как на показательных маневрах.

Думаете, это помогло?

Для начала «Пигера Короткая» едва не столкнулась с «Козявочкой Короставниковой». Затем пришлось понервничать нам: «Власоед Собачий» так лихо подрезал нашу «Вредную Черепашку», что у меня потемнело в глазах от резкого торможения, а разлетевшуюся колоду карт мы потом собирали по всей рубке. После чего оказалось, что сразу пять катеров перепутали свои места в ордере.

Наш командующий может высечь и просто словом. На этот раз досталось «Сфексу Зубастому». Секомое насекомое врубило форсаж и спустя полминуты скрылось за клочьями Крабовидной туманности, только чудом не протаранив по пути «Травянку Краснозадую».

Та увернулась, но зычный фальцет командующего уже гремел на нуль-волнах по всему флоту:

– «Краснозадая», мать твою! Маневр! Форсаж! Курс на Ригель и тут же назад!

А надо вам сказать, что в составе Москитного флота находились еще «Златка Краснозадая» и «Ежемуха Краснозадая». Само собой разумеется, эти катера имели совсем другие позывные, нежели «Травянка», но компьютерный мозг флагманского корабля, дублирующий все голосовые команды, не разобравшись в обилии краснозадых, немедленно выдал им тот же самый приказ.

Интересно знать: сколько великих сражений прошлого было проиграно еще до их начала? Проиграно вдребезги, и не потому, что противник оказался сильнее, а потому, что на него вообще не удалось напасть?

Много позже в Адмиралтействе пересмотрели весь план войны и никогда больше не объединяли в одну тактическую группу более двух-трех эскадр. У нас же этих эскадр было сто восемьдесят две!

И началось.

Уворачиваясь, финтя и одновременно пытаясь занять свое место в ордере, я продержался четыре минуты с секундами. Был бы умнее – сразу бы доверил пилотаж автоматике.

Не знаю, можно ли вколотить ум палкой. Но теперь знаю, что беспрестанными жестокими швыряниями во всех направлениях и побиением градом незакрепленных предметов – точно можно.

Темнело в глазах то от перегрузки, то от страха. Когда «Трипс Отличный», уворачиваясь от тарана «Подуры Обыкновенной», в свою очередь едва не снес нам рубку, я решил, что тут-то нам и конец. А в динамиках надрывался голос его превосходительства:

– «Краснозадая», дай дорогу «Нарывнику»! «Зубастый», тормози! «Тощеклоп», сволочь, ты куда попер?!

Не знаю, сколько у нас насчитывалось «Тощеклопов», но «Нарывников» – заведомо не один. И не два.

Потом я потерял сознание.

Как выяснилось, его превосходительство – тоже. Это нас и спасло. Флот лишился всего двух катеров, столкнувшихся в неразберихе. Флаг-офицера впоследствии судили закрытым судом, но кое-что, как всегда бывает, просочилось сквозь запертые двери. По-моему, молодец мужик, я бы с ним с удовольствием пропустил по стаканчику. По сути он всех нас спас, подведя себя под суд. Пожалуй, ему все-таки не стоило бить адмирала по голове ночным горшком – суд усмотрел в этом поношение и счел отягчающим обстоятельством. Но я охотно верю, что под рукой у флаг-офицера просто не было более подходящего предмета для «выключения» главнокомандующего.

Оправдать нашего спасителя суд, конечно, не мог, однако я слышал, что приговор был крайне мягким. Семен же, самый ушлый из нас троих, купил у денщика его превосходительства ту самую ночную посудину и впоследствии загнал ее за баснословную сумму музею военных раритетов. Но это уже случилось много позже.

А пока…

Флаг-офицера повязали, его превосходительство потащили в лазарет, первый заместитель взял командование на себя…

Ничего он не взял, это только так говорится. А если и взял, то лишь на одну секунду и только для того, чтобы передать управление флотом корабельным мозгам и уповать на милосердие Всевышнего. А когда мозги проанализировали дикую мешанину из разнокалиберных кораблей и подсчитали, сколько времени нужно для того, чтобы оптимальным образом распутать получившуюся головоломку, состряпав хоть какое-то подобие ордера, даже самым отъявленным оптимистам из штабных мыслителей все стало ясно. Быть может, мы и не успели бы состариться, но срок нашей автономности истек бы задолго до.

Тем дело и кончилось. Еще часов пятьсот мы без толку висели в пространстве, ожидая своей очереди убраться восвояси, – штаб Соединенного флота стал очень осторожен и манипулировал зараз не более чем одной эскадрой.

Мы играли в покер.

Грег остался при своих, зато я отыграл у Семена свои деньги да еще выиграл всю его наличность плюс двести монет в долг. Поделом паршивцу – не будет впредь каркать!

Говорят, что теперь нашему командующему уже лучше. Припадки буйства у него совсем прекратились, под наблюдением лучших врачей его превосходительство стал спокоен и дружелюбен. Лишь изредка он перестает реагировать на окружающее и принимается яростно выкрикивать из окна палаты:

– Пузанчик Ржавый! Жужжало Большой! Ктырь Германский!

Гулять в больничном сквере ему пока не разрешают, во всяком случае в теплое время года, ибо он приходит в неистовство, заметив поблизости от себя любое насекомое, и растоптал не одну клумбу, гоняясь за каким-нибудь безобидным кузнечиком. Поговаривают, что в свободное время его превосходительство сочиняет и намеревается передать в Генштаб семантически обоснованный проект изменения всех «насекомых» названий боевых кораблей на «паучьи», «клещевые» и «многоножковые».

Но медицина быстро приводит его в норму.

Между прочим, «Вертун Навозный», разведчик, высланный к заранее вычисленному месту встречи двух флотов и великой битвы, не нашел там никаких следов присутствия Потусторонников. Кое-кто думает, что они испугались принять бой, но лично мне кажется, что у них возникли те же проблемы.

Интересно все же: как выглядят на их родной планете существа, заменяющие им насекомых?

И как называются?

## Девальвированный

– Осторожнее, раззява! – грянул голос, когда я, зазевавшись, наступил в лужу.

Голос шел снизу. От неожиданности я едва не уронил сумку с продуктами. В ту же лужу.

Нет, я все понимаю: водоемы потому и существуют, что они необходимы. Лично мне необходимы аквариумы, чистая речка на даче и раз в год море, но и от мутных луж на асфальте кому-нибудь, наверное, есть польза. Воробьям, к примеру. А я не эгоист и снисходителен к прочим формам жизни, исключая микробов, клещей, нематод и соседа-алкоголика дядю Вову. Стало быть, снисходителен и к их нуждам.

Промочил ноги – вини себя. При чем тут лужа, оставшаяся от позавчерашнего ливня? Чертыхнись и топай себе дальше.

Это теория. На практике мне трудно припомнить, что я сделал в первую очередь: вспотел или отскочил в сторону метра на четыре. Кажется, это произошло одновременно.

Огляделся – никого. Не лужа же заговорила? Оставалась гипотеза о слуховой галлюцинации – хотя с чего бы при здоровом-то образе жизни? Мухоморов я не употребляю, к фармакологии равнодушен, и в роду психбольных не было…

Хорошо, что меня никто не видел. В чужом поле зрения я вряд ли подошел бы к луже еще раз и уж наверняка не стал бы с умным видом исследователя касаться ее носком ботинка.

– Так-то лучше, – одобрил голос. – Теперь говори: чего просишь?

– Ничего, – брякнул я, с запозданием вспомнив сказки о Золотой Рыбке и Емелиной щуке. Хотя в этой полупересохшей луже сел бы на мель и головастик, не то что порядочная щука.

– Это хорошо, – с ясно различимым удовлетворением произнес кто-то невидимый. Хоть тресни, голос шел из лужи. – Одобряю. А то ходят тут всякие… Может, ты и мою просьбу выполнишь?

– Может быть, – осторожно ответил я. – А что надо-то?

– Ты случайно помочиться не хочешь?

– Н-нет…

– Жаль. Ну тогда хоть плюнь. Да-да, в лужу… Стой, не так!

– А как? – спросил я.

– Как, как… Всему вас теперь учить надо. Почтительно! С благоговением! Сумеешь?

Час от часу не легче. Я еще раз огляделся. На асфальтовой пешеходной дорожке по-прежнему никого не было, а буйная листва тополей закрывала обзор из окон близлежащих домов. Пожалуй, можно было попытаться благоговейно плюнуть, не прослыв идиотом.

Третья попытка вышла сравнительно удачной, и неведомый голос признал ворчливо:

– Ну вот, совсем другое дело… Жертва принята.

– Какая жертва? – оторопел я.

– Жертва богу, бестолочь! На худой конец нужна хоть какая-нибудь органика. И главное, чтобы почтительно. Голубь нагадит – мне с того проку нет. А люди еще хуже. Денег, что ли, с тебя требовать? Ведь не дашь. Я уже не говорю о гекатомбе. Все вы нынче такие…

– Слушай, а ты вообще кто? – задал я давно созревший вопрос.

Молчание. Наверное, мой собеседник оскорбился. А я, изнывая от любопытства, уже не мог уйти просто так.

Чего ему хочется? Почтительности и благоговения? Ладно, постараюсь. Чего еще? Золота? Черного барана? Белого петуха? Насчет гекатомбы – перебьется, я не на мясокомбинате работаю, а монеткой пожертвую…

Из горсти мелочи, что обнаружилась в кармане, я извлек полтинник (нечего баловать неизвестно кого!) и, приняв вид торжественный, возвысившись, насколько смог, мыслями и духом, уронил подношение в лужу. Подействует или нет?

Подействовало сразу. Середина лужи взбурлила, вздулась горбом и явила миру этакого полупрозрачного мальчика-с-пальчик. Правда, мальчик был изрядно бородат, а, присмотревшись, я узрел, что он еще старше, чем я поначалу подумал. Этакий гомункулус-пенсионер, безуспешно пытающийся принять грозный облик. С полминуты мы молча глядели друг на друга.

– Дожил! – сказал он наконец и безнадежно махнул рукой. – Никто не боится. Громовержец! Лужеплаватель! Плевку рад…

Любопытство продолжало грызть меня, но теперь к нему примешалась некая доза жалости.

– Кто… вы? – повторил я вопрос совсем иным тоном.

– Глухой, да? – накинулся он на меня. – Громовержец я, понял? Зевс, царь богов, владыка Олимпа! Бывший владыка… – Боевой порыв его быстро угас, сменившись вздохами. – Бывший царь. И громовержец, кстати, тоже бывший. Такие дела…

– А теперь вы кто?

– Не видишь, что ли? – обвел он вкруг себя рукой и саркастически засмеялся. – Вот мои владения. Вот эта лужа. Зевс – бог лужи! Смешно?

– Нет, – соврал я.

– Мне тоже не смешно. Лужевладелец, лужезнатец и лужепроходец. Тьфу!

– А если лужа высохнет?

Он вздохнул.

– Обязательно высохнет. Зимой я вообще в спячку впадаю, а летом – так… слегка сублимируюсь. Ты ведь не станешь мне воду таскать, нет?

Это он верно угадал.

– Можно уменьшить испарение пленкой жидкого масла, – предложил я, заметив на поверхности лужи радужные разводы и немного подумав.

– Оливкового? – оживился он.

– Пока что подсолнечного, – сказал я, доставая из сумки пластмассовую бутыль. – Рафинированного. Тоже, кстати, органика.

Я влил в лужу четверть бутыли. Пленка получилась что надо, основательная. Теперь я не посоветовал бы купаться в этой луже никакому воробью.

– Фу, какая гадость! – пробормотал Зевс, но, кажется, брюзжал больше для порядка. – В следующий раз принеси оливкового.

– Яволь, экселенц.

– Издеваешься? – встопорщил он бороду. – Над богом – издеваешься?!

– Ни в коем случае. Сочувствую.

– Что? Прекрати немедленно! Я же все-таки бог, мне это вредно. Кинь-ка лучше еще монетку. Только, чур, благоговейно, а то толку не будет!..

Я выполнил требуемое. Он сразу расцвел, чуть-чуть подрос, приосанился и благосклонно кивнул мне: молодец, мол, делаешь успехи.

– Почему бы вам не поселиться в фонтане? – спросил я. – Туда многие кидают монетки. А реки? Озера всякие, каналы?.. Пруды, наконец?

По тому, как он сразу скривился, я заподозрил, что ляпнул чушь. А ведь верно: насколько я помню читанные в детстве греческие мифы в адаптированном пересказе, каждый порядочный водоем, будь то ручей или пруд, обязательно имел свое божество. Пусть мелкое. Знамо дело: командовать плавунцами да головастиками – не велика должность.

Но все-таки должность.

– Все кресла уже заняты, да? – схохмил я и понял, что попал в точку. Пришлось задобрить Зевса еще тремя монетками, благоговейно булькнувшими в лужу, прежде чем я вновь сумел вызвать его на разговор.

История громовержца была ужасна. Можно уберечься от потомка, который должен тебя свергнуть, попросту не родив этого конкретного поганца, но как уберечься от девальвации? Боги-то размножаются! Причем размножаются они, как и люди, в геометрической прогрессии, а область их деятельности практически не растет, да и Тартар не резиновый, чтобы беспрерывно низвергать в него избыточных бессмертных. И каждый сопляк-потомок, будь то сын, внучатый племянник или вообще седьмая вода на киселе, так и норовит хапнуть то, что еще не расхватано, а то и оттягать у другого. В том числе и у папаши, двоюродного дедушки и так далее. Курочка, как известно, по зернышку клюет, а вода камень точит. В том числе та вода, что седьмая на киселе. В античные времена с теографическим кризисом на Олимпе еще удавалось худо-бедно справляться, но потом…

Он не пожелал изложить, что было потом, но можно было догадаться. Ни бесчисленные толпы германских князьков, ни пять тысяч современных саудовских принцев не могли сравниться с роящимся скопищем олимпийцев. С беспрерывно размножающимся и бессмертным скопищем!

Надо думать, началось с того, что растущему поголовью богов стало не до смертных – хватало собственных проблем. Можно представить себе, какие страсти бушевали на перенаселенном Олимпе, ибо ничего увлекательнее дележа власти божественная природа не придумала.

Реакция смертных не заставила себя ждать. Если раньше для успеха торговой сделки только-то и надо было, что принести жертву Гермесу, то теперь надлежало задобрить сотню-другую божеств, притом постоянно ссорящихся между собою. Возможное ли дело?..

Да купец знать не знал, как их зовут!

Подношения прекратились, чего не скажешь о склоках между богами. Кончилось тем, чего и надо было ожидать. Всю цепочку девальваций Зевса мне проследить не удалось, но текущее состояние громовержца я видел вполне отчетливо.

– Бывшего громовержца, – еще раз уточнил он. – У меня и молнии-то мало-помалу оттягали, ни одной не осталось. Теперь в каждой грозовой туче по десятку бессмертных, если не по сотне. И каждый кричит, что это его туча. Сойдутся спорить – крику не оберешься. Молниями швыряются, бороды рвут. Вот увидишь, придет время – в каждой дождевой капле будет сидеть свое божество, да и то скоро на всех не хватит капель. На Олимпе – там вообще беспредел! Элитный же район, так что сам понимаешь: ни снежинки бесхозной, ни песчинки…

Он бы и дальше жаловался на жизнь, горестно иронизируя над сорвавшимися с нарезки правнуками и праправнуками, но тут в конце дорожки нарисовался мой сосед-алкоголик дядя Вова. Судя по характерному медвежьему раскачиванию, он достиг должного градуса и был настроен агрессивно. Встреча с ним не входила в мои планы, так что я поспешил раскланяться с бывшим олимпийцем и удалиться.

Назавтра лужа, несмотря на масляную пленку, изрядно сократилась. Июльское солнце жарило вовсю. Наверное, у каждого жгучего лучика имелся теперь свой бог, мечтающий насолить девальвированному пращуру.

Поэтому я не очень удивился, когда Зевс с готовностью принял мое предложение.

Он и доныне живет у меня в большом аквариуме с вуалехвостами, очень доволен повышением в должности и не брюзжит, если я по забывчивости подсыпаю мотыля не слишком торжественно и вовсе не благоговейно. Ему не нравятся только рыбки: он говорит, что они глупые и гадят.

Насчет второго я не спорю – очевидная же истина. А насчет первого Зевсу виднее. Мне с вуалехвостами философских диспутов не вести и в шахматы не играть. На то у меня есть бог аквариума.

Кстати, он ответственно относится к новой должности, и рыбки под его присмотром чувствуют себя расчудесно.

Недавно я спросил из любопытства о судьбе Посейдона, и Зевс надолго надулся. Оказалось, грозный бог морей устроился совсем неплохо и даже кое в чем перебежал брату дорогу. Он теперь бог искрящих электродвигателей. Работа значительная и требующая квалификации.

Тем лучше. Когда в аквариуме с нотобранхиусами окончательно испортится барахлящий насос, я, конечно, поставлю новый, а старый погожу выбрасывать. Девальвация продолжается, и новому богу я буду рад.

Думаю, мы поладим. Придется только научиться благоговейно включать электричество. Но разве это настолько сложное дело, что мне с ним нипочем не справиться?

## Последнее дело Херлока Шолмса

Всякий в Управлении расследований знал: если уж Рампл, деловито стуча когтями и привычно принюхиваясь, шествует по коридору третьего этажа в главном здании, стало быть, дело серьезное. Где-то случился прокол. По пустякам начальство беспокоило кого угодно, только не сыщика-киноида.

Кто и почему обозвал кобеля исковерканным именем престарелой мисс Марпл из серии древних романов, давно забылось. По традиции все специальные детективы, будь то андроиды, киноиды или даже инсектоиды, получали слегка «подправленные» имена сыскных знаменитостей прошлого, реальных или литературных. В одном подразделении с Рамплом служили, например, толстый пыхтящий тюлень Кюль Руапо, детектив-варан Реппи Сэймон, слон Гремэ и питон Пюден. Можно предположить, что на долю Рампла просто-напросто не досталось подходящего мужского персонажа. Конечно, каждый специальный детектив – изделие штучное, уникальное, дорогущее, их очень немного, но знаменитых сыщиков, оставшихся в памяти человечества, и того меньше.

Рампл ничуть не обижался на свое имя. Комплексовать он не умел. Зато перечень того, что он умел, занимал в личном деле семь страниц петитом.

Темпераментом он напоминал терьера, чутьем – добермана. Длинные стройные ноги заставляли вспомнить о борзых. Лобастая голова могла бы принадлежать сенбернару, но челюсти-капкан, казалось, были позаимствованы у питбуля. Прибавьте к этому силу кавказской овчарки, неприхотливость дворняжки, бесстрашие бультерьера, выносливость лайки, и вам вряд ли захочется оказаться в роли подозреваемого.

Тем более – в шкуре лица, опрометчиво сопротивляющегося аресту. Кое-кто из завсегдатаев исправительных учреждений имел возможность убедиться на личном опыте: Рампл играючи прокусывает любую шкуру.

Хвоста – никакого, даже обрубка. Хвост – индикатор эмоций и злейший враг сыщика. Пролистав однажды спецификации первых моделей детективов-киноидов, Рампл узнал об экспериментах с мускулистым хвостом-кистенем, незаменимым при обезвреживании группы вооруженных преступников, нападающих как спереди, так и сзади. Некий лейтенант Кертонпинк уложил таким образом четверых отпетых рецидивистов. Все же в идее оказалось больше минусов, чем плюсов.

Рампл держался того же мнения. Оружие детектива – интеллект, а хвост с шипастым набалдашником более подошел бы оперативнику или конвойному. Но кому придет в голову применять методы тончайших биотехнологий для выращивания специальных конвойных, когда для этой грубой работы вполне подходят люди? Несколько спецов во внутренней охране Управления – и довольно.

Рампл был кобелем, в противном случае моментально оброс бы свитой четвероногих ухажеров, мешающих следствию. Его сексуальные инстинкты были подавлены – иначе ему пришлось бы разрываться между чувством долга и запахом какой-нибудь блудливой болонки. Его чистый аналитический ум превосходил остротой ум подавляющего большинства людей. Перестроенные голосовые связки позволяли общаться вербально. К сожалению, в голосе Рампла то и дело слышались взлаивающие нотки, отчего его разговоры с людьми, как правило, не отличались особой сердечностью.

А руководитель Департамента дальнего внеземелья генерал-полковник Мориарти был как раз человеком и унаследовал свою фамилию от родителей-итальянцев. Рампл не завидовал ему, хотя знал, что никогда не станет генерал-полковником. И просто полковником не станет. Майор – вот предел для специальных детективов, даже если они андроиды.

О киноидах и говорить нечего, несмотря на извечную симпатию людей к собакам. Симпатия – да, но равные шансы – нет и нет. Рампл носил чин капитана, что подтверждалось одиноким погоном на ошейнике, и не рассчитывал на большее. Разве что удастся с блеском распутать какое-нибудь головоломное и, главное, громкое дело…

Как обычно, Мориарти не пригласил Рампла сесть в кресло – берег обивку. Дождавшись благосклонного кивка, Рампл опустил бесхвостый зад на ковровую дорожку, начинающуюся от двери в кабинет и теряющуюся под столом начальника. Замер, приготовившись внимать. Лишь позволил себе допустимую для киноида вольность: вывалил длинный язык и часто-часто задышал – в кабинете было жарковато.

– У нас ЧП, – сразу взял быка за рога начальник департамента, – Херлок Шолмс пропал.

Рампл перестал дышать и насторожил левое ухо. Правое после распутанного им «дела фугасных мух» слышало хуже.

Он знал Херлока Шолмса. Знаменитый сыщик-андроид служил в другом подразделении того же департамента и достиг практического потолка – майорского чина. Его послужной список был раза в два длиннее, чем у Рампла, и количество неудач измерялось смехотворно малой величиной. Собственно говоря, крупных провалов у Шолмса не было вовсе.

– Прервалась связь с колонией на Уникуме, – брюзгливо информировал Мориарти. – Компания «Новая родина» направила туда своего штатного специалиста по решению проблем. Перебросившись на Уникум, тот обнаружил всех людей мертвыми, после чего запаниковал, немедленно покинул планету и поднял тревогу. Поскольку дело серьезное, от Управления туда был послан Херлок Шолмс. Я сам его послал! – Мориарти весь кипел. – И что же? Шолмс сообщил, что прибыл на место и приступает к расследованию, обязался выходить на связь строго в оговоренное время, но больше никаких сообщений от него не поступало. Уже сорок пять часов он молчит, хотя связь исправна. Меня это, мягко говоря, беспокоит. Надеюсь, вас тоже?

– Так точно, – лающе отчеканил Рампл.

– Планета Уникум признана одной из самых благоприятных для колонизации. А Шолмс – наш лучший специальный сыщик. Что могло с ним произойти?

– Он достиг карьерного предела.

Мориарти побагровел:

– Не думаете ли вы, что Шолмс мог оказаться дезертиром или предателем?

«Это вы так думаете», – точно определил Рампл, но вслух сказал другое:

– Ни в коем случае. Смысл жизни специального детектива – служение закону. Страсть жизни – расследование необычных преступлений, разгадка головоломок. Мы все такие – служим не за чины и награды, хотя от них не отказываемся. Мне ничего не известно об отклонениях Херлока Шолмса от спецификации.

– Тогда с чем же связаны ваши слова?

– Я всего лишь указал на общеизвестный факт. – Слово «факт» Рампл буквально тявкнул. – Отношение к нам, специальным, все мы считаем несправедливым. Но мы честно служим. По-другому мы просто не умеем.

– Еще бы вам уметь по-другому, – пробормотал Мориарти, и Рампл понял: его слова несколько успокоили начальника. – Значит, вас беспокоит судьба расследования и вашего коллеги?

– Так точно, беспокоит.

– Тогда немедленно приступайте к изучению имеющихся у нас материалов. Компания «Новая родина» предоставила нам полное досье по Уникуму. После чего перебрасывайтесь на место и действуйте. Вопросы?

– Где я могу найти этого специалиста по решению проблем?

– В карантине, где же еще. Обычная процедура. К тому же не исключено, что все колонисты, а с ними и Шолмс, погибли в результате неизвестной смертельной инфекции. Еще вопросы? Нет? Идите.


Специалистом по решению колониальных проблем компании «Новая родина» оказался матерый человечище с внешностью призера конкурса вышибал. Наблюдая за ним сквозь непроницаемую для живых организмов мембрану карантинного изолятора, Рампл не заметил никаких следов былой паники. То ли Иван Буряк – так звали «вышибалу» – давно уже успел взять себя в руки, то ли Мориарти преувеличил.

Проще говоря, Буряк мирно валялся на прогибающейся под ним тахте и пролистывал какие-то распечатки, временами делая в них пометки карандашом. Рампл подумал, насколько внешность бывает обманчива. Этого хомо природа щедро одарила бычьей силой и совсем не бычьим интеллектом. Колониальные проблемы заковыристы, и решать их посылают не дураков. Если же надо весомо стукнуть кулаком по столу или, реже, по чьей-нибудь вздорной голове, тут у Буряка, похоже, не было конкурентов.

Рампл ткнул лапой в сенсор, заставив мембрану пропускать звуки. Затем деликатно гавкнул, привлекая внимание. Кашлять он не умел.

Буряк взглянул на него поверх распечаток:

– Ну?

Рампл представился. И сейчас же понял, что спец по проблемам уже обо всем догадался. Впрочем, невелика и премудрость отличить слепленное из разных собачьих пород тело киноида от естественных собачьих гибридов.

– Спрашивайте, – кратко предложил Буряк и сел на жалобно застонавшей тахте.

– Как ваше самочувствие?

– Представьте, прекрасно! – От рокочущего баса задребезжала изолирующая мембрана. – Но у меня еще все впереди.

– Что вы имеете в виду?

– Эпидемию, конечно. Отчего же еще умерли шестнадцать человек на Уникуме? Перебили друг друга? Не похоже. Уверен, это не полицейское дело. Если вы читали мой отчет, то прочли и предварительный диагноз проблемы. Это эпидемия неизвестной болезни, вот что это такое. Мне неясна только продолжительность инкубационного периода. Знаю только, что не более шести месяцев. Пока, как вы видите, я жив, но совершенно справедливо нахожусь в изоляторе.

– Третьи сутки, – заметил Рампл.

– Вот именно! Либо мое пребывание в карантине затянется на шесть месяцев – а именно столько времени пробыли на Уникуме те шестнадцать первопоселенцев, – либо отыщется метод лечения. Либо, наконец, я умру раньше. Сказать вам, что мне более всего по душе, или сами догадаетесь?

– Через полчаса я отбываю на Уникум, – сказал Рампл.

– В самом деле? – Буряк даже привстал. – Ну-ну. Надеюсь, существуют скафандры для киноидов? Я пользовался только маской. Не исключено, что эта зараза проникает через кожу. Никто не доказал, что она убивает только людей. И еще: обязательно прочтите мой отчет.

– Я читал.

– Тем лучше. Постарайтесь вернуться живым. Это не только в ваших, но и в моих интересах.

В течение нескольких секунд Рампл размышлял, стоит ли поделиться с Буряком толикой служебной информации, и решил, что вреда не будет. Разумеется, он нарушал порядок и мог получить взыскание, но Буряк был ему симпатичен. Вот такие-то здоровяки как раз и мрут от мнительности. Полгода – более чем достаточный срок.

– Расслабьтесь, – сказал он. – Думаю, вам ничего не грозит. Если бы вы заразились, то уже были бы мертвы.

– Почему?

– Один наш сотрудник, андроид, прибыл на Уникум вскоре после вас и не вернулся. – На всякий случай Рампл решил не упоминать фамилию знаменитого сыщика. – Думаю, он мертв, как и те шестнадцать. Если речь идет об эпидемии неизвестной болезни, то ее инкубационный период исчисляется часами. Вам повезло.

Неспешно удаляясь, он уловил чутким ухом не несущую полезной информации реплику «ну ни хрена себе!» и сейчас же вернулся к мембране. Работа со свидетелем – тонкое искусство, и Рампл владел им в совершенстве. Одно дело человек, думающий тяжкую думу, и совсем другое – ошалевший от радости. Последний сотрудничает искренне и с удовольствием.

– Еще один вопрос… Не заметили ли вы чего-нибудь такого, что не посчитали нужным изложить в отчете? Я имею в виду субьективные впечатления.

– Да какие там субъективные… – прогудел Буряк. – Одно только скажу: испугался я. Мне враг не страшен, если я его вижу, а так… – Он развел громадными ручищами. – Словом, не на шутку испугался. Обошел бочком-бочком помещения – и пулей назад, в гиперкабину. Еле-еле обратные координаты набрал. Дрожь била. Все это, понятно, не для протокола…

– Понимаю, – кивнул Рампл. – Вам еще не приходилось видеть шестнадцать покойников…

– Да при чем тут покойники! – завопил Буряк. – Видел я покойников будьте-здоровы! Может, побольше вашего видел! Работа такая. Новые планеты – это вам не фунт изюма. А вот чего я никогда не видел, так это блаженства на лицах мертвых! Такого блаженства, что меня жуть взяла! Они умирали с наслаждением, вы понимаете?!


Рампл не врал, говоря, что прочитал отчет Буряка, а лишь недоговаривал. На самом деле он ознакомился экспресс-гипнотическим методом с полным досье на планету и согласился с теми, кто окрестил ее Уникумом. Во-первых, планета была чуть легче Земли, с более чем комфортной силой тяжести для тучных людей, сердечников, астматиков и подагриков. Со временем ее предполагалось развивать как планету-курорт. Во-вторых, продолжительность суток, года, спектр излучения светила, состав и плотность атмосферы не слишком отличались от соответствующих земных показателей. В-третьих, на планете не имелось ни пустынь, ни чересчур высоких гор, ни активных вулканов, а жизнь в ласковых морях не поднялась выше планктонного уровня организации. В-четвертых, на суше имелась макроскопическая жизнь, зато жизнь микроскопическая, по-видимому, отсутствовала. Даже люди не принесли ее на Уникум – земные бактерии и вирусы, не говоря уже об одноклеточных водорослях и грибковой плесени, не приживались в тамошних условиях. Ну чем не рай?

Как обычно, экипаж корабля-«сеятеля» компании «Новая родина», проведя первичное исследование планеты, оставил в уютном местечке на поверхности одного из материков гиперкабину и пару жилых куполов. Несколько суток спустя гиперкабина выбросила на почву Уникума шестнадцать добровольцев-квартирьеров – восемь мужчин и столько же женщин. Им предстояло прожить на Уникуме год, изучая местность, возделывая поля, выявляя местные источники пищи, расширяя первичный поселок для приема следующей партии колонистов, а главное, проверяя на себе саму возможность жить на новом месте. Если все сошло бы благополучно, через год к квартирьерам должна была бы прибыть следующая партия уже из ста-двухсот человек, затем еще и еще, и так вплоть до непрерывного потока колонистов. Стандартная, хорошо отработанная практика.

Не раз и не десять случались осечки. Иногда квартирьерам приходилось эвакуироваться с новой планеты столь спешно, что обтекаемое выражение «срочная эвакуация» на деле означало паническое бегство. Иногда они с трудом выдерживали год, после чего компания признавала планету бесперспективной и списывала убытки. Гибель людей не была чем-то из ряда вон выходящим, человечество платило жизнями за звездную экспансию, но случаи гибели всей партии колонистов отмечались сравнительно редко. Иногда виной тому была недостаточная психологическая совместимость в коллективе первопоселенцев, чаще – какой-либо неучтенный фактор, свойственный новой планете.

Не все ведь обнаруживается во время первичного исследования, на то оно и первичное. Например, полной неожиданностью для квартирьеров стало открытие, сделанное меньше месяца назад: сухопутная жизнь Уникума представлена одним-единственным видом живых существ! Все три царства живой материи – растения, животные и грибы – на поверку оказались либо стадиями онтогенеза, либо экологическими формами одного и того же вида, но никак не царствами. Вот тогда-то за планетой и закрепилось окончательное название. Где еще возможны такие чудеса?

Обнаружилось чудо обыкновенно: в результате будничных наблюдений. Вокруг куполов первичного поселка росли деревья с весьма раскидистыми кронами и крупными, с хороший кокосовый орех плодами. Недозрелые плоды оказались съедобны, отравлений не было. Небольшие существа, напоминающие кроликов способом передвижения и пристрастием к рытью нор, с удовольствием объедали зеленые проростки у стволов деревьев. Наконец, там и сям среди редколесья попадались высоченные шляпочные грибы; их, похоже, никто не ел. В смысле, никто до людей, поскольку и грибы, и «кролики», как уверенно показали анализы, годились человеку в пищу.

Чего же еще желать? Колонисты приободрились, тем более что редколесье с «орехами», «кроликами» и грибами тянулось на весь материк. Решить так просто проблему пищи – да это же рай неземной! Пусть пища эта не особенно вкусна, зато содержит почти все, что надо человеку. И какое изобилие!

Конечно, биологов удивляло полное отсутствие местных аналогов насекомых, почвенных червей и микроорганизмов. Удивляло их и отсутствие хищников. Но настоящее удивление ждало впереди.

Кончилось жаркое местное лето, наступила благодатная осень, суля прохладную, отнюдь не морозную зиму. И вот тут-то прямо перед тамбуром жилого купола с ветки упал перезрелый орех.

Упав, он раскололся, но вместо полусгнившей мякоти внутри оказался новорожденный «кролик». Полежав несколько минут с видом не жильца на этом свете, он внезапно вскочил, отряхнулся и бодро запрыгал к ближайшему древесному стволу, окруженному питательной порослью, каковую и начал немедленно ощипывать. Наблюдавший все это биолог, почувствовав головокружение, присел на складной стул и, подозревая галлюцинацию, продолжил наблюдение одновременно со съемкой на камеру.

За полчаса упало еще пять «орехов». Четыре из них раскололись при падении, выпустив на свет молоденьких «кроликов», а пятый биолог расколол сам. Новорожденный «кролик» внутри оказался вялым, «недоношенным», но и он мало-помалу оклемался и поскакал к зелени. А вокруг падали все новые и новые созревшие плоды, и скоро вся поросль вокруг древесных стволов была съедена под корень. Впрочем, назавтра все равно выросла новая. Похоже, от голода «кролики» не страдали.

Но и это не стало концом сюрпризов. Несколько «кроликов», старых и молодых, жили у биологов в вольере с бетонированным полом, чтобы им не взбрела в голову фантазия прокопаться на свободу. В один прекрасный день самый старый «кролик» ни с того ни с сего упал на бок, задергался, конвульсивно вытянулся, затем свернулся в комок и перестал подавать признаки жизни. Его уже собирались отдать на вскрытие, но как назло дежурный микробиолог Сандра Марш в тот день страдала расстройством желудка на почве местных продуктов и слабой квалификации повара, так что трупику пришлось полежать в вольере не то час, не то два.

За это время он оделся плесенью, в которой микробиолог быстро распознала гифы тех самых грибов, что в изобилии произрастали вокруг поселка. Остальных «кроликов» удалили, вольер заполнили тщательно стерилизованным грунтом и стали ждать. Уже через неделю разросшаяся на трупике грибница выбросила плодовое тело, и этот шляпочный гриб на полуметровой ножке ничуть не отличался от прочих.

А еще две недели спустя было доказано: из грибных спор вырастают отнюдь не грибы. Из них вырастают деревья!

Круг замкнулся. Если дереву удавалось вырасти среди шныряющих вокруг прожорливых «кроликов» (впрочем, жесткая листва основного ростка не слишком привлекала травоядных), то сколько-то лет спустя на нем распускались опыляемые ветром цветы, вызревали «орехи», из которых, как рептилии из яиц, вылуплялись бесполые «кролики», питающиеся нежными боковыми проростками материнских деревьев, и каждый зверек был обречен со смертью стать первичным питательным субстратом для грибницы, чей зародыш он носил в себе с самого рождения.

Все были при деле. Рыхля и унавоживая землю, «кролики» заранее готовили почву для грибов. Грибы охотно перерабатывали мертвую органику, в том числе упавшие от старости деревья. Деревья же обеспечивали энергией фотосинтеза всю экосистему – экосистему, состоящую из одного биологического вида!

Похоже, она умела себя защитить и земным микроорганизмам оказалась явно «не по зубам». А что до земной растительности, то ни черта не боящиеся «кролики» не оставили от посевов на опытном поле ни одного зеленого ростка, несмотря на колючую ограду с сигнализацией. Не так-то просто уберечь посевы от существ, много и с удовольствием роющих! То есть можно, конечно, но урожай влетит в копеечку.

Рампл знал по отчетам, что квартирьеров это не смутило. Основу их стола составляли те же «кролики», грибы и мякоть недозрелых «орехов». Остальное обеспечивал полевой синтезатор, а на складе имелся запас сублимированных продуктов. Жить было можно.

И все же что-то убило поселенцев и, вероятнее всего, Шолмса.

Что?

Скафандр биологической защиты для киноидов действительно существовал. Рампл тщательно подогнал его по росту, скрупулезно проверил работу всех систем, начав с внешних обонятельных рецепторов. Зарядил оружие, опробовал в тире прицел. Над продолговатым, сконструированным под собачью морду шлемом устрашающе торчал ствол бластера. Рампл шевельнул нижней челюстью, нажимая на спуск, и разнес мишень в дымящиеся клочья. Снаряжение было в порядке.

После чего он воспользовался гиперкабиной Управления. Как воспользовался ею чуть ранее Херлок Шолмс.


Куполов было два – большой жилой и рабочий, поменьше. Они были соединены гофрированной кишкой и оборудованы тамбурами – распахнутыми настежь и вроде бы ненужными, поскольку болезнетворных микроорганизмов на планете не нашлось.

Не нашлось или правда не было? Рампл пока не знал ответа на этот вопрос. Смотря как искали…

Грибные гифы еще не успели заползти внутрь куполов. Тела погибших лежали там, где застала их смерть. А застала она их по преимуществу на кухне и в столовой. Чуть заметно тянуло тлением. Осторожно ступая, Рампл обошел все помещения. Все люди были здесь. Вглядываясь в их лица, Рампл понял причину паники специалиста по колониальным проблемам. Да, не каждому дано бесстрастно взирать на эти жуткие оскалы, свидетельствующие одновременно о мучительной боли и невыразимом наслаждении! Иван Буряк не солгал: люди умирали в пароксизмах удовольствия.

Остатки пищи в тарелках, мисках, кастрюлях, неизменно стоящих или валяющихся рядом с погибшими, и вздутые животы мертвецов указывали на причину смерти: вульгарный пережор, вызвавший тот или иной вид кишечной непроходимости. Рампл понюхал засохшую пищу. Пахло начавшим портиться мясом и еще чем-то, но тренированный нюх киноида не учуял известных ему алкалоидов или иных ядов. Впрочем, это еще ни о чем не говорило.

Тело знаменитого сыщика-андроида нашлось в одной из лабораторий меньшего купола. Отдавая честь покойному, Рампл замер по команде «стоять» и горестно подвыл. Затем приступил к осмотру.

То же самое. Почти пустая кастрюля с остатками неопознанной еды. Гримаса наслаждения на лице. Перемазанный пищей рот, перемазанные пальцы. Похоже, великий детектив ел из кастрюли прямо руками. Чудовищно раздутый яйцеобразный живот при вошедшей в поговорку худобе Шолмса выглядел дико.

И еще – масса мелких бумажных клочков, разбросанных там и сям. Часть клочков измазана той же пищей. Значит, Шолмс алчно пожирал неведомую снедь, чавкал и давился, изнывая от наслаждения, его тонкие длинные пальцы сновали от кастрюли ко рту, как ковши экскаваторов, и все пихали, пихали в рот еду… а в малых промежутках между этим занятием, когда рот был набит до отказа, Шолмс рвал в клочки некий документ… И это было, наверное, единственным осмысленным действием, на которое великий детектив был еще способен.

Детектив – и рвал документ? Более чем странно…

Лапам киноида вовек бы не справиться со сбором бумажных клочков. Зато манипуляторы скафандра, подчиняясь мысленным приказам, могли нокаутировать медведя и починить тончайшие часы. Злые языки в Управлении говорили, что скафандр для киноидов имеет также внутренние манипуляторы, предназначенные исключительно для ловли блох. Конечно, это было враньем и инсинуацией. А жаль: при расследовании хищений со склада компании, занимавшейся терраформированием планет в системе Фомальгаута, главный подозреваемый – коммерческий директор компании – умудрился запустить в скафандр Рампла пригоршню собачьих блох (и где только их взял?). Рампл стоически вынес пытку и вывел-таки жулика на чистую воду, не получив в результате даже благодарности от начальства, не говоря уже о повышении в чине. Блох он, разумеется, вывел, но еще с полгода вынужден был подавлять в себе рефлекторное желание почесаться.

Собранные клочки Рампл поместил в контейнер на боку скафандра. Теперь можно было продолжить осмотр. Строго говоря, следуя букве инструкции, Рампл должен был сначала завершить первичный осмотр помещений и прилегающей территории, а уже потом собирать вещдоки, но вещдоки вещдокам рознь. Дунул сквозняк – и иди-свищи их.

Опасения оказались напрасными – вентиляция работала в режиме минимальной мощности, а естественных сквозняков тут не было и не могло быть. Рампл понял это, чуть только окончил осмотр куполов и вышел на воздух.

Редколесье, да… Если подойти формально, то лес с расстоянием между стволами в тридцать-сорок метров можно назвать редколесьем. А если посмотреть наверх – нет. Таких раскидистых древесных крон Рампл еще не видел. Дневной свет с трудом продирался сквозь редкие прорехи в буйной листве. Наверное, сверху весь материк должен казаться сплошным зеленым ковром. Какой уж тут сквозняк, какой ветер! Бледно-зеленые проростки возле огромных стволов мог бы заставить колыхнуться разве что ураган.

Что-то сильно ударило сверху по шлему. Рампл отскочил, крутнулся на месте волчком, ища источник опасности, поводил туда-сюда стволом бластера – и успокоился, поняв, что его ударил упавший с ветки «орех». Прозрачное забрало шлема ничуть не пострадало, а вот «орех» раскололся. На толстый слой опавшей листвы выпал розовый новорожденный «кролик».

Рампл сглотнул. А уж когда «дичь» прытко поскакала к молодым побегам, киноиду стоило труда не кинуться вдогон. Будь прокляты генные инженеры, оставившие специальным детективам часть животных инстинктов! Они полезны, когда надо догонять, хватать и валить преступника, а где он, спрашивается? И много ли времени занимают погони и задержания в работе детектива? Ничтожно мало!

Обойдя купола по кругу, Рампл заметил еще нескольких «кроликов». Похоже, они только и делали, что насыщались. Заметил он и несколько здоровенных грибов – их трудно было не заметить. Пока все соответствовало досье.

Покойники в куполах действовали на нервы. К счастью, в биохимической лаборатории их не оказалось, и Рампл потратил час на тщательный анализ остатков еды. Он справился бы куда быстрее, но первичный анализ обескуражил его. Пришлось проверять и перепроверять.

Пусто… Нулевой результат по всем известным психотропным веществам. Просто невероятно.

В течение следующего часа Рампл пополнял сведения о планете новыми данными. Первопоселенцы изучали Уникум вплоть до момента катастрофы и добросовестно фиксировали результаты наблюдений.

Оказалось, что в самые последние дни им удалось найти причину, по которой местная живая природа не была буквально съедена земными микроорганизмами. Лабораторные эксперименты подтвердили догадку: пыльца деревьев выполняла роль фагоцитов, немедленно уничтожая чужеродные микроорганизмы, да и споры грибов были совсем не прочь слопать самую агрессивную земную спирохету. Пока стоял лес, чужая микроорганика не имела шансов.

Микроорганика – да. А люди?

Дневник, ежедневно заполняемый дежурным, обрывался на полуслове. Рампл пролистал все записи, особенно сосредоточившись на последнем месяце. Перед ним был нормальный дневник квартирьеров на удачной планете: работа, научные эксперименты, иногда бытовые подробности. Серьезных ссор за все время случилось только две, полуторамесячной и двухнедельной давности. Обе по поводу бездарной стряпни. И обе кончились миром.

Стало быть, пусто. Не просматривалось ни «любовных треугольников», ни старых счетов, ни опасной психической неуравновешенности кого-либо из квартирьеров. А за пережаренный бифштекс никакие мало-мальски разумные существа не станут убивать друг друга. Даже люди.

В голове детектива уже сформировалась рабочая версия – фантастическая, совершенно не криминальная, но очень привлекательная. Было только жаль беднягу Шолмса…

Все данные говорили о том, что можно снять скафандр. И все-таки Рампл пока предпочел остаться защищенным.

И еще один час он занимался тем, что про себя назвал пасьянсом и пазлом: раскладыванием и стыковкой множества рваных клочков бумаги на ровной поверхности стола. Помогал чуткий манипулятор, а еще больше аналитическое мышление. Двух кусочков не хватало, но Рампл без труда восстановил недостающее.

«Взять тушку пожилого «кролика» хорошей упитанности, 600 г. очищенных грибов, один незрелый «орех», пучок молодых листьев корневых побегов, соль и пряности по вкусу…»

Слова «соль и пряности по вкусу» были дважды перечеркнуты. Рампл решил, что повар вписал их автоматически, а потом вычеркнул, полагая, что и без них можно обойтись.

«Вымыть «орех», осторожно расколоть его пополам, мякоть разложить по половинкам. Добавить в нее половину мелко изрубленных листьев и половину грибов, хорошо перемешать и оставить в теплом месте на 1 час. Далее смесь выложить в казан или кастрюлю и томить 40 минут на самом малом огне, периодически снимая пену. «Кролика» выпотрошить, отделить мясо от костей, порезать на небольшие кусочки, слегка подвялить в духовке и положить в казан одновременно со второй половиной грибов. Тушить полтора часа на среднем огне. За 10 минут до готовности добавить вторую половину листьев, порезанных не слишком мелко. После снятия с огня выдержать 30 минут под крышкой и подавать на стол».

Гм, тушить… А на чем? На воде? Ничего не сказано… Рампл недоумевал до тех пор, пока не вспомнил, что в земных орехах полно всевозможных масел. Наверное, и здесь так же. Значит, тушение в масле. А почему кролик должен быть старым? Не потому ли, что в его тушке уже начала развиваться грибница?

А в общем, не очень-то и вычурно… Рампл видывал куда более сложные рецепты. Если разобраться, изготовить такое рагу мог и неискушенный кулинар.

Херлок Шолмс, кстати, был неискушенным…

Но он был более чем искушенным детективом и специальным андроидом на государственной службе, а значит, не мог поступить противно Уставу. Не мог, даже если его несгибаемая до сего случая воля была подавлена. Умирая, он попытался уничтожить рецепт.

И еще кто-то – может быть, повар – оказался человеком долга. Он первым порвал бумагу. А Херлок Шолмс подобрал обрывки, склеил их, приготовил по рецепту блюдо…

Оставалось лишь закрыть дело, написав в заключении «причинение смерти по неосторожности» или «несчастный случай». Рампл выбрал «несчастный случай». Он хотел, чтобы семья повара получила компенсацию. Вспомнились слова о недостаточной квалификации покойного. Кулинар-новатор был ни в чем не виноват. Он не умел как следует готовить традиционные блюда, потому-то и искал наудачу новые, используя местный материал.

Вот и нашел…

И еще оставалось удостовериться во всем самому. Разумеется, предварительно надиктовав на всякий случай свои соображения по делу. Покончив с этим, Рампл без труда высмотрел в кроне одного из деревьев крупный, но явно незрелый зеленый «орех» и перебил плодоножку точным выстрелом из бластера. Набрать грибов и нарвать листьев понежнее не было проблемой. А от мысли о предстоящей охоте на «кроликов» с языка Рампла закапала слюна. Детектив даже устыдился. Но ведь не ради удовольствия же, не для потакания низменным инстинктам, а по долгу службы, ради следственного эксперимента!..

Самый крупный, явно немолодой «кролик», взглянув на сыщика, неуверенно пустился наутек – все-таки люди худо-бедно начали приучать местную дичь к осторожности! Тем лучше!

Рампл рванул следом. На мгновение перебив охотничий азарт, мелькнула огорчительная мысль: хватать добычу придется не зубами, а манипуляторами. А, все равно! Главное – догнать.

Стоп! Если версия верна, то бояться инфекции нечего, и можно сбросить шлем прямо на бегу…


– Сначала я полагал, что необычная экосистема Уникума умеет бороться не только с чуждыми ей микроорганизмами, – докладывал Рампл генерал-полковнику Мориарти, – но и с организмами макроскопическими. Что произошло бы, если бы из тамошнего океана вдруг выполз местный аналог кистеперой рыбы, решивший обосноваться на суше? На этот случай единственный сухопутный вид жизни мог предложить разнообразные ответы – например, растительные или грибные яды. А то и периодическое появление «кроликов» с хищными наклонностями и соответствующими клыками. Для некоторых земных насекомых и даже земноводных это стандартная тактика. Не исключено, что экосистема Уникума придумала бы что-то свое, совершенно оригинальное. Короче говоря, я почти убедил себя в том, что она нашла необычный, просто-таки уникальный способ борьбы с таким пришельцем, каков человек…

– Наплевать, что вы там думали, – грубо оборвал его Мориарти. – Докладывайте выводы, а ход ваших мыслей оставьте при себе.

– Слушаюсь, – вытянулся Рампл. – В любом случае дело не по нашей части. Нет мотивов, нет подозреваемых, нет состава преступления. Просто несчастный случай. Повар экспедиции на беду оказался кулинаром-экспериментатором. На основе местных продуктов он сумел создать блюдо, оторваться от которого человек не в силах. Это наркотик, не содержащий алкалоидов, случайно найденная квинтэссенция кулинарного искусства. Тот, кто попробует это блюдо, обречен стать его рабом. Он будет готовить и есть, готовить и есть, пока не умрет. И никакое ощущение сытости, никакие боли в животе не заставят его прекратить это занятие, пока он не погибнет от заворота кишок, мучаясь и наслаждаясь. Но наслаждение будет преобладать до самой последней минуты.

Он сделал паузу, желая, чтобы его последние слова прозвучали как можно более веско:

– Все оказалось проще и грубее, чем я думал. Это не преступление и не ответ планеты на появление на ней человека. Защитная реакция Уникума, несомненно, была бы более надежной – ведь рецепт надо было еще изобрести или, вернее, найти случайно, а самое незначительное отклонение от него радикально меняет вкус и эффект. Я попробовал, и мне чуть пасть не свело… Дело не в Уникуме, а в людях. В отличие от последних, Уникум совершенен. – Рампл потупился. – Разумеется, я не хотел никого обидеть…

– Ну, разумеется! Надеюсь, рецепт у вас?

– Рецепт мне пришлось сжечь, – твердо ответил Рампл. – Можете наказать меня за сознательное уничтожение материалов следствия, но я решил, что так будет лучше. Параграф первый Устава нелюдей: долг перед человечеством выше служебного долга. Я готов отвечать за содеянное.

– Хе-хе, – хмуро сказал Мориарти, сверля киноида взглядом исподлобья. – Так уж и готовы? Ну, допустим, вы убеждены в своей правоте. Ну, допустим, я вам верю. Только допустим. Но кто вам поверит в «Новой родине»? Кто из членов дисциплинарной комиссии, которую мне придется созвать, поверит вам без доказательств? Где доказательства?

– В моей памяти, – улыбнулся Рампл. – Рецепт я запомнил, но делиться им ни с кем не собираюсь. Блюдо это я готовил и лично пробовал. Все необходимые ингредиенты взял с собой. Если вы настаиваете, я готов повторить эксперимент, хотя и не завидую дегустаторам…

– Почему? У них ведь не будет возможности неограниченно насыщаться?

Рампл оскалился в собачьей улыбке. Кивнул лобастой головой:

– То-то и оно. Дегустаторы останутся глубоко несчастными на всю жизнь. А рецепт я не намерен сообщать ни им, ни кому-либо другому. Параграф первый Устава.

– Постойте! Вы пробовали это блюдо – и живы?

– У нас, киноидов, иные вкусовые ощущения, – с достоинством ответил Рампл. – Для меня это рагу – заурядная еда, не очень даже вкусная. Иное дело люди… и андроиды. Я имею в виду беднягу Шолмса.

Генерал Мориарти нажал кнопку на столе. Через секунду в дверях появились сотрудники внутренней охраны – громадный неандерталоид, по виду способный без труда заломать Геркулеса, и угрюмый киноид с торсом мастифа, клыками махайрода и тяжелым шипастым набалдашником на кончике хвоста.

– Я вынужден взять вас под стражу. До выяснения.

Рампл обиженно тявкнул. Человеку никогда не понять, каких трудов стоило ему сохранить остатки достоинства, не заскулив и не взвыв.

– Что убедит вас в том, что я не лгу? – дрогнувшим голосом пролаял он.

– Что? – Мориарти побагровел. – Тарелка с этим самым вашим блюдом у меня на столе! С этой вашей липовой квинтэссенцией!

– Вы действительно хотите попробовать? Осмелюсь предложить провести опыт на приговоренных преступниках.

– Глупости. Я сам проведу опыт. На себе! И нисколько не сомневаюсь, что выведу вас на чистую воду!

– Но…

– Марш на кухню! Это приказ. Вы двое, проследите за ним!..


– Еще! – молил Мориарти тремя часами спустя, ползая за Рамплом на коленях.

По его подбородку текла слюна, а по щекам слезы. Он протягивал вылизанную до блеска тарелку с видом нищего, погибающего голодной смертью. Он мог разжалобить камень. Он мог убить – и убил бы, если бы не знал, что вместе с бесчувственным подчиненным погибнет чудесный рецепт.

– Ну еще хоть немного… – ныл генерал. – Пожалуйста… Песик хороший, лапочка, детективчик вы мой наилучший, еще чуть-чуть…

«Песик? – подумал Рампл. – Ну-ну. Стало быть, я для тебя песик? Ну конечно, ты ведь человек, у тебя две ноги, а у меня четыре. И на этом основании ты генерал и мой начальник, а я, выходит, и гавкнуть на тебя не смей? Но ведь у тебя только одна голова, как и у меня, и не я ползаю за тобой, а ты за мной. Чем же ты лучше?»

Он чувствовал себя победителем. Рисковал – и выиграл. До самой последней минуты в его распоряжении имелась только следственная версия, очень похожая на истину, но все же не стопроцентно надежное доказательство. Поди докажи, когда у тебя и впрямь собачьи вкусовые пупырышки, а не человечьи! И только когда на его глазах свежеприготовленное блюдо продегустировал лично генерал-полковник Мориарти…

Рампл отскочил, увертываясь от генеральских рук. Сделал стойку, как на дичь:

– Кстати. Когда я буду произведен в майоры?

Помочь генералу не могло уже ничто. Но генерал еще мог помочь киноиду. А заодно и всем специальным детективам, от андроидов до инсектоидов, честно несущим службу и вечно зажимаемым бюрократами и ксенофобами из числа начальства. Главное – пробить брешь, создать прецедент…

Рампл не сомневался, что выйдет в полковники еще до вечера, никак не позднее третьей порции.

## Новые гибриды

> Эй, кипи, кипи, бурда!

> Вильям Шекспир

Его зовут Ефим Фомич Выползнев-Нижний. Не слыхали о таком? Все верно, он олигарх не первого ряда, в СМИ особо не засвечен и не стремится. Прессе – от ворот поворот. Охранники камеру разбить могут. А не вторгайтесь без спросу в частную жизнь!

Личность, между тем, интересная. Скажите «Ефим Фомич» – и воображение сразу нарисует вам старого, но крепкого деревенского аборигена, скажем, лесника или пасечника. Черта лысого. Ефим Фомич очень не стар, имеет детское личико, выпуклый лоб и прочие атрибуты дегенеративно-гениального облика, а что любит жить на природе, так тут он прав. На чем он строит свой бизнес, я не знаю и не интересуюсь. Не представляю, чтобы человек с подобной внешностью обладал от природы железной деловой хваткой. Похоже, его просто нашли в капусте. В той самой капусте, на которой тиражируют портрет Франклина.

Собственно, мое какое дело? Я не из завистливых.

Конечно, к нему в усадьбу я бы никогда не попал, если бы он сам не пригласил меня, заподозрив во мне родственную душу. Тут он ошибся. А что емкостью для душа и полива сада у меня служит старый подвесной бак от тактического бомбардировщика, то я не виноват. Кто что хватал. Я – бак. Наши садовые участки когда-то были розданы сотрудникам авиационной фирмы, ну и чего же вы хотите? Железнодорожную цистерну? Бункер от комбайна? Разгонную ступень ракеты-носителя? Это не у нас.

И, уж конечно, не у него. У него – высоченный забор, ограждающий площадь в двадцать пять гектаров, вышколенная охрана, мрачный дом-башня в романском стиле, специально выкопанный пруд с экзотическими рыбами и пеликанами и точная копия Эйфелевой башни в масштабе примерно один к десяти, причем поставленная вверх ногами. Каприз. Кто-то из его «новорусских» приятелей возвел у себя мини-Эйфель, так Ефим Фомич его переплюнул. У него на метр выше, и башня целится в небо не какой-то там обыкновенной верхушкой, а четырьмя ногами. Так интереснее, особенно если смотреть из-за забора. Торчит над окружающим мелким ландшафтом этакая раскоряка, поражая воображение, и на северо-западной ноге второй год гнездятся аисты.

Честно признаюсь, я несколько растерялся, когда Ефим Фомич пожаловал ко мне впервые. Вообразите: раскидываю я компост по грядкам, и тут без спросу является делегация: сам в сопровождении четырех охранников. А за штакетником замер представительский лимузин, длинный, как линкор, мечта президента какой-нибудь Уганды. Я его поначалу и не заметил – мало ли кто мимо ездит, пока я кидаю компост.

Ну, вцепился я в лопату и думаю: за что меня будут сейчас убивать? Кому я поперек дороги стал? Морды у охраны сами понимаете какие, так что мысль резонная. Оказалось – Ефим Фомич сначала сделал стойку на подвесной бак от бомбардировщика, а потом уже на меня.

– Гибрид, – сказал он отрывисто, указав на бак. – Слабовато, но сойдет. Еще есть? Нет? Завтра пришлю кого-нибудь. Лучше станет.

С тем и отбыл, не попрощавшись. А я злорадно наблюдал, как лимузин буксовал на нашей раскисшей от дождей грунтовке.

Назавтра прибыли двое в рабочих комбинезонах. С раздвижной лестницей, кистями и краской. Я решил им не мешать и только цокал языком, глядя, как они работают. И вспомнился мне почему-то Оскар Уайльд, одевший уличного нищего в новый костюм со специальными эстетичными прорехами вместо обыкновенных.

Эти двое отделали мой остроносый бак под акулу. Я сам чуть было не испугался – настолько вышло натурально. А соседка, узревшая эту оскаленную пасть, охнула, обмерла и села на грядку с петрушкой.

Ефим Фомич был доволен. Проехав мимо моего участка в тот же день, на сей раз на внедорожнике, он высунул из окна физиономию, осклабился и показал мне большой палец.

А на следующий день за мной заехал один из его охранников и передал приглашение прибыть в гости.

На всякий случай я вежливо отказался, сославшись на дела. Не тут-то было: к моему уху тут же поднесли мобильник, и Ефим Фомич был крайне убедителен. «Хочу показать тебе кое-что, – сказал он, сразу перейдя на «ты». – Значит, покажу. Не подводи меня под статью о похищении человека, лады?»

Братаном не назвал, и на том спасибо. Я поехал.

И был препровожден – куда бы вы думали? В баню.

Эка невидаль! Бань я не видывал разве? Баня как баня. Рубленая. Возле пруда, как и полагается. Не то на сваях, не то плавучая – чтобы, значит, не бежать по мосткам до глубокого места. Выскакивай из парной и сразу сигай в гидросферу. Удобно.

Вот только сероводородом ощутимо пованивало. С чего бы?

Ну, о том, как мы парились, я подробно расскажу как-нибудь в следующий раз. Чтобы девочки, коньяк или еще какая-нибудь вредная здоровью чепуха – ни-ни. Банщик у Ефима Фомича был квалифицированный и сразу взял меня в оборот, да так, что мало не показалось. Очнулся – плаваю. В бассейне. Пруда ему, конечно, мало, он и бассейн завел…

Гляжу – в стенках бассейна окна. А за ними – я рот разинул – шевелятся какие-то гады!

Противные – слов нет. Не то стебли, не то трубки чуть ли не метровой длины, одним концом в субстрат воткнуты, а на другом конце щупальца метелкой. И шевелятся эти щупальца, шевелятся!

Отвернулся я, чтобы не стошнило, а уж потом заорал. А еще чуть погодя понял: доставил хозяину удовольствие. Он аж крякнул. И ласково так погладил стекло.

Тут бы самое время написать: дескать, щупальца к его руке так и потянулись – но чего не было, того не было, врать не стану. Шевелятся себе щупальца, а на его руку им – тьфу. То ли невкусная она для них, то ли соображают: из-за стекла не достать.

– Вестиментиферы, – гордо объявил Ефим Фомич, насладившись моей оторопью. – Разновидность погонофор. Ты что, о погонофорах не слыхал?

О погонофорах я слыхал. Краем уха. Особый, мол, тип морских организмов, ни на что не похожих. Больше ничего.

Изображать всезнайку я не решился. Оно и к лучшему. Иным людям самое удовольствие – просветить «чайника». Особенно если «чайник» ошарашен. Наверное, редкое удовольствие для Ефима Фомича – ну много ли у него случайных гостей? Он и меня-то зазвал к себе, чтобы похвастаться, а не сидеть собакой на сене. Не ради моего удовольствия, а ради своего.

Обманется в ожиданиях – что тогда? Выгонит голым за ворота? Он может.

Но честное слово, не это соображение заставляло меня вести себя именно так, как предполагал хозяин.

– Ну что, второй заход? – предложил он, когда я пришел в себя и перестал пугаться шевелящихся щупалец.

– Идет.

На втором заходе я обнаружил в парной небольшой круглый иллюминатор. За ним что-то бурлило. Надо сказать, здорово бурлило, как в адской посудине для термообработки грешников. Вода? Скорее уж неаппетитная бурда по рецепту ведьм из «Макбета». Плавали там бурые хлопья, и мельтешила взвесь. Приглядевшись, я увидел остроконечный конус, извергающий клубы черной мути.

– «Черный курильщик»! – ликующе заявил Ефим Фомич, не дожидаясь моего вопроса. – Единственная бутафория во всей системе. Но похож, правда? На самом-то деле вода насыщается сероводородом и солями не в котле, а до него.

Так вот откуда запашок тухлятины, подумал я.

– В каком котле?

– В паровом! Это что, по-твоему, а? Тут за стеклом сто пятьдесят градусов под давлением. Как иначе пищу погонофорам выращивать? Тут серобактерии, железобактерии и еще всякие… При ста пятидесяти им хорошо, а при девяноста они размножаться перестают, холодно им… Так что извини-подвинься – котел, только котел! Заодно парную греет. Пар идет в конденсатор, оттуда уже водичкой с температурой градусов сорок попадает к вестиментиферам моим, а с ним и пища – бактерии. Оттуда – на очистку, обогащение и опять в котел. Понял? Конечно, трубы – нержавейка и титан, среда агрессивная…

– Так это, выходит, аквариум? – прозрел я.

– Экосистемный, – с удовольствием ответствовал Ефим Фомич. – Больше того, это гибрид. Люблю гибриды. Стал бы я держать обыкновенный аквариум!

– Э-э… гибрид аквариума с баней?

До сих пор не понимаю: почему он не выгнал нагишом за ворота такого бестолкового?

– Обижаешь. Не только с баней. Скажи-ка лучше, вода в бассейне не тепловата?

– Тепловата.

– Попрохладнее хочешь? На том берегу пруда со дна холодные ключи бьют. Сплаваем?

– А не далековато? – усомнился я.

– Так мы же не вплавь, чудила!

И что бы вы думали – вытащил Ефим Фомич из стены гофрированную трубку и рявкнул в нее: «Полный вперед!» Как капитан на мостике, ей-ей. В ту же секунду что-то зашипело, лязгнуло, и я ощутил легкий толчок.

Баня пустилась в плавание.

Она плыла с важной медлительностью ковчега, не пугая экзотических рыб и не тревожа толстых пеликанов. Из предбанника я выбрался на обширное крыльцо, оказавшееся палубой. Подо мною бурлила взбаламученная винтом вода. Труба на крыше плавсредства извергала дым. Из слухового окна торчала голова рулевого.

Только сейчас я понял замысел Ефима Фомича во всей его красоте и безупречной логике. Глупо же держать в аквариуме «черный курильщик» и не использовать энергию пара! Вдвойне глупо для человека, помешанного на всевозможных гибридах и работоспособных несуразностях.

Кстати, его усадьба так и называется: «Новые Гибриды». С намеком на тихоокеанский архипелаг, чье название отличается всего лишь на одну букву. Придумка вполне во вкусе Ефима Фомича.

Больше он меня не приглашал. Наверное, знал по опыту: того, кто однажды уронил челюсть, познакомившись с его выдумками, второй раз удивить не удастся. Ничем. А без этого – какое ему удовольствие?

Он и сам гибрид. Ну разве был возможен такой типаж во времена, когда те, кто пошустрее, делили в стране собственность? А время выродившихся отпрысков могучих финансово-промышленных кланов еще не пришло. Вдобавок у Ефима Фомича чересчур много фантазии. Нет, он не то и не другое – посередине и сильно вбок.

Недавно его фамилия появилась-таки в программе столичных новостей в связи со скандалом. Ефим Фомич умудрился приватизировать мусоропровод в недавно заселенной жилой башне, где и сам купил квартиру на тридцатом этаже. Жильцы были недовольны. А я внимательно всматривался в «доработку» мусоропровода, произведенную по велению Ефима Фомича. Судя по всему, труба была тщательно загерметизирована по всей длине сверху донизу. Вместо откидных лотков для мусора появились иллюминаторы из толстого стекла. Дурак-комментатор так и не взял в толк, кому и зачем понадобилось заполнить мусоропровод водой.

Я-то сразу понял. И не мусоропровод это был уже, а часть аквариума, причем опять морского. Для кого? А помните, как в прошлом году сообщалось об успехе японских генетиков, неизвестно для какой научной надобности вырастивших кашалота длиной всего-навсего в тридцать сантиметров? Карманный такой кашалотик. Кормят его живыми кальмарами и подсовывают экземпляры помельче, чтобы не стоял вопрос «кто кого».

Думаете, «утка»? Я и сам так думал, пока речь не шла о Ефиме Фомиче. Он странный, не спорю, но конкретный до жути. На что-то ведь ему сдался мусоропровод?

Ну то-то же. Белке в клетке надо бегать, чтобы не терять формы, для того и колесо. А кашалоту – нырять поглубже.

За некрупными кальмарами.

## Дарю тебе звезду

Неоспоримый факт: мало кому на свете хотя бы раз в жизни не мечталось иметь богатую тетушку преклонных лет, готовую вот-вот переселиться в лучший мир, оставив все свое состояние обожаемому племяннику. Мечтать – что в этом плохого? Правда, если бы все мечты имели обыкновение сбываться, на том свете из-за тетушек возник бы демографический кризис, – но что нам за дело до мелочей? Однако другой факт, столь же неоспоримый, заключается в том, что и этот-то свет населен богатыми тетушками совсем не так густо, как хотелось бы, и менять этот мир на другой, пусть даже лучший, они отнюдь не спешат. С точки зрения бездетных богатых тетушек дело обычно обстоит как раз наоборот: бедных родственников пруд пруди, но кого ни копни – либо анфан террибль, в жизни ничего не слыхавший о почтении к старшим, либо шалопай, способный за ночь промотать золотой запас планеты среднего размера, либо неисправимый лентяй, а то и просто клинический неудачник, вместе с брезгливой жалостью вызывающий желание оставить ему в наследство бластер с одним зарядом, но никак не состояние. Словом, проблема с наследниками стоит не меньшая, чем с богатыми тетушками – или дядюшками, если угодно. Не исключено, что престарелый Диоген, бродивший днем с фонарем и выкликивающий «ищу человека», подыскивал среди своих родственников того, кому мог бы без опасений оставить свою бочку. У всякой эпохи свой масштаб.

В Трифилии Клюге понятия «лентяй» и «неудачник» сочетались гармонично. О богатой тетушке он не мечтал просто потому, что она у него была, однако надежд на наследство он не питал ни малейших. Во-первых, он видел ее один раз, и то мельком. Во-вторых, бездетная тетушка Октавия имела трех племянников и четырех племянниц – простых, а Трифилий был внучатым. В-третьих, несмотря на свои сто девять лет, тетушка была бодра и не выказывала никакого желания опасно захворать в ближайшем будущем. В-четвертых и в главных, что общего может быть у вдовы миллионера, женщины прагматичной и не склонной к сантиментам, с безалаберным родственником, не способным самостоятельно позаботиться о себе?

Нет, Трифилий Клюге не рассчитывал на серьезное наследство. Иногда, особенно в периоды сквозняка в карманах, его мечты возвышались до надежды получить по смерти старой карги подачку в тысячу-другую космоюаней… быть может, даже в три тысячи, если у дорогой тетушки перед смертью серьезно ослабнет рассудок, – но не больше. Никак не больше.

Хоть бы пять сотен оставила, старая сквалыга!

Надежда умирает последней – это верно сказано. Деньги кончаются раньше. Когда крупье сгреб со стола проигранные Трифилием фишки, тот запустил руку в карман, надеясь, что там окажется монета, достаточная для покупки еще одной – наверняка счастливой! – фишки, пусть даже самого мелкого достоинства. Увы, карман был пуст, а ветхая ткань последнего целого кармана, прорвавшись при нетерпеливом движении, явила дырку. Чертыхнувшись про себя, Трифилий продел в отверстие указательный палец и повертел им за подкладкой. Неумолимая логика говорила ему, что коль скоро дырка в кармане относительно новой, не носимой и трех лет и даже еще ни разу не стиранной куртки появилась впервые и только что, то никакой монеты за подкладкой быть не может, – однако логика в таких случаях дело десятое. И вообще, чудеса вопреки всему иногда случаются, это знает всякий, кто играет в рулетку.

Оговоримся: Трифилий Клюге не был заядлым игроком с вечно голодными глазами, готовым заложить за фишку последнюю, притом еще новую куртку, а с нею штаны, душу и шансы когда-нибудь разбогатеть в придачу; не собирался он, как многие в его положении, и завербоваться на рудники Денеба или Пульхеримы, дабы поставить на кон аванс, выиграть несколько раз подряд и, выкупив свой контракт, зажить в свое удовольствие. Азарт – тот же пучок зелени перед мордой осла, умные пользуются им для облегчения карманов дураков. Умным всегда кажется, что карманы дураков непозволительно тяжелы.

Трифилий был ленив от природы, но дураком себя не считал. В казино его любили не больше, чем залетевшую с улицы муху. Если наличные средства позволяли ему купить несколько фишек, он протискивался между солидными игроками и один или два раза ставил на «красное» либо «черное», изредка на комбинации номеров и никогда – на один номер. Если выигрывал немного – отваливался от стола, словно насытившийся мелкий москит, и, послонявшись по игорному залу, сонно поглазев на игру за карточными столами, на кружение других рулеток, уходил; если проигрывал последнюю мелочь – делал то же самое. Казино виделось ему не золотой жилой, а весьма громоздким средством для убиения времени – довольно типичный подход для тех, кто не любит работать, не желает воровать и не видит срама в том, чтобы довольствоваться жесткой койкой и миской супа от муниципальных щедрот.

Не обнаружив искомого, Трифилий поскучнел и под насмешливым взглядом крупье уже собрался было отойти от стола восвояси, как вдруг слух его был поражен зычным выкликом:

– Кто здесь Трифилий Клюге?

Трифилий съежился. Кричали где-то на полпути между центром игорного зала и главным входом, так что шансы уклониться от встречи, удрав через этот самый вход, были реальные. С другой стороны – кому он мог понадобиться? Полиция не станет так орать, охрана казино тоже. Бандиты, нанятые домохозяином, от которого Трифилий в прошлом месяце удрал, не заплатив, – тем более. Да и не станет хозаин нанимать бандитов – дороже выйдет, чем смириться с потерей ничтожной суммы за трехмесячную аренду клопиной конуры. Администрация теперешней муниципальной ночлежки? А она-то с чего?

Немного осмелев, Трифилий все же занял выгодную для бегства стратегическую позицию и уже оттуда, привстав на цыпочки, попытался рассмотреть крикуна. Хм… ничего особенного. Тип как тип. Посыльный какой-нибудь. Одет, правда, с иголочки, лощеный, аж блестит, но это еще ничего не значит. А дело, видать, срочное, раз нашли и здесь…

Пока Трифилий размышлял, обнаружить ему себя или все же удрать, крик раздался снова:

– Кто здесь Трифилий Клюге? У меня для него деньги.

По залу прошла волна оживления. Кто-то весело предложил хоть сейчас сменить фамилию. Дежурный менеджер, рысцой приближавшийся к крикуну, прекратил движение. Трифилий решился. Сам себе напоминая рыбу, идущую на приманку, он нарочитой развалочкой доволок себя до лощеного типа.

– Ну, я Клюге. Дальше что?

– Палец, пожалуйста.

Через две секунды карманный папиллятор подтвердил идентичность личности. В общем-то Трифилий и не сомневался, что его отпечатки имеются и в полиции, и во многих других местах, о которых лучше не вспоминать, чтобы не расстраиваться.

– Ты откуда, парень? – осведомился он, пряча робость за нагловатым тоном.

– Юридическая контора «Цербер Магнум», – был ответ. – Поверенный в делах госпожи Октавии Риччи. У вас ведь есть тетушка по имени Октавия, не так ли?

– Угу, – ответствовал Трифилий и на всякий случай шмыгнул носом. По правде говоря, он никогда не интересовался фамилией тетушки. Неужели старая грымза догадалась помереть?

– Тогда это вам.

Трифилий вскрыл конверт. Внутри, однако, вместо вожделенных банкнот оказались бумаги.

– А…

– Прочтите сначала письмо.

Трифилий хмыкнул и стал читать. «Дорогой внучек! – писала тетушка (или бабушка?) мелким старушечьим почерком. – Спорю, ты не ожидал, что именно я дам тебе шанс выбиться в люди. Поскорее бросай свою метлу и принимай мой подарок, который я делаю от чистого сердца. Хоть ты и редкостная размазня, было бы не по-родственному совсем забыть о тебе. Надеюсь, подъемных тебе хватит. НЕ ГЛУПИ! ОСМОТРИ СВОИ ВЛАДЕНИЯ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ИХ ПРОМОТАТЬ! Они просто прелесть. Туземцы от людей без ума. Еще увидимся. Твоя тетя Октавия».

Перечитав письмо, Трифилий хмыкнул вторично. Выходило, что тетушка Октавия, во-первых, жива, а во-вторых, до сих пор числит его мусорщиком, хотя с тех пор он успел переменить множество занятий: оператор котлетного автомата, подручный букмекера, поденщик на белковой ферме, живой тренажер на курсах по оживлению свежеутонувших и так далее, и тому подобное. Вершиной карьеры была должность мелкого клерка в патентном бюро. В настоящее время Трифилий был не у дел и размышлял, какому бы еще необременительному занятию себя посвятить: вернуться к профессии подметалы или подрядиться на сезон заготавливать ягель для производства лучшей в мире экологичной туалетной бумаги? Оба варианта имели свои плюсы и минусы.

Помимо письма конверт содержал еще две бумаги: подписанную тетей Октавией дарственную, извещавшую о том, что звездная система ЕН113591-87, включающая в себя центральное светило спектрального класса G9 и все космические тела, находяшиеся в области преобладающего гравитационного воздействия указанной звезды, безвозмездно передается в полное и безраздельное владение Трифилию Клюге, а также сертификат от Департамента Галактической Собственности, удостоверяющий действительное наличие в Галактике звезды ЕН113591-87, девятнадцатой относительной звездной величины, не переменной, одиночной, имеющей три планеты, в том числе одну пригодную для обитания человеческого существа без каких-либо специальных защитных приспособлений.

Трифилий перевел дух. Он вспомнил истории о сказочных обогащениях людей, чьи предки еще до эпохи межзвездных перелетов, тысячу лет назад догадались приобрести звезду-другую. Тогда ими торговали все, кому не лень, даже планетарии. Не имея никаких издержек, они драли несусветные деньги за одно лишь право присвоить свое имя паршивой звездочке, едва видимой невооруженным глазом (забавно, что получить звезду в собственность стоило лишь немного дороже), ну а совсем тусклое светило, с трудом различимое в большой телескоп, стоило в общем недорого. Число простаков, купивших галактическую недвижимость, исчислялось миллионами. Над ними посмеивались – но только до выхода человечества к звездам.

Будь Трифилий от рождения чуть любознательнее, он вынес бы из школьной истории некоторое представление о судебных процессах трехсотлетней давности: Билл Уистлер против Земной Конфедерации, Василий Шмыков против Земной Конфедерации и так далее, и тому подобное, – процессах, закрепивших право наследников покупателей звезд на владение галактической собственностью.

Некоторым повезло – они обрели миллиарды космоюаней, продав правительству свои звезды, окруженные семьями удобных планет, или основав компании по их заселению и эксплуатации. Кое-где воскресли монархические режимы – от просвещенного абсолютизма до иерархических пирамид с рабами на первом этаже и императором-богом в мансарде. Зато ничего, кроме лишних налогов, не приобрели владельцы ярких бело-голубых гигантов, стоивших когда-то хорошие деньги. Много ли толку от короткоживущей звезды, в лучшем случае окруженной пылевым кольцом, из которого еще не успели (и не успеют) образоваться планеты?

Одно время были в моде анекдоты о владельцах пульсаров и черных дыр.

Трифилий размышлял. Во-первых, ему пришло на ум, что тысяче космоюаней он бы обрадовался больше. Во-вторых, владение недвижимостью всегда связано с морокой, но отказаться – назовут дураком. Значит, надо брать. Трифилий вздохнул. Что бы значил этот подарок? Тетушка выжила из ума? Бесспорно. Давно пора. И даже если планета окажется вовсе никчемной… хотя нет, написано черным по белому: пригодна для обитания.

– Ты говорил о деньгах, – напомнил он.

– Совершенно верно, – тотчас отозвался поверенный. – Десять тысяч космоюаней. Сообщите только, куда их перевести.

– Сюда. – Вспотев, Трифилий хлопнул себя по карману и немедленно вспомнил о дырке. Ничего, купюры не никель, не провалятся.

Бровь поверенного взлетела вверх.

– Желаете получить наличными?

Несколько секунд Трифилий размышлял. Затем задал деловой вопрос:

– Этого хватит, чтобы туда добраться?

– Билет в оба конца? – уточнил поверенный.

Трифилий подумал.

– Угу.

– Третьим классом – да, – был ответ.

– Грузовым рейсом, что ли? – Трифилий хмыкнул.

– Не совсем так. – Поверенный слегка улыбнулся, показывая, что оценил шутку, хотя Трифилий, имевший слабое представление о межзвездных коммуникациях, и не думал шутить. – На наиболее пригодной для жизни планете указанной звезды имеется гиперкабина. Один миг – и вы там. В понятие класса входит только степень защиты гиперканала от посторонних помех.

Трифилий поковырял в носу.

– Короче… какова она должна быть… эта защита? – несколько гнусаво вопросил он, не вынимая палец из ноздри.

– Разумеется, состоятельные пассажиры предпочитают высшую защиту, – голос поверенного внезапно приобрел криогенные свойства, – однако и защита, обеспечиваемая при путешествии третьим классом, в большинстве случаев вполне приемлема. – Тут он посмотрел на часы, давая понять, что для Трифилия у него припасено очень мало времени.

– А подробнее нельзя? – ворчливо осведомился Трифилий, вытирая палец о штанину. – Что значит «в большинстве случаев»?

Поверенный вздохнул.

– Это значит, что иногда, довольно редко, волновой гиперпакет, в виде которого вы существуете, находясь в гиперканале, подвергается искажениям… очень незначительным, уверяю вас. Возможны ничтожные изменения фенотипа. В самом худшем случае у вас может измениться пигментация кожи, начнется выпадение волос или появится аллергия на что-нибудь. Советую вам не брать это в голову.

Трифилий хмыкнул. По правде говоря, длительное путешествие в грязном трюме рудовоза теперь привлекало его несколько больше, чем перспектива добраться до места назначения в слегка искаженном состоянии. Можно, пожалуй, привыкнуть быть лысым, а заодно и пятнистым, как жираф, – но что прикажете делать, если появится аллергия, например, на воздух?! Но какова тетя Октавия! Могла бы расщедриться хотя бы на второй класс, скупердяйка старая.

– А страховка?

– Ваша звезда застрахована от взрыва или угасания на тысячу лет вперед. Если этого вам покажется мало…

Трифилий икнул.

– Я о страховке путешествия! – сказал он сердито. – Она входит в стоимость билета?

– Страховые компании не страхуют пассажиров третьего класса. – Поверенный вздохнул и опять посмотрел на часы.

– А сколько стоит первый?

– Шестьдесят пять тысяч. Боюсь, что с вашими средствами…

– Ладно, – ворчливо оборвал Трифилий. – Гони деньги.

– Приложите еще раз палец. Вот сюда.

– Зачем еще?

– Необходимая формальность. Она означает, что вы, находясь в здравом уме и твердой памяти, добровольно принимаете дар и берете на себя всю юридическую ответственность, связанную с владением галактической собственностью.

Последняя фраза Трифилию не понравилась. Много ли толку в свалившемся с неба золотом кирпиче, если он размозжит голову?

– А… налоги? – на всякий случай спросил он.

– Уплачены за три года вперед. Да, еще одно условие: вы принимаете на себя обязательство не продавать и не передавать вашу собственность правительству или какой-либо корпорации. В противном случае дарственная теряет силу. На частных лиц запрет не распространяется. Ну, решились наконец?

– А если я откажусь?

– Тогда вам удастся меня удивить. – Поверенный принужденно улыбнулся. – На этот случай у меня есть указание госпожи Октавиии Риччи передать ее дар во владение Цезарю Клюге, вашему двоюродному брату, если не ошибаюсь…

Вместо вопля возмущения Трифилий быстро приложил палец к папиллятору. Нет, тетушка Октавия определенно сошла с ума. Подарить хоть грош ублюдку и пьянчуге, не брезгующему ночевать на помойках, поскольку в муниципальной ночлежке ему отказано за буйный нрав! Грязной скотине, выбившей в прошлом году Трифилию зуб за невинное замечание насчет исходящего от него запаха! Нет уж, братишка Цезарь обойдется без подарка…

Когда банкомат выплюнул пачку купюр, Трифилий уже знал, что с ними делать.

– На всю сумму.

– На десять тысяч? – уточнил кассир.

– Да, и не тяни.

Фишки занимали больше места, чем бумажки. Трифилий хотел ссыпать их в карман, но, вспомнив о дырке, загнул полу куртки, как фартук.

– Сыпь сюда.

– Зачем?! – пискнул поверенный.

– Пусть тетя Октавия сама путешествует третьим классом, – проворчал Трифилий.

– Советую вам одуматься…

Меланхолично посоветовав поверенному отвалить и не маячить, Трифилий двинулся к рулетке. Только теперь он заметил непривычную тишину в игровом зале. Многие с любопытством следили за нечаянным везунчиком, готовым поставить на кон свою удачу.

Лениво пихнув кого-то, Трифилий вывалил из полы всю гору фишек и передвинул ее на «красное».

– Валяй, парень, – подбодрил он крупье.

Шарик забегал. Через минуту число фишек Трифилия удвоилось. По залу прошел шепот. Трифилий сгреб выигрыш и добавил его к первоначальной ставке.

«Красное» выиграло снова.

– Будьте благоразумны! – забубнил в ухо поверенный. – Вам уже с лихвой хватит на второй класс, так зачем же искушать судьбу…

Не удостоив его ответом, Трифилий ладонями отбуксировал выигрыш в прежнем направлении. Террикон фишек на «красном» занял все поле.

Вокруг рулетки столпились зрители. Другие игроки перестали делать ставки. Сейчас на их глазах творилась очередная легенда казино – о чудесном превращении Иова в Креза.

На этот раз шарик бегал особенно долго, затем, начав выдыхаться, на секунду прилип было к черному номеру… и перекатился на красный.

– У вас уже восемьдесят тысяч!.. – шептал поверенный. – Да не будьте же вы дураком!

– Кто дурак? – грозно спросил Трифилий, сгребая выигранные фишки в полу куртки, и, поскольку поверенный замахал руками и забормотал что-то, давая понять, что считает дураком кого угодно, только не Трифилия, добавил ворчливо: – Лучше помоги дотащить, видишь, не помещаются…

Восемь толстых пачек приятно оттянули карманы. Минуту спустя их осталось семь: Трифилий благосклонно дал себя уговорить открыть текущий счет в банке «Цербер Магнум».

Зрители недовольно расходились. Крупье через силу улыбнулся Трифилию: что ж, легенда вышла куцая, но все же это легенда, заходите еще, всегда рады…


Волновой гиперпакет, содержащий в себе пассажира и его багаж, не способен к восприятию внешних раздражителей, поэтому Трифилий вообще не заметил путешествия. В одну гиперкабину вошел, из другой вышел, вот и все. Разница заключалась в том, что первая кабина была одной из многих на центральном космовокзале, а вторая стояла одна-одинешенька на планете, являвшейся теперь личной собственностью Трифилия Клюге.

Первым делом он оглядел и ощупал себя с ног до головы, изменений фенотипа не нашел и повеселел. Вторым делом – осмотрелся вокруг.

Кабина стояла на пляже. Ласковое местное светило – крупный оранжевый шар в пронзительно голубом небе – играло на морской воде мириадами бликов. Некрупные волны с шелестом накатывались на золотой песок. Пахло солью и йодом. По краю пляж обрамляла тенистая рощица – наверное, хорошее место в жаркий день. Деревья напоминали пальмы. Приглядевшись, Трифилий заметил в тени небольшое бунгало.

Рай, да и только.

Трифилий поставил чемодан на песок и разулся. Нагретый оранжевым солнцем песок ласкал ступни, не обжигая. Путь к воде босиком оказался приятным – выходило, что здесь можно обойтись без пляжной обуви, не поджарив пяток. Если еще и море окажется теплым…

Оно оказалось в меру теплым и в меру соленым – как раз то, что надо. Скинув одежду, Трифилий барахтался в полосе прибоя добрых полчаса – затем, сообразив, что ему ничего не известно о местных хищниках, торопливо вылез на берег. Да нет, море как море, вроде без акул и этих, как их… барракуд. Жгучих медуз – тоже ни одной. Нет, в самом деле рай!

Более того – курорт! Отличие только в том, что на этом роскошном пляже нет кабинок для переодевания, шезлонгов напрокат, палаток с напитками и в изобилии разбросанного по песку мусора. Интересно, почему тетушка Октавия не соблазнилась мыслью устроить тут модный курорт для состоятельных землян? Золотое же дно! Предпочла сохранить райский уголок исключительно для личного отдыха?

Хм. Неужели на всей планете только один такой пляж?.. Да не может этого быть! Просто у миллионеров свои причуды, а что до дражайшей тетушки, то ей уже и по возрасту пора подвинуться рассудком. Не использовать по прямому назначению такое местечко – надо же!

Трифилий уже знал, что поступит иначе. Для начала он поселится в бунгало и будет наслаждаться раем в одиночестве, пока не надоест. Затем – вовсе не обязательно работать самому – он свяжется с конторой «Цербер Магнум», пусть эти ушлые ребята подавятся своими комиссионными, но найдут подрядчиков, развернут рекламную кампанию и все такое. Здесь будет дорогой курорт. Кроме того, он, Трифилий, будет сдавать в аренду райские уголки на этой планете и наживет баснословное состояние. Только никакой добычи полезных ископаемых! Запретить навеки. На двух других планетах этой звезды, непригодных для жизни, – пожалуйста, но не здесь!

Трифилий растянулся на теплом песке и засмеялся. Это ласковое оранжевое солнце принадлежит ему. Этот чудесный незагаженный пляж – его собственность. Больше никаких трехъярусных муниципальных коек в убогих ночлежках, никакого бесплатного супа! Если только плоды с местных пальм вкусны и не ядовиты – о чем еще мечтать? Пресная вода? Вон из рощицы бежит ручеек и теряется в песке. Впрочем, в бунгало наверняка проведен водопровод. Ясно также, что здесь не бывает ни сильных штормов, ни цунами – иначе смыло бы к чертовой матери и гиперкабину, и бунгало, да и рощицу тоже…

На ближайшей к бунгало пальме сидел большой, ростом с кошку, лохматый паук и перегрызал черенки шарообразных плодов. Несколько штук увесистых шаров валялись на песке. Трифилий подобрал два, стукнул друг о друга, и один раскололся.

Паук возмущенно зашипел. Трифилий поковырял пальцем мякоть плода.

– Чего шумишь? – ворчливо спросил он. – Может, я это и в рот не возьму, мало ли какую дрянь вы тут шамаете…

Но в рот взял и подвигал языком, прислушиваясь к ощущениям. Затем быстро-быстро выскреб ладонью содержимое скорлупы и переждал судорогу удовольствия. Алчно схватил второй плод, расколол скорлупу о ствол пальмы и опустошил его тоже. Нагнулся за третьим. Паук на пальме задергался и пронзительно заверещал.

– Заткнись, – рыгнув, посоветовал ему Трифилий. – Ты себе еще нарвешь, вон их сколько висит…

После третьего плода захотелось спать. Трифилий съел бы и четвертый, и пятый, если бы в желудке еще осталось хоть немного свободного места. Только теперь он вспомнил о медленных ядах, убивающих не сразу, и махнул рукой. Будь что будет. Если бы поглощать яды было таким наслаждением, человечество давно бы покончило с собой, добровольно и радостно.

Он вошел в бунгало и завалился на кровать. Ему снились райские сады и райские гурии. Решено: надо будет выписать сюда девчонку посмазливее, лучше всего круглую идиотку, чтобы не додумалась оттягать у него этот рай. А пауков – дустом…

Когда он проснулся, стояла ночь. У планеты не было луны, и Трифилий сквозь сон подумал, что для курорта это изъян. А впрочем, поднакопив деньжат, можно будет приказать заарканить подходящий астероид и подвесить его на орбиту – будут курортникам и купания при луне, и серебряная лунная дорожка, и прочая полезная романтика.

Развить эту идею помешало явственное ощущение: он в бунгало не один. Обмирая от страха при мысли о хищниках, ищущих пропитание в ночных потемках, Трифилий дотянулся до выключателя. По счастью, атомный источник не иссяк и не сломался – помещение залил ровный свет. На полу, ослепше моргая глазенками, сидел лохматый паук и тоже, как видно, содрогался от ужаса. Впрочем, при ближайшем рассмотрении он оказался похож скорее на маленькую обезьянку о восьми волосатых лапах. Тот ли это зверек, что давеча собирал урожай с пальмы, или другой, но очень похожий на того, Трифилий не понял.

Иной фауны в пределах спальни не наблюдалось. Трифилий приободрился, сообразив, что при необходимости сумеет разделаться с десятком таких мартышек. Если, конечно, их укус не ядовит.

– Брысь, – сказал Трифилий, неприязненно разглядывая две пары лишних конечностей, прикрепленных к макаке неизвестно зачем. – Пшел вон.

– Ктотыктотыктотыктоты… – волнуясь, заверещал восьмилапый зверек, затем затих, вывернул одну из средних лап в трех суставах, почесал ею спину и с усилием добавил отчетливее: – Кто. Ты.

Трифилий сел на постели и поковырял в ухе. Так. Либо слуховая галлюцинация, либо говорящие зверушки. Эти… паукомакаки. Интересно, они вроде попугаев, или понимают, о чем говорят?

– А ты-то кто, осьминожка? – строго спросил он.

Лохматая осьминожка молчала. На всякий случай Трифилий решил представиться.

– Я новый хозяин этой планеты, понял? Твой царь и бог. Что хочу, то и делаю, уяснил, убогий?

С минуту зверек молча таращился на Трифилия. Затем, не издав ни звука, осторожно попятился, вышел и исчез в ночной черноте.

– Во как, – сказал сам себе Трифилий, несколько озадаченный ночным визитом, – они тут еще и разговаривают…

Он высморкался на пол, отчего несколько успокоился. Проверил еще раз, нет ли кого в спальне, запер дверь на задвижку и, подергав ставни, убедился в их прочности. До рассвета можно было спать спокойно.

Сон был безобразен. Паукообразные лохматые макаки, собравшись толпой вокруг Трифилия, верещали по-человечески, но все разом и каждая свое, так что ни слова было не разобрать. В теплом ласковом море к Трифилию подплывала длинная рыба с носом, похожим на сверло, и, осведомившись: «А ты вкусный?», начинала вворачиваться в него, как бурав. Трифилий сбивал с пальмы похожий на орех плод, и тот, внезапно обнаружив мелкозубую пасть, вещал: «Не ешь меня, я говорящий», после чего сам начинал поедать Трифилия, давясь и причмокивая. Просыпаться было противно, видеть такие сны – тем более.


Утро принесло сюрприз, и приятный: пока Трифилий спал, кто-то аккуратно сложил на веранде целую горку пальмовых плодов. Озадаченно почесав в затылке, помозговав так и этак, Трифилий решил, что не станет обижаться на раззяву, оставившего провиант в чужом жилище. Но и раззява пусть не обижается, если в его отсутствие провиант будет употреблен по назначению. Нечего, понимаешь, разбрасывать еду где попало!

Повеселев при мысли о том, что ему сегодня не придется карабкаться на пальму ради ореха насущного, Трифилий начал день с того, что плотно закусил, устроившись в плетеном кресле-качалке в тенистой части веранды. Утро выдалось жарким. С одной стороны, это было плохо, потому что Трифилий вспотел и подумал, что сегодня босиком по пляжу не походишь; с другой стороны, это было хорошо, потому что чем жарче, тем лучше бродит. Интересно, какова выйдет бражка из этих орехов?.. С содержимым бара-холодильника, имевшегося в гостиной, Трифилий уже ознакомился и признал его недостаточным.

Да, но кто же все-таки приволок орехи? Трифилий съел два и выцедил стакан легкого вина, прежде чем потерял терпение. На песчаной дорожке, ведущей к бунгало, отпечаталось великое множество мелких четырехпалых следов, по-видимому, принадлежавших местным паукомакакам, и несколько больших плоскостопых следов самого Трифилия. Не макаки же решили обеспечить его провизией!

Собственно говоря, почему бы и нет? Мысль эта посетила Трифилия, когда он приканчивал второй стакан, и не показалась слишком уж невероятной. Болтать-то они умеют? Умеют. Стало быть, запросто могут оказаться способными на большее. Как там писала тетушка Октавия: «Аборигены просто прелесть», да?

Он вынул из кармана мятое письмо, перечитал. Нет, не так, но неважно. Владения просто прелесть, а туземцы от людей без ума. Хм. Похоже на то, раз снабжают деликатесами. Стало быть, эти паукомакаки и есть туземцы? Хм-хм. А в доме кто прибирает – тоже макаки, что ли?

Трифилий сорвался с кресла, кинулся в гостиную, затем, задыхаясь от жары и сытости, исследовал спальню. Вот это номер! И как же он вчера не заметил, что везде царит идеальный порядок? Кроме, понятно, смятой постели, но ее, видимо, еще не успели прибрать как следует…

Дамские наряды в гардеробе – от вечерних до пляжных. Противосолнечный зонтик. Почему-то шуба. Ворох нижнего белья в чемодане из умерщвленного земного крокодила. Набор дорогой косметики. Кремы от загара и для загара. Тетушка жила здесь, это ясно. Без прислуги. Вероятно, наслаждалась отсутствием надоевших людей, с пожилыми миллионершами и не такие бзики случаются. А комфорт и порядок в доме ей обеспечивали, надо думать, некие туземцы, которые прелесть…

Трифилий хмыкнул, попытавшись сообразить, сколько прошло дней с момента отбытия тетушки, и понял, что ничего об этом не знает и судить об этом не может. Почему она отчалила, бросив шмотки? Уж если подарила племяннику этот райский уголок, то могла хотя бы оставить записку, швабра старая!

Стоп!.. Не худо бы удостовериться, один ли он на этой планете. В смысле, единственный ли человек, а туземцев, сколь бы прелестными они ни были, можно пока что не брать в расчет…

Будь на нем сейчас его куртка (почти новая), Трифилий непременно запустил бы обе руки в карманы, а указательные пальцы – в дырки, чтобы поковыряться за подкладкой. Так лучше думалось. Однако и без того мысли вскоре приняли определенное направление. Гиперкабина! Учет и контроль!

Бежать по горячему песку босиком оказалось все-таки можно, если не останавливаться, и Трифилий решил не возвращаться за ботинками. Влетев в жаркую, как духовка, гиперкабину, он некоторое время разбирался с панелью управления и обливался потом. Найдя команду «Справка» – ткнул в нее и из потока цифр выудил нужные.

Гиперкабина была установлена полтора года назад. За это время она перебросила на планету 37 человек и отправила восвояси 35 человек, не считая различных грузов. Кроме того, 44 раза кабиной воспользовался курьер-андроид галактической почтовой службы – 22 раза на вход и столько же на выход. В последний раз кабиной пользовались 14 часов 02 минуты назад…

Я и пользовался, подумал Трифилий, слизывая с губ соленый пот. Затем без всякого перехода его пробрало что-то похожее на симптом малярии: внезапный озноб после жара без всякого предупреждения.

На планете находился еще один человек!

На ЕГО планете!

Кто? Почему? По какому праву?

Тридцать семь человек… Ну ладно, поначалу, допустим, сюда явились какие-нибудь землемеры. Затем, надо думать, строительная бригада, быстренько собравшая вот это самое бунгало, вполне себе симпатичное… Затем уже обслуга тетушки Октавии (вероятно, впоследствии отпущенная), а через несколько дней и она сама. Наверняка ее отдых не раз нарушался визитами всяческих управляющих и поверенных из конторы «Цербер Магнум». Трифилий поскреб потный затылок. Ладно, с числом 37, будем считать, разобрались. Не чрезмерное. Но откуда взялся лишний человек? Почему не эвакуировался? Помер он тут, что ли?

Хм, а почему бы и нет. Тут отдал концы, пережрав орехов, тут и похоронен. Или даже не похоронен, а, например, утоп в море, купаясь, тело не найдено. Очень может быть.

Повеселев, Трифилий выскочил из кабины на песок, взвыл, заплясал и что есть духу припустил к бунгало. В ботинках он вторично пересек полосу пляжа, разделся и смыл с тела пот. Вода показалась теплее вчерашней, но освежала. Мелкие волны ласкали тело. Жизнь все-таки была хороша. А тот, кто при такой жизни додумался утонуть, наверняка не стоит доброго слова – дрянь человечишко, меланхолик и черный завистник, вроде братишки Цезаря, чтоб ему отравиться муниципальным супом. И неудивительно, что тело не найдено. Кому оно нужно? Во всяком случае, он, Трифилий Клюге, искать такое тело точно не стал бы и не станет…

Влезая в штаны, он поплясал на одной ноге и вдруг замер, раскрывши рот. По узкой, поросшей пучками травы полосе между рощицей и пляжем по направлению к гиперкабине, явно очень спеша, двигалось искомое тело. И тело это принадлежало тетушке Октавии.

Она не шла – бежала, вернее, пыталась бежать, да так, словно за ней, щелкая зубами, клешнями и хелицерами, гнались все хищники этой планеты. В сто девять лет не очень-то побегаешь, разве что насмешишь людей потешной расхлябанной трусцой, и тем не менее тетушка развивала максимальную для своих лет скорость. Никто и не думал за ней гнаться. Надевая ботинки, Трифилий с довольным видом взгоготнул, наслаждаясь зрелищем, – затем, сообразив, что тетушка вот-вот скроется в гиперкабине, рванул по пляжу наперерез и успел преградить ей дорогу.

– Здравствуй, тетя, – молвил он и сейчас же испугался. Тетушка взвизгнула, нервно оглянулась и попыталась обежать племянника стороной. Трифилий отступил и привалился спиной к дверце кабины, ликвидируя возможность побега. Нет, пусть сначала тетя объяснит, что все это значит!

– Спасибо за подарок, – сказал он. – Э… я очень тронут, тетя.

И испугался еще сильнее: панический взгляд тетушки метался по берегу, задерживаясь почему-то на верхушках пальм. Ничего особенного, кроме двух-трех восьмилапых макак, Трифилий там не заметил. А когда тетушка повернула к нему кирпичное потное лицо, Трифилию показалось, что она сейчас кинется на него и начнет, вереща и задыхаясь, отдирать его от дверцы. Говорить после бега она не могла, махала руками, глотала слюну, и до инфаркта ей оставалось полтора прыжка. Как и до инсульта, впрочем. А лицо, а кожа…

Сейчас Трифилий дал бы тетушке не сто девять лет, а все двести восемнадцать.

– В чем дело, тетя? – спросил Трифилий, твердо решивший не отходить от дверцы, пока тетушка не отдышится и не даст объяснений. – Спасибо, говорю, за подарок. Тронут. Тут райский уголок. А что это у тебя на платье? Паутина такая?

Вечернее платье тети Октавии, когда-то роскошное, и впрямь выглядело плачевно. Если бы оно только выгорело и вылиняло… Если бы глаза и обоняние не говорили о том, что тетушка не снимала это платье очень, очень давно… Но что означали эти белесые нити, во множестве прилипшие к обветшавшей ткани?

Из любопытства Трифилий потянул за одну свисающую. Нить оказалась прочной, порваться не захотела и к ткани, видимо, пристала намертво.

– Убери руки! – взвизгнула тетушка в промежутке между двумя судорожными вдохами и, подышав еще, потребовала: – Пропусти.

– Зачем так торопиться?

Тетушка мало-помалу приходила в себя. Нет, инфаркта не будет, решил Трифилий. И инсульта. Не в этот раз.

– Это… теперь… твое… – через силу выговорила тетушка, обводя рукой пляж. – Я не гощу… без приглашения…

Если за очевидной нелепостью этих слов и прятался какой-то подтекст, то Трифилий его не понял.

– Ну так я приглашаю, – ухмыльнулся он. – Пойдем, тетя, посидим на веранде, по стопочке выпьем… Вещи твои помогу собрать, да и переоденешься заодно… Представь-ка себя в таком виде на Земле, на космовокзале. Хуже Цезаря, честное слово…

Тетушка метнула быстрый взгляд вправо-влево, и взгляд этот показался Трифилию затравленным и тем более странным, что ничего опасного поблизости по-прежнему не наблюдалось. Макаки, конечно, не в счет.

– Пожалуй, – с натугой произнесла она. – Что это я в самом деле… Ну, веди в свой дом, племянник…

«Наконец-то, – с облегчением подумал Трифилий. – А то торчи тут на жаре, уламывай каргу старую, сумасшедшую…». Галантно подскочив, он согнул руку колесом, приглашая опереться, и очень напрасно сделал. С неожиданной силой тетушка оттолкнула его и рванулась в кабину. Изнутри донесся победный вопль.

Трифилий только и успел, что всунуть носок ботинка и помешать дверце захлопнуться. Сейчас же ботинок начали яростно пинать.

– Погоди, тетя! – закричал Трифилий. Его подло обманули, но не об этом он сейчас думал, а о том, что бы все-таки выведать у старой грымзы. – Стой, говорю! Туземцы – они кто? Вот эти самые макаки?

– Да, придурок! Убери ногу!

– Нет, ты постой, ты еще погоди! Они признают… – тут Трифилий затруднился, но все же нашел формулировку: —…верховные права владельца этой звезды с планетами? Они что, правда людей уважают?

Тетушка чуть-чуть приотворила дверцу, но лишь для того, чтобы злобно пнуть Трифилия в коленку. Охнув, тот убрал ногу.

– Боготворят, – донеслось до него, и дверца звучно захлопнулась. Через секунду на ней загорелась надпись «свободно».

Ругаясь, Трифилий вошел. Тети Октавии в кабинке не было.


В бунгало кто-то успел побывать. Расхристанная постель оказалась аккуратнейшим образом заправлена, пол – выметен. Свежепротертые окна сияли чистотой. Кто-то прибрал скорлупу съеденных плодов, беспечно брошенную Трифилием на пол, и тщательно затер несколько пролитых капель вина. Занавески, циновки, ковры – все в образцовом порядке. Бунгало, если его сфотографировать с любой точки изнутри либо снаружи, годилось в рекламный буклет «Вкуси негу с нашей турфирмой». Горка пальмовых орехов на веранде увеличилась как минимум вдвое.

Трифилий съел орех, запил вином. Разбросал по веранде скорлупу. Лить вино на стол пожалел. Прицелившись, плюнул в светильник и попал. Сбегал к пляжу и жестом сеятеля разметал по полу пригоршню песка. Ворвался в спальню и расшвырял вещи. Задумался, не высморкаться ли в занавеску, но решил, что для чистоты эксперимента сделано уже достаточно, и отправился к морю.

На этот раз он не плескался и пяти минут. Возвращаясь, он заметил с десяток восьминогих макак, брызнувших из бунгало во все стороны при его приближении. Та-ак.

Пол – выметен. Ни песчинки. Скорлупа – убрана. Плевок исчез. Вещи – аккуратно разложены.

– Класс, – вслух сказал Трифилий. – С такой обслугой не пропадешь.

Ожидая в душе подобного результата, он тем не менее был доволен. Как быстро управились макаки! И как тщательно!

– Простите, – послышалось за спиной.

Трифилий резко обернулся. Гиперкабина зияла распахнутой дверцей, а перед ним стоял молодой парень в почтовой униформе. Судя по отсутствию особых примет и чересчур дружелюбной улыбке, его единственным родителем был конвейер на биофабрике по производству андроидов средней сложности.

С видом человека, оторванного от больших и важных дел, Трифилий оглядел незваного гостя. Ну, хотя бы почтальон, а не торговый агент, и на том спасибо…

– Галактическая почтовая служба к вашим услугам, – подтвердил андроид догадку Трифилия. – Бываю здесь дважды в месяц, первого и шестнадцатого числа, точно в это время. Плюс доставка сверхсрочной корреспонденции. Прошу прощения, я говорю с господином Клюге?

Трифилий кивнул.

– Вам сегодня корреспонденции нет. Быть может, вы желаете отправить письмо на одну из шести тысяч доступных нам планет? Открытку с фотографией, которая будет сделана немедленно? Посылку в пределах двух тонн? Видеозапись? Галактическая почтовая рада выполнить ваш заказ. Я могу подождать полчаса.

Трифилий помотал головой, и в ней от этого движения родилась мысль.

Почему бы не написать тетушке Октавии или ее поверенному и не потребовать решительных объяснений? Чего ради, спрашивается, тетушка сбежала отсюда, как ошпаренная? Из ума выжила или как?

– Сколько стоит послать письмо?

– Четыре тысячи девятьсот космоюаней за доставку в один конец, – незамедлительно ответил почтальон. – И никаких чаевых.

– Ско-о-олько?! – возопил Трифилий.

– Четыре тысячи девятьсот. Льготный тариф. Первого и шестнадцатого я прихожу сам. Если вам понадобится экстренная доставка, вы можете вызвать меня через гиперкабину, однако в этом случае тариф повышается вдвое. Плюс две тысячи за вызов…

– А ну, сгинь отсюда! – заорал Трифилий, и почтальон, по-прежнему улыбаясь, повернулся и исчез в гиперкабине. Лязгнула дверца.

Бормоча себе под нос разные слова, Трифилий пересчитал наличность. Чуть меньше пяти тысяч. Это что же получается?.. Это получается, что он, Трифилий Клюге, полноправный владелец оранжевой звезды, что висит над головой и не в меру раскаляет пляж, хозяин этой и еще двух планет, не считая астероидов, может оплатить доставку всего-навсего одного письма? Нет, строго говоря, не одного, а трех, если почта удовлетворится чеком на банк «Цербер Магнум». Три несчастных писульки – и прощай финансовый резерв?! Веселенькая перспектива…

Отведя душу сквернословием, Трифилий в конце концов махнул рукой на эту проблему. В крайнем случае галактическую собственность можно заложить. Можно сдать в аренду одну из неудобных планет или обе сразу – вдруг там обнаружится какой-нибудь ценный минерал и найдутся желающие? Можно… да многое можно, в конце концов!

Он хихикнул, вспомнив свою прежнюю жизнь. Вряд ли у него в карманах хоть однажды побывала сотня космоюаней зараз. Зато не было и беспокойства, как бы их не потерять. Живи себе…

А что? Кто помешает и тут жить точно так же? Климат – райский, хотя сегодня немного жарковато. Море – под боком. Деликатесы – с доставкой. А модный курорт… да успеется, когда надоест одиночество! И непременно казино тут устроить, ставить иногда по маленькой…

На веранде, прижавшись к полу, застыли три лохматых зверька. Паучьи лапы осьминожек были раскинуты во все стороны, как у экспонатов энтомологической коллекции. Не хватало булавок и этикетки с названием.

«Сдохли», – пришла первая неприятная мысль, но тут средний зверек, самый большой из троицы, с пролысиной на спине, поднял обезьянью мордочку. Тут до Трифилия дошло, что зверушки (или туземцы?) попросту распростерты перед ним ниц.

– Бог? – чирикнул тот, что с пролысиной.

– А? – переспросил Трифилий.

– Бог?

Трифилию стало весело.

– Ну. Кто же еще. Твой бог, макака.

Зверек, казалось, задумался.

– Тепло, – сказал он. – Слишком.

– Да, – легко согласился Трифилий. – Жарковатый денек выдался. Ничего, к вечеру посвежеет.

Зверьки переглянулись. Затем оба крайних метнулись куда-то за угол веранды и минуту спустя появились снова. Каждый прижимал к животу два ореха. Сложив подношение к ногам Трифилия, они улеглись в прежнюю позицию.

– Не к вечеру, – проскрипел средний. – Сейчас. Прохлада.

– Как я тебе сейчас прохладу сделаю? – изумился Трифилий. – Сказано: вечером.

– Ты бог, – напомнила настырная осьминожка. – Прохлада. Сейчас.

– Кыш! – возмутился Трифилий. – А ну, пошли отсюда! Надоели!

Зверьков как ветром сдуло с веранды. Посмеиваясь, Трифилий подкатил ногой их подношение к горке орехов, принесенных макаками ранее. Вот, значит, почему туземцы от людей без ума: богами считают. Ну-ну. Кормят, прибирают. Ха, да здесь жить и радоваться!

На целую минуту чело Трифилия омрачилось: он вспомнил тетю Октавию, панически бегущую, увешанную какой-то паутиной… От такой-то житухи – бежать? Тут надо крепко повредить извилины… Наверное, и впрямь повредила. Голову напекло.

Вечер и впрямь принес прохладу – не такую, как накануне, но по контрасту с дневным пеклом приятную. Климатизатор в бунгало был, впрочем, иного мнения и не отключался всю ночь.

Наутро Трифилий принялся мозговать, какую бы посуду приспособить под бродильный бак. Еще не покончив с этим делом, он совершенно вспотел. Было еще жарче, чем вчера. Распухшее рыжее солнце, казалось, приблизилось и жарило вовсю.

Страшно было даже подумать ступить на песок босой ногой. Как и вчера, Трифилий пересек пляж в ботинках. Выкупался. Вернулся, позавтракал без аппетита. Даже в тени веранды было жарковато.

– Тепло, – укоризненно раздалось поблизости.

– Сам вижу, – пробурчал Трифилий, но голову все же повернул. У ступеней веранды, держась тени, распластались пять восьмилапых зверьков – ну не мог Трифилий даже в мыслях назвать их туземцами! Перед каждым лежало по два ореха. Хорошие орехи, отборные.

– А-а, – зевнул Трифилий. – Вы это… Вы вон туда их сложите, где куча. И – свободны.

– Прохладу, – искательно чирикнул вчерашний знакомец с проплешиной.

– Свободны, я сказал! – рявкнул Трифилий.

Зверьки вмиг исчезли. Они не появились ни днем, ни вечером, ни на следующий день, ни через один. То есть, очевидно, все-таки появлялись, поскольку в бунгало неукоснительно поддерживался порядок, но на глаза не лезли и невыполнимого не просили. Может быть, потому, что небо затянуло облаками, с моря задул ветерок, жара спала и даже прошел небольшой теплый дождь.

За это время Трифилий приспособил вместо бака большой пластиковый ящик, найденный в кладовке, загрузил его мякотью орехов и выставил на южную сторону веранды. Вечером в облаках появились разрывы. Ветер стих.

Неприятности начались наутро. Во-первых, Трифилий проснулся раньше, чем ему хотелось, от сердитого гудения климатизатора. Во-вторых, вне помещения оказалась такая жарища, какой Трифилий никогда в жизни не испытывал, поскольку ни разу не бывал в Сахаре, а баню не уважал. Немедленно захотелось запереться в спальне и просидеть в ней до ночи. В-третьих, на ступенях веранды, на дорожке, ведущей к веранде, на пальмах, нависающих над верандой, и на самой веранде примостилось сотни полторы, если не две, восьмилапых мартышек. Те, что стояли на освещенных солнцем местах, гримасничали и приплясывали, как грешники на сковородке. Был ли среди них тот надоеда с проплешиной, Трифилий не понял. Проплешины имелись у многих, и клочья вылезшей от жары шерсти валялись повсюду.

А на веранде высилась куча орехов – да какая! В рост человека, не меньше.

– Вы чего? – сипло вопросил Трифилий. – Совсем того?.. Протухнут же. Я столько не съем. – Он вспомнил о баке и о бражке. – И не выпью.

– Прохладу! – не чирикнул, а прямо-таки мявкнул ближайший зверек с облысевшим боком. Вслед за ним тот же клич подхватили и остальные. На веранде стало шумно.

– Прохладу… – тянули одни едва ли не нараспев.

– Прохладу! – чирикали другие, как ни странно, рождая гармоничное двухголосье.

– Прох-ладу!!! – лаяли в такт третьи.

– А идите вы лесом! – возмутился Трифилий. – Где я вам возьму прохладу? Марш отсюда, я сказал! Макаки! Пшли! И шерсть свою заберите!..

Он сам удивился, что зверьки послушались. Через минуту последний из них исчез в пальмовой роще.

Изнывая от духоты, весь в поту, Трифилий добежал до моря. Над гладкой водой висело марево. Дрожали и кривлялись испарения. Вода на мелководье освежала не лучше горячей ванны. Он отплыл подальше, нырнул и только возле дна почувствовал облегчение. Вынырнул, глотнул горячего воздуха, выругался – и заторопился к бунгало. Песок жег даже сквозь подошвы. На мгновенно высохшей коже выступила соль. Будь пляж вдвое шире – выступили бы и волдыри.

На веранде и вокруг веранды, старательно держась тени, восседали зверьки. Кажется, их еще прибавилось.

– Чего опять приперлись? – вознегодовал Трифилий, укрывшись в жидкой тени от пальмы. Толпа восьминогих мешала пройти. Как видно, сознательно перекрыла путь.

Из толпы паукомакак-туземцев выдвинулся один, совершенно лысый с одного бока и клочковатый с другого. Не то верховный жрец, не то просто лучший оратор.

– Ты бог, – старательно, но с запинкой выговорил он. – Ты велишь. Мы служим. Выло… мня… – Он поднатужился и произнес: – Вы-пол-ня-ем. Мы шли лесом. Как ты велел. Еще будем ходить. Если надо.

– Ну и ходи, мне-то что, – буркнул Трифилий.

– Добрый бог. Молим тебя. О прохладе.

– Опять? – взревел Трифилий. – Издеваешься?!

Довести его до ярости удавалось не всякому. Даже когда ему выбил зуб братишка Цезарь, бомж и скотина, Трифилий не полез в драку. Но всякое же терпение имеет предел, черт побери!

Кусаться и царапаться зверушки не пытались, и Трифилий расшвырял их направо и налево. Хлопнул за собой дверью, защелкнул замок. Уфф!

Он не показывался наружу целый день. Ел концентраты из холодильника, пил вино. Спал. Смотрел тетушкины мыльные оперы. Временами подходил к окну и, видя в тени бунгало все тех же макак, бормотал ругательства.

Закат напугал Тирфилия. Огромное солнце цвета накаленного кирпича словно бы собиралось вскипятить океан. А тут еще восьминогим макакам, как видно, надоело принимать позы униженной мольбы – вздыбив остатки шерсти, они вовсю чирикали, выражая негодование, и одна из них запустила в окно палкой. Стекло, разумеется, устояло. Трифилий невольно отшатнулся, затем погрозил кулаком охамевшей макаке и опустил жалюзи. Сейчас же по стеклу забарабанил град камней и палок.

Вот тебе и курорт!

Ночью макаки не разошлись – держали дом в осаде и гневно верещали то поодиночке, то хором, а временами принимались обстреливать стены подручными метательными снарядами, так что Трифилий был благодарен натужно гудящему климатизатору за заглушающий шумовой фон. Спал он мало и тревожно.

Утром, еще более жарким, чем вчерашнее, макаки сгинули. Опасаясь подвоха, Трифилий осторожно приотворил дверь и поборол искушение немедленно ее захлопнуть. Жар стоял невыносимый.

То ли этот жар разогнал восьмилапых туземцев, то ли они разочаровались в своем божестве. Похоже, то и другое разом. Мало того, что весь пол веранды был усыпан шерстью – кое-где валялся и помет, а гора орехов исчезла без следа. Более того: ящик, выполняющий функцию бродильного чана, оказался перевернутым, и зловонная кашица вылилась на ступени. Трифилий втянул голову в спальню, хлопнул дверью, набрал в легкие воздуха приемлемой температуры и облегчил душу непристойным монологом. Нет, это ж только подумать: какой многочисленной бригадой должны были собраться слабосильные макаки, чтобы опрокинуть тяжеленный ящик! Попадись хоть одна – сейчас Трифилий без колебаний пооборвал бы ей лишние конечности.

Весь день он провел взаперти и только молился, чтобы не сломался климатизатор. Макаки не показывались. Обширные листья пальм жухли и сворачивались в сухие трубочки. Оранжевое солнце распухло еще больше; Трифилий его ненавидел. Пульсирующее оно, что ли? Или эта планета того… падает на звезду?

Впервые после того дня, когда в казино на него свалился нежданный подарок, он заглянул в сертификат и внимательно прочитал приложения. Нет, написано же черным по белому: звезда не переменная… Угу. Так… Параметры планетных орбит… Тут Трифилий вначале запутался, но на полке с тетушкиными электронными книгами отыскал словарь и уяснил из него значения слов «эксцентриситет» и «перигелий». Установив причину возрастающей жары – только вздохнул. Сквернословить не было сил.

На четвертый день затворничества он прикончил остатки провизии из холодильника и начал подумывать о хлебе насущном. На пальмах кудрявилась кора, дымились листья. Несмотря на усилия климатизатора, температура мало-помалу поднималась и в спальне, и в гостиной. Выйти наружу более чем на пять минут означало покрыться румяной корочкой и начать шкворчать. Оставалось ждать, терпеть и молиться.

И надеяться, что он будет еще жив к тому времени, когда эта сволочная планета (курорт, как же!) оставит позади перигелий своей орбиты.

Он переждал ночь, а в первых лучах рассвета выскочил-таки из бунгало. Дышалось, как при ингаляции, но все-таки дышалось. Горячий туман укутывал пальмы, мешая прицелиться и сбить орех каким-нибудь предметом вроде палки. Пришлось лезть. Ободрав о ствол ладони, обломав ногти и едва не свернув шею при спуске, Трифилий сумел добыть полдесятка орехов. Он взял три и отнес их в гостиную. Вернувшись за остальными, он не обнаружил их ни на песке, куда они были сброшены с пальмы, ни где-либо поблизости. Только в тумане, как ему показалось, кто-то злорадно чирикнул.

Схватив первую попавшую под руки палку, Трифилий молча ринулся на звук – разгневанное божество, готовое беспощадно карать. Затормозил. Метнулся наугад вправо, затем влево. Никого. Без сомнения, мартышки выдели его, а он их нет. По счастью, направление он не потерял. Памятуя о возможной западне, Трифилий стал отступать к бунгало.

Он успел вовремя, чтобы напасть на воришку, тащившего орех из гостиной через веранду. Услыхав в опасной близости от себя боевой клич разъяренного Трифилия, восьминогий стервец (совершенно лысый, если не считать пучка шерсти на крестце) вякнул, уронил орех и дал стрекача. Полный дурных предчувствий, Трифилий заперся и обревизовал свою добычу. Так и есть, один орех успели утащить, поганцы!

Обида была велика. Что, по милости распоясавшихся макак ему, хозяину планеты, еще раз лезть на пальму? Пока будешь лазать, подтибрят и эти орехи, бунгало-то снаружи не запирается. Да и поздно уже: солнце вот-вот взойдет…

Он вздохнул и принялся завтракать. По счастью, самого худшего не случилось: мякоть не протухла на жаре, утратив лишь сочность и отчасти вкус. Не деликатес, но все же еда.

Обеда у него не было. Ужина – тоже.


Кошмар продолжался три недели. В пик жары температура внутри бунгало достигла сорока пяти градусов, несмотря на все старания трудяги-климатизатора. Днем Трифилий пытался спать, ночью слушал кошачьи концерты обнаглевших туземцев, под утро выходил на промысел. Иногда ему удавалось добыть за одну вылазку четыре, а то и пять орехов. Бывало и так, что он оставался голодным.

От скуки он пробовал читать тетушкины книги. Одна из них, «История религий», была не электронной, а раритетной, бумажной, в потрепанном переплете. В самом начале книги среди замасленных, захватанных руками страниц, повествующих о религиях примитивных, торчала закладка. До середины, а тем более до конца книги тетушка явно не добралась – иные страницы даже не были разрезаны.

С непривычки к чтению Трифилий начал с разглядывания картинок, но вскоре удивил сам себя, буквально впившись в текст. Выходило, что у диких племен отношения с богами строились по принципу «ты мне – я тебе». За удачу на охоте, за урожай и прочие радости дикарской жизни – поклонение и подношения, иногда в виде обмазывания кровью и жиром изображения божества (Трифилия передернуло); за невзгоды же племя лишало нерадивых богов еды, а случалось, и лупило… Наказывало, короче. Во многих примитивных религиях понятие кощунства было очень смутным, а в иных отсутствовало напрочь.

Так вот что означало поведение макак! Хорошо еще, что водопровод не испортили. Хотя тут, наверное, артезианская скважина прямо под фундаментом – ручей-то весь выкипел…

В первых лучах следующего утра, двадцать второго с начала затворничества, Трифилий, выскочивший, как обычно, на фуражировку, первым делом проорал в горячий туман:

– Я не бог! Слышите, вы! Эй, макаки, я вам не бог! Я все наврал!

Он без помех добыл три ореха, а, когда возвращался в бунгало, наткнулся на туземца. Совершенно лысый зверек поднял одну из восьми лап и строго указал ею на Трифилия.

– Ты – не бог?

– Никакой не бог! – с жаром подтвердил Трифилий. От пота у него щипало в глазах, а руки были заняты орехами.

– И не хозяин?

– Хозяин. Владелец этого солнца и этой планеты, а значит, и твой, макака. Но не бог.

Казалось, зверек задумался – впрочем, очень ненадолго.

– Ты, – сказал он раздельно. – Хозяин. Ты. Бог. Лжешь. Плохой. Жарко. Злой бог.

– Так, да? – заревел Трифилий, замахиваясь драгоценным орехом. – А вот пришибу тебя, тогда узнаешь, какой я бог…

Взбив ногами фонтанчики песка, зверек мгновенно исчез в тумане. «Злой!» – чирикнуло оттуда.

Двадцать третий день принес облегчение: прошла большая гроза, и, хотя воздух в бунгало к вечеру накалился до сорока, дышать стало легче. Утром двадцать четвертого дня Трифилий припозднился с выходом на сбор орехов, вернулся в бунгало после восхода солнца, избежав ожогов и теплового удара. Никто не пытался на него напасть. Еще через двое суток он попробовал искупаться в море – вода была горячая, но все же не кипяток.

На следующий день он нашел на веранде два ореха.

Через неделю было все еще жарко, особенно после полудня, но утром и после захода уменьшившегося в размерах солнца – вполне терпимо. Подношения от туземцев с каждым днем увеличивались. Однажды Трифилий, вернувшийся с купания, застал зверьков за приборкой жилища. Работа двигалась к концу: навалившись вдесятером на присохшую к полу веранды безобразную корку от пролитой барды, паукомакаки счищали ее с поразительной ловкостью. При виде владельца планеты они распластались ниц.

– Бог, – чирикнул один туземец, лысый и розовый, с сиреневыми пятнами подживающих солнечных ожогов. – Добрый. Пожалел.

Трифилий хмыкнул и прошел в гостиную. Там все сияло чистотой. В спальне – тоже.

Зверьки не расходились.

– Ну, чего вам еще?

– Прохлады. Мало.

– Ждите, – с приличествующей божеству важной неторопливостью сказал Трифилий. – Будет вам прохлада. Скоро.

В тот же день на веранде появилась новая горка орехов – на сей раз не высушенных солнцем, а прежних, с изумительно нежным вкусом. Где туземцы их хранили, осталось загадкой. Не иначе пережидают жару в пещерах, решил Трифилий, объевшийся и осоловевший. Только ночью выходят… пакостить несговорчивому божеству.


Жизнь снова налаживалась. Иссохшие, скрученные винтом пальмовые листья давно рассыпались в прах, вместо них с дивной быстротой росли новые, радуя глаз свежей зеленью. После буйного цветения на пальмах появились молодые орехи, вяжущие рот, но съедобные и с каждым днем становящиеся вкуснее. Ручей вновь пробился из песка и зажурчал, а климатизатор не надоедал по ночам гудением.

Трифилий блаженствовал. Часть подношения, доходящего до десяти орехов в день, он съедал, часть прятал в холодильник на черный день, а из остатка изготовил-таки очень неплохую на вкус бражку. Мысль о модном курорте, завядшая было совсем во время прохождения планеты через перигелий, ожила, как новый росток из пережившего засуху корня. Ну и что с того, что здесь бывают периоды страшной жары? Это значит, что курортом нельзя будет пользоваться круглый год, только и всего. Но в остальное-то время – можно!

Несколько раз являлся почтальон-андроид с неизменным «корреспонденции для господина Клюге нет» и предложением воспользоваться услугами галактической почтовой по льготному тарифу. Выяснилось, что он не раз посещал эту планету и в «климатически неблагоприятное время», в частности, во время недавнего периода великой жары, но разумно не покидал гиперкабины, а включал световой сигнал о своем прибытии и, выждав время, отбывал восвояси.

Трифилий ел орехи, пил бражку, валялся на пляже, купался и спал. К такой жизни он стремился всегда – и получил ее. Злоба на тетушку давно исчезла. Разве не стоит перетерпеть несколько недель жары, чтобы затем весь год наслаждаться райским климатом?

Спустя два, а может быть, и три месяца – Трифилий не вел учет дням – климатизатор вновь загудел ночью, на этот раз на нагрев. Дни также становились прохладнее. Трифилий уже не купался часами в ласковых волнах, а ограничивался одним-двумя нырками в остывающее море, после чего подолгу грелся в лучах сильно съежившегося светила. Для утренних и вечерних прогулок приходилось накидывать куртку.

В тот день, когда выпал первый снег – еще робкий, сразу тающий на песке, – туземцы принесли особенно богатые дары. На следующий день явились делегацией – нахохлившиеся, зябко дрожащие, обрастающие нежной шерсткой. Сложив орехи на ступени бунгало, паукомакаки дружно распластались на холодном песке – все восемь ног врозь.

– Чего вам? – нелюбезно спросил Трифилий.

Один туземец оторвал от песка мордочку, устремил на божество умоляющий взгляд:

– Тепла…

– Вы же просили прохлады, – ехидно поддел Трифилий.

Глаза туземца увлажнились слезой. Мордочка выражала раскаяние.

– Мы ошибались. Прости. Добрый бог. Дай тепла.

Трифилий вспомнил про эксцентриситет и задумался.

– Так и быть, дам, – молвил он наконец, сообразив, что выкрутиться, пожалуй, будет несложно. – В свое время.

Туземца передернуло – то ли от холода, то ли от черствости божества.

– Тебе мало? – Он указал на дары. – Ты седр… сердишься? Мы принесем. Еще принесем. Много-много. Дай тепла. Сейчас дай.

– В свое время, я сказал! – загремел Трифилий. – А ну, брысь отсюда!

Макаки исчезли. Наученный горьким опытом, Трифилий собрал орехи и забил ими холодильник. К дверце придвинул дубовый стол. Пусть-ка теперь попробуют украсть у бога подаренный провиант!

На следующий день картина повторилась с той разницей, что паукомакаки явились в количестве не менее трех сотен и принесли своему богу не только орехи (успевшие порядком надоесть), но и иные плоды, похожие формой на груши, а вкусом… м-м… ощущения были подобны взрыву – Трифилия даже качнуло от наслаждения. Из воплей макак можно было понять, что они принесли богу лучшее, что у них есть, пусть бог смилуется над зябнущими и пошлет хоть немного благодатного тепла…

Терпения туземцев хватило на три дня – на четвертый не пришел никто. На пятый явилось с десяток зверушек – без подношения. Они кривлялись, гневно щебетали и всячески выражали недовольство своим богом. Трифилий надел куртку, вышел и разогнал их.

На восьмой день он не рискнул выйти: большая толпа восьминогих макак с увлечением занималась тем, что забрасывала окна бунгало камнями и ореховой скорлупой. По-видимому, они были сильно раздражены. Некоторые демонстративно испражнялись на веранде.

Месяц спустя Трифилий сидел у окна, уныло глядя на заснеженный пляж и ледяную шугу, гонимую волнами на берег. Почти все это время он провел в осаде. Иногда выпадали погожие деньки, тогда крохотное оранжевое солнце, поднатужившись, выедало в снежном покрове проталины; на макак, однако, это не производило особого впечатления. В такие дни они просто выжидали, и, осознав, что божество лишь подразнило их призраком тепла, принимались досаждать ему с новой силой. Запас орехов в холодильнике таял.

Трифилий решил держаться. Не будет же холод вечным! Дело кончится тем же, что и в прошлый раз, когда душила жара: вернутся райские деньки, макаки восхвалят божество и восстановят снабжение. Сколько времени длился жаркий период – не больше месяца, так? Значит, и холодный примерно таков же… Это как зима и лето… Стоп! А что, если в афе… в афелии планеты ползут по орбитам медленнее, причем гораздо медленнее, чем в перигелии?

Трифилий метнул книгой в стенку, когда вычитал, что так оно и есть.

В тот день, когда замерзло море, он съел последний орех. Надрывно жужжа, климатизатор едва-едва поддерживал в бунгало нулевую температуру. На пляже вьюжило. Под тяжестью снега гнулись пальмы. Осталось ли на них хоть сколько-нибудь орехов, из бунгало было не разглядеть.

Дудки! Трифилий вынул из кармана зазябший кулак и хватил им по столу. Больше никакого лазанья по стволам, никаких милостей от природы. Он покинет эту планету, и сейчас же. Билет оплачен в оба конца. Нельзя продать эту звездную систему правительству или корпорации – и не надо. Он найдет олуха, согласного заплатить деньги, чтобы стать богом для местных макак…

Перед спринтерской пробежкой Трифилий вспомнил о платьях тети Октавии. Может, надеть два-три под куртку? А на куртку – шубу?.. Нет, не надо: гиперкабина рядом. Если как следует рвануть…

Он распахнул дверь, получил в лицо заряд снежной крупы, задохнулся и закашлялся. Отступил на шаг. Затем удивительно справедливо обругал себя ленивым слизняком, собрался с силами, напружинился и рванул.

Откуда ему было знать, что тонкая паутинка, задетая им в самом начале великолепного спринтерского рывка, обрушит на него сверху ловчую сеть?


Подземная камера кое-как освещалась охапкой гнилушек. Было не очень холодно – как видно, отнорок коридора, где содержали Трифилия, находился далеко от входа в пещерный лабиринт. Если двигаться, вообще не почувствуешь холода.

Но двинуться Трифилий не мог, разве что почесаться, и то не везде. Он мрачно думал о том, что первое впечатление самое верное: не зря он когда-то принял туземца не за макаку, а именно за паука. Все верно. Где пауки, там и паутина. Да еще такая прочная и липкая, что нечего и думать избавиться от пут!

Он потерял счет времени. Звучно капала вода со сталактитов. Большую часть времени он был один. Туземцы появлялись раз в день – во всяком случае промежуток между их визитами Трифилий решил считать сутками – и всегда в количестве не менее десяти особей. После уборки отходов начиналось всегда одинаково: «Добрый бог, пожалей нас…» – и Трифилию вручался орех, который тот немедленно съедал, пока не отобрали; затем макаки приходили в нехорошее возбуждение, крича: «Злой бог! Ленивый бог!» – и небольно, но обидно колотили Трифилия, стремясь получить с бога свое не мытьем, так катаньем. Отросшая шерсть делала их похожими на косматые восьмилапые шарики. Вряд ли им было очень холодно в глубине пещеры, и провизии они, наверное, запасли на всю зимовку, но разве дело только в доме и еде? Им хотелось большего, хотелось разгуливать по планете, когда вздумается, – а божество упрямилось, не желая внять мольбам!

Значит, божество надо заставить…

По одному ореху в день! Это ж только-только не помереть с голоду!

Полуокоченевший Трифилий занимался непривычным делом – размышлял. Ему давно уже стало понятно происхождение обрывков белесых нитей на тетушке – та же паутина! У туземцев сменилось божество, только и всего. Вот почему подлая тетушка поставила непременным условием дарственной требование не продавать и не передавать свою бывшую галактическую собственность ни правительствам, ни корпорациям! В этом случае можно очень долго ждать, когда здесь появится хоть кто-нибудь, да и не назовет он себя хозяином планеты, не потянет в глазах туземцев на нового бога… Бедный родственник – совсем другое дело. Этот примчится сразу…

Наверняка тетушку искали, и всерьез, – старая грымза сделала бы все, чтобы избежать необходимости делать подарки непутевым родственникам! Наверняка она долго, очень долго терпела холодное заточение, надеясь, что ее все же найдут в подземном лабиринте. Не нашли – даже если обнаружили вход в систему пещер. Где тут найти…

Наверняка она ждала, как ждал поначалу Трифилий, что паукомакаки восславят и отпустят ее по окончании зимы. Но, как видно, восьмилапые туземцы, не доверяя более своему божеству, не захотели выпускать его из-под контроля.

И тогда у тетушки остался только один выход.

Трифилий колебался недолго. В один из визитов туземцев он пообещал им тепло и нового доброго бога, если они сей момент принесут ему из бунгало карандаш, конверт и несколько листов бумаги. Сбивая друг друга с ног, туземцы бросились исполнять приказание.

Трифилий с превеликим трудом дотянулся до кармана. Деньги, почти пять тысяч космоюаней, смялись во влажный комок, но были на месте. Ожидая туземцев, Трифилий успел всплакнуть над ними.

«Дорогой братишка Цезарь! – торопливо писал он синими от холода пальцами, сажая буквы вкривь и вкось. – Спорю, ты не ожидал от меня такого подарка. Делаю его от чистого сердца, хоть ты и порядочная скотина. Надеюсь, подъемных тебе хватит…»

Закончив, Трифилий перечитал написанное и решительно вычеркнул «скотину». Его пробрало ознобом при мысли, что будет, если разлюбезный братец сдуру обидится и не примет подарка. Затем он сочинил дарственную, попросил перевести десять тысяч космоюаней со своего счета на имя братца, написал в «Цербер Магнум» о желательности как можно скорее разыскать Цезаря Клюге, после чего велел макакам посменно дежурить у гиперкабины, вручить конверт и деньги почтальону, когда тот появится, и наказать ему не мешкать.

И стал ждать.