# Генерал-адмирал

Роман Злотников

Потерять руководящий пост в компании, особенно если ты профессионал в узкой области, — это проблема. Однако Алексею Андреевичу Коржину повезло: ему не только предлагают работу, но и дают возможность воздать по заслугам обидчикам. И надо же было перед решающими переговорами свалиться с лошади! Очнулся Коржин там, где и падал, — в Санкт-Петербурге. Только не в XXI веке, а в XIX. И из зеркала на него смотрела не собственная стареющая физиономия, а лицо 33-летнего генерал-адмирала Российского флота великого князя Алексея Романова…

На престоле император Александр III, страна богата непризнанными талантами — Попов, Тимирязев, Мичурин, Мосин. За границей Хайрем Стивенс Максим испытывает финансовые трудности, Никола Тесла чувствует себя недооцененным. На Урале ждут залежи железной руды. На землях Трансвааля в Южной Африке пока не разведаны золотые россыпи. У России есть все, чтобы совершить промышленный и технологический рывок, которого не случилось в известной нам истории. Да и цесаревич Николай еще юн, и, как перед любым подростком, перед ним открыты все пути… Возможно, теперь все сложится иначе?..

## Пролог

Я проснулся как обычно — без пятнадцати семь. Открыл глаза, несколько минут лежал, глядя в потолок, а затем повернулся на бок и протянул руку к смартфону. И лишь коснувшись своего НТС кончиками пальцев, внезапно вспомнил, что мне совершенно незачем смотреть, сколько там времени. Ну совершенно незачем. Потому что с сегодняшнего дня я безработный…

Все-таки бросив взгляд на вспыхнувший в темноте экран (ну, чтоб не зря тянулся) и зафиксировав, что проснулся точно как обычно, я еще немного полежал с закрытыми глазами, пытаясь заснуть, но сон уже окончательно развеялся — пришлось все-таки встать и открыть окно. В лофт тут же ворвались морозный воздух и шум проснувшегося города. Я несколько мгновений постоял у окна, дожидаясь, пока чуть продрогну, затем начал энергично размахивать руками и приседать. Зарядка или, скорее, разминка заняла привычные сорок минут, дальше был холодный душ, после чего я, также как обычно, спустился в кафетерий, где чаще всего завтракал, если ночевал дома. В принципе, он открывался в семь тридцать, но до восьми-девяти посетителей там было раз-два — и обчелся, так что основной персонал приходил к половине девятого, а в семь тридцать появлялись только повар и один официант, отпиравший двери и потом скучавший час-полтора с редкими завсегдатаями. Наш дом считался элитным, и цены в кафетерии были соответствующими, то есть большинству «манагеров» не по карману. А большинство из тех, кому они были по карману, предпочитали жить «по куршевельскому времени» — продирали глаза часам к десяти-одиннадцати и только к полудню сползались на «утренний» кофе. Ну, или заказывали его в свою квартиру. Я был одним из немногих ранних посетителей, и за четыре года, прошедших после того, как купил это жилье, весь персонал кафетерия я выучил наизусть, несмотря на свои нередкие и порой довольно долгие командировки.

Сегодня очередь открывать двери выпала Нюше. Она привычно улыбнулась мне и дежурно произнесла:

— Доброе утро, Алексей Андреевич, вам все как обычно?

Я так же привычно улыбнулся в ответ:

— Да, конечно, Анечка, — после чего сгреб с подставки бесплатные «Известия» с рыжеватой вкладкой «Финансовых известий» и, усевшись на свое, можно сказать, намоленное место в глубине зала, развернул хрустящий лист, все так же привычно выискивая взглядом колонки Лондонской и Нью-Йоркской бирж. Человек — раб привычки. Пусть мне это теперь и не надо, но…

Когда Нюша принесла омлет с грибами и кофе, я отложил газету и принялся наблюдать, как она ловко все расставляет на столе. Еще пару дней назад я бы уже терзал смартфон, раздавая указания Георгию и Нине, а заодно поднимая по тревоге юротдел. Никель снова упал в цене, и серьезно, хотя аналитики в один голос утверждали, что цена на него достигла дна еще к прошедшим выходным. При такой цене норвежские рудники практически провалились ниже предела рентабельности, что неминуемо означало резкое падение стоимости их акций. Так что наклевывался неплохой шанс округлить активы, прикупив еще одну европейскую компанию. Но сейчас…

Омлет с трюфелями и крепчайший «Маунтин блю» сегодня проскочили в желудок как безвкусная овсянка. Я некоторое время посидел, размышляя, чем бы заняться, и бездумно гоняя пальцем по столу свой НТС. Нюша, прискакавшая собрать грязную посуду, поинтересовалась:

— Опять куда-нибудь летите?

— Что? — не понял я.

Нюша покраснела:

— Ну, вы обычно как позавтракаете, так сразу в машину, а задерживаетесь, только когда улетаете.

Я несколько мгновений недоуменно смотрел на девушку, потом улыбнулся. Ну надо же, какие аналитики здесь в кафе работают. И все-то они знают!

— Нет, сегодня я никуда не лечу. Просто… торопиться некуда, — не углубляясь, пояснил я. А когда Нюша отошла, задумался. Может, и вправду куда-нибудь слетать? Скажем, в том же Куршевеле сезон еще не кончился, зато все пафосные рожи уже рассосались. Или на Мальдивы рвануть? Не как обычно, выспаться, а так, нормально — взять акваланг, поплавать, покормить огромных мант… Прихватить с собой какую-нибудь длинноногую из «ищущих» и рвануть. Ей, конечно, ничего не обломится, но эти «модели, актрисы и телеведущие» — бабы простые и ласковые, вполне готовы обслужить по полной просто за недельку комфортного пребывания в хорошем отеле. Ну и за висюльку с брюликом. Вот если они вдруг посчитают, что брюлик мелковат, — тогда да, жди скандала. Их ведь волнует не то, что они продаются, девочки страшно боятся другого — как бы не продаться задешево… Ну да на эти мелочи деньги у меня были. И чем не выход? Все равно ведь делать нечего.

Но это были мысли на потом, на через несколько дней или как минимум часов, а вот чем мне заняться сейчас, я совершенно не представлял. Бориса на сегодня я отпустил, и хотя вызвать его проблемы не составляло, срывать водителя с дарованного ему выходного, не придумав ничего путного, было как-то глупо. Несмотря на то что он и так у меня не сильно напрягался. Уж так получалось, что в последние два года большую часть времени я проводил вне Москвы — на Урале, в Сибири, в Казахстане или еще дальше — в Австралии или, скажем, Южной Африке. Вот и в тот день, когда я узнал, что с понедельника останусь без работы, я как раз прилетел из Йоханнесбурга…

Москва встретила меня слякотью. Я спустился по трапу, поеживаясь и кутаясь в летний плащ. Не говоря уж о том, что Йоханнесбург расположен в более теплых местах, там сейчас вообще лето. Как и во всем Южном полушарии. Так что я быстро сбежал по трапу и нырнул в теплое нутро автомобиля. Паспортный контроль пассажиры VIP-бортов проходят сразу по приземлении и сразу в салоне самолета. Не все, конечно, но я уже давно входил в обойму тех самых «не всех», которым положены некоторые эксклюзивные привилегии. Летаю часто, вот и пришлось озаботиться расширением списка удобств. Правда, это потребовало определенных расходов. Но ведь деньги — всего лишь инструмент обустройства жизни, и не более.

— Добрый вечер, Алексей Андреевич, — поприветствовал меня в аэропорту Борис. — К Николаю Сергеевичу?

Я мотнул головой:

— Нет, устал, так что домой. С Колей завтра пообщаемся, в офисе.

Борис надавил на газ, помолчал некоторое время, а затем этак осторожно спросил:

— Так вы ничего не знаете?

Я удивленно воззрился на его затылок:

— О чем?

— Так ведь Николай Сергеевич умер.

— Кто? — выдохнул я, почувствовав, как у меня сразу сел голос. — Коля? Когда?!!

— Да вы, наверное, как раз летели, — понимающе протянул водитель, — семь часов назад. Обширный инфаркт. Даже до больницы довезти не успели.

Я некоторое время сидел, совершенно выпав из реальности, не в силах поверить, что Кольки больше нет, а затем очнулся и понял, что водитель мне что-то говорит.

— Что? — переспросил я.

— Совсем, я говорю, здоровый был, — повторил Борис последнюю фразу, — Гриша его только неделю назад на обследование к Павлу Александровичу возил. Так вроде все нормально было.

Гриша был Колькиным водителем, а Павел Александрович — владельцем клиники, в которой наблюдался весь высший менеджмент нашей компании. Если бы не только что услышанное известие, я бы усмехнулся: как всегда, обслуживающий персонал знает о руководителях все и еще немного. Я именно потому и не держу помощницу по хозяйству, предпочитая вызывать для уборки квартиры клининговые фирмы, а питаться в кафе и ресторанах, что не хочу, чтобы вся моя подноготная была в относительно широком доступе. То есть если кто сильно захочет узнать, конечно, не убережешься — в составе той же клининговой бригады вполне может какое-нибудь «око» прикатить. Но я ничего серьезного дома не держу, так что это, скорее, попытка сделать так, чтобы детали моей личной жизни не обсуждались хотя бы в очереди в кассу ближайшего супермаркета.

— …А едва мы в офисе узнали, что Николая Сергеевича больше нет, так сразу эта нарисовалась.

«Эта» — так Борис говорил о Колькиной бывшей. Угораздило же Кольку в свое время попасться на удочку одной из «ищущих». Впрочем, что к чему, он понял довольно быстро и выкинул эту дамочку пинком под зад. Но вот ребенка заделать ей успел, в итоге у этой появился вполне легальный повод тянуть из Кольки деньги, что она и делала с виртуозным искусством. Если бы не Сергей Никанорович, Колькин отец, анекдот о том, что женщина способна сделать из мужчины миллионера в том случае, если он до этого был миллиардером, у Кольки воплотился бы в жизнь на сто процентов. Ну, почти. С учетом того, что миллиардером Николай так и не стал… Сергей Никанорович сказал: «С семейными делами разбирайся сам, в это я лезть не буду, но угробить компанию не позволю». И был вполне в своем праве — без связей отца Николаю никогда не удалось бы встать на ноги.

Узнав о ребенке, Николай даже попытался помириться с бывшей, он всегда говорил, что ребенок должен расти в семье. Но бывшая уже захомутала очередную «дойную корову», причем с намного более низким IQ. То есть нашла богатого, но тупого. В то время такие еще встречались… Короче, такого, который сумел быстро раскрутиться и срубить бабла, а вот потом, вместо того чтобы пахать, предпочел кидать понты и в свободное от сего занятия время прожигать жизнь на Канарах, в Куршевеле или Доминикане. Естественно, надолго этого типа не хватило. Они все рано или поздно ушли — кто под могильную плиту, кто обратно в продавцы семечек. Но к тому моменту второй подбородок у этой только-только наметился, а слегка округлившаяся фигура, на которую Коля в свое время и клюнул, еще не вышла за пределы параметров моделей, которые используют производители нижнего женского белья. Так что еще один «нормальный мужик» отыскался довольно быстро. Когда же деньги кончились и у этого, а под нижней челюстью у бывшей благоверной отвисло уже даже не два, а три подбородка, стало поздно. На ее счет Коля никаких иллюзий не питал, и за прошедшие четырнадцать лет она успела сделать из сына свое мелкое подобие. Парень прекрасно разбирался в марках модных домов, знал наперечет все самые крутые курорты и умел виртуозно раскрутить «папика» на очередной денежный транш, но к своим нынешним двадцати годам делать ничего не желал категорически — ни учиться, ни развиваться, ни заниматься хоть чем-нибудь. Коля предлагал сыну вложиться в любое дело, куда он только захочет — хоть в модный дом, хоть в автодилерство, — но тот лишь кривил губы и с бесившим любого нормального человека апломбом заявлял, что работают одни лохи, а папик ему просто по жизни обязан, поскольку-де бросил во младенчестве, чем несказанно ранил его тонкую и нежную душу, так что пусть не дурит и отстегивает бабло. А он согласен только на то, чтобы умастить свою тугую, обтянутую модными джинсами от «Дольче и Габбана» попку в самолетное кресло бизнес-класса (а чё, как лох в экономе летать, что ли, да и задница в экономе уже не умещается) и мотануться позажигать на Ибицу. Ну или еще куда «в нормальное место». Травмированную душу малёха полечить…

Коля при любом упоминании о сыне мрачнел, накатывал стакан чего покрепче, но в запой не уходил и таблетки горстями не жрал, продолжая, впрочем, регулярно отстегивать солидные суммы на «содержание ребенка». Когда умер Сергей Никанорович, эта заявилась на поминки и, никого не стесняясь, устроила жуткий скандал, требуя «уважать права ребенка, который только что потерял любимого дедушку». Ну, насчет любви она ни разу не угадала. Не было там никакой любви. Наоборот, Сергей Никанорович как-то даже заявил: «Я стыжусь, что в этом говне есть доля моей крови». Он вообще был суровый мужик, из настоящих, даже фронт зацепил, успев отвоевать два года «сыном полка». Когда мы с Колькой решили покинуть ряды нашей «непобедимой и легендарной», отец ему такой скандал закатил… Колька потом два месяца сигарету за сигаретой смолил, приходя в себя… Так что этой там ничего не обломилось. Даже увеличения ежемесячного содержания. Тем более что доля Сергея Никаноровича, составляющая ровно пятьдесят процентов, отошла даже не Николаю, а в какой-то непонятный фонд, образованный такими же, как Колькин отец, суровыми мужиками, из тех, кто вынес на своем хребте и войну, и атомную бомбу, и рывок в космос, при том до сих пор не продал себя, ничего не забыл и не простил. Никому. Но это я после узнал. А тогда я даже предложил Николаю прощупать, что там за фонд и как насчет восстановить справедливость. Но Колька меня оборвал: «Не лезь, Леха, там очень серьезные люди. Да и по справедливости всё. Ты что думаешь, те связи и деньги, на которые мы раскручиваться начали, они на нас из воздуха свалились?..»

Короче, тогда эта с ее крысенком ушла несолоно хлебавши. Значит, сейчас она землю рыть будет. Я вздохнул. Это ж в каком говне мне теперь бултыхаться…

— Ну так куда ехать? — вновь подал голос Борис.

Я поразмыслил, а затем махнул рукой:

— Все равно домой. Если бывшая Колькина уже в офисе сумела отметиться, значит и в доме у него тоже она хозяйничает.

— Так она же еще в наследство-то не вступила, — удивился Борис.

— И что, — хмыкнул я, — думаешь, это ее остановит?

Мой водитель на пару мгновений задумался и нехотя согласился:

— Это — да. — Но буквально через минуту снова и этак вкрадчиво спросил: — Так это что ж, теперь она со своим крысенышем в компании рулить будет?

А я озадачился. И действительно, как мне теперь выстраивать отношения с совладельцами? О моей к ней антипатии Колькина бывшая осведомлена отлично.

И потому сразу же начнет меня из фирмы выживать. Нет, какое-то время я потрепыхаться могу. И даже вообще удержать власть. Представители того фонда, которому отошла доля Колькиного отца, на всех собраниях акционеров вели себя адекватно, так что перетянуть их на свою сторону — вполне реальная задача, но дальше-то что? Эта с отпрыском теперь фактор непреходящий, сиречь постоянный. Как больной зуб — ноет, гниет, запах изо рта от него, как из помойки… Нет, и так люди живут. Когда другого выхода нет. Но у меня-то не такой случай. А если…

И в этот момент, не дав пришедшей в голову мысли окончательно оформиться, зазвонил мой смартфон. Я выудил его из «кобуры», бросил взгляд на экран и скривился. Да уж, помяни черта… Я несколько мгновений изо всех сил боролся с желанием нажать на «отбой», но затем все-таки поднес НТС к уху:

— Да?

Когда через пять минут я уступил уже ставшему непреодолимым желанию и отключил телефон, сразу почувствовал облегчение — и не только потому, что разговор закончился. Звонил крысеныш. Впрочем, шумное дыхание и визгливые советы его мамочки, обретавшейся где-то рядышком с ним, тоже были вполне себе слышны в динамике. Так вот, как только мне с непередаваемым апломбом сообщили, что согласно час назад оглашенному завещанию и в соответствии с требованиями законов Британских Виргинских островов сын усопшего вступил в права наследования и теперь уведомляет меня, что со следующего понедельника компания его отца более не нуждается в моих услугах, сквозь злость и досаду проступило самое настоящее облегчение. Облегчение от того, что все решилось без меня и что мне не надо терпеть этот гнилой зуб…

Следующие два дня я провел относительно спокойно, подбивая бабки, аккуратно, чтобы комар носа не подточил, составляя отчет о последней командировке и просматривая накопившиеся за время моего отсутствия бумаги на предмет подчистить хвосты. Дабы после моего ухода у этих не осталось бы оснований обвинить меня хоть в чем-то серьезном. Нет, в том, что такое желание у них появится, я даже не сомневался. Но для того чтобы это желание воплотилось в опасных для меня действиях, им придется очень и очень постараться. И сейчас я все делал для того, чтобы любые их старания пропали втуне. Кое-что уничтожал, кое-что копировал. Конечно, ничего такого, что могло бы нанести ущерб фирме, я не делал. Кто его знает, как жизнь повернется? Земля-то, она круглая. Может, через какое-то время все переменится и я вернусь в покидаемое кресло. И вообще, я же — не они, делать гадости из простого стремления кому-то нагадить не привык. Да и западло как-то было своими руками разрушать то, что мы с Колькой вместе создавали почти двадцать лет. На это и без меня ручки найдутся… Но вот прикрыть задницу на случай, если крысеныш с мамашкой решат мне отомстить и пойдут на прямой подлог, я постарался.

Новые совладельцы меня в это время не беспокоили. Хоть основные активы нашей фирмы зарегистрированы в оффшоре и по законам упомянутых островов сынок в права, может, и вступил, основные финансовые операции фирма осуществляет все-таки в России и те же договоры аренды офисов заключены именно здесь и нашими российскими «дочками». А согласно российским законам, вступить в права наследования всего движимого и недвижимого имущества и зарегистрированных в России активов можно только через полгода после смерти правообладателя. Так что мне достаточно было отдать распоряжение Виктору, главе нашей службы безопасности, при появлении поименованных мною лиц гнать их в шею — это обеспечило мне вполне рабочую атмосферу. Виктору удержаться на своем месте при новых хозяевах никак не светило, поскольку он не раз по приказу Кольки выбрасывал эту из офиса, когда она пробиралась внутрь и пыталась с помощью очередного скандала раскрутить бывшего на оплату какого-нибудь очередного счета из бутика или одиннадцатой за год поездки «мальчика с мамой» в Ниццу, потому что «мальчик так устал, так устал и ему надо немного развеяться». В общем, мое распоряжение Виктор выполнил спокойно и даже с удовольствием.

Потом были похороны, на которых его крепкая фигура так же отпугнула «сладкую парочку» от моей тушки; поминки, где я поприсутствовал всего двадцать минут, потому что уже через десять меня стало тошнить от притворных слез «родственницы покойного». А затем мне снова позвонил крысеныш и заявил, что решил купить у меня долю в фирме. Я вежливо поинтересовался, на какие шиши. И получил в ответ пространные рассуждения в духе «честного отъема денег» незабвенного Остапа Бендера. То есть я передаю ему мою долю, а он взамен предоставляет мне некие гарантии, которые гарантируются некими другими гарантиями, в свою очередь предоставляемыми «чрезвычайно надежным иностранным банком» — названия он мне в настоящее время сообщить не может, потому что-де переговоры еще продолжаются и он связан обязательством сохранять коммерческую тайну.

Ну почему идиоты всегда считают остальных людей глупее себя? Это что, первый отличительный признак любого идиота? Нет, зачем ему мои одиннадцать процентов, мне было совершенно понятно. С теми тридцатью девятью, которые отошли крысенышу после смерти отца, он против мужиков из фонда никак не тянул. Единственное, на что он был способен при таком раскладе, — это гадить. Причем мелко. Ибо, насколько я понял насчет учредителей этого фонда, гадить по-крупному они никому не позволят. А вот когда у них с крысенышем будет баш на баш, вот тогда… у него тоже ничего не получится. Точно. Но вбить эту простую мысль в его тупую башку было нереально. Так что я молча выслушал все, что он мне там наболтал, а затем тихо, спокойно и не торопясь разложил крысенышу всю ситуацию. Во-первых, по текущему курсу мои одиннадцать процентов стоят чуть больше девятисот сорока двух миллионов рублей. Во-вторых, я очень сомневаюсь, что он способен эти деньги найти. Ну не дают таких сумм борзым придуркам без какого бы то ни было опыта в бизнесе. Разве что для того, чтобы развести их на бабло и кинуть. Вследствие чего вопрос продажи своей доли именно ему я даже не рассматриваю. В-третьих, если он вдруг вздумает попытаться сыграть на понижение, то я ему в этом никак препятствовать не собираюсь. Потому что я-то как раз способен найти достаточно денег, чтобы выкупить хоть всю его долю. Что в этом случае непременно и сделаю. Таким образом, дальнейший разговор считаю совершенно бессмысленным…

Положил трубку, а потом несколько минут сидел, зло пялясь на телефон и молча страдая. Вот была налаженная, интересная жизнь. Не сказать чтобы спокойная, но привычная. Еще ведь пять дней назад я был твердо уверен, что у меня все в порядке. Что все нормально. Что ничего экстраординарного никогда не случится. И что единственное, чем меня можно прижать, — это политико-экономические игры типа рухнувшего курса рубля и тому подобных подлянок наших горячо обожаемых властей. Да и то нищим, как, скажем, мои старики после отпуска цен в 1992-м, я не останусь. И вот на тебе! А самое-то гнусное — власти тут совершенно ни при чем. Даже президента с премьером обругать не за что…

Эх, Коля, Коля, как же тебя угораздило? Ведь со школы вместе. Вместе поступали в Тбилиси. В военное училище. Вместе четыре года таскали на горбу заряды для Д-30 и банили во время ПХД длиннющий ствол МТ-12. Даже взводы получили по окончании училища в соседних батареях. Вместе и ушли из армии, когда она начала превращаться непонятно во что. Вместе поднимали с ноля бизнес в лихие девяностые. У меня с тех времен дырка в левом плече, а ты полгода с катетером ходил, пока тебе из брюха пулю не извлекли… И что теперь? Все, что мы с тобой создали, теперь псу под хвост пойдет…

В пятницу я закончил последний отчет и положил ключ от кабинета на стол Тиночке. Моя секретарша подняла на меня полные слез глаза и прошептала:

— А вы от нас совсем-совсем уходите?

Тиночка тоже была из «ищущих», но в отличие от большинства таковых, к своим обязанностям относилась вполне добросовестно. А у меня принцип еще с училища: там, где служу или работаю, — ни-ни. Лет сорок — пятьдесят назад еще можно было подобным образом «крепить единство труда и капитала», а в наше время это ой как чревато. Несмотря на то что в массовом сознании имеется твердое убеждение, что все начальники вовсю пользуют своих секретуток… Секретарша — это же как жена. Даже хуже! Ты же все время у нее на глазах. И она про тебя и твой бизнес знает едва ли не больше, чем любой другой сотрудник. Ну ладно, трахнул ты ее, а дальше-то что? А дальше, мил-человек, только долгие и верные отношения. Иначе никак. Потому что если она вдруг тебя взревнует или просто на тебя разозлится, то столько вреда тебе нанести сможет, сколько сам Джеймс Бонд, поручи ему кто работать против тебя, никогда не нанесет. Наносилки не хватит… Так что у нас с Тиночкой были отношения «вооруженного нейтралитета». То есть мне время от времени демонстрировались новые вооружения типа самых модных оттенков помады, крайне эротичных кофточек и очередной супер-мини-юбочки шириной где-то в стандартный солдатский ремень, а я стойко держал оборону…

— Кто знает, — грустно улыбнулся я. — Неисповедимы пути Господни.

На выходные я махнул в Яхрому покататься на горных лыжах — больше для того, чтобы нагрузить мышцы и хотя бы физической усталостью вытеснить из головы невеселые мысли. А сегодня, в понедельник, проснулся, как обычно, без пятнадцати семь…

Итак, надо было придумать, чем занять день. Ну и вообще, как жить дальше. Нет, деньги у меня были. Даже и без продажи моей доли в компании у меня было достаточно средств, чтобы вести жизнь бездельника-рантье. То есть кататься по курортам, покупать одежду модных фирм, содержать машину с водителем — короче, заниматься тем, о чем так мечтают любые «ищущие» дамы. Но я-то ведь не они. Я — профессионал. Причем такого уровня, каких на планете всего-то десятков пять-шесть отыщется. А в стране — и вообще двое-трое. И пусть я профессионал в очень узкой области, зато в ней я — корифей. Разбуди меня посреди ночи и задай вопрос по деятельности любой крупной или средней горно-рудной компании или даже мелкого рудника, производящего какой-нибудь уникальный продукт, на территории от Тасмании до мыса Нордкап — я отвечу. И выложу подробности, начиная с уровня рентабельности конкретного рудника и кончая подтвержденными рудными запасами и перспективами развития. И что мне теперь со всем этим делать? Рабочих мест под профессионалов такого класса в отрасли тоже два-три, и все они заняты как раз этими двумя-тремя, которые ничем меня не хуже. Уехать за границу? Так и там меня никто не ждет. Да и неохота на дядю Сэма или на лаймов пахать. Нет у меня в их отношении никакого пиетета, только настороженность. Колькин отец как-то нам очень понятно всю мировую политику разложил. Кто, где, зачем и в чем виноват. И про обе мировые войны, и про движения капиталов, и про то, как лаймы придумали систему международных конференций, чтобы обесценивать любые победы и сохранять необходимые им очаги международной напряженности. Как раз после Наполеоновских войн все и началось. До того воевали честно, и победы были победами, а поражения — поражениями. А вот с 1815 года лаймы начали использовать новую тактику, влезая в любую заварушку, причем в самом конце, когда обе стороны обескровлены, и переиначивая уже заключенные договоры к собственной выгоде — как, например, это произошло после последней русско-турецкой войны. И в Первую мировую они попытались действовать таким же образом. Так, еще 1 августа, когда Германия объявила войну России и немецкая армия уже вошла в Люксембург, англичане заявили, что, если немцы ограничатся наступлением на востоке, то есть в России, а на западе, в Бельгии, займут лишь ближайший к Люксембургу «угол» этой страны, а не побережье, Великобритания останется нейтральной. Короче, много он нам тогда понарассказывал. И не только тогда. В итоге то, что мы с Колькой знали еще с младых лет, с училища или даже чуть раньше, но как-то так, на уровне ощущений, неосмысленно, после бесед с Сергеем Никаноровичем становилось ясным и четким убеждением.

Поэтому обойдутся англосаксы без меня. Враги они, и этим все сказано. Но вот чем мне все-таки заняться, я себе не представлял и потому чувствовал себя кем-то типа музыканта-виртуоза, способного раскрыть весь свой потенциал с помощью уникальной скрипки, сотворенной руками гения вроде Страдивари или Гварнери, но в настоящий момент лишенного доступа к великолепному инструменту. И тут мой смартфон, который я бездумно гонял по столику в кафетерии, внезапно зазвонил…

К рейсу на Пулково я успел, даже не потревожив Бориса. Оказывается, у девочек на стойке имелось несколько визиток приличных московских такси, одно из которых они мне и вызвали, заслужив сим мои щедрые чаевые. Так что до аэропорта я доехал, хотя и без привычного комфорта, но достаточно быстро… Ну да не баре, чай, прирожденные, когда-то и в кузове сто тридцать первого «ЗИЛа» поездить пришлось, и на плащ-палатке, постеленной на нарубленный лапник, всем отделением ночевать. Тем более что этот внезапный звонок дал мне надежду на то, что я… получу-таки доступ к уникальному инструменту, с помощью которого мне удастся раскрыть весь накопленный мною за столько лет потенциал.

В Пулкове меня уже ждала машина — из того самого фонда, который владел половиной моей бывшей компании. Потому что слова, которые заставили меня сорваться с места и рвануть в аэропорт, были произнесены исполнительным директором фонда:

— Алексей Андреевич, я узнал, что после столь опечалившего нас всех события вы покинули пост старшего управляющего вашей прежней компании и сейчас не связаны никакими обязательствами.

— Да, это так, — осторожно сказал я. Управляющего я узнал по голосу; впрочем, он сразу же представился.

— А вы не могли бы подъехать к нам, в Питер, на предмет разговора о возможном сотрудничестве?

Я задумался.

— Извините, но я не понимаю, чем мог бы вас заинтересовать. Мои знания и навыки лежат в довольно специфической сфере, а вы — организация достаточно многопрофильная, и насколько мне известно, в той области, в которой я мог бы оказаться вам полезным, у вас имеется только один бизнес. А именно — та самая компания, в которой я еще недавно работал.

Исполнительный директор хмыкнул:

— Какой вы информированный. Вот об этом мы и хотели с вами поговорить. А чтобы усилить ваш интерес, сообщаю, что нас совершенно не устраивает новое руководство вашей бывшей компании, поэтому мы рассматриваем вопрос раздела активов и организации на базе тех, что отойдут нам, новой компании сходного профиля. Об этом мы и собираемся поговорить с вами по всему интересующему как нас, так и вас кругу вопросов.

Следующую неделю я провел в Питере. Я и ранее знал, что фонд контролируют довольно серьезные люди, но насколько они серьезны, понял только сейчас. Или я чего-то не догоняю, или пресловутые «деньги партии» все-таки никуда из страны не ушли и распоряжаются ими по-прежнему очень умелые люди… Нет, никаких преференций мне не предложили. Более того, те мои одиннадцать процентов в старой фирме, которые я согласился вложить в новую компанию, делали меня в ней совсем уж миноритарным акционером. Зато перспективы! Вы не представляете, насколько круто все затевалось…

Сами переговоры прошли относительно быстро. А затем я на неделю засел в выделенной мне в здании фонда комнатке с биржевым терминалом и безлимитной телефонной линией, готовя разделение активов. Крысеныш позвонил мне трижды. Первые два раза неуклюже пытался все-таки раскрутить меня на продажу моей доли, а на третий поднял визг по поводу того, что я подлый рейдер и отбираю у него кровный бизнес. Значит, и до него слухи уже добрались. Еще дважды звонила бывшая Колькина благоверная и грозила неизвестно какими связями и очень важными покровителями. Ох и уроды…

К выходным анализ ситуации с активами был закончен, и с понедельника должен был начаться процесс «развода». Основные переговоры планировалось провести здесь, в фонде, так что я по-любому должен был в понедельник снова быть в Питере. И я решил никуда не уезжать (тем более что в Москве меня никто не ждал), а избыток адреналина сбросить конной прогулкой. Лошадьми я увлекался уже лет восемь, даже держал пару в платной конюшне в Битце, но года три назад, когда мы с Николаем основательно вышли на международный уровень, вынужден был их продать. Лошадь ведь не машина, а живое существо, ей мало обеспечить тёплую конюшню и сбалансированное питание — ей нужны регулярная выездка, чистка и время от времени сахарок или морковка на твоей собственной ладони. А если ты этого обеспечить не можешь, так нечего мучить благородное животное. Ну а я в то время не вылезал из командировок.

Где располагается ближайшая от отеля конюшня, я уточнил на ресепшене. Впрочем, вполне возможно, это была не ближайшая, а просто единственная известная мальчику за стойкой или самая крутая, которую он полагал приличествующей столь важному постояльцу — я же обосновался в двухкомнатном сьюте… Короче, причины того, почему я приехал именно на эту конюшню, могли быть разные, но поскольку она меня не разочаровала, мне на них было наплевать.

Конюшня располагалась на территории дворцовой усадьбы. Прокатные кони здесь были вполне приемлемыми. Я выбрал каурого жеребца-четырехлетку по кличке Прыгун. Погрев его короткой рысью, свернул в дворцовый парк и, проехав минут десять неспешным шагом, дал шенкеля, пробуя галоп. Прыгун легко набрал темп. Я радостно вздохнул, вспоминая своего Репетира. Тот, конечно, был заметно лучших кровей, но после долгого перерыва мне хватало и Прыгуна. И вообще настроение было — зашибись! Так что даже захотелось слегка пошалить. Прикинув толщину снежного покрова, я свернул с парковой дорожки и пустил коня галопом прямо по белой целине. Несмотря на прокатную судьбу, Прыгун оказался прилично обучен — мне удалось пару раз послать его через шпалеры кустов, которые он преодолел вполне достойно.

Меня переполнял восторг. Еще работая в нашей с Николаем фирме, я столько раз локти кусал, видя, как утекают мимо меня уникальные шансы. Эх, если бы мне были доступны необходимые финансовые средства… да что там — я бы согласился и на то, чтобы те сделки, возможности которых я вычислил в своей голове, реализовал кто-нибудь другой, уж больно интересный получался результат. Но наша компания никогда не относилась к гигантам рынка, так что приходилось лишь вздыхать, рассматривая очередную биржевую сводку. Да если честно, не только в начале, но и году на десятом — одиннадцатом деятельности нам частенько приходилось изворачиваться, чтобы обеспечить финансирование наиболее перспективных сделок даже на нашем уровне. При жизни Колькиного отца с этим было полегче, иногда Сергею Никаноровичу достаточно было сделать один звонок — и наши проблемы мгновенно находили как минимум приемлемое решение. Но и потом, после того как он нас оставил, мы научились выкручиваться, поскольку успели наработать кое-какой авторитет. Однако с теми финансовыми потоками, доступ к которым мне пообещали предоставить в фонде, я… мы… мы заткнем в задницу даже австралий… кхм, это я замахнулся. Австралийцев в ближайшие лет десять никто точно никуда не заткнет, но вот с компаниями из Латинской Америки или южноафриканцами мы вполне сможем пободаться. А уж в Европе… Я на секунду довольно зажмурился. Всё, ребятки, кончилось ваше время. Нет, единолично диктовать цены рынку мы, конечно, не сумеем, но вот войти в пул тех, кто этим занимается, — запросто. Что ж, я не стал генералом и не покомандовал тысячами орудийных стволов, как мечталось когда-то в юности, но, убей бог, этот мир вскоре услышит залпы новых русских «орудий»! И я буду не я, если ему не придется вновь начать считаться с этой нашей артиллерией!

Впереди замаячила новая шпалера кустов, и я бросил Прыгуна в галоп. Посыл — и сразу же за кустами возникла черная блестящая крыша навороченного джипа марки «Крайслер». У меня еще промелькнула мысль, что, мол, точь-в-точь как у крысеныша. Тот очень уважал Америку во всех ее проявлениях… Блин! И какой идиот въехал сюда на машине? Здесь же прогулочные дорожки! Я выматерился, пытаясь шенкелями и уздой хоть как-то развернуть Прыгуна прямо в полете, но все было тщетно — он летел прямо на крышу. Удар копытами. Прыгун оттолкнулся. Ну!!!

Чуда не случилось. Конь зацепился за обрез крыши задними бабками, ударился, заржал, но… перевалил-таки через джип. И даже умудрился приземлиться на все четыре ноги, хотя, судя по мучительному ржанию, это приземление обошлось ему дорого. Я натянул поводья, останавливая захромавшего скакуна и собираясь спешиться, дабы посмотреть, что с ним случилось, ну и заехать по одной наглой морде, как вдруг водительская дверца джипа распахнулась, и оттуда вынырнула упитанная харя крысеныша. Он был одновременно испуган и зол.

Я ощерился. Вот это встреча! Ой как вовремя! Ну он сейчас у меня…

Но я ошибся. Ведь знал же, как опасно недооценивать идиотов! А крысеныш оказался куда большим идиотом, чем я думал. Похоже, в его мозгах, вскипевших от того, что его, вот такого умного, хитрого, уникального и элитного, кто-то посмел послать далеко и надолго, не могло родиться никаких идей, кроме тех, на которых построены сюжеты низкопробных американских криминальных боевиков и их жалкого отечественного подобия типа всяких там «Воров в законе». Едва парень узнал меня, его жирная харя исказилась в убогой голливудской гримасе, и он потянул из-за пояса дебильный блестящий пистолет размером с туристический топорик — совсем как у тех самых негров из уже упомянутых американских криминальных боевиков… Только такому полному идиоту могло прийти в голову расправиться со мной лично, да еще из такого приметного оружия и — до кучи — приехав на место акции на собственном автомобиле. Он вытянул руку с пистолетом в мою сторону и, содрогнувшись всем телом, стиснул рукоятку. Раз, другой. То есть он, похоже, пытался нажать на спусковой крючок, но со стороны это выглядело именно так, как я сказал… А затем, видимо вспомнив, что не снял оружие с предохранителя, он согнул руку и заковырялся пальцами в районе затвора. Я скрипнул зубами и, развернув коня, послал его в галоп прямо на крысеныша. Ну, попытался, потому что Прыгун жалобно заржал и сделал неуклюжий скачок на трех ногах.

Я уже вырвал ступню из стремени, собираясь спрыгнуть с седла и заехать сапогом в жирную лоснящуюся рожу, когда крысеныш справился наконец-то со своей пушкой и, снова вытянув руку в мою сторону, дернул за спусковой крючок. Грохнул выстрел, другой, потом еще три подряд.

Представьте себе, этот дебил за пять выстрелов с трех шагов не попал в меня ни разу. Впрочем, если стрелять с закрытыми глазами, такой результат скорее стандартен. Тем более что мне это все равно не сильно помогло. Потому что он все-таки попал в Прыгуна. Тот отчаянно заржал и взбрыкнул. Последнее, что я запомнил в этом мире, — носки моих ездовых сапог, взмывающие в серое питерское небо…

## Часть первая. ПЕТЕРБУРГСКОЕ НЕБО

### Глава 1

Бред был качественный. Нет, не особенно четкий — перед глазами все расплывалось, но и того, что можно было различить, оказалось достаточно, чтобы признать это бредом. Ну а чем же еще, если я видел, как надо мной склонился человек в странной одежде, похожей на военный мундир с эполетами, и приблизил ко мне лицо, украшенное роскошными бакенбардами?.. Качественность же бреда воплощалась в том, что у меня всё болело. То есть вообще всё — кости, глаза, желудок, селезенка, печень. Кожа горела, будто я перележал на солнце где-нибудь на Сардинии, причем прилетев туда прямо из какой-нибудь Кандалакши. Но о том, что меня вышибло из седла, я помнил. И что подобное падение уж точно не могло остаться без последствий, понимал. А уж если принять во внимание, что поблизости околачивался придурок с пистолетом, то отсутствие ощущений от пребывания внутри организма инородного тела калибром как минимум девять, а то и все одиннадцать с лишним миллиметров объяснялось лишь тем, что я еще не до конца разобрался в своих болевых ощущениях. Ну не настолько же он урод, чтобы не попасть в неподвижное тело? А даже у понтового кольта сорок пятого калибра, каковым, судя по размерам, вполне мог оказаться пистолет в руках крысеныша, емкость магазина — семь патронов. Так что еще пара выстрелов у него была… Но вот такого, чтобы болел абсолютно весь организм, быть не могло. А у меня организм болел абсолютно весь. Я по своим болевым ощущениям мог собственную анатомию изучать — где какая мышца или связка расположена.

— …императорское высочество, вы меня слышите?

О как! Я в этом бреду еще и высочество!

Я попытался пошевелить губами, но у меня не получилось. Только лицевые мышцы свело очередным болевым приступом. Пришлось замереть — ну его на хрен, этот бред. Очнусь — разберусь. Если очнусь, конечно…

— …ское высочество, вы можете пошевелить рукой?

Я молча лежал. А что, с галлюцинацией разговаривать, что ли?

— …оргнуть?

Вот ведь привязался! Не могу. Ничем. Всё, развеивайся поскорее. Достал!

И в этот момент меня кто-то ухватил за шиворот, отчего мое тело пронзило такой дикой болью, что, если б мог, я заорал бы так, что все глюки мгновенно исчезли бы, как не бывало. Ну не выдержали бы они тот вопль, который рвался из моей глотки!

Когда я немного очухался, выяснилось, что меня держат не только за шиворот, но еще и за рукава, поясной ремень и брючины. И таким макаром куда-то волокут. Боль, накатив волной, едва не выбившей меня из сознания, немного схлынула, но не вернула меня в реальность, а, наоборот, придала больше резкости глюку. Так что, когда меня наконец уложили в допотопный тарантас, я очень убедительно ощутил сквозь боль толстую кожу, которой были обиты сиденья, а в ноздри мне ударил запах лошадиного пота и разогретой кожи. Тут что, какая-то тусовка этих, как их, реконструкторов? Так они вроде все больше в рыцарские доспехи рядятся или там в мундиры времен Наполеоновских войн. Впрочем, кто его знает, может, привидевшийся мне мундир с эполетами как раз и относится к наполеоновским временам, хотя я бы на это не забился. Он выглядел несколько более… современным, что ли. Если, конечно, так можно сказать о мундире с эполетами. Какой-то он был скромный, безо всяких там красочных отворотов, богатого шитья и типичных для той эпохи (естественно, по моему дилетантскому мнению) белых лосин.

— …оврежден позвоночник! — донесся до меня чей-то обеспокоенный голос. А следом за ним прорезались и другие:

— За доктором послали?

— Уже поскакал казак.

«Вот идиоты, — отстраненно подумал я, будто не имел отношения к данному обсуждению, — если есть подозрение на повреждение позвоночника, человека ни в коем случае нельзя трогать. А уж если надо, то перемещать его следует, уложив на твердую ровную поверхность. На толстую доску, к примеру, или что-то подобное. Это же основы первой медицинской помощи. Аптечки в машинах возим, а что делать в случае травмы — никто не знает…»

В этот момент рядом с моей головой опустилось чье-то грузное тело, судя по тому, как заскрипели подушки тарантаса, и властный голос приказал:

— Трогай!

И мы тронулись…

К тому времени, как тарантас добрался до дворца (ну а где еще могут жить императорские высочества-то?), я уже начал сомневаться, что вокруг меня глюк. Потому что трясло в тарантасе нещадно, вследствие чего боль накатывала снова и снова. Но похоже, с позвоночником у меня все было в порядке — кожа подуспокоилась, я начал ощущать ею одежду, так вот штаны у меня были сухими, что явственно свидетельствовало: если даже с позвоночником и есть какие-то проблемы, они не фатальны. Ну, как минимум пока.

Когда тарантас, въехав на эстакаду, остановился напротив широких двустворчатых дверей, вокруг меня снова началась бестолковая суета. Кто-то куда-то побежал, кто-то заохал, двери с грохотом распахнулись, из-за них послышался чей-то обеспокоенный голос, а затем женский крик, но не то чтобы испуганный, скорее дежурный — мол, что-то случилось, из-за чего требуется покричать, вот и закричала. Затем на тарантас забрались дюжие мужики, ряженные в странную одежду, тоже чем-то напоминающую мундиры, но совсем уж непонятные — не советские, не довоенные и даже не дореволюционные, а какие-то «времен Очакова и покоренья Крыма», как писал Грибоедов, зато коррелирующие с тем, первым, который был на человеке в бакенбардах. То есть эти тоже были с эполетами.

Меня довольно бесцеремонно сдернули с подушек, а уже знакомый голос прогромыхал:

— Да осторожнее вы, бестолочи косорукие, не трясите так…

После чего меня уволокли во дворец. Несмотря на не утихавшую боль во всем теле и почти полный паралич, я изо всех сил пытался косить глазами и разглядывать интерьеры. Они не представляли собой ничего особенного, бывали мы и в более роскошных, а по времени я бы отнес их веку к XVIII–XIX. Однако я не специалист.

Меня проволокли по анфиладе комнат и уложили на диван в одном из небольших залов или, возможно, в большой комнате, бог их разберет. И все тот же мужик с бакенбардами и в мундире с эполетами, руководивший моей энергичной транспортировкой, заорал:

— Ну где этот чертов доктор-то?!

Тут в распахнутые двери зала-комнаты влетел крупный грузный мужчина с роскошными усами и в… монокле. Впрочем, после всего, что я увидел с тех пор, как очнулся, лежа на земле, монокль меня как-то не очень удивил. В руках мужчина держал саквояж и летний дорожный плащ из брезента. Я скосил глаза на остальных присутствовавших. Судя по их реакции, мужик был врачом. И это было хорошо. Потому что лежать бревном мне было совсем не гут. Ну, или не айс, как говорилось в одной дебильной рекламе. Хотя это уже тавтология. Потому как недебильной рекламы в природе не существует. Ну, такой вот у природы закон. Один из…

Доктор повесил плащ на спинку кресла и стянул с плеч пиджак, оставшись в несколько резавшей взгляд жилетке; из ее кармашка торчала заводная головка массивных часов, которые обозначали свое присутствие еще и довольно толстой золотой цепочкой, тянувшейся через брюхо. Он закатал рукава сорочки, обнажив крупные кисти, покрытые жестким черным волосом, и, воздев руки, повернулся в мою сторону. Именно в этот момент в комнату вбежала женщина с тазиком в одной руке, кувшином в другой и с полотенцем, перекинутым через плечо. Причем поворот врача и появление женщины совершились так синхронно, что у меня даже мелькнула мысль, уж не стояла ли женщина за дверями, дожидаясь, пока доктор приготовится к омовению… Согласен, мысль была глупой. Тут не балет, чай…

Руки доктор мыл долго. Впрочем, к боли я как-то притерпелся, да и паралич вроде бы тоже начал проходить. Скажем, глазами я уже мог вращать, хотя и в довольно узких пределах. Так что мне довольно легко удалось умерить свое нетерпение и спокойно приготовиться к медицинскому осмотру.

Осмотр меня озадачил. Нет, я уже понял, что вокруг меня не галлюцинация, а реальность, но продолжал считать, что попал либо к двинутым на своем увлечении реконструкторам, либо… ну, не знаю — может, на съемочную площадку. Хотя на съемочной площадке большинство людей все-таки носят обычную одежду — режиссер, оператор, ассистенты, помощники… Оставалась надежда, что прыгающие вокруг меня щеголи составляют массовку. Но вот что врач, вызванный к явно имеющему проблемы со здоровьем человеку, будет проводить осмотр и диагностику столь архаичными методами, я предположить не мог. Измерение пульса с использованием жилетных часов, прослушивание легких костяной трубочкой, термометр, вставляемый в рот… Да что здесь, в конце концов, творится?! У них тут что, историко-культурный заповедник? Так у меня нет времени играть во все эти игры, мне необходимо в понедельник быть в полной форме! У меня серьезные переговоры! Да и крысенышу надо так прижать… нет, не хвост, а задние лапки вместе с задницей, чтобы он больше у меня под ногами не путался. Слава богу, что, судя по доступным мне ощущениям, он в меня все-таки не попал. Во всяком случае, никаких инородных предметов внутри собственного организма я по-прежнему не чувствовал.

— Лешка, чертов сын, как это тебя угораздило?!

От громкого голоса, прозвучавшего из коридора, все в комнате встрепенулись. Я скосил глаза на вход. Это кого еще там черти принесли? Человек меня явно знал, поскольку обратился по имени, но голос я вроде бы слышал впервые…

Вошедший действительно был мне незнаком и очень колоритен. Рослый, широкоплечий, с изрядным брюшком, которое, однако, его совершенно не портило, и роскошной окладистой бородой. Этакий могучий русский мужик. И одет он был в духе всей тусовки, но попроще — в рубаху-косоворотку с закатанными рукавами.

— Ну, чего молчишь? — грозно сказал бородач, подходя ближе.

Судя по реакции окружающих, он явно был тут весьма значимой персоной — может, даже главной, потому что на всех лицах тотчас нарисовалась готовность в любой миг склониться перед ним или куда-нибудь потихоньку слинять.

— Что с ним, доктор? — требовательно спросил мужик у стоявшего рядом со мной врача, так и не дождавшись от меня ответа.

— Ваше императорское величество… — велеречиво начал тот с ощутимым акцентом.

А я, если б мог, озадаченно нахмурился бы. Недавно меня, вроде как совершенно постороннего для этой тусовки человека, обозвали императорским высочеством, и вот уже другого человека, с одной стороны, мне совершенно незнакомого, а с другой — явно меня знающего и обратившегося ко мне на «ты», титулуют тоже императорским, но величеством. Кто главнее — величество или высочество, я не представлял, да и не этот вопрос был главным. Меня куда более волновало другое. Я точно знал про себя, что ни я сам, ни кто-либо из моих предков в родстве с какими бы то ни было царственными особами не состояли. И дворяне-то у меня в роду были всего лишь по одной линии, причем по женской. Так что либо здесь кто-то очень сильно ошибается, либо я… это не я?!

— Значит, доктор, вам ни хрена не понятно, что случилось с моим братом, — прогудел мужик в косоворотке, подведя краткий итог всему сказанному врачом. — Эхма, вот всегда вы, немцы, так. Дипломы красивые имеете, слова всякие мудреные говорите, а как до дела доходит, ни черта не можете. Ладно, я брату другого врача пришлю, Боткина. Он, чай, в наших русских животах получше вашего разбирается. — Мужик закончил речь энергичным взмахом руки, наклонился надо мной и потрепал по щеке. — Ладно, братец, не беспокойся, доктор Боткин не какой-то там немец, он тебя быстро на ноги поставит. — После чего повернулся и вышел из комнаты.

Врач проводил его взглядом и только после того, как широкая спина исчезла в дверном проеме, позволил себе натянуть на физиономию оскорбленно-высокомерное выражение, с коим и покинул комнату, так ничего и не сказав. Впрочем, даже если бы он разразился длинной и цветистой речью, я бы его вряд ли услышал, потому что в этот момент думал над важной проблемой… Братьев у меня не было. Точно. Сестра — да, была, но она уже лет двадцать как жила в Канаде и регулярно жаловалась мне, что дети ее не понимают, совсем забыли русский язык… ну и так далее. Так что, когда меня спустя некоторое время снова подхватили и поволокли по лестнице наверх, я продолжал напряженно размышлять. Мне как можно быстрее требовалось понять, что же вокруг происходит. Именно понять, а не выстроить некую успокаивающую правдоподобную версию, как делают многие. Ибо, пока ты не понял, что-либо планировать бессмысленно и всякие заклинания типа «А ну-ка прекратите этот балаган, а то я…» или «Немедленно перестаньте, мне в понедельник позарез надо быть в Питере, потому что…» будут всего лишь сотрясением воздуха. Ой, сколько глупостей было совершено и сколько реальных шансов упущено просто оттого, что кто-то твердо знал, что «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!!!».

Наконец мое путешествие вверх по широким дворцовым лестницам завершилось в просторной комнате, более подходящей под определение спальни. Меня внесли, развернули и уложили на широкую, даже не двух-, а скорее трехспальную кровать, правда без балдахина, которого можно было бы ожидать, исходя из обстановки. И оставили в полном недоумении.

Пока меня укладывали, я успел бросить взгляд на одно из больших зеркал, располагавшихся в этой комнате. Так вот, отразившаяся в нем физиономия была явно не моей. В зеркале я оказался ниже себя, родимого, заметно плотнее, обладал не менее роскошной бородой, чем большинство окружавших меня мужчин, и… действительно был чем-то похож на того мужика, которого доктор-немец обозвал императорским величеством. Что изрядно поколебало мое желание принять ситуацию такой, какой она являлась на самом деле. Нет, рассуждать теоретически я был готов, но увидеть в зеркале вместо своей привычной морды совершенно незнакомую физиономию… Меня тут же прошиб пот. Это ли стало последней каплей, или все, что случилось со мной, с тех пор как я очнулся после падения с лошади (а было ли оно?), усугубленное напряжением и приступом паники, оказалось слишком тяжелой нагрузкой как для моей психики, так и для этого чем-то ослабленного организма, в котором пребывало мое сознание (может, как раз наличием моего, то есть чуждого ему сознания организм и был ослаблен?), но на меня накатил такой приступ вялости, что глаза начали закатываться. И едва мне подоткнули под бок одеяло, я почувствовал, что проваливаюсь в забытье…

Очнулся я внезапно. Причем сразу же почувствовал чье-то присутствие. Я некоторое время полежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к ощущениям и вспоминая все, что со мной произошло, затем чуть приподнял веки — так, чтобы можно было смотреть сквозь ресницы. Рядом с моей кроватью сидела женщина с некрасивым, но добрым лицом, не очень молодая, лет тридцать пять — сорок, но явно моложе моего прежнего тела. Там мне уже перевалило за полтинник. А вот интересно, сколько лет мне здесь? Тридцать? Тридцать пять? Фу-ты черт, какие глупости в голову лезут. Мне же орать надо и кататься в истерике. Меня же занесло неизвестно куда и неизвестно как, а я тут прикидываю, насколько помолодел вследствие этого переноса! Впрочем, нет, истерики от меня тут хрен дождутся. Я вместо истерики обычно жутко злюсь, вследствие чего те, кто довел меня до такого состояния, быстро начинают об этом сильно жалеть. И трушу я приблизительно так же — злостью. Вот такая неадекватная реакция у моего организма. Ну, у бывшего. А у нынешнего интересно какая?..

Похоже, за всеми этими размышлениями я как-то отвлекся и перестал контролировать веки (вау, я их, оказывается, уже могу контролировать!), потому что сидевшая рядом с моей кроватью женщина всплеснула руками и вскрикнула:

— Очнулси! Ну слава те, осподи! Ваш сочсво, как вы себя чуйствуете-то? Болит где? — Она замерла, ожидая ответа. Но губы мне пока что не повиновались, так что ее ожидание осталось невознагражденным. — Ой, доктор же велели, как вы очнетесь, сразу ему сказать. — Женщина снова всплеснула руками и вскочила со стула. — Так я побегу скорее! А вам чего принесть? Ну, там, попить или покушать? Вы ежели говорить не можете, так просто глазами моргните. Попить-то принесть?

Я моргнул.

— От и ладно. Я счас! — И она выскочила из спальни.

А я принялся исследовать, насколько расширились мои возможности по контролю над этим чужим телом. Довольно быстро выяснилось, что возможности практически не расширились. Я мог вращать глазами, мог моргать, но ни руки, ни ноги мне не подчинялись. Боль также не прошла. Я был бревном, способным блымать глазами. Причем у этого бревна по-прежнему болели все внутренности. Ну и до кучи, никаких новых знаний и умений не появилось. Я прекрасно помнил, что я Алексей Андреевич Коржин, временно безработный, последнюю неделю проторчал в Питере, готовя соглашение о разделе активов моей бывшей фирмы, которую мы когда-то создали с ныне покойным другом Колькой и его отцом. Я помнил все, что было положено помнить Алексею Коржину, и… ни грана сверх того. Ни кто такой бывший владелец этого тела, ни где я сейчас нахожусь. То есть никаких новых языков, чужой памяти и всего такого прочего мне не перепало. Возможно, пока… Слава богу, здесь хоть говорят на русском…

Закончить мысль я не успел, потому что дверь спальни распахнулась и ворвался очередной участник разворачивающейся драмы со мной в роли главного героя.

— Добрый день, Алексей Александрович, ваш брат повелел мне осмотреть вас.

Опа! Значит, теперь меня зовут Алексей Александрович. Впрочем, этот… брат меня уже называл Лешкой… Ну слава богу, хоть к новому имени не придется привыкать. А отчество… что ж, потерпим. Тем более что непонятно, сколько придется терпеть. Паралич-то хоть и сдает позиции, но как-то медленно, пока только и смог начать блымать глазами. А боль… очень возможно, что это реакция организма на столь грубое над ним насилие в виде переноса сознания и организм долго этого терпеть не будет. Глядишь, так и помру…

Пока все эти мысли проносились у меня в голове, русский доктор активно теребил меня, то снова щупая пульс и втыкая в рот уже виденный мною градусник (или его двойник, не думаю, что на всех врачей, пользующих членов императорской фамилии, имеется всего один градусник), то оттягивая веко, то раскрывая рот и чего-то там высматривая. А потом выудил откуда-то довольно солидную иголку и вонзил мне в бедро. Больно. Но не очень. На фоне той боли, что уже у меня была, как-то не впечатлило. Да и отреагировать на это, даже если бы и впечатлило, при охватившем меня параличе было бы затруднительно… Наконец он распрямился и уставился на меня озадаченным взглядом:

— Странно, ваше императорское высочество, очень странно. Ваше падение с лошади никак не могло привести к тому, что я наблюдаю. Вашу полную неподвижность можно было бы объяснить травмой позвоночника, но я не диагностирую травмы. И дышите вы хорошо, ровно, и повышения температуры у вас нет. — Врач покачал головой. — Очень странные симптомы, очень. Пожалуй, я выпишу вам укрепляющую настойку, и будем уповать на милость Господню. Я так понял, веками вы владеете?

Я тут же зажмурился, зафиксировав, что и мой реципиент, оказывается, тоже упал с лошади.

— Хорошо. Сиделка будет все время рядом с вами, и ежели что в вашем состоянии изменится, меня немедленно пригласят. А пока решим, что я осмотрю вас завтра с утра. Вы не возражаете?

Я снова смежил веки.

— Вот и отлично. Засим позвольте откланяться…

Оставшееся время до вечера прошло для меня однообразно. Я молча лежал, страдая от боли и гоняя в мозгу ту информацию, которая была мне доступна. От визуальной до фактологической. И в итоге принял как рабочую гипотезу предположение о том, что меня как-то перенесло в тело некоего члена императорской фамилии, правящей в стране, где вроде как говорят по-русски. И судя по некоторым косвенным признакам — дизайн и материалы мебели, одежды, посуды, применяемые врачами методы диагностики и т. п., — эта страна находится на уровне, приблизительно соответствующем по моим дилетантским представлениям дореволюционной России. Насколько дореволюционной — еще предстояло уточнить. Во времена Первой мировой вроде как эполеты уже не носили. С тем я уснул.


Утро началось бурно. На этот раз обмануть сиделку не удалось. Впрочем, я и не старался. Так что мое утро началось с того, что со мной поздоровались, после чего довольно ловко подсунули утку и парой, как мне показалось, привычных движений простимулировали мой организм ею воспользоваться. До сих пор у меня такого опыта не было, поэтому чувствовал я себя несколько… смущенно, что ли. Но поскольку за ночь никаких изменений в моем состоянии не произошло, выразить это смущение мне было нечем. Даже если бы я этого захотел. Затем меня напоили парой ложек довольно горькой настойки и попытались покормить. С последним вышло не очень — организм пищу почти не принимал. Меня отмыли от результатов усилий по кормлению и наконец-то пригласили врача. Тот снова меня осмотрел, опять озадаченно покачал головой и прописал покой. Долгий.

Однако в покое меня не оставили — часа через полтора после лекаря приперся братец. Похоже, он все-таки главнее, чем я, потому что, едва он появляется, все принимают позицию низкого старта, несмотря на мое присутствие. Так что величество все-таки круче высочества, и императорский трон мне не светит. Обыдна, понимаишь!

А потом появилась она. И ее появление было обставлено довольно эффектно. Сначала замерла сиделка… Как выяснилось уже вчера к вечеру, сиделка оказалась болтушкой. Сначала она помалкивала, только поглядывала на меня эдак испытующе, потом начала что-то бормотать, вроде как по делу, рассказывая, куда ездил доктор, и с кем советовался, и какие анализы повелел брать, а когда с моей стороны не последовало никакой негативной реакции, ее понесло. Ну есть такие люди, которым молчать — как нож острый. Так вот она была из таких. Нет, первое время тетка пыталась хотя бы демонстрировать приличия, то и дело спохватываясь и с раскаяньем в голосе заявляя: «Ой, что это я совсем вас заболтала!» — но я успокаивающе моргал, и она тут же продолжала. А я лежал и впитывал информацию — от цен на рынке, которые окрестные крестьяне задрали совсем уж бессовестно, «и когда это было, чтоб яйца по шашнадцать копеек за десяток шли?!», до того, что я, оказывается, морской офицер. Чин она, правда, не назвала, ну да еще не вечер. Мне сейчас любые сведения важны — в первую очередь обо мне самом…

Так вот, перед тем как появилась она, сиделка внезапно замолчала, прислушиваясь, а затем ее лицо посуровело, губы поджались — короче, вся мимика этой простой женщины продемонстрировала, что сейчас должен появиться некто, кого она очень сильно не одобряет, но воспрепятствовать ему не может. Я скосил глаза в сторону двери. И мои ожидания тут же оправдались. Дверь тихо распахнулась, и в проеме возникла тонкая женская фигура в длинном, до пола, платье, легком жакете, шляпке с вуалью и с кружевным зонтиком в руках. Она на несколько мгновений замерла, давая окружающим полюбоваться ее точеной фигуркой и осиной талией, а затем стремительно проскользнула в спальню, грациозно опустилась на мгновенно освобожденный сиделкой стул, отставила зонтик и, обеими руками, затянутыми в серые перчатки, подняв вуаль, устремила на меня взгляд прекрасных глаз, в настоящий момент наполненных слезами.

— Ах, Алексис, я примчалась, как только узнала! — с надрывом произнесла она и, протянув свои тонкие ручки, ухватила мою безвольно валявшуюся на одеяле ладонь. — Как вы, мой милый друг?

Я продолжал молча смотреть на нее, не зная, как реагировать. Кто это — жена, любовница, сестра? И какие у нас с ней отношения? Вот черт, ничего же не понятно… Да уж, поневоле стоит порадоваться, что парализован. А если бы нет? Мгновенно бы спалился!

— Я сделала вам больно! — с мукой сопереживания в голосе произнесла посетительница, отпуская мою руку. — Простите! Не могла удержаться, я так за вас переживаю!

Похоже, все-таки сестра, причем не родная — какая-нибудь кузина. Подруга детства, так сказать. Для жены или любовницы она вроде холодновата и как-то неестественна… Но следующая же фраза вдребезги разбила мои логические построения.

— Ах, как я жалею, что не осталась с вами на ночь! — горестно заломив руки, воскликнула дама. — О-о-о, если бы не этот мой приступ добропорядочности, заставивший меня в тот вечер вернуться к мужу, вы бы в то злополучное утро не поехали на эту злосчастную конную прогулку!

Кхм… интересно. Значит, она — моя любовница. Причем замужняя. И хрен поймешь, хорошо это или плохо. Во всяком случае, уже понятно, что от нее так или иначе следует избавиться, когда (и если) слегка очухаюсь. У столь приближенного «к телу» человека всегда имеются десятки интимных признаков или тайных ритуалов, либо каких-то понятных только двоим знаков, намеков, прозвищ, по отсутствию реакции на которые вычислить, что перед тобой кто угодно, но только не твой любовник, — раз плюнуть, несмотря на все внешнее сходство. Ладно, подумаем об этом позже…

Визит прекрасной дамы я пережил относительно спокойно — в основном благодаря параличу. Я просто лежал, смотрел и время от времени блымал глазами. Все равно на большее я был не способен. Впрочем, судя по тому спектаклю, что я наблюдал, большего от меня и не требовалось — дама была мною не очень-то увлечена. Скорее я был для нее неким статусным дополнением, плюс «дежурным кошельком». Ну, мне так показалось… Нет, со стороны, да еще с поправкой на это куда более искреннее время, все выглядело, вероятно, безупречно. Но у меня был столь долгий опыт общения с «ищущими», что я улавливал мельчайшие даже не ошибки, а намеки на них. Некую недостоверность тона, так сказать… Хотя не исключено, что она действительно любила этого… меня, короче, а я просто циник, причем циник, перепуганный циничными женщинами…

Она покинула меня часа через три, после обеда, так же, как сиделка, попытавшись меня покормить и точно так же потерпев неудачу. Уход она обставила тоже очень театрально. Все время, пока шла от кровати к двери, моя посетительница оборачивалась, горестно покачивала левой ладошкой около губ, вроде как посылая мне воздушные поцелуи, и держала правой платочек у глаз. Короче, сцена была столь мелодраматичной, что я ее еле вынес.

Следующие полторы недели протекли однообразно. Я просыпался, мне скармливали ложку-другую горькой настойки, затем появлялся врач, проводил осмотр, после чего меня оставляли в покое. Ну, как правило. Еще несколько раз в день заходил тот мужик с бакенбардами, оказавшийся моим адъютантом, о чем мне поведала словоохотливая сиделка. Пару раз наведывался братец. Раза три меня посещала та самая возвышенная любовь, всячески демонстрируя страстные и романтические чувства, а также глубокое сострадание. Как я выяснил из единственного доступного мне источника информации, естественно не преминувшего перемыть посетительнице все косточки, она звалась Зинаидой Скобелевой, да еще и графиней де Богарне. Вроде бы эту фамилию носил какой-то родственник или родственница Наполеона. И как ее занесло к нашим пенатам? Или я в параллельном мире, где история пошла по-другому пути и Наполеон у русских в своих ходил? Черт, ни хрена не помню, да и не знал никогда ничего такого, если честно… Наша нежная связь с Зинаидой продолжалась уже несколько лет. Кроме того, она считалась писаной красавицей, и все мужчины вокруг по ней шумно вздыхали. В том числе великие князья, к которым относился и я… вроде как… или нет… Очень сложно что-либо понять, имея в своем распоряжении только один, да еще столь ненадежный, источник сведений. Как в том анекдоте — агентство ОБС, «одна баба сказала»…

Как бы там ни было, я начал потихоньку обустраиваться в этой жизни и даже прикидывать варианты, чем я тут буду заниматься. Единственное, что меня волновало все сильнее, так это отсутствие подвижек в моем физическом состоянии. Я по-прежнему был почти парализован и не способен задействовать никакие мышцы, кроме глазных и управляющих веками. Так что, если поначалу я старательно размышлял о том, каким образом вжиться в необычную для меня обстановку, где и как добывать информацию (ну понятно же, что одной болтливой сиделкой весь спектр необходимых мне знаний не закрыть), как залегендировать мою вопиющую неосведомленность, и пытался, хоть и не особенно успешно, повспоминать типичные признаки амнезии, день на восьмой я бросил это занятие, принявшись просто… злиться. Нет, ну надо же, вот попал-то! Лежу тут бревно бревном, и никаких шансов на то, что в моей жизни что-либо изменится. Положительная динамика состоит только в том, что я худею. Потому как, судя по короткому взгляду, который я успел бросить на себя в зеркало в первый же день, у меня явно килограммов двадцать пять — тридцать лишку. И вот сейчас они потихоньку утекают. Хотя какой в этом толк, если я так и останусь парализованным?

Но на одиннадцатый день я проснулся от того, что у меня зачесался палец. На ноге. На левой. И я машинально дернул ногой, чтобы дотянуться до зачесавшегося пальца рукой. Нет, я до него не дотянулся, но нога у меня ощутимо вздрогнула, а пальцы на руке скребанули по простыне… Меня мгновенно бросило в жар. Неужели?! Я попробовал еще раз, и рука шевельнулась. Еще. Потом шевельнулась и нога. Ура, ура, ура! Я смог, у меня стало получаться!

Я шумно выдохнул и откинулся на подушки, обводя спальню лихорадочно-возбужденным взглядом. Эх черт, жаль, что сиделка-болтушка куда-то вышла, а то вместе порадовались бы… Вместе… Порадовались… Тут мои мысли слегка изменили направление. Так, отставить эмоции, надо успокоиться и подумать. Хорошо-о-о подумать. Допустим, я начинаю оживать. А вот готов ли я к этому? К тому, что дежурные визиты станут более частыми, а разговоры более предметными? К тому, что поток посетителей увеличится, а перечень затрагиваемых в разговорах тем изрядно расширится? К тому, что все, абсолютно все вокруг, в том числе и моя неизменная сиделка, будут ждать от меня определенных слов, действий, поступков, о большинстве которых я не имею ни малейшего представления? И каков будет мой ответ на все эти вопросы?

Я шумно вздохнул и тут же замер. Вот ведь незадача — и диафрагма заработала как надо, и грудные мышцы тоже. Теперь стоит быть о-о-очень осторожным и резко интенсифицировать процесс сбора информации. А также тщательно продумать линию поведения, которой надо придерживаться после того, как изменение моего состояния будет обнаружено. Очень надеюсь, что произойдет это не так уж скоро. Во всяком случае, приложу для этого максимально возможные усилия. Нет, что в моем состоянии появилась положительная динамика — это отлично, я же не идиот желать всю оставшуюся жизнь провести парализованным, даже если это гораздо безопаснее. На хрен такую жизнь! Да лучше сдохнуть! Но и сдохнуть сразу после того, как ты начал сидеть, говорить, ходить — тоже не то чтобы айс. Не по мне, короче. И попасть с диагнозом «одержимый» в какой-нибудь монастырь либо, если я преувеличиваю религиозность местного общества, в какую-нибудь элитную (член правящей фамилии как-никак) психиатрическую лечебницу тоже будет не гут. А в эти времена даже королей в дурдомы запихивали очень даже просто. Того же Людвига II Баварского вспомнить, который такой красивый замок Нойшванштайн построил, а пожить в нем всласть так и не успел, бедолага…

Я стиснул зубы. Ну что ж, Леха, твое, блин, императорское высочество, что бы это ни означало, теперь ты вступаешь на очень тонкий лед. Не ошибись!

Так что к тому моменту, как дверь моей спальни распахнулась, я снова лежал в прежней позе, и только Господь знал, чего мне стоило разгладить простыню на тех местах, где мои ерзающие конечности успели ее сморщить. Но постель-то я в порядок более или менее привел, а вот себя… В общем, полностью устранить последствия бурного утра мне не удалось.

Сиделка подошла к кровати, озабоченно нахмурилась, подоткнула слегка сползшее из-за моих судорожных дерганий одеяло, потом подняла взгляд к моему лицу и всплеснула руками:

— Осподи! Испарина-то какая! Да что ж это? Доктора звать надобно!

Дальше была почти полуторачасовая суета — меня опять мяли, крутили и тыкали иголкой, а после обеда все это повторилось еще раз, но на сей раз компанию доктору Боткину составили еще трое представительных мужчин, важно обменивавшихся друг с другом и с Боткиным какими-то медицинскими терминами и фразами на латыни. Ну, так мне казалось. Сам я латыни не знал (за исключением нескольких фраз типа «Dulce laudari a laudato viro»[1] или «Errare humanum est»,[2] которые иногда вворачивал к месту где-нибудь на переговорах), но по созвучию было очень похоже. Да и вроде как латынь у врачей в обычае. Так что к вечеру я был совершенно измотан, хотя и питал осторожный оптимизм по поводу того, что пока удалось сохранить мой прогресс в тайне. Впрочем, похоже, именно пока. Причем это самое «пока» составит не недели, а максимум несколько дней, и все потому, что высокий медицинский консилиум, осматривавший меня во второй половине дня, принял решение прописать пациенту укрепляющий массаж. Видимо, мои мышцы как-то отреагировали на их упорные иглоукалывания, на основании чего и было принято такое решение. А заниматься самообманом насчет того, что мне удастся ввести в заблуждение опытного массажиста, я не собирался, поэтому следовало продумать, как использовать оставшиеся мне дни с максимальным толком и ловить малейшие намеки на удачу. Ох, как она мне теперь нужна…

И удача таки улыбнулась мне тем же вечером. Измученный лекарями, я лежал, полуприкрыв глаза, и старательно вслушивался в болтовню сиделки. Вследствие своего состояния я никак не мог направлять и контролировать ее разглагольствования, а интересы этой простой доброй женщины лежали далеко в стороне от тем, которые волновали меня в первую очередь. Но я все равно слушал ее очень внимательно — в моем положении не стоило упускать ни грана доступных сведений. Сортировать их будем потом, когда информационный поток из тощенького ручейка превратится в весеннее половодье. Хотя в последнем я сомневался. Если я правильно вычислил эпоху, то для человека, привыкшего к постоянному доступу в Интернет, биржевым сводкам в режиме on-line на смартфоне и сотням телеканалов в любой задрипанной гостинице, половодья тут не увидать. Зато навыки обращения с большими объемами информации и, главное, привычка фильтровать информационный шум, уровень которого в покинутом моим сознанием мире превышает здешний на порядки, должны мне тут шибко помочь. Как и умение разделять внимание на пару-тройку потоков — без оного в большом бизнесе вообще делать нечего…

Вот и сейчас, вслушиваясь в болтовню женщины, я снова и снова гонял в голове планы на ближайшие дни, выискивая в них «блох» и прикидывая, как реагировать на те или иные ситуации, которые предположительно возникнут, когда мои губы смогут наконец произносить слова. Но несмотря на то что я был занят этими двумя делами, шелест разворачиваемой бумаги заставил меня сначала насторожиться, а затем широко распахнуть глаза и скосить их на сиделку. Та не сразу заметила мой интерес, продолжая рассказывать про новое представление в итальянском «цирике», на котором побывала свояченица ее двоюродной сестры по матери «о позапрошлом дне». А я упорно пялился на смятую газету. В нее был завернут шмат сала с черным хлебом — сиделка собиралась перекусить прямо в моей спальне. Похоже, бедную женщину лекари сегодня тоже загоняли, а оставить пациента без присмотра после столь бурного для него дня она не решилась…

Наконец сиделка перехватила мой взгляд и осеклась, недоуменно уставившись на свои хлеб и сало.

— Ой, ваш сочсво, вы это чего, сальца захотели? — с сомнением в голосе произнесла она. Похоже, высокопоставленные господа здесь сала не потребляли. — Или чего еще?

Добрая женщина наморщила лоб, напряженно размышляя, что же так заинтересовало убогого в ее немудрящей закуске. Впрочем, надо отдать ей должное, поняла она это довольно быстро. Минут через пять осторожных наводящих расспросов…

— Ой, да вы ж газетку глянуть желаете! А я-то дура… Только она старая уже. Третьего дня… Ой, да вы ж тут уже почти две недели лежите… Счас, счас… Вот! — Она аккуратно разгладила газетный лист, сложила его по сгибам и торжественно предъявила мне для прочтения на вытянутых руках. Текст был блеклый, бумага желтая, алфавит, как я и предполагал, старый, то есть со всякими «ятями», «фитами» и твердыми знаками на конце едва ли не каждого второго слова, а посему для меня не особенно внятный. Но главное я углядел. Я действительно находился в Российской империи, о чем громко возвещал заголовок первой же статьи, и на дворе начинался месяц июнь 1883 года…

### Глава 2

— Алексей Александрович, свежие газеты.

— Спасибо, Дима, положи на стол. Я посмотрю позже.

Лейтенант Нессельроде, мой новый адъютант, молча подошел к огромному массивному столу и положил на него пачку свежих газет рядом с несколькими томами статистических сборников, каталогами промышленного оборудования и адресными справочниками, которые подрагивали в такт рельсовому перестуку. Классических для моего времени телефонных справочников в ходу пока что не было. Телефон здесь между деловыми людьми считался дорогой игрушкой с весьма сомнительной пользой, потому что вносил в принятую у местных степенную и неторопливую манеру решения всяческих торговых и деловых вопросов какую-то непонятную и никому не нужную суету. Ну кому понравится подскакивать как оглашенный от трезвонящего звонка, хватать трубку и выслушивать искаженный расстоянием и чудной техникой голос собственного приказчика или партнера, если все, что ты услышишь по новомодному аппарату, тебе расскажут и так, но вечером или там дня через три-четыре? А нешто тебе надобно ранее-то? Не пожар, чай, чтобы эдак полошиться…

Ходить и говорить я начал два месяца назад. Правда, до сих пор делал и то и другое довольно плохо. Зато читал уже почти свободно — взгляд перестал спотыкаться на всяческих «ятях», «фитах» и твердых знаках. Ну да еще бы, перелопатить за два месяца такой объем текстовой информации…

Мои планы посимулировать и за это время подкопить сведений пошли псу под хвост практически сразу. Врачи тут оказались вполне себе профессиональными, поэтому мои попытки скрыть прогресс в выздоровлении Боткин со товарищи раскусили на раз, даже без помощи массажиста, который лишь дополнительно подтвердил их выводы. Впрочем, на массажиста грех было жаловаться — ко мне привели дядьку из цирковых, с огромнейшим опытом, и он не только изрядно поспособствовал восстановлению подвижности моего тела и конечностей, но еще и хорошо намял мышцы и помог согнать жир. Сбрасывание такого количества килограммов за столь небольшое время обычно отражается на организме очень негативно — перегружается печень, прыгает гормональный фон, начинаются проблемы с суставами. Но благодаря циркачу я пережил этот процесс более или менее сносно. Во всяком случае, по сравнению со всем остальным. Ибо выздоравливал я плохо и медленно, а Боткин и его коллеги ломали голову над тем, что же я себе такое повредил при банальном падении с лошади, чтобы так тяжело и долго болеть. Я все еще передвигался с палочкой и на короткие дистанции, поскольку довольно быстро уставал. Что меня весьма напрягало. Нет, фанатом, двинутым на здоровом образе жизни, я никогда не был, но, так сказать, в форме себя старался держать. Несколько раз за зиму выезжал покататься на горных лыжах, в командировках специально подбирал отели с хотя бы двадцатипятиметровым бассейном (ну, где это было возможно), чтобы давать нагрузку мышцам, и довольно регулярно работал на тренажерах. Просто иначе было нельзя. С тем ритмом жизни, которого требует большой бизнес и при котором малейшая невнимательность может обернуться многомиллионными потерями, здоровье — такой же ресурс, как информация, связи или деньги. А никто не любит терять даже деньги.

Едва врачи вывели меня на чистую воду, слухи о том, что брат императора, великий князь Алексей Александрович Романов, наконец-то очухался от последствий неудачной конной прогулки, тотчас расползлись по Санкт-Петербургу, и ко мне начали ломиться все подряд: от родственников и знакомых до адмиралов и газетчиков.

Впрочем, первые, самые опасные, визиты мне удалось пережить успешно. Я принимал всех. Лежа. Бледный. С дрожащими руками и покрытым испариной лбом. В любой момент каждой из десятков состоявшихся за те несколько недель бесед я мог слегка закатить глаза и тяжело задышать, демонстрируя собеседнику, что мне внезапно и резко поплохело. Чем я время от времени и занимался. Чаще всего это происходило, когда очередной посетитель задавал какой-нибудь вопрос, на который я не знал ответа. После чего посетитель, как правило, пугался и заполошно звал сиделку, а та выгоняла его взашей… ну, или выпроваживала со всем возможным уважением, в зависимости от статуса. Я же делал себе зарубочку в памяти и затем, принимая других визитеров, старался потихоньку выведать информацию, отсутствие которой и заставило меня срочно изобразить резкое ухудшение самочувствия. Естественно, предварительно прикинув, кто мне в этом может помочь. Чаще всего в роли «языка» выступал кто-нибудь из газетчиков. Ну да для этого я их до себя и допускал. Несмотря на то что репортеры вроде как должны были, наоборот, выуживать информацию из меня, в настоящий момент они служили мне наилучшими источниками. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Люди публичной профессии, да еще и обладающие повышенным самомнением (а иные в публичные профессии не идут), любят поразглагольствовать, поучить и так или иначе показать окружающим, насколько они умны, осведомлены, приближены и допущены. А уж газетчики-то среди таковых в отсутствие телевидения вообще в первых рядах. Просто грех было этим не воспользоваться.

Кроме того, за первые пять недель я сделал очень важное дело: разобрался с родней, то есть некоторым образом составил свое генеалогическое древо, причем никого не озадачив своим незнанием. И удалось мне это во многом потому, что меня посетили все мои родственники — от братьев до тетушек, дядюшек и племянников, как принадлежащих к нашей фамилии, так и чистых иностранцев из других царствующих домов, которых каким-то ветром занесло в Россию. Каждый из визитеров не преминул пройтись по остальным, лягнув или как-то иначе «приласкав» отсутствующих при нашем разговоре. В итоге не только состав, но и внутренний статус каждого родича, и его психологические особенности, и даже взаимоотношения внутри нашего многочисленного семейства теперь были более или менее ясны, хоть это и стоило мне почти двух недель бессонных ночей и беспрерывной головной боли, явившейся следствием того, что вместо отдыха я мысленно выстраивал сию громоздкую схему. Уверен, что человек, пусть даже из моего времени, но не имеющий моей привычки держать в голове огромные объемы информации и постоянно оперировать ими, здесь бы не справился. Мне самому это далось ну просто жутко тяжело. А что вы хотите? Романовы за последние почти триста лет, со дня восшествия на престол, оказались повязаны как с остальными правящими домами Европы, так и с российской аристократией таким количеством родственных уз, что общая численность этого объединенного семейства составляла едва ли не пять сотен душ. И это только по наиболее значимым фигурам. А если взять вообще всех — уже тысячи! Молодые отпрыски аристократических фамилий учат всю эту генеалогию годами, и накрепко, потому что иначе никакого общения в светской среде не получится. И хотя я намеревался в ближайшее время максимально дистанцироваться от высшего света и заняться чем-нибудь действительно интересным, генеалогия была мне совершенно необходима. Ибо забыть ее великий князь Алексей Александрович Романов мог бы только вместе с собственным именем. Так что, если я начну сильно путаться, это сразу вызовет множество вопросов и изрядно подмочит мне репутацию. Нет, великим князем я останусь, и сумасшедшим меня, вероятно, никто объявлять не будет, но… Короче, все как в анекдоте о трех типах полковников. То есть о том, что существуют «господин полковник», просто «полковник» и «эй ты, полковник». И за то, что позволено «господину полковнику», «эй ты, полковника» сожрут с дерьмом. Вот и мне требовалось четко отыграть свою партию и не превратиться в этакого «эй ты, Романова».

— Ваш чай.

Я оторвался от статистического справочника за 1882 год и поднял глаза на адъютанта. Дима был из тех самых Нессельроде, чей предок перешел на службу русскому императору из австрийского подданства. Причем Дима был родственником обоим ветвям Нессельроде, как тем, кои и далее продолжали дипломатическую карьеру, так и тем, что пошли по жандармской линии, и это могло неплохо помочь в дальнейшем воплощении моих планов. Ко мне в адъютанты он попал, отлично выполнив несколько несложных, но необычных поручений, с которыми мой прежний адъютант, тот самый мужик с бакенбардами, капитан третьего ранга Коломиец, похоже более служивший моей светской тенью и подручным для исполнения всяких деликатных поручений, связанных с дамами, чем реальным помощником военного управленца высокого уровня, коим и должен реально являться адъютант, не справился.

А поручения были вполне просты. Я попросил его пригласить ко мне кого-нибудь из толковых жандармских офицеров, опытного слесаря и ловкого стряпчего. Приглашенный жандармский ротмистр оказался беспринципным (что меня в общем-то не напрягло — на то, что удастся сохранить перчатки белыми, никаких надежд не было), бестолковым и — до кучи — ленивым лизоблюдом. Квалификацию слесаря мне проверить не удалось, поскольку тот был запуган до икоты. А вместо стряпчего ко мне ввалился сам владелец крупнейшей в Санкт-Петербурге адвокатской конторы и, утирая постоянно потевшую лысину, рассыпался передо мной мелким верноподданническим бисером, уверяя, что его контора приложит все усилия, дабы полностью удоволить его императорское высочество во всем, чего он только пожелает. Например, быстро и в строжайшей тайне устроить, скажем, развод некой особы высшего света, дабы ее рука и, соответственно, сердце оказались свободны… Я тогда не заржал только потому, что это желание полностью уравновесилось желанием выругаться.

После сего фиаско я повелел прислать мне с десяток самых толковых слушателей старшего курса Николаевской морской академии. Причем на этот раз не вызывал Коломийца, а отослал письмо напрямую начальнику академии. Из прибывших офицеров после собеседования я отобрал троих, коим поставил аналогичные задачи. И Дима стал единственным, кто выполнил мое поручение с требуемым уровнем эффективности. После чего я поблагодарил остальных слушателей и отправил их обратно доучиваться. А затем вызвал Коломийца, торжественно выразил ему благодарность за верную службу и отрядил его в распоряжение управления кадров флота, явно нажив себе этим недоброжелателя. Уж больно взгляд у него был тяжелый, когда он уходил. Ну вроде как бывает у старого сослуживца, с которым ты и пил, и на рыбалки ездил, и гараж перекрывал, а потом вот так раз — и премии его лишил. И мало ли, что ты начальник, а он действительно работу запорол, но ведь пили ж вместе! После такой подлости как раз и возникает настоящая, незамутненная, долгая, мужская ненависть, которая заставляет в любой компании постоянно вспоминать о том, что «был Леха нормальным мужиком, а как в начальники выбился — такая сволочь оказался». Но плевать. В ближайшие пару лет их еще столько будет, с тяжелым взглядом. К тому же истинный великий князь Алексей Александрович Романов вряд ли обратил бы на чей-то взгляд внимание.

Диме же я предложил место своего адъютанта. К его чести, он долго отказывался — дескать, считает себя недостойным, еще не закончил учебу в академии… Однако скорее всего причиной его несогласия было то, что он предпочитал службу во флоте тому, что ему представлялось паркетной шаркатней. И это лишь выше подняло его в моих глазах. Так что пришлось слегка раскрыть карты, после чего он проникся грандиозностью задачи, которую я собирался взвалить на себя, и принял мое предложение.

— Спасибо, Дима. Скоро прибываем?

— Тверь проехали, ваше императорское вы…

— Я же просил наедине именовать меня Алексеем Александровичем, лейтенант.

Дима слегка покраснел:

— Прошу простить, виноват.

Я откинул плед, под которым возлежал на широком кожаном диване салон-вагона, и, нащупав палку, начал приподниматься. Нынешним поездам было далеко не только до скорости, но и до плавности хода «Сапсана», так что пить чай даже в салон-вагоне лучше было сидя за столом, а то могло так тряхнуть, что и обвариться недолго. Дима подскочил и помог мне выпрямиться.

— После Бологого никаких телеграмм не было?

— Нет, Алексей Александрович. — В голосе адъютанта послышалась обида — мол, если что, он бы немедленно доложил.

Я бросил на него насмешливый взгляд. И все-таки в расовых теориях есть зерна истины. Эвон, Нессельроде уже почитай пятое поколение — русские люди, а все одно просматривается в них этакая немецкая пунктуальность и педантичность.

За чаем я просмотрел газеты. Ничего особенно интересного, обычная светская хроника и происшествия, да еще пространные рассуждения либеральнообразной русской интеллигенции о том, как нам лучше обустроить Россию. Ох как любят эти товарищи покрасоваться, все равно где — на трибуне, на экране или вот так, в газете. И что самое грустное — они же, блин, и есть единственный доступный мне пул образованных русских людей. Других нет, и не скоро появятся. Да и в том, что эти самые другие появятся, есть большие сомнения. Конечно, работать над тем, чтобы они появились, я собирался не покладая рук. Но я — один, а вот таких любителей разглагольствований и поучений — море. И выглядят они очень импозантно. И на молодые мозги действуют сильно. Так что все мои старания могут привести к тому, что вместо профессионалов я получу горячих сердцем революционеров, совершенно не желающих заниматься производством, зато мечтающих осчастливить человечество. И как не допустить подобного развития событий, я пока себе не представлял…

Когда я уже слегка разобрался с текущей ситуацией и смог приступить к планированию на перспективу, первым вопросом, который передо мной встал, был вопрос, чем же мне здесь заняться. Нет, как выяснилось, я уже имел неплохой текущий статус — был не просто членом императорской фамилии и великим князем, но еще и самым главным военно-морским начальником. Чин генерал-адмирала мне присвоили буквально за несколько дней до моего злополучного падения с лошади. Так что на первый взгляд перспективы вырисовывались вполне приличные. И разнообразные.

Во-первых, можно заняться тем, чем и занимался мой, так сказать, визави, до того как я занял это тело. То есть окунуться в светскую жизнь, во все эти балы, оперу, любовные интрижки — и получать удовольствие. Тем более что мне как члену императорской фамилии выделялось из казны неплохое годовое содержание. Кроме того, Дворцовое ведомство в прошлом году выкупило участок между Мойкой и Английским проспектом для строительства дворца для меня, любимого, и я уже имел встречу с господином Месмахером, модным архитектором, который занимался проектированием моих будущих хором. Причем для Месмахера эта встреча была уже второй, и он прибыл ко мне с готовыми набросками, в коих я не решился ничего стилистически менять… А если не хватало выделенного содержания, то казна Военно-морского ведомства была в моем распоряжении, если не в полном, то, во всяком случае, в очень существенном.

Короче, жизнь удалась. Осталось только ею насладиться. Мне, и в прошлой-то жизни бежавшему от большинства «элитных» удовольствий, как черт от ладана! Ну скучно же вести жизнь элитного быка-производителя на ферме за заборчиком! Даже если это заборчик из бабла, а не из колючей проволоки, то есть ты сыт, умыт, ухожен и трахаешься с самыми элитными и не менее ухоженными коровами, да еще и музыка у тебя в стойле играет для твоего развлечения. Ферма — она и есть ферма, хоть и пыжатся все эти светские львы и львицы, выставляя свою «элитность» напоказ…

Нет, совсем, конечно, от светских тусовок я не убежал — они, помимо прочего, еще и неплохие переговорные площадки. Пока увешанные брюликами дамы с делано скучающим видом оценивают друг у друга украшения да туалеты и меряются мужниными «письками» в виде яхт, личных самолетов и вилл, мужики, как правило, работают. Прощупывают настроения, договариваются о временных альянсах и долговременных союзах, сбивают синдицированные кредиты под новые проекты, продают и покупают активы, выясняют текущие тренды и перспективы их развития. Того, что ты можешь узнать на не слишком даже и многолюдном междусобойчике, тебе не откроет никакой биржевой или финансовый аналитик. Нет, потом они всё тебе объяснят — и про тренды, и про повышенную волатильность рынка, и про резкое изменение текущих запасов на ключевых площадках, и про влияние субъективного фактора, но это потом. А вот узнать, что думают о текущей ситуации владельцы бизнесов, то есть люди, принимающие решения, можно только здесь и сейчас. Нигде больше ты столько народу такого уровня не соберешь. Ну, может, еще на какой-нибудь международной конференции, которая, если уж быть честным, тоже во многом тусня. И как ни крути, основная цель любой тусни все равно одна — выгул на пастбище. Конечно, можно иногда и по пастбищу прогуляться, но делать из этого единственное занятие на всю оставшуюся жизнь? Бр-р-р, лучше сдохнуть.

Во-вторых, можно было попытаться попрогрессорствовать. Даешь, так сказать, Россию в лидеры технологического процесса! Загоревшись этой идеей, я, как только слегка очухался и смог сидеть за столом часа по полтора, не сваливаясь от усталости, начал увлеченно вспоминать, что я такого важного знаю или хотя бы слышал, и прикидывать, что из этого требуется в ближайшее время воплотить в жизнь. Чтобы раз-два — и мы с Россией в дамках.

Вспомнил я много чего — от самолета и автомобиля до безопасной бритвы, бутылочных пробок и застежек-«молний». Одних лишь бытовых патентов накропал едва ли не сотню. А что, надо же мои проекты преобразования и развития отечественной индустрии как-то финансировать, и та же бутылочная пробка для зарабатывания денег подходит отлично. Я ведь почему о ней вспомнил? Ее изобретатель Вильям Пейнтер (к настоящему моменту, как я уже выяснил, еще ее не изобретший) в свое время сказал крылатую фразу, по которой его помнят гораздо лучше, чем по самому изобретению: «Наиболее выгодным для производства является тот товар, который необходимо выбрасывать после использования». Одно из любимых изречений в большинстве западных бизнес-школ. Но когда я смог наконец добраться до аналитических материалов и статистических сборников, мой энтузазим, как говаривал незабвенный Петросян, начал быстро сдуваться. Выяснилось, что массив неизвестной в этом мире информации, с помощью которой я собирался совершить технологический рывок и заработать много денег, мне никак не поможет. Ибо совершить рывок можно… но только не в России. Здесь для этого нет ничего — ни денег, ни промышленной базы, ни спроса. Спроса здесь, кстати, нет даже на то, чем в остальной Европе давно уже вовсю пользуются даже крестьяне и рабочие. А в России это никому не нужно. И денег нет, и привыкли по старинке. Тот же телефон взять. По моим самым скромным прикидкам, в стране на данный момент есть более миллиона потенциальных абонентов, то есть людей, которым телефон пригодится для ведения дел и которые могут себе позволить им пользоваться. Ан нет, суммарное число абонентов не превышает нескольких тысяч. И это с учетом императорской фамилии и Военного министерства. Но дело тут не только в том, что нет собственного производства. Вон, скажем, в Дании или Италии его тоже нет, а они обогнали нас в разы или даже на порядок, несмотря на разницу в численности населения. Телефон нам просто не нужен — всем и без него хорошо живется. И так, между прочим, во всем!

В общем, созданием промышленной базы не обойтись (хотя она необходима в первую очередь). Нужно сразу же закладывать дополнительные средства на продвижение товара, на маркетинг, на рекламные акции, типа всяких там бесплатных пробных подключений и т. п. Иначе все бессмысленно. Что бы я ни наизобретал — в стране это не останется. Нет, начинать продвижение все равно придется в России. Уж так тут бизнес устроен. Сначала «где родился — там и пригодился», а потом, большими трудами и нервами, — международный рынок. Либо сразу разворачивать производство за рубежом, то есть рядиться под иностранного «отечественного» производителя. Но тогда чью экономику я двигать буду? Вот то-то и оно… Да и двигать мне разрешат, только если я сумею получить большинство патентов на то, о чем навспоминал. Что само по себе проблематично, поскольку о многих полезных вещах мне не известно ничего, кроме факта их существования и как ими пользоваться, а в технологии производства, исходном сырье и всем прочем я ни бум-бум. К тому же вся мировая патентная система находится под рукой англосаксов, а уж у них с момента создания патентных бюро чего только не зарегистрировано. Если же им все-таки что-то понадобится из моего списка, а я заломлю цену или не продам патента, понадеявшись когда-нибудь развернуть производство и сбывать уже готовую продукцию, они тотчас найдут, как законодательную базу под свой приоритет подвести. Ну как в том анекдоте, где Иван Грозный объявлялся изобретателем рентгена на основании того, что он-де боярам говаривал: «Я вас, сук, насквозь вижу!»

Но опять же повторюсь: даже если все пройдет в самом лучшем виде и я, одолев этап продвижения на внутреннем рынке (ну я же великий князь и представитель императорской фамилии, неужто не смогу?), вырвусь-таки на международный, все равно в стране товар в необходимых объемах производиться не будет. Не на чем. И не из чего. Той же стали, как выяснилось, в России производится меньше, чем надобно хотя бы для отливки рельсов. За границей покупаем. Не говоря уж о том, что большинство готовых изделий также закупается там — от иголок до бритв и стальных перьев для письма. Скажем, весь российский обеспеченный класс пользуется исключительно золингеновскими бритвами… А здесь если что и производится, то по большей части на неких аналогах совместных предприятий. Скажем, все резиновые изделия в стране либо импортные, либо выпускаются русско-американскими и русско-английскими компаниями, что выводит наиболее вкусную, системную прибыль опять же за пределы национальных границ. То есть Россия в моем «сейчас» — уже сырьевой придаток Европы в большей степени, чем в XXI веке. Этакая цивилизованная колония. Мы вам, европейцам, — сырье, причем в самом дешевом, почти непереработанном виде, вы нам… ну пусть не бусы и зеркальца, но продукцию конечного передела — от бритв до кораблей. Так что все мои патенты либо просто окажутся невостребованы, как пресловутый телефон, либо попадут в руки иностранных предпринимателей и в свою очередь вернутся в Россию уже готовой продукцией. Нет, мне-то самому это прибыль принесет, но какую? Тысячи, десятки тысяч, возможно сотни тысяч рублей. Ладно, помечтаем и остановимся на миллионе. И не смешно ли? Ну какой технический рывок при таком финансировании? Для технологического рывка нужны совершенно другие цифры. Десятки миллионов рублей. И промышленная база. И достаточное количество квалифицированных рабочих рук и инженерных голов. Да весь список. Потому что сейчас в России нет почти ничего, а то, что есть, отстает от необходимого уровня в разы, а то и на порядки…

Ну и в-третьих, можно не замахиваться на масштаб, а заняться флотом. И как минимум не проиграть Русско-японскую войну, которая должна будет состояться лет через двадцать. Уж не помню кто, но определенно умный человек написал, что именно поражение в Русско-японской войне было одной из ключевых точек, после которой история Российской империи повернула строго вниз, к ее краху… А что, кое-какие знания об артиллерии у меня еще с училища сохранились. Регламент обслуживания той же Д-30 я до сих пор наизусть помню.

И конструкцию гидравлического откатника представляю достаточно детально, а здесь, судя по тому, что я успел узнать, только-только примитивные пружинные появились. В общем, есть что предложить, пусть и в достаточно узкой области. Впрочем, и многое другое в голове тоже сохранилось. Так что артиллерию, да хоть бы и флотскую, подтянуть вполне реально. Ну и полевую тоже. И где тогда япошки будут?

Но и эти мои задумки опять «упирались лбом» в слабое развитие страны. Ну посудите сами: производственные мощности уступают таковым в четырех ведущих мировых державах в разы. Доля промышленных рабочих от населения составляет даже не проценты, а доли процентов! Паровые машины для боевых кораблей закупаем за границей, рулевые системы, оптику, а также существенную часть стали, брони — да что ни возьми! — тоже. Призывной состав матросов требуется учить месяцами, прежде чем допускать к вооружению и механизмам. Да и после обучения подавляющее большинство осваивают только простейшее текущее обслуживание, приходя в тупик при малейшей поломке. О какой-либо взаимозаменяемости я вообще не говорю. Инженерных кадров — кот наплакал, а существующая система высшего образования восполнить их недостачу просто не способна. Да что там говорить, если, обладая двух-, а то и трехкратным превосходством в численности коренной нации (это не шовинизм, просто именно под нее, под ее язык и затачивается вся образовательная структура государства) над всеми ведущими европейскими державами и САСШ,[3] мы отстаем от них по числу студентов в три — семь раз! И что самое страшное — изменить ситуацию быстро невозможно. Структура экономики России такова, что, даже если где-то найти деньги (первое фантастическое допущение) и преподавательский состав (фантастическое допущение номер два) и открыть некоторое количество высших учебных заведений, для выпускников этих вузов в стране просто нет рабочих мест. Так что все мои технологические инновации в военной сфере будут мгновенно переняты вооруженными силами более развитых государств и сделают сильнее именно их, а не Россию. Как оно, скажем, произошло с минометами, которые были изобретены русскими офицерами — мичманом Власьевым и капитаном Гобято — во время осады Порт-Артура, но к началу Первой мировой войны уже находились на вооружении германской армии. А российская их так до конца Первой мировой войны и не получила…

И никакие стандартные рецепты второй половины XX века тут пока не просматривались. Бедная страна, причем в целом — как государство, так и население. На интенсивное перевооружение армии и флота, которое могло бы послужить стимулом для развития промышленности, нет денег, крестьянство бедно, поэтому нет спроса на промышленную продукцию, соответственно слаба и сама промышленность, и торговля (ну нет возможности у торговых сетей купечества резко наращивать обороты, и то, что уже закуплено, продается ни шатко ни валко), следовательно, налоги в бюджет также поступают весьма скудно. Замкнутый круг. И что интересно, вбрасывание в экономику относительно крупной суммы ничего не даст — просто поднимет замкнутый круг на другой уровень цен. Нужны системные изменения. Что же, мне революцией заняться? Так господин Ульянов, насколько я помню, пока еще свой «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» не создал, а разворачивать революционную агитацию и пропаганду члену правящей фамилии как-то глупо. Что, вообще никак уже имеющиеся у тебя возможности использовать не способен? Тогда не хрен и в революцию лезть. Да и вообще, революция, конечно, выход, но уж больно кровавый. Особенно со всем ей сопутствующим типа гражданской войны, эпидемий, эмиграций и так далее. Без оных ни одной революции и не было, не только в России, но вообще во всех странах, где они происходили… Нам с Колькой Сергей Никанорович как-то приводил суммарное число потерь, понесенных Россией в начале XX века. Всего вышло около тридцати миллионов человек…[4] И плюс к этому, как говорят, около двадцати восьми миллионов погибших во Второй мировой. «Как говорят», потому что я не уверен, что и эта цифра — подлинная. Вот и сидим мы там, в начале XXI века, всего лишь со ста тридцатью шестью стремительно уменьшающимися миллионами населения. А ведь это только прямые потери. При том уровне воспроизводства, который страна демонстрировала до 1960–1970-х годов, мы бы лишних миллионов сто имели, а то и двести. Да половину из них в Сибири. Так что чур меня от революций, но что делать-то? Если ничего — все так и пойдет по накатанной. А с другой стороны, меня это волнует? Я-то, похоже, задолго до революции помру. Судя по текущему состоянию… Да вот ведь черт, волнует. Я же русский, а мы за своих всегда горой стояли. Может, потому и смогли переломить хребет Покорителям Европы и Потрясателям Вселенной, какими бы они сильными ни были, сколько бы стран к моменту, как на нас навалиться, под себя ни подмяли и сколько бы народов на себя пахать ни заставили. Только в конце XX века что-то надломилось. Может быть, как раз из-за тех страшных потерь…

Короче, голову над тем, что делать, я ломал долго. Да и сейчас продолжал ломать. Очень задача сложная вырисовывалась. Требовалось одновременно создать и новый рынок, и промышленные и организационные структуры по его конфигурированию и наполнению, да переделать под новые запросы весь экономический уклад общества. Но я же, блин, не Господь Бог! С другой стороны, задачка такова, что адреналин в крови прямо бурлит. Это тебе даже не новую пушку в производство запустить или там ППШ на вооружение армии поставить. Это ж не просто заводы и плотины строить — параллельно еще и с самыми глубинными личными и общественными мотивациями работать придется. Но если этого не сделать — никакие пушки и ППШ не помогут, все равно страна развалится так или иначе. А более мощное и смертоносное оружие, которое я, возможно, сумею пропихнуть на вооружение армии и флота, не дав России никаких серьезных выигрышей в международном масштабе по вышеприведенным причинам, приведет лишь к тому, что сначала в боевых действиях, а затем и в грядущей после развала страны Гражданской войне погибнет гораздо больше людей. И страна окажется еще более обескровленной, чем в той истории, что я знаю…

После чая я прилег отдохнуть. Несмотря на то что с момента моего падения прошло почти два месяца, я все еще чувствовал себя инвалидом. Уж не знаю, чем это было вызвано — великий князь Алексей Александрович, как все отпрыски покойного Александра II и его дражайшей супруги Максимилианы Вильгельмины Августы Софии Марии Гессенской, после замужества Марии Алексеевны, был мужиком крепким, и злополучное падение с лошади никаких видимых следов на организме не оставило. Однако факт оставался фактом: я все еще был плох. Возможно, всему виной процессы совмещения моего сознания и этого тела. В таком случае следовало благодарить Бога за то, что я вообще начал ходить и говорить. Потому что как мог отреагировать мозг на подобное наглое внедрение, страшно было даже представить.

Впрочем, нет худа без добра. Вследствие затянувшейся немочи запланированное мною расставание с любовницей, той самой Зинаидой Дмитриевной Скобелевой, графиней де Богарне, оказавшейся до кучи герцогиней Лейхтенбергской, прошло достаточно мирно. При очередной встрече я дрожащим голосом заявил, что вижу во всем случившемся перст Господень, указавший мне на мое недостойное поведение, и посему намерен покинуть Санкт-Петербург и заняться трудами на благо флота и государства Российского, а нашу греховную связь считаю нужным прекратить. После чего был обильно орошен слезами, клятвенно уверен, что никогда не буду забыт, но отпущен довольно спокойно. А буквально на следующий день в свете начали гулять слухи о том, что великий князь Алексей слегка тронулся умом на почве религиозного рвения. При этом свет выражал всяческое сочувствие «этой бедняжке де Богарне», которая «отдала ему всю себя…»

Я не преминул воспользоваться столь удачно возникшими слухами и пригласил для исповеди и наставления восходящую звезду церкви, протоиерея Андреевского собора в моей, можно сказать, вотчине — в Кронштадте, отца Иоанна, коего уже начали именовать Кронштадтским. Всероссийскую известность он еще не приобрел, но я это имя помнил. Если я, конечно, не ошибаюсь, и Иоанном Кронштадтским впоследствии не станет кто-то иной. Но я был готов рискнуть…

Исповедь прошла на ура, хотя готовился я к ней двое суток, отрабатывая логические построения и выискивая в них ошибки и неточности. Я не сказал ни слова неправды. Ведь действительно после падения с лошади я почувствовал, что стал совершенно другим человеком.

Многое из того, что я делал до сих пор, нынче вызывает во мне отвращение. Теперь я считаю мою прошлую жизнь, протекавшую во дворцах и светских салонах, пустой и бессмысленной. Я решил измениться, мне требуются помощь и наставления со стороны служителя Господа. Разве ж это не так?..

В Клину ко мне снова заглянул Дима.

— Что там? — спросил я, показывая, что не сплю.

— Телеграмма пришла, Алексей Александрович.

— Читай.

— Дворянин Иван Владимирович Мичурин, проживающий в окрестностях города Козлова и служащий по Железнодорожному ведомству, доставлен в Москву. Из всех дворян Тамбовской губернии именно Иван Владимирович наиболее полно соответствует высказанным вашим императорским высочеством требованиям, как-то: увлеченность селекционной работой растений и проживание в окрестностях крупного узлового железнодорожного пункта.

— Отлично! — Я сел на диване и потер рукой лицо. О Мичурине я знал только то, что он выдающийся селекционер, и помнил, что город Мичуринск, расположенный в Тамбовской области, является крупным железнодорожным узлом, потому что в нем останавливаются дальние междугородние поезда. Как этот город назывался раньше, до переименования, и как далеко от него родился или жил сам Мичурин — я не представлял. Но похоже, скудные сведения все равно сработали. Что ж, если все будет идти так, как идет, то, может, у меня еще что-нибудь получится…

Определившись с целями, я прикинул пути их достижения и принципы планирования. Во-первых, пока никакого прогрессорства. Особенно в военной области. Упаси Господь! А вот индустриальное развитие страны стоит подтолкнуть. Причем непосредственно, то есть созданием нескольких промышленных предприятий на уже существующих технологиях. И когда у меня появится пул собственных заводов, уже можно будет попытаться попрогрессорствовать… ну, по мере сил, ибо возможностей у меня, с моим базовым военным образованием, не шибко много. То есть первым необходимым условием для начала прогрессорства в технической сфере является создание условий, при которых я смогу развернуть производство любой новинки именно в России. И это производство должно быть конкурентоспособным относительно любого другого предприятия мира. Во-вторых, нужно действовать так, чтобы страна получила лучшие стартовые условия при любом варианте развития событий. Насколько я помню из рассказов Сергея Никаноровича, к 1920 году уровень промышленного производства в Советской России составлял менее 14 % от уровня 1913-го. А если взять, скажем, 1916-й — вероятно, и того менее. За три военных года промпроизводство в стране должно было очень сильно скакнуть. Война — отличный стимул для промышленного развития. А ежели мы к тому же 1913 году будем иметь уровень в два раза выше того, что был? Даже если революция все равно случится, стартовые условия для следующего этапа индустриализации будут куда более благоприятными. Может, тогда Сталину не придется ввергать страну в тотальный голод, чтобы получить деньги на закупку станков — свои станкостроительные заводы уже будут работать…

Далее я перешел к задачам и особенностям их решения, в первую очередь имея в виду, конечно, возможность двинуть страну вперед, обойдясь без революций. Ну а как получится на деле…

Итак, главное, что мне нужно, — это потребитель, причем живущий недалеко от моих предприятий. То есть крестьянин (и горожанин, конечно, но Россия — крестьянская страна и еще долго будет оставаться таковой), более богатый, чем сегодня. И где же его взять?

Откуда у нынешнего русского крестьянина — с его клочковатым наделом, не закрепленным за ним, а едва ли не ежегодно перераспределяемым в рамках общины по числу едоков, с его снулым семенным материалом, с его полудохлой лошаденкой, — откуда у него возьмутся деньги? Тем более если учесть выплаты за аренду помещичьей земли… Неоткуда им взяться. Такого потребителя нужно создавать заново. Это во-первых.

Во-вторых, поскольку я все-таки планирую когда-нибудь потом заняться прогрессорством, производство следует расположить подальше от глаз агентов потенциальных противников, лучше всего в местах, где эти самые агенты могут появиться только в страшном сне.

И в-третьих, не обязательным, но желательным является создание производства с нуля — по новым принципам промышленной архитектуры, а не в процессе хаотичной застройки, как созданы все ныне действующие предприятия. И не только производства, а вообще всей региональной экономики. То есть и потребителя продукции (ну хотя бы той части, которая не будет востребована государством) — тоже. Следовательно, мне нужно много свободной земли, каковая осталась только в районах еще неиспользуемых рудных залежей. И хотя их точных географических координат я не знал, приблизительные мог назвать в широкой номенклатуре. Чай, это моя работа была. Ну, часть работы, поскольку больше всего я, конечно, занимался экономикой и финансами. Но ой сколько это будет стоить… Так что последней в перечне, но не по важности задачей было финансирование всех моих планов.

Вообще-то наиболее выгодным вариантом с точки зрения начальных затрат была Курская магнитная аномалия, опирающаяся на донецкий уголек. Размещая там производство, я сразу решал множество проблем, получая почти все необходимое — от рабочих рук до уже существующей и довольно развитой системы транспортных магистралей и обширной продовольственной базы. Но по второму параметру этот район не подходил напрочь. Юг России, Малороссия и Новороссия кишели иностранными предпринимателями, начиная с широко известного Джона Юза, основателя Юзовки, впоследствии принявшей название Донецк, и заканчивая, а вернее, продолжая бельгийцами, немцами, австрийцами. Нет, первоначально я собирался привлекать иностранный инженерно-технический персонал — ну просто неоткуда было сразу взять высококвалифицированных русских инженеров, мастеров и даже рабочих в достаточном количестве. Но все иноземцы будут наемниками, которые впоследствии, после окончания контракта, либо уедут, либо осядут и станут российскими подданными. А никаких иностранных соседей мне поблизости не нужно. Тем более что основные инновации пойдут в дело лет через восемь — десять после начала строительства.

Так что вопрос размещения пула моих будущих промышленных предприятий был непростым, и я над ним все еще думал. Но идея потихоньку выкристаллизовывалась. Хотя когда она впервые пришла мне в голову, я посчитал ее бредом, потому что это была идея освоить степи Южного Урала и Северного Казахстана. То есть поднять целину! В первую секунду я едва не расхохотался над этой нелепой мыслью. Какая, блин, целина?! Да ее даже в советское время осваивали десятки лет. И даже при том уровне медицины, который сейчас, в моем 1883 году, представляется запредельным, потери среди переселенцев были масштабные. И бежали люди оттуда тысячами, несмотря на всю советскую дисциплину, комсомол, систему прописки и доблестную милицию. А сейчас… Что сейчас? Тогда-то целину поднимали из-за недостатка хлеба и желания получить его в достатке быстро и без больших капиталовложений, просто за счет плодородия почв. Вот и сделано было все по законам обычной советской штурмовщины — мол, давай-давай, страна требует подвига! А мне-то не хлеб нужен. Мне нужен крепкий хозяин. Причем не через год-два. Заводы-то будут строиться долго, лет десять, и хозяин мне нужен как раз через десять лет. Так что все может получиться, если правильно спланировать. Железная руда там есть и, как я выяснил, месторождение уже известно — та самая гора Магнитная, у которой ныне располагается казачья станица с одноименным названием. Уголь тоже — Экибастуз, до него не слишком-то и далеко. Хотя города там вроде пока еще нет, но его расположение в моем прежнем времени я приблизительно помнил. Уголь — не мой профиль как бы… Ну ничего, геологи уточнят. Тем более что копать его можно наружным способом — экскаваторы, как я выяснил, тут уже вовсю делают. Правда, опять же не в России… А там и медь неподалеку, в Джезказгане. То есть и электротехническое производство также получит сырье под боком.

Так, теперь идем дальше. Спрос. Пока на крестьянина, как бы мне ни мечталось, рассчитывать не приходится. Даже через десять лет сколько их у меня там будет? Зато Челябинск недалеко. И судя по тому, что Транссиба еще нет, а к началу Русско-японской войны он едва начал функционировать, скоренько его возьмутся строить. Так что лет на пятнадцать рынок сбыта рельсов и мостовых конструкций намечается достаточно большой. На всех хватит. А там, ежели Русско-японскую войну не проиграем, вся Юго-Восточная Азия в качестве рынка сбыта появится. Через Транссиб-то. Опять же я ведь государственный чиновник и на таком вкусном бюджетном куске сижу — на флоте! Неужто не порадею родному предприятию? Тем более не за собственный карман пластаться буду, а за развитие страны! Мы ж не только новый промышленный район построим, но и, к примеру, железнодорожную сеть заметно расширим. Насколько мне помнится, в тех местах железные дороги лет через сорок — пятьдесят только прокладывать станут, аккурат во времена первых пятилеток… Годам к 1910-м, глядишь, и крестьянство подтянется. Можно будет и тракторы начинать потихоньку клепать. А всякие сеялки-веялки, конные косилки — и того раньше. Вот и раскрутимся. Как на ноги встанем, там и другие производства поднять можно будет. Скажем, до Альметьевска по прямой верст пятьсот — шестьсот, вот тебе и нефтехимия. И все подальше от любопытных глаз.

А проблем всего четыре. Первая в принципе решаемая — рабочие руки. Пустынно там покамест. Ну да Транссиб же построят, в том числе и через куда более дикие места, так что найдем ручки-то, найдем. А вот остальные три в свое время озвучил маршал Джан-Джакомо Тривульцио в ответ на вопрос своего короля Людовика XII, что же ему нужно для завоевания Миланского герцогства: «Деньги, деньги и еще раз деньги».[5] Даже сумма первоначальных вложений, которую я попытался прикинуть, уже зашкаливала за сотню миллионов рублей. Причем заметьте, дореволюционных рублей, полновесных. Просто запредельно по нынешним временам! Но в этом был самый смак — похоже, я знал, где взять такие деньги. Правда, до них требовалось еще добраться…

### Глава 3

В этот поздний час штабс-ротмистр Канареев, известный всем сослуживцам как человек, чрезвычайно строго относящийся к собственному внешнему виду, а некоторыми знающими его людьми вообще почитаемый щеголем, ничем не напоминал себя обыденного. Поскольку одет он был в поношенный армяк, лапти с онучами, а его лицо украшала косматая борода, каковая раньше могла появиться на щеках ротмистра только в страшном сне. Однако вот появилась, вишь… Да и место, где ротмистр пребывал в столь странном для себя виде, также никак не соответствовало общепринятым представлениям о том, где должно находиться блестящему молодому офицеру. Но Канареева это несоответствие ничуть не напрягало. Наоборот, он был чертовски доволен…


Все началось почти полтора месяца назад. Штабс-ротмистр сидел в своем кабинете и злился. Впрочем, в последнее время это с ним происходило все чаще. И причин тому было множество. Если же вычленить главную для его сегодняшнего состояния, то оной был закончившийся всего лишь двадцать минут назад разговор с начальником Санкт-Петербургского охранного отделения Георгием Порфирьевичем Судейкиным. Да-а, такой выволочки штабс-ротмистр уже давно не получал. И главное — за что? За собственное рвение, по большому счету! И за честность. Нет, теперь надобно держать язык за зубами и в подобных случаях воздерживаться от доклада. А что подобные случаи будут — Канареев не сомневался. Потому что ни на прокуроров, ни на суд, ни, как бы кощунственно это ни звучало, на коллег-жандармов он более не рассчитывал. Всё, борьба с этими взвинченными уродами и хладнокровными убийцами, прячущими свою тягу к вседозволенности и попиранию всяческих норм под прикрытием из возвышенных слов о всеобщем счастии и высшей справедливости, а свою привычку к морфию и кокаину выдающими за первейшее проявление истинной свободы, перешла в другую стадию. Отныне штабс-ротмистр решил почитать ее своим личным делом.

В коридоре послышался зычный голос господина Судейкина. Похоже, досталось кому-то еще, всё никак не успокоится начальник… Штабс-ротмистр скрипнул зубами. И ведь главное — за что?! Никто из законопослушных граждан не пострадал. А ежели четверо подданных Российской империи разнесены в клочья — так и поделом им, нечего было баловаться бомбизмом и химичить взрывчатку на съемной квартире. Тем более с непроверенными компонентами… И судьям опять же меньше работы, а то случаются у них иногда казусы — как, например, с госпожой Засулич. Так ведь нет же, начальство порешило, что Канареев все сделал не так, неправильно и противно закону и заслуживает не просто порицания, а сильнейшей выволочки…

Именно в этот момент в дверь кабинета штабс-ротмистра, где он предавался негодованию, аккуратно постучали. Канареев зло скрипнул зубами: «Ну вот, кого-то нелегкая принесла! Скорее всего Петеньку фон Готтена. Небось на мою кислую физиономию полюбоваться пришел. У-у-у, немецкая морда! Точно уже слухи о моей выволочке по отделению разошлись. Да и то, шеф-то орал так, что явно в коридоре слышно было… Однако почему это он не заходит? Похоже, не фон Готтен, тот бы уже ввалился…» И штабс-ротмистр, кашлянув, громко произнес:

— Да, прошу!

Дверь отворилась, на пороге кабинета возник молодой человек в форме флотского лейтенанта. Штабс-ротмистр озадаченно воззрился на него. Что же такого неслыханного могло произойти, чтобы флотский офицер, белая, так сказать, кость и голубая кровь, оказался здесь, в здании Санкт-Петербургского охранного отделения? Эти же снобы не то что руки таким, как штабс-ротмистр, никогда не подадут — они и заметить не всегда соизволят. Противно, так сказать, их незамутненной дворянской чести.

— Разрешите?

Ого, этот морячок еще и разрешение спрашивает. Интересно…

— Да, прошу вас. — Штабс-ротмистр искривил губы в максимально близком подобии любезной улыбки, то есть сделал все, на что был способен в нынешнем расположении духа.

Моряк вошел и, повинуясь указующему жесту хозяина, опустил свою худую задницу на скрипучий венский стул, стоявший перед столом штабс-ротмистра.

— Итак, чем обязан, милостивый государь?

Моряк глубоко вдохнул, а затем с возникшим в глазах отчаянным выражением произнес:

— Я имею честь пригласить вас для приватной беседы к его императорскому высочеству великому князю Алексею Александровичу.

Штабс-ротмистр ответил не сразу. Пару минут он настойчиво сверлил взглядом молодое и слегка зарумянившееся лицо сидящего перед ним морского офицера. После чего, по-видимому не найдя на лице лейтенанта признаков, указывающих на то, что это дурацкий розыгрыш, неторопливо и этак с демонстративной ленцой спросил:

— И зачем я ему понадобился?

Лицо лейтенанта озарилось улыбкой, сразу же сделавшей его похожим на мальчишку, а не на солидного морского офицера, каковым он все это время пытался выглядеть. Похоже, этот крайне невежливый (особенно учитывая особу, от которой исходила просьба) вопрос ему очень понравился.

— Этого я не знаю, — голос лейтенанта также был пропитан нотками удовлетворения, — но смею надеяться, что его императорское высочество сам вам все объяснит.

— Вот как? — Штабс-ротмистр удивленно и даже несколько картинно вскинул брови. — И откуда же его императорское высочество обо мне узнал?

— А он о вас еще и не знает, — с простодушной улыбкой сообщил ему лейтенант.

— Как это?

— Его императорское высочество поставил мне задачу найти жандармского офицера. И я подошел к ней с инженерной точки зрения, то есть попытался сформулировать некие требования к тому, каким должен быть этот офицер… ну, какими качествами обладать, каким складом характера, навыками, умениями… и так далее.

— Хм… — Штабс-ротмистр окинул моряка заинтересованным взглядом. — И как же вам удалось это сделать?

Лейтенант смутился:

— Ну… я это… подумал. Потом порасспрашивал других… и его высочество тоже.

— Постойте, — прервал его Канареев, — каких других?

— Так его высочество не только мне такую задачу ставил, а еще и другим слушателям моего курса Морской академии.

— И что?

Лейтенант пожал плечами:

— Ничего. Те, кого привели они, его высочеству не подошли.

— А если не секрет, можете назвать фамилии этих господ?

— Лейтенант Ганушкин, мичман Разумовский…

— Нет, я имел в виду моих коллег из жандармского корпуса, которые уже имели честь предстать перед очами его императорского высочества.

— А… нет, тех я не знаю. Хотя… по-моему, фамилия одного звучала — что-то вроде Штерн…

— Вот как? — Штабс-ротмистр задумался. Штерна он знал. Тот был известным лизоблюдом и очень ловким карьеристом, но в уме и хватке ему было не отказать. Так что шансом приблизиться, а то и войти в ближний круг члена императорской фамилии он должен был воспользоваться на все сто. Просто в лепешку разбиться должен был. Интересно, почему Штерн не подошел? — А вы не скажете, почему его отвергли?

— Не знаю, — пожал плечами лейтенант. — Возможно, он не продемонстрировал тех черт характера, которые его высочество искал.

— Да? И каких же это?

Лейтенант улыбнулся:

— Например, въедливости.

Штабс-ротмистр снова вскинул брови и расхохотался:

— Да, пожалуй, за въедливостью — это именно ко мне. Тут вы правы. Но что же еще?

— Самостоятельность. Нацеленность на реальный, а не на формальный результат. Привычка доводить дело до конца, невзирая ни на препятствия, ни на мнение начальства.

Штабс-ротмистр резко посерьезнел.

— Вот как… — задумчиво произнес он и надолго замолчал.

Лейтенант же спокойно ждал, глядя на задумавшегося жандарма.

— Значит, его императорское высочество ищет непослушного подчиненного, — произнес Канареев спустя некоторое время.

— Насколько я мог заметить, — отозвался лейтенант, — его императорское высочество любит использовать слово «эффективный».

Штабс-ротмистр бросил на собеседника острый взгляд, но ничего не сказал и снова задумался. Нет, особого интереса в том, чтобы оказаться в ближнем круге великого князя, у Канареева не было. Он пришел в жандармский корпус с определенной целью и все прошедшие четыре года неуклонно продвигался в ее достижении. А попадание в орбиту столь высокопоставленного лица скорее не приближало, а удаляло его от этой цели. Но рассказ моряка его заинтересовал. Действия великого князя выглядели, мягко говоря, странно. Но в этой странности просматривалось некое второе дно. Какое, штабс-ротмистр пока определить затруднялся, но за то, что оно было, мог бы дать руку на отсечение. И это его сильно заинтересовало, поскольку за четыре года своего продвижения к цели Канареев начал испытывать непреодолимое отвращение к стандартным процедурам. По всему выходило, что приглашение надобно принять… тем более что у него и так не было шансов от него отказаться.

— И как скоро меня ждет его императорское высочество?

— Ну, точных сроков исполнения своего распоряжения он нам не поставил, — отозвался лейтенант, — но думаю, чем раньше вы его посетите, тем будет лучше. И для вас тоже, — усмехнулся он, явно намекая на зажегшийся в глазах штабс-ротмистра интерес.

Канареев несколько мгновений буравил молодого человека напряженным взглядом, а затем снова рассмеялся:

— Да уж, вы правы. Если я явлюсь завтра с утра, это будет удобно?

— Да, только приходите не ранее десяти. Завтра до десяти у его императорского высочества еженедельный врачебный осмотр. — Лейтенант поднялся. — По прибытии попросите вызвать лейтенанта Нессельроде, и я вас провожу к его высочеству.

Оставшееся время до вечера и почти половину ночи Канареев потратил на то, чтобы собрать сведения о великом князе. Узнал он не слишком много — уж больно фигура была высокопоставленная, и пристальное внимание к ней могло выйти боком. В дела подобных господ нос совать чревато. Но кое-что выяснить удалось. Однако ничего из того, что штабс-ротмистр сумел разнюхать, так и не дало ответа на вопрос, за каким чертом его императорскому высочеству понадобился жандармский офицер. Великий князь был типичным представителем царствующего семейства. Достаточно молодой человек с приличным образованием, боевой офицер, как, впрочем, и все Романовы, понюхал и пороху во время русско-турецкой войны, и соленых брызг в дальних океанских походах, бывал и в Америке, и в Китае. Светский лев… ну да еще бы, с таким-то происхождением! Транжира… опять же вполне объяснимо! Известный дамский угодник… ну а как иначе-то? Все ж таки родной брат государя — да такому дамы сами на шею вешаются. Но не пропащий, не картежник… На кой черт ему строптивый жандарм?

Так что следующим утром штабс-ротмистр Канареев в отутюженном мундире спрыгнул с пролетки около особняка, занимаемого великим князем и генерал-адмиралом Российского флота, по-прежнему теряясь в догадках относительно того, зачем он нужен столь высокопоставленной особе.

Лейтенант Нессельроде уже его ждал.

— Идемте, — нетерпеливо произнес он после короткого приветствия. — Врачи закончили, и его высочество вас ждет.

— Ждет?

— Да, — кивнул лейтенант, — я доложил ему о вас еще вчера. А сегодня, буквально пару минут назад, он вызвал меня и велел встретить вас и немедля проводить к нему.

— Вот как? — удивился штабс-ротмистр, и у него засосало под ложечкой. С чего бы это великому князю испытывать такое нетерпение в ожидании жандармского офицера? Ох не к добру сие, не к добру…

Великий князь встретил Канареева в небольшом кабинете — стоял у окна, опираясь на трость, и смотрел на улицу. Штабс-ротмистр вытянулся и с порога бодро отрапортовал. Его императорское высочество молча выслушал рапорт и расслабленно махнул рукой, указывая на кресло у большого двухтумбового стола. Канареев, отчеканив четыре шага, сел, сохраняя прямую спину. В кабинете установилась настороженная тишина.

— Вероятно, гадаете, почему лейтенант встретил вас при входе? — Голос великого князя оказался глухим и сиплым. Впрочем, возможно, это были последствия болезни. О том, что его визави слег после неудачного падения с лошади, штабс-ротмистру было известно давно. В середине мая это происшествие несколько дней составляло содержание первых полос большинства столичных газет. Да и сейчас время от времени появлялись сообщения о том, что его императорское высочество все никак не выздоровеет.

— Никак нет-с, — вскинулся Канареев, — я…

— Гадаете, — оборвал его великий князь, — а ответ прост. Я увидел вас из окна и решил не мурыжить в приемной.

«Мурыжить…» Штабс-ротмистр автоматически засек незнакомое слово, но счел за лучшее промолчать. Если его императорскому высочеству захотелось объяснить вышеприведенный факт, значит, так тому и быть. У Канареева никаких возражений нет и быть не может. Да и если бы были, он еще не сошел с ума, чтобы их озвучивать…

Между тем великий князь прошелся по кабинету, развернулся и, окинув напряженно замершего жандармского штабс-ротмистра спокойным и даже каким-то неуловимо насмешливым взглядом, сообщил:

— Вот доктора советуют ходить, утверждают, что после столь долгого неподвижного лежания мышцы нуждаются в упражнениях. — И совершенно без перехода, тем же тоном, каким, говорил о рекомендациях врачей, попросил… а вернее, приказал: — Расскажите о себе, ротмистр.

— Конечно, ваше императорское высочество! — мгновенно отозвался Канареев, вскакивая на ноги.

— Сидите, — махнул рукой великий князь.

— Как пожелаете! Я родился пятнадцатого сентября одна тысяча восемьсот…

— Интересно, — задумчиво пробормотал его императорское высочество спустя несколько минут после того, как штабс-ротмистр закончил свой рассказ. — У вас в отдельном корпусе жандармов все такие?

— Какие-с?

— Ну, умеют наговорить много слов, ничего не сказав по существу, — усмехнулся великий князь. — Я считал, что подобным даром обладают дипломаты и придворные. Да вы, оказывается, полны неоткрытых талантов, Викентий Зиновьевич.

Штабс-ротмистр едва не вздрогнул. Вот как, великий князь запомнил его имя… «Интересно, что еще он знает обо мне?»

— Многое, — отозвался его императорское высочество.

И на этот раз жандарм действительно вздрогнул — не удержался. А вы бы удержались, услышав ответ на вопрос, заданный лишь в собственной голове?

— Но главного я пока не знаю, — продолжил великий князь. — А именно — подходите ли вы мне. — И он воткнул в штабс-ротмистра испытующий взгляд.

Канареев молча встретил его и в свою очередь дерзко уставился в лицо представителю императорской фамилии. Несколько минут они бодались взглядами, не уступая друг другу, что со стороны жандарма являлось откровенным вызовом, а затем штабс-ротмистр отвел свой. Но именно отвел, а не сдался… И похоже, великий князь понял это. И оценил. Потому что усмехнулся, после чего, постукивая палочкой, подошел к креслу, стоящему за столом, и уселся — впервые со времени начала беседы.

— Расскажите мне о себе, ротмистр, только по-настоящему. Я хочу знать, что вы за человек. Что вас волнует, что нет, о чем вы мечтаете, что ненавидите, а к чему равнодушны. Я понимаю, что для вас это сродни… канкану.[6] Но все же рискните. Мне надобно понять, насколько вы мне подходите.

— Для чего? — напряженно спросил штабс-ротмистр.

— Для моих целей, — довольно жестко сказал великий князь. — Кстати, о ваших разногласиях с Григорием Порфирьевичем Судейкиным можете не упоминать. Он мне сам поведал о них не далее как вчера вечером. Кстати, он намерен подать прошение об увольнении вас со службы.

Канареев стиснул зубы. Вот, значит, как… Ну что ж, об этом подумаем позже. Сначала удовлетворим любопытство его императорского высочества. Причем, похоже, можно уже особенно и не скрывать свои взгляды — все одно карьера кончена…

Когда штабс-ротмистр замолчал, его императорское высочество еще некоторое время сидел, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза, затем выпрямился и помассировал шею.

— Я расскажу вам одну историю, — негромко начал он. — В одной далекой стране умами молодых отпрысков из богатых семей завладела идея… — Великий князь сделал эффектный жест, ранее штабс-ротмистру не встречавшийся: согнул левую руку в локте и щелкнул вскинутыми вверх пальцами. — Назовем это идеей всеобщего счастия. Нынешние времена благосклонны к наукам, которые демонстрируют поразительные успехи во всех областях. Успехи химии дают нам возможность пользоваться различными веществами и материалами, каковых никогда не было в природе. Успехи механики позволяют нам пересекать океаны, опускаться в водные глубины, преодолевать огромные леса и бескрайние степи в мгновение ока. — (От внимательного взгляда ротмистра не ускользнул легкий намек на усмешку, как будто на самом деле его высочество совершенно не считал это «мгновение ока» таким уж мгновением.) — Успехи в области электричества позволяют нам обмениваться молниеносными сообщениями, находясь за тысячи верст друг от друга. — Великий князь усмехнулся эдак печально. — Вот многие и решили, что и вопрос, как сделать всех счастливыми, тоже можно решить по науке. Высчитать, так сказать, счастие алгеброй. Создать настоящую теорию полного человеческого счастия и совершенной справедливости. — Он запнулся и отчетливо скрипнул зубами, отчего штабс-ротмистр слегка ошалел.

«Столь сильные чувства по отношению к каким-то отвлеченным теориям?.. Впрочем, те же народовольцы были уверены, что убивают во имя светлого будущего. Неужели его высочество…» — тут Канареев отбросил все свои мысли и жадно уставился на сидящего перед ним человека.

— Их уже сейчас много, — продолжил между тем великий князь, — самых точных, научных, истинных, на любой вкус: социализм, как классический,[7] так и марксистского толка, анархизм господина Прудона, старый добрый либерализм, а будет еще больше… я в этом уверен… — Его императорское высочество вздохнул. — Я не знаю, как в будущем назовут новую, самую верную теорию, объясняющую всё, — возможно, теорией этногенеза, или геополитикой, или солидаризмом, а может, как-то еще, но знаю точно: для ее приверженцев она так же будет полной и абсолютной истиной. Впрочем, я отвлекся… Так вот, молодые люди желали всеобщего счастья. И побыстрее. И естественно, с собой во главе. Как я уже говорил, они были по большей части из богатых или просто обеспеченных семей, так что вопросы зарабатывания денег для ежедневного выживания их не особенно волновали. А вот свободного времени у них было много, и они тратили его на обсуждение того, что надобно сделать, дабы это всеобщее счастие побыстрее наступило. Вам надо объяснять, к чему они в конце концов пришли?

— К убийству, — хрипло сказал штабс-ротмистр.

— Естественно, — усмехнулся великий князь. — Отчего-то все стремящиеся к всеобщему счастью или справедливости рано или поздно непременно приходят к убийству. Это прямо закон природы какой-то… Ну и соответственно первыми в их списках оказались те, кто изо всех сил противится установлению всеобщего счастья под предводительством означенных молодых людей, а именно — полицейские, государственные чиновники и прокуроры. Впрочем, вполне логично, не правда ли?

Штабс-ротмистр кивнул.

— Ну, значит, эти скучающие и пресыщенные детки богатых родителей решили, что так дело оставлять нельзя и, нанюхавшись кокаина — как же без оного-то, это ж первейший признак того, что ты отрицаешь прогнившие нормы и мораль отсталого и косного общества, переполненного лицемерными ханжами, и демонстрируешь всем, какой ты передовой и свободолюбивый… Так вот, нанюхавшись кокаина, они устроили террористический акт. Ко всеобщему удивлению, успешный. А затем второй, третий… — Великий князь, замолчав, бросил на Канареева испытующий взгляд.

И штабс-ротмистр едва удержался, чтобы не заскрипеть зубами. Похоже, его императорское высочество отлично знает, что предвзятое отношение сидящего перед ним жандармского офицера к террористам вызвано личными причинами.

— Понятно, что через некоторое время террористы попались. Они же были дилетантами, да еще и вследствие своего происхождения непугаными. Не могли не попасться. Однако, как я уже говорил, большинство этих борцов за свободу были детьми состоятельных родителей. Поэтому для них были наняты самые дорогие и успешные адвокаты. К тому же состояние умов в том государстве было таково, что наиболее деятельная часть общества сочувствовала идеям, которые исповедовали юные борцы за всеобщее счастие. Среди адвокатов началась настоящая свара за право защищать даже тех, кто был беден и не готов заплатить. Эти лисьи дети посчитали, что сделают себе на процессе отличную рекламу и затем, став модными адвокатами, возместят затраты сторицей… Впрочем, возможно, кто-то из них действительно разделял идеи молодых террористов. Да и среди этих молодых террористов не все пошли на преступление от скуки или желания возвыситься на людьми. Но в моих глазах ни первых, ни вторых это совсем не извиняет… Так вот, этих молодых людей, совершивших убийство не из жадности, не от нищеты и безысходности, а во имя великой идеи, защищали лучшие адвокаты, а самые популярные газеты каждый день публиковали статьи, в которых утверждалось, что подсудимые чисты душой и вообще борцы за народное счастие, а потому заслуживают самого немыслимого снисхождения. И их судьи тоже жили не на Луне и не в нашей Сибири, так что и газеты читали, и разговоры, ведущиеся в модных салонах, слушали, да и с родителями многих обвиняемых были знакомы, а то и дружили или имели некие общие интересы. В конце концов молодые люди были оправданы. Но, — его императорское высочество воздел указательный палец, — сие приключение… А как иначе это назвать? Убил, но не только не ответил за убийство, а еще и стал звездой, кумиром, чрезвычайно популярной личностью! Так вот, сие приключение на этом не закончилось. Поскольку число тех, кто стоял между молодыми людьми и всеобщим счастием, хоть и уменьшилось изрядно — в первую очередь, конечно, потому, что популярность сделала их властителями дум такой же обеспеченной и скучающей молодежи, — но отнюдь не достигло исчезающе малой величины, они вернулись к прежнему занятию. Да еще и не одни, а со множеством последователей. Но следующий суд закончился почти так же. А затем и еще один. И так герои моего рассказа довольно долго увлекательно проводили время, пока… — его высочество окинул взглядом напряженно слушавшего его штабс-ротмистра, — не выяснилось, что есть люди, которых все это очень не устраивает. Это оказались простые полицейские. Ведь все те люди, которых убивали молодые, горячие сердца, желающие всеобщего счастья, были весьма высокопоставленными персонами, имеющими охрану. И чтобы до них добраться, надо было эту самую охрану одолеть. Но молодых людей это почему-то не волновало. Одним полицейским больше — пятью меньше. Главное, чтобы верный пес режима и прихвостень тирана заплатил за всё. А если что-то сорвалось или их просто выследили и арестовали — подумаешь. Нанятые папочкой дорогие адвокаты и владеющие пером журналисты сделают все, чтобы очередное пребывание на нарах оказалось не слишком долгим и не особо тяжким… — Великий князь покачал головой. — Они довольно долго были уверены, что все будет так. Довольно долго… Пока те, кого они убивали походя, не решили вырваться из замкнутого круга: смерть друзей и сослуживцев — арест виноватых — суд — освобождение под восторженные вопли экзальтированной толпы — новая смерть. И обнаружив убийц в очередной раз, они не стали передавать их в руки правосудия, а решили судить самочинно и честно, избрав из своих рядов и прокурора, и адвоката, четко придерживаясь действующих законов и иных правоустанавливающих актов. Убийц приговорили к тому, чего они уже давно заслужили, — к смерти. — Его высочество замолчал.

Штабс-ротмистр несколько мгновений сидел неподвижно, завороженный рассказом, а затем облизнул внезапно пересохшие губы и хрипло спросил:

— И что?

— Убийцы были казнены сразу же после вынесения приговора. Напрасно они возмущались, требуя законного суда, настоящих адвокатов и прокуроров, обвиняя своих судей в пренебрежении законом, присягой и обзывая их самих преступниками. Их судьи и палачи не обратили на их вопли внимания. Они сами все это уже давно обсудили между собой. Да, все было так. Но у них уже не осталось веры в официальное правосудие. А каждый из тех, кто судил этих борцов за всеобщее счастие, потерял от их рук кого-то близкого — кто брата, кто сына, кто отца. Так что вопли террористов остались без ответа. Они были казнены. А затем и те, кто пришел им на смену. А потом и следующие. И в этой стране всем стало ясно, что больше нельзя убивать полицейских, и судей, и прокуроров — никого нельзя убивать, даже если это делается ради всеобщего счастия, а не из жадности либо от нищеты и безысходности, — аккуратно закруглил речь его императорское высочество.

Канареев удовлетворенно улыбнулся. Его лицо просветлело, как будто этот рассказ подсказал ему ответ на вопрос, который его очень сильно угнетал. Великий князь некоторое время с легкой усмешкой рассматривал жандарма, затем внезапно спросил:

— А знаете, что было дальше?

— Что же? — несколько отвлеченно спросил штабс-ротмистр.

— Они, эти полицейские, убили несколько тысяч человек. Не помню точно сколько. Уж больно много оказалось последователей у молодых людей из богатых или просто обеспеченных семей. Впрочем, среди этих нескольких тысяч таковых было менее половины.

— Вот как… — Улыбка штабс-ротмистра из удовлетворенной стала настороженной.

— А затем государство, которому полицейские, как они сами считали, служили, рухнуло, — голос великого князя молотом ударил по штабс-ротмистру, — и к власти пришли идейные последователи тех, на кого охотились эти полицейские. И их самих стали травить как собак. Тем более что после нескольких первых казней… ну ладно, после пары десятков казней эти люди привыкли к роли судьи и палача, более того, вошли во вкус, совсем как те, кого они сами казнили. И постепенно они стали убивать не только тех, кто действительно заслуживал казни, но и других, тех, кто, возможно, заслуживал наказания, даже тюрьмы, но никак не смерти. А затем и тех, кто вообще не был преступником, но мешал им или просто считал их методы неприемлемыми и говорил об этом вслух. Так что к тому моменту, как государство рухнуло, их считали бешеными собаками не только идейные противники, но и все население этой страны. Абсолютно все в ней живущие. — Великий князь замолчал, спокойно глядя на крайне озадаченного жандарма.

Некоторое время в кабинете царила напряженная тишина. Наконец штабс-ротмистр тихо спросил:

— Зачем вы мне все это рассказали?

— Я знаю, чем вызван переход блестящего гвардейского офицера из кавалергардского полка в отдельный корпус жандармов, — так же тихо ответил великий князь и после короткой паузы добавил: — И полностью разделяю ваши чувства.

— Вот как?

— Да.

В кабинете снова установилась тишина, затем штабс-ротмистр хрипло произнес:

— И что вы хотите мне предложить?

— Месть.

Канареев воткнул в сидящего перед ним человека горящий взгляд. Тот невозмутимо выдержал его и продолжил:

— Именно месть, но правильную. Такую, которая не сожжет вас изнутри и не уничтожит как члена общества, а, наоборот, позволит занять в нем достойное место.

— Что вы имеете в виду? — уточнил штабс-ротмистр после нескольких минут напряженного размышления.

— Бороться с революционерами, только лишь убивая или, скажем, сажая их в тюрьму и отправляя на каторгу, бессмысленно.

— Знаю, — губы штабс-ротмистра искривились в презрительной усмешке, — читал. Вы думаете…

— Не перебивайте меня. — На этот раз голос великого князя был холоден, как петербургский лед на Крещение.

Канареев мгновенно опомнился:

— Э-э… прошу простить, ваше императорское высочество.

Великий князь кивнул, дав понять, что извинения приняты, и продолжил:

— Вы невнимательны. Я же сказал «только лишь убивая». — Он подался вперед, уперев в жандарма ледяной взгляд. — Мы будем их убивать. А также перевербовывать. И выставлять дураками или наймитами иностранного капитала, причем в последнем случае это отнюдь не всегда будет являться ложью. И так далее. Но в первую очередь мы займемся не этим. Мы будем зарабатывать деньги, много денег — десятки, а если все пойдет, как я планирую, сотни миллионов рублей. И на эти деньги мы будем плавить сталь, растить хлеб, возводить плотины, строить корабли, дома и заводские корпуса. Но и это не все. Мы будем растить новых людей. Людей, которым некогда будет заниматься разными революционными бреднями, потому что у них будет свое дело, дело их жизни, дело, которое они передадут своим детям. И эти господа, мечтающие о варианте всеобщего счастия с собой во главе, окажутся бессильны перед такими людьми. Поэтому, если мы сможем сделать так, что через тридцать — сорок лет именно такие люди окажутся в нашей стране в большинстве, господа бомбисты проиграют. Навсегда. И… более никто невинный не погибнет от их бомб. Так, как это произошло с вашей старшей сестрой. И разве не это будет самой правильной местью?

Штабс-ротмистр склонил голову:

— Несомненно, ваше императорское высочество.

Великий князь усмехнулся:

— Перестаньте. Мне нужен единомышленник, а не тупой исполнитель. Тем более, повторюсь, я сказал «только лишь». Извольте сделать правильный вывод из моей фразы.

Жандарм несколько мгновений молча буравил взглядом собеседника и наконец тихо спросил:

— А если мне… нам попадутся те, кто… кто виноват в смерти моей сестры?

Великий князь слегка искривил губы в легкой усмешке:

— Вы жаждете крови?

— Этих — да! — жестко ответил ротмистр.

— Что ж… — Его императорское высочество задумчиво покачал головой. — Если их смерть в тот момент, когда они нам попадутся, не помешает исполнению наших главных, да и текущих задач, то… я думаю, мы не будем обременять императорское правосудие теми проблемами, которые сможем решить сами.

Лицо Канареева озарило злое торжество:

— Я немедленно подаю в отставку! И отдаю себя в ваше полное распоряж…

— А вот торопиться не надо. Я думаю, ваша отставка преждевременна. Вы мне понадобитесь и в этом синем мундире. Кроме всего прочего, я еще и генерал-адмирал, и сдается мне, пришла пора навести порядок в морском ведомстве. А то что-то не нравится мне, как там обстоят дела…

Штабс-ротмистр молча наклонил голову. Если требуется остаться на службе, значит, так тому и быть. Нет, он не забыл, как великий князь в начале разговора упоминал, что Судейкин собирается подавать прошение об увольнении его, Канареева, со службы. Но против воли его императорского высочества Судейкин никак не тянул. Если его высочество решил, что Канарееву полезнее остаться на службе, — быть по сему.

— Отлично, а теперь давайте поговорим о том, для чего вы мне понадобились…


За забором, у которого притаился штабс-ротмистр в необычном наряде, послышался скрип отворяемой двери парадной. Канареев приподнялся и заглянул в щель. Он! Штабс-ротмистр развернулся и, выудив из-за пазухи тонкий белый платок, так не вязавшийся с его нынешним обликом, несколько раз взмахнул им в сторону дальнего угла дома. Пару мгновений ничего не происходило, затем из-за угла послышались шум, крики и почти сразу пронзительный свисток городового. А спустя еще одно мгновение из-за угла выметнулись две темные фигуры и, топоча сношенными башмаками, пронеслись мимо штабс-ротмистра, снова затаившегося в зарослях бузины.

— Никшни, Тятеря, — хрипло просипел на бегу один, — скидывай хабар! Заметут!

Второй зло взвыл, и тотчас в заросли у забора полетели какие-то свертки, кульки, тряпки, а еще через несколько вздохов обе фигуры исчезли в ближайшей подворотне. Но за секунду до этого из-за того же угла появились грузно бегущий городовой, продолжавший отчаянно дуть в свисток, и топающий за ним дюжий мужик в грязноватом белом фартуке и картузе, с метлой наперевес. Впрочем, назвать метлой монументальное сооружение, которое он держал в руках, можно было с очень большой натяжкой — скорее дубина, просто замаскированная под этот дворницкий инструмент. Преследователи промчались по переулку не останавливаясь и, пыхтя как два паровоза, скрылись в той же подворотне, где исчезли двое грабителей. Потому что в профессиональной принадлежности первой парочки после всего произошедшего мог бы усомниться только слепой. Некоторое время в переулке стояла испуганная тишина, но затем у ворот, ведущих во двор дома, около забора которого притаился штабс-ротмистр, послышался шорох и следом удивленный возглас:

— Господи боже!

Штабс-ротмистр довольно ухмыльнулся. Ну-ну, господин инженер нашел кошелек и обнаружил там деньги, причем немалые. Теперь посмотрим, как он поступит. Если пойдет в полицию и сообщит о находке — значит, работать с ним Канареев будет по первому варианту, как с честным и порядочным человеком, а если нет — Канареев все равно будет работать с господином инженером, но методы этой работы господину инженеру вряд ли понравятся. Ну что ж, как сказал великий князь, каждый рано или поздно сталкивается с выбором, остаться ему честным человеком или отбросить «эти глупые предрассудки» ради собственной выгоды. И одна из главных задач штабс-ротмистра состоит отнюдь не в том, чтобы побудить работающих на его императорское высочество людей оставаться честными. Это, в конце концов, невозможно, ибо строго индивидуально. Задача штабс-ротмистра в этой области заключается в том, чтобы выбор, сделанный человеком в самый неподходящий момент, не нанес серьезного вреда их делу. Почему бы для этого немного не подтолкнуть ситуацию, не создать ее несколько раньше, чем ее создадут другие, скорее всего ставящие своей целью нанести вред планам великого князя?..

— Вот ведь незадача, — снова послышалось от ворот. — Этак я точно опоздаю.

И зазвучали торопливые шаги в направлении полицейского участка.

Канареев дождался, пока они утихнут, выпрямился и с хрустом потянулся. Похоже, господин инженер оказался честным. Что ж, штабс-ротмистр был рад за него. Пока. До следующей проверки…

### Глава 4

— Алексей Александрович, почта.

Я оторвался от толстой папки с личными данными и поднял взгляд на Диму:

— Уже три?

— Да, — наклонил голову секретарь.

Я потер глаза. Вот черт, время-то как летит! Вроде только сел…

— Спасибо. Есть что-то по особому списку?

— Да, два письма, от заводчика Трындина из Москвы и от профессора Менделеева.

— Отлично. Давай их первыми и… принеси-ка чайку. С лимончиком.

Пока Дима ходил за чаем, я быстро распечатал письмо Трындина. С Петром Егоровичем я познакомился в Москве. Трындины были крупнейшими производителями оптических, физических и геодезических приборов в России. На Петра Егоровича меня вывел полковник в отставке Курилицин, который исполнял в моем небольшом штабе обязанности кадровика. Да, за прошедшее время я обзавелся небольшим штабом. Пока в нем состояли лишь три человека: Курилицин, штабс-ротмистр Канареев, назначенный мною руководителем службы безопасности, и… осужденный Кац. Да-да, именно осужденный. Яков Соломонович Кац, сорока двух лет от роду, осужденный на двадцать лет тюрьмы за мошенничество в особо крупных размерах. Его мне порекомендовал Канареев. Мы как раз обсуждали структуру и штат его собственной службы, когда я обмолвился, что ищу человека, способного заняться финансами, а спустя десять минут заметил, что штабс-ротмистр временами выпадает из разговора.

— Что с вами, Викентий Зиновьевич? Вы стали довольно рассеянны.

— Прошу простить, Алексей Александрович. Просто вы тут упомянули о том, что ищете финансиста…

— Да, а что?

— Э-эм… мне кажется, я знаю человека, который мог бы вам подойти.

Я усмехнулся:

— Вы разбираетесь в финансах?

— Нет, — усмехнулся в ответ жандарм, — в людях.

— Хм, интересно. И кто же эта таинственная личность?

— Осужденный Кац.

Я удивленно воздел брови:

— Осужденный?

— Да, Алексей Александрович. — Штабс-ротмистр явно наслаждался произведенным впечатлением.

— Да еще и Кац?

— Именно. Кац Яков Соломонович!

Я несколько мгновений непонимающе сверлил штабс-ротмистра взглядом. Еще в самом начале нашего общения, когда мы с ним обсуждали общие принципы деятельности его службы, я настоятельно рекомендовал ему не брать в нее евреев. Хотя бы на руководящие посты. Нет, антисемитизмом я не страдал. В моей команде, оставшейся в прошлом, вернее, в будущем, двое из семи членов ближнего, так сказать, круга носили фамилии Цеперович и Нудельман. Так что ничего против людей этой крови я не имел. Вопрос был в другом. Здесь, в этом времени, евреи все еще были изгоями. То есть очень сплоченной и насквозь пронизанной мощными неформальными, в первую очередь родственными и общинными связями группой. Причем большое влияние в еврейских общинах имели раввины. Из чего вытекало, что даже самая искренняя вера в меня и верность этих людей будут подвергаться сильнейшему воздействию со стороны. И в один прекрасный день к ним может прийти какой-нибудь двоюродный брат жены дяди внучатого племянника свекра шурина, приехавший из какого-нибудь Бирмингема навестить родственников, и попросить о ма-а-аленькой услуге. Ну, или при очередном посещении синагоги раввин попросит их задержаться и ответить на пару вопросов вот этого уважаемого человека, который сильно помог общине и через пару дней уедет к себе в Бостон. Но если, зная все это, штабс-ротмистр все равно предлагает мне Якова Соломоновича Каца, значит, дело обстоит не совсем так, как кажется на первый взгляд.

— Поясните.

— Дело в том, что он русский.

— С такими-то именем и фамилией? — Я недоверчиво хмыкнул.

Жандарм усмехнулся:

— Да, по их законам. Соломон Кац — его отец, а матушку звали Авдотья Микулина. У евреев же родство исчисляется по матери.

Я понимающе кивнул. Действительно, у евреев родство исчисляется по матери. Впрочем, не только у евреев — подобные традиции имеют и другие народы, например туареги или некоторые племена аборигенов Австралии, и связаны они, как правило, с тем, что в определенный момент истории такой народ оказался на грани вымирания, потеряв гигантское число мужчин, и женщинам пришлось рожать детей от кого попало — от солдат-оккупантов или от собственных рабов. Именно в этот момент и произошла смена традиции признания родства от классической, по мужчине, к обратной — по женщине. Прямым подтверждением тому служит, например, Ветхий Завет, собрание древнейших текстов еврейского народа. В той же Книге Бытия, в которой рассказывается о родословной первых людей, написано: «У Еноха родился Ирад [Гаидад]; Ирад родил Мехиаеля [Малелеила]; Мехиаель родил Мафусала; Мафусал родил Ламеха». Ни о каких матерях и их национальной принадлежности пока не упоминается. Не важны они — родство идет по отцу.

— К тому же папаша его был в свое время за что-то изгнан из таманской общины и просто ненавидит соплеменников, каковую ненависть передал и сыну. Большего антисемита, чем Яков Кац, я не встречал.

— Ну, антисемиты мне тоже ни к чему, — покачал я головой. — Особенно на этом месте. Так или иначе моему финансисту придется общаться с банкирами, а среди них представителей этого… вероисповедания[8] непропорционально много. И мне совершенно не нужны лишние проблемы.

— Не беспокойтесь, — усмешка штабс-ротмистра превратилась в откровенную насмешку, — в этом отношении Яков Кац — стопроцентный еврей и никогда не позволит личным чувствам помешать возможной прибыли. К тому же он — гений. Причем признанный. Именно этим и вызван его столь долгий срок заключения — отвергнутые им родственнички постарались, после того как он несколько раз очень чувствительно прихватил их за самое дорогое, за их мошны. Вот они и проплатили всем, кому только можно, чтобы отбившуюся от стада овцу примерно наказали. Нет, если бы он, как большинство этих господ, доил государственную казну, они бы и пальцем не пошевелили. Но покуситься на их собственную мошну… есть ли преступление более подлое и гнусное?

Я снова помолчал, а затем осторожно произнес:

— Как я понимаю, господин Кац — ловкий финансовый мошенник. Мне же нужно нечто другое.

— Он — гениальный финансист, — парировал Канареев. — И покажите мне финансиста, который при этом не являлся бы мошенником. К тому же он ухватил за мошну не только местных, но и своих соплеменников… ну ладно, формальных соплеменников из Германии, Франции и Великобритании. Ходят слухи, что его ареста добивался сам Ротшильд.

— То есть вы хотите поссорить меня с Ротшильдами?

Штабс-ротмистр пожал плечами:

— Решать вам. Но я уверен, что никого лучше разбирающегося во всех этих цифрах, счетах и переводах вы не найдете. В конце концов, его не обязательно светить. Но не использовать его мозги я считал бы, как вы говорите, непродуктивной растратой ресурсов, — щегольнул Канареев фразой из моего лексикона.

— Хорошо, я с ним встречусь, а там посмотрим, — дипломатично отозвался я. И не пожалел о принятом решении, вследствие которого Яков Соломонович Кац сменил одиночную камеру Крестов на комфортабельную трехкомнатную квартиру в Кронштадте. Я не стал добиваться его освобождения и снятия с него обвинений, тем более что все они были правдой. Я просто изменил ему режим содержания. Обо всем остальном мы уговорились пообщаться немного позже. Лет через пять. Когда (и если) он докажет мне свою полезность…


— Ваш чай, Алексей Александрович.

— Спасибо, Дима, — кивнул я, пробегая глазами текст письма Петра Егоровича.

Трындин писал, что опыты по созданию оптической системы дальноизмерений продвигаются отлично и что откомандированные в помощь инженеры Петухов и Курдюмов очень помогли в этом деле — действующий образец оптической системы дальноизмерений с базой в сажень будет готов уже к концу этого года, а подготовку документов для получения международного патента он уже начал. Я усмехнулся. Что ж, приятно не ошибиться. Идею оптических дальномеров Петр Егорович уловил с полунамека. А когда я еще пообещал под это дело усилить его химиком-оптиком и инженером-механиком, согласился даже начать разработку оного устройства на свой кошт… И это означало, что на сей раз русский флот получит серийные оптические дальномеры первым среди всех.

Я отложил письмо и задумался.

Повышать боеготовность и боеспособность русского флота я решил не какими-то коренными изменениями проектов и конструкций кораблей, а преобразованием системы подготовки экипажей и модернизацией вспомогательных механизмов. В кораблестроении я не смыслил ничего. Вообще. Поэтому влезать со всякими там «гениальными» идеями и раздавать указания делать «так, как я скажу» не собирался. Даже если какие-то отдельные идеи мне самому казались приемлемыми. Всякому овощу свой срок. Иногда даже гениальные изобретения, которые кто-то пытался внедрить до того, как для их воплощения созреет среда, то есть появятся технологии и необходимая инфраструктура, не только не давали выигрыш, но еще и ухудшали положение внедрившей их стороны. Так что в генеральном плане пусть все идет своим чередом и все принятые кораблестроительные программы движутся так, как задумано. Я же послежу лишь за тем, чтобы они воплощались в жизнь без особенного воровства и иных нарушений. А вот оснастить разработанные современными мне нынешнему кораблестроителями боевые корабли всяческими сервисными механизмами — дальномерами, радиостанциями, электромеханическими системами управления огнем, успокоителями качки, ускорителями заряжания и так далее, и натренировать экипажи так, чтобы они использовали новшества максимально эффективно, — почему бы и нет? Уж хуже-то точно не будет.

Вследствие этого я почти сразу после того, как получил в свое распоряжение полковника в отставке Курилицина, велел ему собрать сведения о крупнейших российских промышленниках и параллельно — о российских изобретателях. Сам я из таковых помнил только о Попове, Мосине и Барановском. Но Барановский уже погиб, Мосин, как выяснилось, пока еще ничем себя не проявил, и Попов тоже. Из числа же тех, кто носил фамилию Попов и Мосин, наиболее вероятными кандидатами на ту роль, какую им предстояло сыграть в истории, были некто Александр Степанович Попов, оказавшийся некоторым образом моим подчиненным, поскольку в настоящее время он являлся преподавателем физики, математики и электротехники в Минном офицерском классе в Кронштадте, и начальник инструментальной мастерской Тульского оружейного завода Сергей Иванович Мосин. Но те ли это Мосин и Попов, мне оставалось только гадать. Впрочем, очень вероятно, что те, поскольку во время посещения Кронштадтской военно-морской базы, когда я не преминул проинспектировать Минный класс, Попов признался мне, что предпочел эту должность в первую очередь потому, что при Минном офицерском классе имеется хорошо оборудованный физический кабинет, что позволяет производить научные исследования в области электричества. Я благосклонно выслушал его рассуждения и поощрил энтузиазм исследователя пятьюдесятью рублями премии, а также выделил еще сто рублей на закупку необходимых материалов для продолжения исследований и велел командованию базы всячески помогать горящему на работе преподавателю. Может, это ему чем-то поможет побыстрее изобрести радио. Хотя с подобными поощрениями надо быть осторожным — а ну как господин изобретатель, получив большее финансирование, увлечется чем-то таким, чем в ином случае не стал бы заниматься как раз из-за недостатка средств, и пройдет мимо того, что требует не столь больших затрат, но потом окажется куда как более эффективным. Так что не получить бы мне вместо радио какой-нибудь сырой радиополукомпас или типа того, короче то, что довести до ума в ближайшие тридцать — сорок лет не представится возможным вследствие общего отставания технологий, а вот приоритет в создании радио будет потерян. Ну да ладно, Кронштадт под боком, буду время от времени навещать изобретателя. Если его не туда занесет — наставим на путь истинный.

Мосина же я посетил во время пребывания в Москве, аккурат после встречи с московскими купцами и промышленниками, среди которых был и Трындин. Сергей Иванович, краснея от смущения и удовольствия — член императорской фамилии заинтересовался его скромными трудами! — показал мне разработанный им восьмипатронный магазин к винтовке Бердана и посетовал, что Главное артиллеристское управление считает это излишеством, потворствующим, так сказать, расходу боеприпасов. Я посочувствовал изобретателю, а затем аккуратненько так начал капать ему на мозги — мол, жизнь так устроена, что наиболее востребованными являются не самые совершенные устройства и механизмы, а самые дешевые, так что в процессе изобретения стоит подумать и над усовершенствованием, и над удешевлением технологии. Например, англичане придумали использовать так называемые вырубные прессы, которые сразу, за одно действие, не только отрубают от листа нужный кусок металла, но и этаким хитрым образом заворачивают его так, что получается уже почти готовая деталь, требующая минимальной обработки. Что же касается требований Главного артиллеристского управления, кои кажутся ему не слишком разумными, — пусть их. Просто надобно попытаться изначально предусмотреть в конструкции возможности модернизации. Скажем, сделать магазин пятизарядным, но оставить место, чтобы из однорядного магазина сделать полутора, а то и двурядный. И тогда при необходимости — раз! — оружие без особых проблем становится восьми-, а то и десятизарядным. Ну, где-то так… А для того я советую ему наладить отношения с инженерами-технологами и отслеживать новинки в станкостроении. И готов поспособствовать в стажировке на зарубежных оружейных заводах.

Последнее обещание я уже почти выполнил: в январе будущего 1884 года Мосин и еще три человека по его выбору поедут на оружейные заводы в САСШ, Великобританию, Францию и Германию на полгода. Это необходимо. К сожалению, гремевшей в мое время русской школы конструирования стрелкового оружия покамест не существует, уже десятки лет русская армия закупает оружие, созданное иностранцами — Берданом, Наганом, Смитом и Вессоном, Норденфельдом. Отечественную же оружейную школу надо создавать заново, причем на максимально передовой основе. Поэтому я и употребил все свое влияние, чтобы сначала сформировать на базе Тульского завода группу по стрелковому оружию под руководством Мосина, включив в нее пару инженеров, химика-технолога и нескольких опытных мастеров-оружейников, пусть и преклонного возраста, но обладающих гигантским опытом, коим как раз вследствие возраста грозило скорое увольнение с завода, а затем, после нескольких месяцев притирки, отправить основную часть группы на стажировку. Кроме того, каждому из них Главное артиллеристское управление выделяло достаточную сумму на закупку наиболее интересных образцов оружия и оснастки. Но это был максимум того, что я мог для них сделать. Стрелковое оружие — не моя епархия. Во флоте властвуют пушки.

Письмо Менделеева оказалось более пространным. Дело в том, что я собирался создать нечто вроде лаборатории по совершенствованию конструкции кораблей и корабельного вооружения. В том числе и для проверки и доработки тех, по большей части обрывочных, воспоминаний, которые присутствовали у меня в голове. Например, о разнесенном бронировании или о том, что русские снаряды в Русско-японскую войну имели крайне грубые взрыватели, благодаря которым наши снаряды могли взрываться даже после того, как пробивали корабль насквозь. Или не взрываться вовсе. Ну и еще кое-что было. Но насколько то, что я запомнил, имеет отношение к действительности — надо было еще установить. Я вон пару лет принадлежал к числу правоверных резуноидов и свято верил в ту чушь, что написал этот выкормыш британской разведки, пока мой однокашник по училищу Серега Пономаренко, работавший системным аналитиком в банке, во время очередной пьянки на день выпуска не разложил все резуновское вранье по полочкам. И не только резуновское, впрочем, — начиная со всей системы немецкого блицкрига, предусматривающей превентивное, опережающее нападение на противника. Что, Польша тоже собиралась атаковать Германию, а также Бельгия, Франция, Норвегия, Греция и так далее или со всеми этими странами Гитлер был вероломным подонком и только с Советским Союзом внезапно решил показать себя честным и соблюдающим все международные правила, которого «спровоцировал» бяка Сталин? Или как соотносится стремление Гитлера упредить вот-вот надвигающееся нападение на него Сталина с переносом сроков начала «Барбароссы» более чем на месяц в связи с отвлечением сил на Греческую операцию? Он что, настолько точно знал дату нападения Сталина, что ничтоже сумняшеся отвел ударные части от границы и задействовал их на второстепенном театре военных действий? Или все-таки был точно уверен, что со стороны СССР ему ничего не угрожает и война начнется только тогда, когда он сам отдаст приказ? Не говоря уж о таких перлах Резуна, как автострадные танки. Впрочем, этот его перл я сразу оценил по достоинству. Танк, сбросивший гусеницы, — это же мечта любого артиллериста-ПТОшника.[9] Поставил в удобном месте одну-две пушки и расстреливай танки батальонами и полками. Куда они с автострады без гусениц денутся-то?..

Так вот, чтобы быть уверенным, что мои отрывочные воспоминания не являются точно такими же перлами, я и решил заложить эту лабораторию. Причем идея была в том, чтобы привлечь к работе наряду со специалистами еще и ученых широкого профиля. Для чего мне и потребовались рекомендации Дмитрия Ивановича, ибо его авторитет в научных кругах был чрезвычайно высок, хотя верхушка академии его не жаловала. Ну а он, воспользовавшись случаем, решил вывалить на меня еще и множество идей, которые теснились в его гениальной голове. И одной из них оказался проект чего бы вы думали? Ледокола! Интересно, а у нас изобретателем ледокола считают адмирала (вернее, пока еще капитана первого ранга) Макарова…

Допив чай, я закончил разбираться с почтой. Большинство писем оказались мусором типа приглашений на различные пати, балы и в салоны. К счастью, у меня пока отличная отговорка для того, чтобы игнорировать эти приглашения, — болезнь! За последний месяц я изрядно окреп и уже мог передвигаться без палочки, да и уставал не так быстро, но чувствовал себя все еще не слишком хорошо. Так что был вполне в своем праве. Впрочем, встречаться с врачами я не перестал — были у меня в отношении медицины кое-какие мысли. Чем больше медицинских светил меня посетят, тем больше таковых я смогу оценить, а стало быть, окажусь более подготовленным к тому моменту, когда настанет время воплощать в жизнь мои планы…


В четыре пополудни дверь кабинета приоткрылась, и просунувшаяся в щель голова Димы сообщила:

— Алексей Александрович, к вам Давыдов и Однер.

— Отлично, зови! — кивнул я, поднимаясь.

Эти господа являлись совладельцами созданной мной Санкт-Петербургской электро-математической артели. Вот такое оригинальное название имело это практически еще не существующее предприятие. Алексей Павлович Давыдов был создателем первой в мире системы управления огнем корабельной артиллерии. Разработка относилась к 1870 году и даже прошла во время русско-турецкой войны боевые испытания на вооруженном пароходе «Веста», одержавшем блестящую победу над турецким броненосцем «Фехти-бахри». Я был сильно удивлен этому факту, поскольку до сего момента не сомневался, что все значимые усовершенствования в военный флот всегда приходили из-за рубежа, ну, как минимум где-то до конца 40-х годов XX века.

Житель Петербурга с пятнадцатилетним стажем, швед по происхождению, Вильгодт Теофил Однер был известен как изобретатель в области арифмометров. Вот уже шесть лет арифмометры Однера выпускал санкт-петербургский завод Нобеля. И мой план заключался в том, чтобы соединить этих двух чрезвычайно одаренных людей, Однера и Давыдова, чьи мозги работали в очень похожем направлении (ибо что такое система управления огнем? Да тот же вычислитель!), — пусть образуют коммерческое товарищество, которое займется не только совершенствованием военных технологий, но еще и будет делать это за свой счет, финансируя военные разработки из прибыли от производства гражданских счетных машин. А возможно, они мне и какой-нибудь электромеханический компьютер изобретут. Он весьма кстати будет и в других областях — нам тут еще столько мостов и каналов строить, да и дорогами через некоторое время заняться стоит…

— Присаживайтесь, господа, — радушно указал я на диван у стены кабинета, в свою очередь опускаясь в кресло, стоящее рядом с диваном. — Чаю?

— Благодарим покорно, ваше императорское высочество, — воодушевленно отозвался Алексей Павлович. Флегматичный швед промолчал.

— Итак, как у нас обстоят дела?

— Отлично, ваше…

— Мы же договаривались, — прервал я Давыдова, — наедине я для вас — Алексей Александрович.

— Кхм… прошу простить. Так вот я о том, что дела обстоят просто блестяще. Вычислительные машинки господина Однера прекрасно подошли к моему орудийному вычислителю. По существу, мы сейчас имеем уже практически готовую систему, способную сопрягать огонь орудий двух и даже трех калибров. Осталось сделать ее сопряжение с приводами орудийных башен, и она станет полностью автоматической.

— Хм… — Я покивал. — Что ж, неплохо. Но насколько мне помнится, в нашем прошлом разговоре я упоминал о взаимном обогащении идеями, не так ли, Алексей Павлович?

Давыдов смутился:

— Да-да, конечно, я помню.

— И как с этим делом? — Я перевел взгляд на Вильгодта Теофила.

Лицо шведа было непроницаемым, а ответ оказался спокойно-нейтральным:

— Мы над этим работаем, Алексей Александрович.

Я снова посмотрел на Давыдова. Он выглядел смущенным. Поня-атно. Увлекся совершенствованием своего детища, системы управления огнем, и забыл обо всем. Я неодобрительно покачал головой:

— Ах, Алексей Павлович, Алексей Павлович, ну как вы не понимаете? Счетные машинки господина Однера — это не только деньги. Это еще и ускорение… ну, например, навигационных расчетов. Это более точные расчеты проектов кораблей. Ну сами же видите, что многие наши корабли выходят перетяжеленными. А к чему это приводит? Да к тому, что главный броневой пояс по большей части оказывается под водой и перестает выполнять свою основную функцию — защиту борта по ватерлинии. И о какой живучести корабля в бою тогда говорить?.. И еще это ускорение расчетов новых паровых машин, новых винтов, да просто мостов, станков и много чего другого. А вы?

О лицо изобретателя, казалось, можно было прикурить папиросу.

— Прошу простить, ваше импера… Алексей Александрович. По возвращении от вас я немедленно засяду за совершенствование машинок господина Однера. Я… у меня есть идеи, как существенно повысить их производительность. И как сделать так, что они будут способны производить достаточно сложные инженерные расчеты.

— Вот и хорошо. А теперь вернемся к нашим баранам, — усмехнулся я. — Вы готовы представить мне расчет потребных средств для развертывания производства простых арифмометров?

— М-м-м, Алексей Александрович, — оживился швед, — я уже усовершенствовал конструкцию. Новая модель будет заметно дешевле…

— Отлично, — кивнул я. — Она и будет базовой. Но я бы еще запланировал и несколько более сложных моделей с теми усовершенствованиями, которые может предложить Алексей Павлович. Пусть их рыночная ниша будет заметно меньше, зато они помогут привлечь внимание и добиться авторитета. Например, системы, способные заметно повысить инженерные расчеты при проектировании зданий, мостов, плотин. Как скоро вы сможете сделать действующий образец?

— Я думаю, уже к декабрю! — воодушевленно воскликнул Алексей Павлович.

— Это потребует заметного увеличения сметы, — охладил его восторги Однер. — Если вашему императорскому высочеству будет угодно ее утвердить, мы только на следующей неделе закажем необходимое оборудование, а его установка и набор рабочих и мастеров начнутся лишь в середине осени. Следовательно, все детали для этой сложной модели математического вычислителя нам пока придется заказывать на стороне.

Я кивнул:

— Ничего, пусть. Кстати, у вас в руках смета?

— Да, вот пожалуйста, прошу ознакомиться. Всего на начальном этапе потребуется восемьдесят две тысячи сто сорок два рубля. Это с учетом закупки стали, меди, латуни и бронзы для производства двухсот арифмометров. Дальше, если будет спрос, мы перейдем на самообеспечение… — Швед запнулся, мгновение помолчал и осторожно добавил: — Но это при условии, что мы планируем производить, как вы указали, по пятьдесят тысяч арифмометров в год. Если мы, как я предлагал ранее, ограничимся сотней в неделю, то расходы можно снизить в шесть раз.

— Нет. Будем делать как запланировали. Кстати, смету потребуется еще увеличить. Во-первых, при артели надобно создать школу, обучающую пользованию нашими устройствами. Причем со временем — всей номенклатурой. И во-вторых, необходимо предусмотреть некие усилия по продвижению. Скажем, взять из архивов какие-нибудь приходно-расходные книги, финансовые отчеты, строительные расчеты, да и устроить публичные соревнования между счетчиками со счетами и с нашими арифмометрами. Только надобно все продумать, чтобы не опростоволоситься. А то есть такие уникумы, что любые счетные машинки за пояс заткнут…

Спустя час я проводил гостей и вышел в приемную. Дима стоял за бюро, разбирая какие-то бумаги.

— Что-то срочное? — поинтересовался я.

— Нет, Алексей Александрович, — отозвался он. — Мефодий Степанович попросил помочь. Это в связи с вашим заданием по всяческим изобретениям.

— Уже что-то есть?

Дима улыбнулся. Улыбка у него была открытой и доброй.

— Конечно, есть, ваше высочество. Но полковник сказал, что представит вам первый доклад в пятницу, как вы и велели.

Я кивнул. Нехрен нарушать тот распорядок, какой сам же и установил. Так можно просто закопаться в делах. А я и так в них скоро закопаюсь… В этот момент двери приемной приоткрылись и в приемную просунулась косматая голова Потапа. Он разинул рот, собираясь что-то спросить, но заметил меня и, ойкнув, юркнул обратно. Однако через оставленную щель до нас явственно донеслись запахи борща и жареного мяса. Я невольно сглотнул слюну. Встал-то в шесть, а сейчас уже почти полпятого…

— Обед готов, — тут же сказал Дима, — и гости собираются. А Потап уже час мается в угловой, вас дожидаючись.

— Ну, тогда пойду посмотрю, что он принес, — кивнул я, двинувшись в сторону дверей.

Потап, слесарь-единоличник, тиская в руках картуз, торчал у огромного стола, занимавшего едва ли не половину угловой комнаты. Я подошел к столу и уставился на разложенные им образцы.

— Что ж, — хмыкнул я, — вижу, молодец, молодец. Все как надо работает?

— Не извольте беспокоиться, ваш сочсво, — прогудел слесарь, — все как есть отлично!

— А это что?

— Дык это, как вы говорили, двустороннюю змейку сделал. Энту вон можно совсем разъять.

— А на кого шили-то? — поинтересовался я, поднимая со стола щегольской драповый пиджак-полупальто с застежкой-«молнией». Впрочем, ответ я уже знал.

— Дык ведь это… — Потап пошел пятнами. — Оно того… Примерки требовали. А кого ж я на примерку-то зазову? Вон оно того и пришлось… значит… мне…

— Молодец, — похвалил я его. — Правильно сделал. И когда пиджак более не понадобится, можешь себе забрать.

Потап облегченно выдохнул, а я окинул взглядом лежащие на столе предметы. Шесть видов застежек-«молний» — латунные, медные, стальные — и несколько предметов, изготовленных с их использованием. Модные кожаные женские боты, уже упомянутый драповый пиджак-полупальто и роскошный кожаный саквояж. А также пара верхних жакетов, пиджак на кнопках и такая же папка, вместе с образцами тех же кнопок россыпью на кусочках ткани. Ну и россыпь обычных для моего оставленного времени бутылочных пробок. А в дальнем углу лежали горки обычных офисных скрепок разного размера и из разных материалов и несколько видов канцелярских кнопок с отогнутым язычком-острием. Конечно, обычными они казались только мне, ибо в этом времени ни «молнии», ни кнопки, ни банальные скрепки известны еще не были.

— Ваше императорское высочество, гости собрались, — отвлек меня голос Димы от разглядывания простых вещей, которые, однако, должны были принести мне очень серьезные деньги.

— Да-да, иду. — И я, развернувшись, проследовал в столовую.

Там меня ждали двадцать пять человек, являющихся моей надеждой на ускорение развития России. Двадцать пять купцов, промышленников и инженеров. Не слишком богатые, не сильно известные, но обладающие деловой хваткой и уже успевшие проявить себя. Курилицин собрал на каждого из них довольно солидное досье, или, как это называлось здесь и сейчас, «памятливую папку». Впрочем, не только на них. Мефодий Степанович включился в работу весьма активно. Эти двадцать пять человек были отобраны мною из почти восьми десятков кандидатов. Остальные были отложены на будущее, на те проекты, которые еще предстоят. Если, конечно, они смогут пройти через сито проверок Канареева. Штабс-ротмистр оказался очень восприимчив к опыту, так сказать, будущих поколений. Хотя тишком, вероятно, удивлялся заковыристости мышления и развитой паранойе своего работодателя. Ну да ничего, главное, чтобы работу свою делал хорошо. А с этой стороны я к нему пока никаких претензий не имел. Хорошего безопасника мне подобрал Дима, да и Потап — тоже его заслуга. Хоть и пьет, а руки — золотые. Смог из моих корявых набросков и сумбурных рассказов сделать то, что надобно. Впрочем, «молнии» — это уже его шестая попытка. Предыдущие либо плохо застегивались, либо не расстегивались, либо просто разваливались. Да и эти были почитай эксклюзивной работой, каждое звено обрабатывалось и подгонялось вручную. До массового производства еще ой как далеко, но что показать гостям, у меня уже есть…

Я распахнул дверь в столовую, окинул взглядом накрытый стол, на котором наряду с вином и коньяками возвышалось несколько дюжин бутылок со сладкой газировкой и разными видами газированного же кваса, закрытых опять же моими пробками, и громко поздоровался:

— Добрый день, господа, рад вас видеть у себя. — Дождавшись воодушевленных приветствий, я радушно указал на стол: — Прошу, отведайте, что бог послал!

Деловые переговоры в этом времени традиционно начинались с обильного угощения.

### Глава 5

— Эй, барин, ты, что ля, прохвессор будешь?

Климент Аркадьевич обернулся. К их небольшой группке, выгрузившейся с баржи на пристани станицы Магнитной, шагом подъезжал казак с буйным чубом, картинно выбивавшимся из-под лихо заломленной фуражки.

— Э-э, да… Позвольте представиться, руководитель полевой экспедиции, профессор Петровской сельскохозяйственной академии Климент Аркадьевич Тимирязев.

Вместо ответа казак привстал на стременах и, повернув голову, проорал:

— Подъесаул! Здеся прохвессор!


Это необычное, странное, сумбурное путешествие началось для Климента Аркадьевича с неожиданного приезда в академию великого князя Алексея Александровича. Академия по нынешним временам была заведением не шибко престижным — молодежь все больше в технические науки бросается, сельским хозяйством ей заниматься неинтересно, а того не понимает, что Россия — страна крестьянская и на хребте русского крестьянина держится… Так что появление в стенах Петровской сельскохозяйственной академии члена императорской фамилии оказалось для всех непредвиденным. Великий князь поздоровался с ректором, выслушал славословия и извинения за то, что принять его достойно академия не имеет возможности в виду незапланированности визита, прошелся по кафедрам, сунул нос к опытным участкам, а затем сел в ректорском кабинете и велел вызвать к себе профессора Тимирязева.

Климент Аркадьевич к тому моменту едва не ушел. Характер у него был ершистый, с начальством он ладил не очень, вследствие чего статус у него в академии был… неопределенный. С одной стороны, вроде как и профессор, и докторскую степень имеет, а с другой… В общем, нагнали его уже в фойе.

— Меня видеть? — изумился Климент Аркадьевич, когда ему сообщили о столь странном желании его императорского высочества. — Лично?! Но позвольте…

— Ох, оставьте, Климент Аркадьевич, — тяжело отдуваясь, махнул рукой заведующий кафедрой почвоведения, мужчина в теле, передвигавшийся по этой причине весьма и весьма степенно. Сейчас же он, похоже, так торопился, что, может быть, даже бежал. — Великий князь потребовал именно вас.

Климент Аркадьевич нахмурился. Вот ведь незадача… Откуда такое внимание к его скромной персоне? И о чем ему говорить-то с этим… с великим князем, короче?

Алексей Романов ждал его в кабинете, и не один. Однако вторым лицом оказался отнюдь не ректор, как можно было бы предположить, а довольно молодой мужчина, на взгляд не старше тридцати лет. Когда профессор вошел, великий князь приятно его удивил, поднявшись навстречу и первым протянув руку для приветствия:

— Добрый день, Климент Аркадьевич, рад знакомству.

— Также весьма рад, ваше императорское высо…

— Для вас — Алексей Александрович, — прервал его великий князь. — Вот, познакомьтесь, Иван Владимирович Мичурин, дворянин Тамбовской губернии, служащий по Железнодорожному ведомству и… селекционер-любитель.

Тимирязев бросил испытующий взгляд на молодого человека. К селекционерам-любителям он относился с большой настороженностью.

— Присаживайтесь, господа. — Великий князь указал на удобный кожаный диван и два кресла, стоявшие в углу обширного ректорского кабинета.

Несмотря на то что Климент Аркадьевич преподавал в академии уже шесть лет, чести посидеть на этом диване он удостоился в первый раз. До сего момента все его посещения этого кабинета, как правило, были связаны с начальственными разносами… то есть с мягкими увещеваниями господина ректора, ибо характер профессора как-то не способствовал тому, чтобы его кто бы то ни было смел разносить.

— Итак, вы ломаете голову, зачем я вас пригласил, — не стал тянуть быка за рога великий князь, едва все расселись. — Дело в том, что я хочу предложить вам работу. — Он обвел присутствующих внимательным взглядом.

Тамбовский дворянин промолчал, а вот Климент Александрович недоуменно вскинулся:

— Но позвольте, ваше импера… да-да, я помню, Алексей Александрович. У меня уже есть работа, и она меня полностью устраивает. И я бы не хотел… — Закончить фразу он не успел, потому что великий князь улыбнулся и тихо произнес:

— Вы ведь еще даже не знаете, какую работу я собираюсь вам предложить.

Профессор Тимирязев выдержал паузу, потом смущенно кашлянул и нехотя осведомился:

— Ну и какую же? — Спохватившись, что самопроизвольно перешел на тон, которым разговаривал с коллегами и начальством, если они принуждали его к тому, чему противилась его честная и деятельная натура, он извинился: — Прошу простить, ва… Алексей Александрович, я несколько…

— Пустое, — махнул рукой великий князь. Опершись на трость, он поднялся с кресла и подошел к большой карте районирования почв центральных губерний, висевшей на стене ректорского кабинета. Несколько мгновений разглядывал ее, а затем сделал два шага вправо и, указав рукой на нижнюю часть стены, далеко за пределами карты, заговорил: — Вот здесь через несколько лет будет построен огромный металлургический комбинат. А вслед за ним и еще несколько заводов — металлопрокатный, паровозостроительный, подшипниковый, мостовых и строительных конструкций, а также сельскохозяйственного инвентаря и оборудования. Здесь, в голой степи, возникнет город. Возможно, и не один. Здесь будут жить десятки тысяч человек. И я хочу спросить вас, господа, чем мне всю эту прорву народа кормить?

Тимирязев и Мичурин озадаченно переглянулись. Великий князь усмехнулся:

— Да-да, господа, я понимаю ваше недоумение. Но вот что я вам предлагаю. Вот сюда, — он снова ткнул в стену, — на Южный Урал и в Северный Казахстан, я собираюсь организовать переселение десятков тысяч крестьян из перенаселенных центральных и западных губерний. Из мест, регулярно поражаемых голодом. И здесь, на этом месте, намерен заложить основу нового сельского хозяйства всей России. Сельского хозяйства на базе передовых технологий, новейших агротехнических приемов. И не только агротехнических, но и, скажем, экономических, финансовых и так далее. Сельского хозяйства такой эффективности, при которой каждый его работник будет способен прокормить сорок, пятьдесят, а то и восемьдесят таковых в других отраслях, а не двое — третьего, как сейчас… И создать его я предлагаю вам двоим. А уж в процессе решения этой задачи вы поможете мне снабдить продовольствием мощный промышленный район. В этом я обещаю вам свою всемерную помощь и поддержку. — Великий князь замолчал.

Некоторое время в кабинете стояла тишина, затем Климент Аркадьевич вздрогнул, как будто очнувшись от созерцания нарисованных собеседником картин, и несколько сварливо, но даже не заметив этого, спросил:

— И как вы себе это представляете… Алексей Александрович?

— А вот об этом я предлагаю подумать вместе. Вы оба — энтузиасты своего дела, а это для меня главный показатель. И вы занимаетесь своим делом во многом не благодаря, а вопреки складывающимся в вашей жизни обстоятельствам. Именно по этому признаку я вас и выбрал. Теперь я готов выслушать, что вам потребуется, чтобы уже в этом году развернуть в бассейне реки Урал неподалеку от казачьей станицы Магнитная опытовую сельскохозяйственную станцию…

— В этом году? Да вы с ума сошли!.. Ой, прошу меня извинить, ваше императорское высочество… Но это же совершеннейший бре… совершенно невозможно. Уже заканчивается июль! На подготовку экспедиции такого рода требуются месяцы, если не годы. Необходимо сделать запас семян, подобрать людей…

— Уволиться со службы, — наконец-то подал голос молодой человек по фамилии Мичурин.

— Да, и это тоже. В конце концов, кто нам откроет финансирование посреди года?

— Я, — коротко сказал великий князь.

— Вы?

Алексей Александрович кивнул, после чего заговорил быстро и резко:

— Сроки не обсуждаются. Через неделю вы и основной состав экспедиции выедете по железной дороге в Казань. Список необходимого оборудования, ну хотя бы на первое время, я жду от вас через два дня. Примерный состав экспедиции тоже. Количество людей не ограничено. Если вам потребуется сто человек — берите. Но помните, что управляться с ними вам придется самим, до ближайшего полицейского участка оттуда сотни и сотни верст, причем по степи. Сельхозинвентарь берите какой доступен. Но сразу же составляйте списки того, что предпочтительно. Если потребуются немецкие плуги, американские бороны и английские лошади — пишите, через год они у вас будут. Как и весь необходимый семенной материал и саженцы деревьев и кустарников.

При этих словах Мичурин отчетливо всхлипнул.

— Да, когда будете составлять списки, обязательно учтите в них метеорологов. Нам нужно заложить несколько метеорологических станций. Исследования климата совершенно необходимы. Семьи пока брать не советую, обустраиваться будете с колес, а позже мы их к вам переправим. Если будет у вас на то желание.

— Но позвольте, к чему такая спешка?

— К тому, что уже через два года у вас появятся первые переселенцы.

— Два года?! Да вы с ума сошли!!! — взвился профессор. — Вы себе хотя бы представляете, сколько времени занимают работы по районированию хотя бы одного сорта…

— Два года, — оборвал его великий князь. — И к тому моменту вы должны будете выдать им первые рекомендации. Какие сможете. А с чем напортачите, то сами потом исправлять и будете. В процессе, так сказать. Кстати, насчет ста человек — это не шутка, и в дальнейшем их число увеличится. Короче, вполне вероятно образование там нового сельскохозяйственного учебного заведения высшего уровня, да поболее этой академии. Так что готовьтесь и преподавать, господа. Кстати, Климент Аркадьевич, можете взять с собой несколько студентов. Дипломы им выдадим прямо там по вашему представлению и итогам практической работы. Есть еще какие вопросы?..


— Здравия желаем, господин прохвессор! — Громкий бас оторвал Тимирязева от воспоминаний. — Подъесаул Уральского казачьего войска Кондратьев. Станичный голова.

— Очень рад знакомству. — Профессор слегка наклонил голову. — Руководитель полевой экспедиции профессор Петровской сельскохозяйственной академии Климент Аркадьевич Тимирязев. Со мной сорок два человека. И чрезвычайно ценный груз…

Подъесаул, дюжий черноволосый мужчина со слегка раскосыми глазами, выдававшими наличие среди его предков башкир, киргизов или калмыков,[10] слушал, слегка кивая косматой головой, хотя с каждой фразой ему становилось все яснее, что московского прохвессора надобно этак аккуратненько завернуть на обсуждение сугубо практических вещей, а то эвон как заливается — и половины слов непонятно.

— …Придерживаться норфолкской системы земледелия. И активно развивать животноводство. Так что необходимо уже сейчас разметить поля под посевы клевера и турнепса.

— Кхм… звиняйте, господин прохвессор, но я, это, телеги уже вызвал, — воспользовавшись коротким мгновением, пока Тимирязев набирал воздух в легкие, встрял подъесаул. — Так что надобно велеть, чтоб грузиться начинали. До заката всего ничего.

— Да-да, конечно, — спохватился Климент Аркадьевич. За долгую дорогу он уже столько всего передумал и обговорил со спутниками, что его уже просто распирало, так хотелось приступить к работе.

— А завтрева поедем место смотреть, — продолжил подъесаул. — Место хорошее. Наши там выселки думали ставить, но коль такое дело, что о нем сам великий князь заботу проявил, — вам отдаем. И насчет коней тоже все сговорено. Киргизы хоть завтра пригонят.

— Да-да, конечно, — закивал Тимирязев, — и вот еще что, мне велено полностью возместить вам все предварительные расходы. Сколько надобно?

Подъесаул подвернул подол рубахи и, выудив из штанов смятую бумажку, сморщил лоб.

— Вот. Тута все расписано. Поскольку атаману сам великий князь написал, значится, мы всё из войсковой кассы брали. Сто двадцать три рубля сорок восемь копеек. Но это мы еще с плотогонами, что лес пригнали, не расплачивались. И опять же плотники и печники токмо аванс получили.

— Отлично, отлично. — Тимирязев удовлетворенно кивнул. Перед отъездом его императорское высочество выделил ему на расходы почти семь тысяч рублей ассигнациями. И хотя на найм людей и закупки в дороге он уже потратил почти три тысячи, оставшейся суммы должно было хватить на год с запасом. — Как закончим разгрузку, я сразу же и расплачусь.


Почему он тогда согласился, профессор Тимирязев не знал. Это было похоже на какое-то наваждение. Возможно, сыграло роль то, что великий князь обратился не в руководство академии, а напрямую к нему. Возможно, то, что Тимирязев чувствовал себя в Петровской академии на птичьих правах, а тут ему предложили создать новый научный центр, способный со временем затмить саму академию. Возможно, на него произвел впечатление размах задач. Как бы то ни было, он согласился.

Второй разговор с великим князем состоялся через три дня после первого. Его высочество немного дольше, чем планировал, задержался в Туле, но Клименту Аркадьевичу пришлось по душе, что великий князь прислал телеграмму с извинением, — деятельная натура ученого, уже давно склонявшаяся к идеалам республики, даже слегка поколебалась в прежних убеждениях… На третий день у кабинета Климента Аркадьевича нарисовался рослый городовой, который со всем уважением отвез его на пролетке к Кремлю, где передал местной охране, каковая и доставила профессора в приемную великого князя.

Прочитав длинный список, составленный профессором, великий князь задумался, а затем протянул его профессору обратно:

— Прошу вас, Климент Аркадьевич, подумайте — возможно, кому-то из указанных вами людей необходимо сразу же выдать подъемные? Или помочь решить какую-нибудь проблему? У кого мать или отец хворые или иная какая помощь нужна? Укажите — помогу. И потом, как мне кажется, ваш список не совсем полон. Местность там степная, бураны бывают, а летом пылевые бури. Возможно, лесополосы придется высаживать, а вы в список только культурные растения внесли.

Тимирязев смутился и сварливо отозвался:

— Так вы все бегом-бегом требуете, ваше императорское…

— Алексей Александрович.

— Кхм, прошу простить… Вообще эта экспедиция — верх авантюризма. Даже представить не могу, сколько я еще всего позабыл!

Великий князь улыбнулся:

— Ладно, чего не хватит в этом году — привезем в следующем. Как на Урале лед сойдет — сразу же отправляйте нарочного в Астрахань, а оттуда пусть мне телеграфирует. Но ежели чего надо с предварительным заказом — постарайтесь успеть до осени. То есть еще в дороге подумайте и телеграфируйте.

Тимирязев нахмурился:

— То есть если я вам закажу аризонские сеялки или немецкие плуги…

— Я же вам сказал: они у вас будут, — мягко улыбнулся его высочество. — Причем именно такие, которые вам нужны. Поймите, Климент Аркадьевич, я слов на ветер не бросаю. И если я сказал, что хочу создать в тех местах новый крупный сельскохозяйственный научный и учебный центр, то так тому и быть. Мозги для него обеспечиваете вы, а все остальное — я.

Тимирязев недоверчиво покачал головой, но ответил:

— Ну что ж, Алексей Александрович, попробуем.

— Отлично. И кстати, попытайтесь если не сразу, то хотя бы через год-два наметить места размещения специализированных семеноводческих и племенных хозяйств. Я вижу структуру таковой: опытовые хозяйства, далее сеть семенных, а в животноводстве — племенных хозяйств и уж только затем — товарные хозяйства. Специализированные или многопрофильные — решать вам, а вернее, их хозяевам. Да и это мое видение — только прикидки. Ежели решите, что лучше будет как-то иначе всё устроить — скажем, сделать опытовые хозяйства сразу и семенными, — так и поступим.

Тимирязев ошеломленно кивнул. Надо же, его императорское высочество, похоже, совсем не шутил, когда говорил о том, что один крестьянин будет кормить несколько десятков работников других областей. Вполне осуществимо при таком-то подходе. «Ежели пуп не разорвется!» — ернически подумал Тимирязев, поймав себя на приступе этакого восторженного верноподданничества, кое всегда почитал отвратительным и осуждал в других людях. А тут, эвон, сам не удержался…


Ночь в станице прошла довольно спокойно. И не удивительно — кабака там не было, а большинство участников экспедиции были нанятыми профессором в Астрахани работниками-татарами, коих казаки себе ровней не считали. Как, впрочем, и дюжину русских работяг из Москвы, полдюжины толковых студентов, приват-доцента Книппельниха, единственного из коллег, согласившегося ехать с Тимирязевым неизвестно куда, тамбовского дворянина Мичурина, который, несмотря на свой любительский статус, оказался вполне вменяемым и очень увлеченным селекционной наукой человеком, и самого профессора. Хотя к Тимирязеву и студентам вкупе с Книппельнихом и Мичуриным местные отнеслись с подчеркнутым уважением. Но самогонки все равно никому не налили…

Рано утром профессор с подъесаулом отправились к месту, которое казаки предлагали для обустройства опытовой станции. Оно располагалось на другой стороне реки, верстах в двенадцати — пятнадцати от станицы.

— Хорошее место, — еще раз сказал подъесаул, когда они добрались. — Эвон там ручей бежит. И вода тут близко — глубокий колодец копать не надобно. И до речки недалече, скотину поить есть где. А вон тот бугор от ветра защищать будет. Два десятка изб тут вполне поставить можно. Добрая деревня получится.

Профессор молча рассматривал из-под руки открывшуюся панораму. Место действительно было хорошим.

— А зимы здесь сильно холодные?

— Да по-разному бывает. Когда шибко, когда не очень. Но не Болгария, точно, — ухмыльнулся подъесаул.

А Климент Аркадьевич оторвался от разглядывания балки и бросил на него испытующий взгляд. Похоже, казак успел повоевать в последней русско-турецкой. По возрасту как раз подходит.

— Не Болгария, — продолжил между тем подъесаул, — а и там наши померзли. На Шипке-то. Потому обустраиваться надобно хорошо. Лесу у вас на двенадцать изб запасено. Лес добрый и подсох уже. Да и горбыля всякого и чурок на дрова с лихвой. Так что перезимуете. Хотя здесь чаще кизяком топят, но откуда у вас кизяк возьмется? Скотины-то нет еще. Хотя коней и овец мы у киргизов для вас сторговали. Через пять-шесть дён должны пригнать.

Тимирязев вскинулся было, собираясь отказаться. Ну на что ему местный мелкий и беспородный скот — на опытовой станции, которая виделась ему в мечтах, все должно быть по высшему разряду. А затем вспомнил, что им еще здесь зимовать, и промолчал. Кто знает, как оно все повернется? Овцы, а в крайнем случае и киргизские лошадки на мясо пойдут.

— Ежли что понадобится — милости просим. Чем могу — помогу. И сено можем продать. В этом годе с запасом накосили, — с намеком сообщил подъесаул. Заметив, что собеседник задумался, он наклонился с седла и, дружески хлопнув Тимирязева по плечу, пообещал: — Не боись, господин прохвессор, лишку не возьмем. Сам прослежу.

Столь благодушное настроение казака, похоже, было вызвано еще и тем, что вчера при расплате профессор, кроме возмещения расходов, пожертвовал в станичную войсковую казну пятьдесят рублей. И кроме того, еще пятнадцать самому подъесаулу и десять на поощрение иных должностных лиц, помогавших подъесаулу в заботах об их размещении «по его личному разумению». Так что если вчера в манере казака нет-нет, да и проскальзывало что-то вроде «вот ведь навязались вы на мою голову», сегодня он был куда более благодушен и расположен к сотрудничеству.

— Ну что ж, — профессор склонил голову, — позвольте еще раз вас поблагодарить. Мы воспользуемся вашим предложением и расположимся здесь. Времени на то, чтобы обустроиться, у нас не так много, поэтому завтра же и начнем. Кстати, если кто из казаков желает заработать — милости прошу. Рабочие руки лишними не будут. Мы через неделю собираемся начать распашку полей и подготовку к высеву озимых. Да и другой работы будет много. Мы привезли семена и саженцы, так что будем закладывать сад и огороды.

— А почем платить будете? — тут же заинтересовался подъесаул.

— Со своим инвентарем и лошадью при условии хорошей работы — по двадцать пять копеек в день.

Подъесаул сдвинул на затылок фуражку. Для этой местности деньги вроде и неплохие, но у прохвессора их явно куры не клюют. И подъесаул попробовал слегка поторговаться:

— Маловато выходит. Гривенничек бы добавить.

— Пять копеек, — отрезал Тимирязев.

Подъесаул повеселел. Это было добре. Да и работа недалеко от дома. А что придется здесь ночевать, чтобы не гонять лошадей каждый день за столько верст до станицы, так, чай, не баре, в степи ночевать привычные.

— Будут, — махнул он рукой. — Как со своими делами управятся, так и до вас пойдут.


Избы поставили быстро, за неделю — как-никак бригада плотников с набежавшими казаками составила две сотни рабочих рук. Правда, Книппельних ворчал, что это «истинное средневековье» — да и то, окошки у изб были маленькие, квадратные, со стороной в пол-аршина, свет сквозь них пробивался туго, и керосиновые лампы приходилось жечь даже днем, отчего стало ясно, что привезенный керосин кончится до Рождества. Попутно выяснилось, что Тимирязев забыл или не предусмотрел много чего еще. Ну да опыта организации таких экспедиций у профессора не было. Всю свою жизнь он провел в городах — в Петербурге, Гейдельберге, Берлине, Париже.[11] В результате списки того, что он посчитал необходимым для обустройства на новом месте, оказались далеко не полными. И это привело профессора в крайне раздраженное состояние — он был довольно самолюбив и совершенно уверен в том, что развитый, овладевший знаниями разум способен справиться с любой поставленной перед ним задачей. А тут столько проколов…

Впрочем, ничего катастрофического не случилось. Многое можно было закупить на месте, чему станичники во главе с подъесаулом весьма обрадовались, кое-что подвезти еще до ледостава, а по поводу остального подъесаул обещал сразу после того, как профессор окончательно определится, отправить нарочного со списком в Оренбург, чтобы тот оттуда передал его великому князю по телеграфу. А уж князь по весне пришлет все необходимое.

В бытовом обустройстве профессору очень помог артельщик татар, пятидесятипятилетний Фарид, оказавшийся опытным и расторопным хозяйственником. Он почти всю свою жизнь проработал артельщиком — то бурлацким, то плотницким, то артели землекопов, и только пару лет назад решил остепениться и осесть в Балыкши. Но прошедшие два года выдались не слишком удачными, так что уже этой весной Фарид решил вернуться к оставленным промыслам и сбил артель из земляков. Причем, не зная, какая работа может подвернуться, артель сбил на все случаи жизни. И вероятно, именно поэтому заработок за лето у них вышел скудный. Купцы нанимали знакомые артели, да к тому же заточенные под конкретные задачи. В итоге, несмотря на то что Фарид вроде как отошел от дел не так давно и кое-какие связи у него остались, все наиболее выгодные подряды проплыли мимо него. Когда в самом конце сезона Фарид с земляками собирался уже отправиться домой, почти ничего не заработав, в Астрахани вдруг объявился Тимирязев и начал искать людей на долгий найм. Разумеется, Фарид воспринял его предложение как манну небесную — уж больно туго у артельщиков обстояли дела дома. Выторговав согласие не слишком опытного в таких делах профессора на выплату аванса, они с облегчением и даже радостью нанялись к нему на три года. Тем более что плыть предстояло мимо их Балыкши и они успевали передать деньги семьям.

К середине октября практически обустроились. Изб поставили всего девять: восемь у подножия холма, а одну почти у вершины — там Тимирязев велел обустроить метеостанцию, следить за которой и снимать показания всех шести ее приборов, от термометра и осадкомера до анемометра и гигрометра, вменялось в обязанность приват-доценту Книппельниху и одному из студентов. Кроме изб, построили конюшню на два десятка лошадей, закупленных у киргизов, и овчарню на отару в сорок пять овец.

В конце октября ударили первые морозы, а спустя две недели Урал встал. Профессор очень надеялся, что до этого времени успеют доставить заказанный им керосин, бумагу и все остальное, но не случилось. Однако отменять запланированные на зимний период занятия со студентами Климент Аркадьевич не стал, хотя теперь занятия проходили либо в сумерках, царивших в избах день напролет, либо при сальных свечах — единственных источниках освещения, которыми смогли закупиться на месте. Драгоценный керосин профессор берег и лампы зажигал только на уроках с учениками из числа нанятых русских и татар. Тех, кто пожелал обучаться грамоте, оказалось пятнадцать человек, и Тимирязев посчитал глупым отказывать себе в возможности подготовить грамотных помощников. По его планам, через год число работников на опытовой станции должно было вплотную подойти к цифре в сто человек, а в сезон и преумножиться, так что образованный персонал очень пригодится. Возились с ними студенты — обучали читать и писать, преподавали счет и основы сельскохозяйственных наук. Тут без света никак было не обойтись. Со студентами же занимались в основном устно. Но при таком соотношении студентов и преподавательского состава и при наличии у последнего свободного времени, которое тратить было не на что, кроме как на просвещение, качество обучения Климента Аркадьевича вполне устраивало. Хотя студенты от таких занятий иногда подвывали и покряхтывали.

А перед самым Рождеством Климент Аркадьевич проснулся от отчаянного визга, донесшегося с другого края их небольшого поселка, оттуда, где были устроены конюшня и овчарня. Он вскочил, трясущимися руками натянул одежду, накинул тулуп и выскочил наружу. Следом бросился и квартировавший с ним в одной избе Книппельних, который чуть замешкался, надевая очки. У самого-то Тимирязева зрение было идеальное, и увиденная картина заставили профессора замереть на месте. Ворота конюшни были распахнуты, жердь, запирающая ограду вокруг оной, скинута наземь. А довольно далеко за околицей маячил не слишком быстро, поскольку его гнали прямо по снежной целине, но неуклонно удаляющийся табунок — все их два десятка лошадей. Вдобавок к тому из точно так же распахнутой овчарни несколько кривоногих и одетых в потрепанные халаты человек торопливо выгоняли овец.

Из остолбенения Климента Аркадьевича вывел срывающийся голос приват-доцента:

— Профессор, ну что же вы, стреляйте!

— А-а? Что?

— Ну у вас же есть револьвер! — напомнил Книппельних. — Стреляйте!

Климент Аркадьевич заполошно взмахнул руками и кинулся в избу. Револьвер ему вручил помощник великого князя Викентий Зиновьевич, весьма деятельный господин, оказавший немалую помощь в подготовке к отъезду. Содействовать в снаряжении экспедиции его высочество повелел Канарееву уже после второй встречи с Тимирязевым и Мичуриным. И с того момента фигура, одетая в безупречный, даже несколько щегольской костюм из английского твида, постоянно была заметна где-нибудь неподалеку от профессора. Кстати, ничем, кроме как его присутствием, Тимирязев не мог объяснить то, как быстро разрешились проблемы, например, с выделением вагонов для погрузки имущества экспедиции или с быстрой закупкой семян и рассады. Так вот именно Викентий Зиновьевич и вручил ему перед отъездом большой четырехлинейный револьвер системы «Смит и Вессон», а на отговорку профессора, что он-де никогда такого оружия в руках не держал и обращаться с ним не умеет, только усмехнулся и в несколько движений показал, что и как с револьвером делать: «Вот, это же, видите, довольно просто. Потренируйтесь по дороге. Все равно делать будет особо нечего. А едете вы в места глухие — мало ли что…» — «Вы что же, милостивый государь, — возмутился Климент Аркадьевич, — думаете, что я буду стрелять в людей?! Да никогда! Я — ученый, а не какой-то там жандарм, и…» — «Ну, ежели не стрелять в людей, так попугать пригодится. Да и не только люди там опасные. Другие угрозы есть. Скажем, волки. Хотя люди, конечно, куда как опаснее, — усмехнулся помощник великого князя и почти насильно сунул револьвер Тимирязеву. — Берите». Пришлось взять, хотя потренироваться по дороге профессор так и не удосужился. А по приезде сюда и вовсе времени не было.

Так что, когда Тимирязев, ругаясь под нос, извлек из задвинутого в угол чемодана злополучный револьвер и выскочил наружу, он еще с минуту нелепо дергал железяку и жал на всякие крючки, кнопки и просто непонятные выступы, пытаясь вспомнить, что там делал Канареев, прежде чем револьвер в руках грохнул, выкинув клуб сизого дыма. На его счастье — и на счастье тех, кто стоял в этот момент рядом с профессором, да и тех, кто вступил в схватку с похитителями, тоже, — пуля ушла почти вертикально вверх.

— Их ты! — охнул кто-то за спиной.

Профессор оглянулся. Рядом стоял татарин-кашевар, самый старый и самый тихий во всей нанятой артели, и оторопело пялился на него. А вернее, на револьвер в его руках. Нет, огнестрельное оружие уже давно нигде на просторах Российской империи не было в новинку и уж тем более в диковинку, однако о том, что оно может быть не только в виде ружья или винтовки, а еще вот таким компактным, кое-кто не знал. И для татарина, пусть и весьма преклонного возраста, но, похоже, всю жизнь прожившего в глухом ауле и лишь недавно в первый раз отъехавшего от него более чем на несколько верст, это тоже оказалось неожиданностью. А может, он просто испугался.

— Ну вот, другое дело! — Голос Книппельниха вывел профессора из легкого ступора, в который его вверг факт собственноручной стрельбы из револьвера. — Побежали.

Тимирязев перевел взгляд на околицу. Табун уже скрылся из виду, а вот те налетчики, которые занимались отарой и до сего момента успешно отбивались от сбежавшихся жителей, отгоняя их конями и ногайками, услышав выстрел, бросили овец и, вскочив на своих низкорослых лошадок, пустились наутек. Так что овец удалось отстоять. Всех, кроме двух, коих в суматохе ненароком прибили. Но это за убыток профессор не посчитал, поскольку овцы и так приобретались скорее на мясо, ну и еще чтобы заиметь практический опыт содержания отары в этой местности, — разводить здесь Тимирязев планировал мериносов или каракульскую породу. А вот потеря табуна нанесла сильный удар по его планам. Как теперь проводить весенние полевые работы? Привлечь казаков не представлялось возможным — в ту пору, коя является предпочтительной для сева, им свои поля обрабатывать надобно. Денег же оставалось не слишком много — если снова покупать лошадей, может не хватить на что-нибудь другое.

Подъесаул, за которым профессор послал сразу после налета, прискакал к вечеру.

— Кони меченые? — сразу спросил он, едва войдя в горницу и боднув злым взглядом красный угол, где отсутствовали привычные образа. В остальных избах они были, хотя и дешевые, бумажные, а в своей Климент Аркадьевич как-то этим не озаботился, а когда подъесаул ему на это указал, выяснилось, что уже поздно — запас икон в маленькой станичной церквушке у батюшки кончился, новые обещались подвезти только к Рождеству или даже позже. Впрочем, профессор не считал это таким уж недостатком и даже слегка, тайком гордился своей прогрессивностью. Нет, как и любой русский, он был крещеный, но, как любой образованный и широко мыслящий человек, в Бога верить давно перестал, а служителей церкви почитал за нахлебников и мракобесов.

— Э-э, что? — не понял сразу Климент Аркадьевич.

— Меченые, меченые, — отозвался Фарид, с утра безвылазно сидевший в избе ученых. — Вот клеймо. — Он протянул кусок кожи. — Ваш же кузнец ставил.

Профессор недоуменно покосился на татарина. Таких тонкостей хозяйствования он не отслеживал.

— Тогда добре. — Лицо подъесаула разгладилось. — Отыщем. Погоды навроде должны стоять спокойные, далеко не уйдут. Куды им с табуном-то? Завтра с утра и выйдем.

— Э-э, я был бы очень благодарен, — заулыбался Тимирязев, у которого после этих слов от сердца отлегло. — И, господин подъесаул, я был бы очень признателен, если б вы смогли выделить нам для охраны нескольких казаков во избежание повторения подобных случаев.

Подъесаул, прищурившись, окинул профессора взглядом:

— Да выделить-то можно. Отчего ж не выделить-то. Токмо, — он сдвинул папаху набок и почесал за ухом, — кто ж этим за просто так заниматься будет? Мы, чай, не драгуны, у нас дом, хозяйство, оно забот да пригляда требует. А ныне не война, чтобы казака обязывать хозяйство бросить да другим делом заняться.

— Но позвольте, я думал… — Профессор запнулся. Представление о правах и обязанностях казаков он имел довольно смутное, к тому же у него внезапно возникло опасение, что, если начать ругаться, подъесаул может выставить счет и за то, что пойдет со своими людьми за похитителями лошадей. Он же, в конце концов, не полицмейстер, призванный это делать по долгу службы. — Хорошо, я согласен. Буду платить по… по… по пятнадцать копеек в день.

— Вот и ладно. — Усы подъесаула разошлись в довольной улыбке. — Пока одного из своих орлов у вас оставлю, а как вернемся с табуном — казачат буду присылать.

— Казачат? Но позвольте, — возмущенно начал Тимирязев, — я не…

— Не боись, прохвессор, ребята опытные. С оружием. А что молодые — так никто из казаков за столько денег тебя охранять не согласится. Да и пару собак тебе пришлю. Негоже без собак-то… И что казачата — не бойся. Мне твой гонец рассказал, что киргизы, после того как ты пальнул, сразу в бега ударились. А казачата сумеют не только в воздух пальнуть, а и по супостату.

Украденный табун пригнали через четыре дня. Аккурат наутро после Рождества. Климент Аркадьевич слегка расчувствовался из-за такого служебного рвения и наградил подъесаула и четверых казаков, участвовавших в возвращении, двадцатью рублями. Все равно это обошлось намного дешевле, чем заново покупать лошадей. К тому же табун увеличился еще на четыре лошади, правда совершенно заморенных — потому-то, наверное, казаки их себе и не забрали. Одну из них татары тут же забили, пока сама не издохла, и пустили на заготовки для праздничного стола — уже через пять дней должен был наступить новый, 1884 год. И что-то он принесет?..

### Глава 6

— Значит, тройки?

— Да, — кивнул я.

Сидевшие передо мной трое членов моего штаба переглянулись. Штабс-ротмистр нахмурился:

— Что-то мне это напоминает, Алексей Александрович… — Он прищелкнул пальцами. — А-а, ну как же, управление сатрапиями в государстве Ахеменидов. Там тоже назначался сатрап, который был главой провинции, но не имел права собирать налоги и не командовал войсками, а также отдельно сборщик налогов и отдельно командующий войсками.

— Похоже, — усмехнулся я, слегка позавидовав эрудиции штабс-ротмистра. Все-таки классическое гуманитарное образование, и в XXI веке остающееся основой в большинстве элитных школ, особенным образом организует мозги. А что оно дает более слабую математическую и естественно-научную базу — не беда, зато аналитические и управленческие способности развивает очень заметно. — Итак, что я думаю, — продолжил я. — Кандидатами в руководители проектов я вижу в первую очередь отставных армейских офицеров из бедного дворянства и разночинцев. То есть тех, кто едва перебивается на пенсии. Люди это по большей части закаленные, много повидавшие, помотавшиеся по таким дырам, что их более ничем испугать невозможно. А те деньги, что мы им предлагаем, окажутся для них неплохим подспорьем. Да и лестно им будет поработать на самого великого князя.

— Так ведь пьют, — коротко обозначил проблему Курилицин, блеснув очками.

Я вздохнул:

— Будем отбирать. Совсем непьющих, как я думаю, среди них нет. Но и пить можно по-разному. К тому же надобно искать не только среди них, но и где только можно. Среди приказчиков, служащих по Горному ведомству, и так далее. Главное, чтобы имелся опыт самостоятельной работы и принятия решений. Нам-то и надобно пока десяток, ну полтора.

Курилицин молча кивнул и заскрипел пером — похоже, уже набрасывал свои предложения.

— Что же касается казначеев, то тут база более размытая и скромная…

— Среди почтовиков можно поискать, — подал голос Кац. — Они тоже дело с деньгами имеют.

Курилицин молча покосился на Якова Соломоновича. К тому, что он работает рука об руку с действующим жандармом, полковник Генерального штаба в отставке и потомственный дворянин в шестом поколении уже привык. А вот то, что рядом с ним сидит осужденный на двадцать лет тюрьмы да к тому же в настоящий момент все еще вроде как отбывающий наказание преступник, его пока напрягало. Но Кац действительно себя показал отлично. Ему была поставлена задача искать деньги — и найти как можно больше. И за те три месяца, что Кац работал на меня, ему удалось консолидировать бюджет объемом почти в два и три четверти миллиона рублей! Сумасшедшая сумма по нынешним временам. Но я опасался, что и их не хватит. К тому же большая часть этих денег являлась кредитами. Вернее, должна была явиться, поскольку кредитные средства в размере двух с лишним миллионов рублей были уже обговорены, но пока не взяты.

— Ну а откуда брать тех, кого вы определили как контролеров?

— Я думаю, пока из студентов.

— Из студентов?! — Удивление моего штаба было необычайно единодушным.

— Ну да, из студентов или из недавних выпускников, пока не нашедших хорошего места. — Я улыбнулся. — Ну сами посудите. Число проверяющих можно множить бесконечно. И все одно, гарантировать, что не будут воровать, невозможно. К тому же проверяющие, конечно, нужны, но более того мне нужны как раз руководители проектов. В первую голову они. И казначеи тоже. Здесь же очень удобная позиция, чтобы обучиться и первому, и второму. Ну а функции контроля они будут исполнять дополнительно и негласно — мол, в обучение молодежь даем, посмотреть, как опытные люди дела делают. А у молодых опять же стимул повнимательнее в дела вникать будет. И свою значимость они при этом будут чувствовать. — Я замолчал.

Трое моих соратников некоторое время тоже сидели молча, обдумывая мои слова, а затем Кац удовлетворенно кивнул:

— А что, подходит. Во всяком случае, если кто запьет — телеграмму дать вполне смогут. Только в таком случае их контролерами лучше не называть. Скорее помощниками или там младшими столоначальниками. Подумать надо…

— Вот и отлично, подумаем. Тем более что как назвать — это самая меньшая из проблем. А у нас их еще много, — подытожил я. — Перейдем к следующему пункту. Со штатами своих служб определились?

Ответом были три кивка и переданные мне папки. Я их быстро просмотрел. В принципе, содержание я знал уже наизусть, поскольку над штатным расписанием и конкретными кандидатурами мы с каждым из троих работали уже почти полтора месяца. С начала сентября. И последнее обсуждение этого вопроса с Курилициным у меня состоялось не далее как четыре дня назад. Но мало ли…

— Что ж, отлично, утверждаю. — Я отложил папки. — Мефодий Степанович, а что там у нас с ремонтом общежития?

— После Нового года начнем ремонт, Алексей Александрович. Но все равно это будет временное решение. Чтобы обустроить все, как вы сказали, надобно будет покупать землю и строить самим.

Это был как раз один из проектов, которыми предстояло заняться тем самым тройкам. После памятного обеда с купцами, когда я показал уже закрытые патентами практически во всех странах образцы новых товаров широкого потребления — кнопок, застежек-«молний», пробок и скрепок, — в долю со мной пожелали вступить двенадцать купцов, сразу уловивших, какой будет на эти товары спрос. Однако я сообщил господам купцам и заводчикам, что потребую от них участия в благотворительном Обществе вспомоществования в получении образования сиротам и детям из бедных семей и что на означенные цели господа должны будут выделять не менее трети полученной прибыли. Это заставило моих будущих партнеров призадуматься, но не надолго. Уж больно доходы ожидались крупные. Так что все согласились с ограничением или, вернее, благонравным начинанием. Мне же это было нужно для того, чтобы создать резерв кадров для своих проектов. Нет, я и так тягал людей откуда только можно, но в связи с этим у меня возникло некоторое опасение, что, выдергивая талантливого человека из привычной, уже обустроенной жизни, я могу некоторым образом нарушить его дальнейшее развитие и не дать ему превратиться в того корифея науки или инженерного дела, каковым он стал бы, не появись я в этом времени. Конечно, тех, о ком знал, я старался либо не трогать, либо всячески им помогать. Но кого я знал-то? Попов, Мосин, Менделеев, Барановский, еще слышал о Шухове, Вернадском и Боткине. С последним был уже знаком, хотя тот ли это Боткин, именем которого назван гепатит, уточнить так и не удосужился. И вот как раз поэтому я и решил ковать себе кадры, не руша карьеру будущим корифеям (ну, по возможности), а готовя других. Тем более что этих «других» я собирался набрать в той среде, из которой без моего благотворительного проекта никаких корифеев самостоятельно выйти не могло. Пацанва с заводских окраин, дети бедных крестьян, сезонных рабочих, шахтеров, переселенцев и так далее… Жить в процессе учебы они должны были несколько иначе, чем остальные студенты. Вернее, совсем иначе. Во-первых, я намеревался создать… пионерскую организацию. Ну, не пионерскую, конечно, и даже не скаутскую, но что-то вроде. Тем более никаких пионеров и скаутов в это время еще и в помине не было. Я перебрал несколько вариантов названия и остановился на «сакмагонах». Слово, может, и не по-русски звучит, но я в детстве прочитал отличную книжку «Эхо Непрядвы» Владимира Возовикова, главный герой которой был как раз воеводой этих сакмагонов. А ныне, когда я размышлял, каким образом отвлечь энергию подростков от всяческой революционной дребедени, мне пришла в голову мысль, как одним выстрелом убить даже не трех, а нескольких зайцев… Ну как же — сакмагонские дозоры!

Союз сакмагонских дозоров. Во-первых, мы создаем некий идеологический полюс, способный отвратить взгляды хотя бы некоторой части молодежи (на то, что удастся отвратить всех, у меня надежд не было) от революционных идей и направить к идеям национальным. То есть появляется некая иная идеология. Ну, не совсем иная — русофилы и почвенники здесь есть, и довольно активны, — но иным образом оформленная и закрепленная. К тому же овеществленная не в пространных рассуждениях и заумном философствовании, а в очень привлекательных для молодежи вещах — тусовках, походах, песнях и всяком таком.

Во-вторых, работа в сакмагонских дозорах займет свободное время студентов заботой и обучением молодежи школьного возраста, а не спорами о путях осуществления социальной революции. То есть времени у них на революционную деятельность также не будет.

В-третьих, эта работа даст тем, кого я уже изначально видел в роли своего кадрового резерва, навыки руководства и управления коллективом.

Было еще и в-четвертых, и в-пятых, и в-шестых… а если подумать, можно увеличивать этот перечень бесконечно. Тем более что ограничиваться Россией я не собирался. Хотя идеологическую подложку у меня будет разрабатывать Дмитрий Иванович Иловайский,[12] о чем я уже имел с ним беседу, в процессе которой он пришел в восторг от моей идеи. Ее основным ядром станет даже не столько конкретная русская история, сколько вообще противостояние «цивилизация — варварство». То есть сакмагоны — охранители границ цивилизации против варварства. Даст Бог, на всю Европу движение сакмагонов распространим, а то и далее. Скауты-то мировым движением стали. Мы чем хуже? Форма, атрибутика, ритуалы — с этим я помогу, пионерское детство забыть еще не успел. Так вот, для того чтобы ребята были способны исполнять обязанность мастеров-сакмагонов (а что тут голову ломать, возьмем уже привычные ранги) и старших дозора с требуемым уровнем эффективности, им нужно создать тренировочную базу и условия для работы. Ничего этого в выкупленном мною под общежитие доме не было.

— Займемся этим, Мефодий Степанович, непременно, — пообещал я. — А насчет руководителя программы еще не думали?

— Есть несколько кандидатов, — отозвался Курилицин. — Тоже из числа бывших офицеров. Я представлю.

— Хорошо. А проект ремонта как, согласован?

— Да, все как вы сказали. Комнаты на шесть — восемь человек. Туалеты и умывальные комнаты на каждом этаже, водяное отопление на все здание. На первом этаже столовая, кухня, читальня и спортивный зал с тяжестями. Во дворе еще тяжести, турники и брусья. А также баня и лыжный сарай. Селить опять же предусматривается, как вы сказали, по одному человеку с факультета в комнату. То есть инженер, химик, биолог, финансист или там инженер, оптик, геолог, юрист. Инженеров будем набирать более всего, — пояснил Курилицин остальным.

— А правила внутреннего распорядка еще не прикидывали?

— Это я думаю поручить кандидатам на должность коменданта. Заодно посмотрим, на что человек настроен. А то некоторые слишком много вольности дают, а другие — наоборот, так гайки завернуть пытаются, что люди от них куда ни попадя кидаются. В ту же «Народную волю», например.

Я усмехнулся:

— Ну, в народовольцы отнюдь не из-за закрученных гаек шли. Но я понял, что вы имели в виду. Отлично, так и поступим. Только потом покажите мне, что они вам напишут. И окончательный выбор буду делать тоже я сам. Закончите отбор на четырех — пяти кандидатах и приведите их ко мне на беседу. Тут ошибиться никак нельзя. Если все пойдет как хочется, мы такие общежития скоро и в других городах открывать будем. А их коменданты станут в нашем первом практику проходить, чтобы не запороли чего. Нам ведь толковые специалисты надобны, а не пламенные революционеры.

И все присутствующие обменялись усмешками.

В принципе, шанс на то, что все пойдет так, как я планировал, был. И немалый. Я ведь рассчитывал не только на идеологическую обработку и контроль со стороны персонала (а задачу присматривать за мальчишками я собирался возложить не на одного лишь коменданта — на нем будет все замыкаться, — но и на поварих, истопника и остальную обслугу), а еще и на то, что на нужные мне цели будет работать и обычная человеческая благодарность. Сироты и мальчишки из бедных семей получат ведь не кусок хлеба Христа ради, а профессию, причем хлебную, да еще и почти гарантированное рабочее место. Если закончат обучение. Если — потому что я не собирался держать в этой программе бездельников. Право на проживание в общежитии и питание за мой счет получат только те, кто будет учиться. Причем хорошо. Нет, я понимал, что мальчишки, посещавшие церковно-приходские школы, в первое время будут заметно отставать от выпускников классических гимназий, коим по действующим ныне правилам одним и было разрешено поступать в университет. Поэтому в первый год им будет послабление. Но за год они должны подтянуться. И уже со второго года обучения всем, кто не способен осилить программу не более чем с одним «удовлетворительно», грозит оказаться на улице. А с третьего проходной оценкой станет считаться уже «хорошо». Так что если учитывать, что поступать в университет и институты эти ребята должны по моему личному именному прошению (иначе их как не окончивших классическую гимназию никто не возьмет), то вылет из моей программы будет означать для них не только лишение бесплатного питания и проживания, но еще и невозможность продолжить образование. То есть мотивация для того, чтобы учиться, у них — ого-го!

— Что по подбору людей для сего проекта?

— Только начали, — снова отозвался Курилицин. Штабс-ротмистр молча кивнул. — Некому было подбирать. Но по университету и институту инженеров путей сообщения уже кандидатуры есть. А первоначальный отбор думаем возложить на студентов. На тех, что из глубинки. Все одно на лето домой поедут — пущай и поищут кого посмышленей. Да и поднатаскают за лето. А в августе пошлем человек трех-четырех проверить, кого отобрали. Кого возьмем — за тех заплатим, а кого нет — увы.

— И во сколько голову оцениваете? — усмехнулся я, но Курилицин ответил серьезно:

— Репетиторство господам студентам приносит максимум десять рублей в месяц, чаще же в разы ниже… Вот и заплатим за каждого, кого отберем, по червонцу. Ежели кто двух или там пятерых подготовит — неплохое подспорье выйдет.

— Эк ты сказанул, — улыбнулся Канареев. — Пятерых…

— Так ведь не бестолковых балбесов обучать будут, — все так же серьезно сказал Мефодий Степанович. — Та ребятня сама должна за такой шанс зубами уцепиться, ежели не дураки. А дураков нам не надобно.

Я молча кивнул. Все так.

— Как там с подбором кураторов на зарубежные стажировки?

— У меня все готово, — тут же откликнулся Курилицин. — Все кандидатуры на проверке у Викентия Зиновьевича. Тем более что там две трети — бывшие жандармы.

— Семерых уже проверили, двое отсеялись, — в свою очередь доложил штабс-ротмистр. — С остальными пока работаем.

— А почему отсеялись? — уточнил я.

— Вороваты оказались, — коротко доложил Канареев. — Но для первых двух групп, кои вы собираетесь отправить в ближайшее время, кандидатуры уже есть. Завтра представлю для беседы.

— Хорошо. Что еще?

— Вот. — Курилицин раскрыл папку и передал мне листок, — ежемесячный доклад по изобретателям. Ежели мне будет позволено высказать свое мнение, то более всего меня впечатлил только один. Некто Федор Блинов. Из крестьян.

— И чем же он вас так впечатлил, Мефодий Степанович? — слегка расслабившись, усмехнулся я.

— Настырностью, — сказал как отрубил Курилицин. — И неуемностью.

— А что он изобрел?

— Ну, в привилегии это называется… — Мефодий Степанович водрузил на нос только что снятые очки и, взяв положенный передо мной лист, прочитал: — «Вагон особого устройства с бесконечными рельсами для перевозки грузов по шоссейным и проселочным дорогам».

Я несколько мгновений вдумывался в эту фразу, а затем до меня дошло, и я резко подался вперед. Оп-па! Неужели гусеничный транспорт изобрели в России? Никогда бы не подумал! Или снова открываем уже открытое? Ладно, главное — привилегия у нас есть.

— Привилегия только российская или?..

— Российская, — улыбнулся Курилицин. — Откуда у крестьянина деньги на международные? Да и не думал он об этом.

— Так, Викентий Зиновьевич, озадачьте юриста, пусть прошерстит иностранные патенты, есть ли схожие и насколько. Если есть возможность, пусть готовит регистрацию. А вам, Мефодий Степанович, большое спасибо. А я-то все голову ломал по поводу экскаваторов…

Трое моих помощников многозначительно переглянулись — мол, еще одно незнакомое слово сорвалось с уст его высочества, так-так… Все трое уже давно пасли меня и думали, что я этого не замечаю. Но с этим словом у них — пролет. Экскаваторы уже вовсю существуют, хотя в России еще не слишком распространены. У нас по-прежнему главная сила по перемещению грунта — мужик с лопатой и носилками. С тачкой, в лучшем случае. Вот только эти экскаваторы почти все на железнодорожном ходу. То есть такие платформы с установленными на них паровой машиной и стрелой с ковшом. И я ломал голову над тем, как запустить в дело идею с гусеничным движителем, но так, чтобы она исходила не от меня — и без того за мной целый шлейф всяких новшеств тянется, хотя я и пытался объяснить каждое изобретение неким житейским образом и каждое в отдельности объяснение, даже на мой придирчивый взгляд, было вполне приемлемым. Но когда изобретений слишком много, это уже не сработает. А тут такой подарок — мужик, самородок, из глубинки… наверное.

— Откуда он?

— Из Саратовской губернии.

— И этот свой вагон уже построил?

Курилицин пожал плечами:

— Нет еще вроде как. Я туда человечка отправил — должен посмотреть. Но по слухам, строит с тысяча восемьсот восемьдесят первого года.

— Хорошо. Если этот ваш человечек Блинова найдет, пусть присмотрится и пригласит его ко мне. А вы пока подберите ему пару помощников — инженера, механика, может, еще кого. Если договоримся — войду в долю, нет — просто купим патент. Хотя… — Я задумался. — Коли такой настырный — лучше бы договориться. Значит, способен при минимальной поддержке довести идею до реального воплощения… Ладно, посмотрим. Еще что есть, господа?

Курилицин и Канареев молча качнули головами, а Кац не выдержал и пробурчал:

— Ну вот, снова непредвиденные расходы, а кому деньги на это искать?

— Тогда более вас не задерживаю, — подытожил я наше совещание.

Все трое встали и, коротко поклонившись, вышли из кабинета.

У нас уже сложились некоторые традиции, одной из них было то, что сразу после совещания нашего мозгового центра ни один из его членов не оставался, чтобы переговорить со мной наедине. Мол, друг от друга у нас никаких секретов нет, если что требуется обсудить — милости прошу на общем совещании. Сразу после подобных совещаний Канареев возвращался к себе, в жандармское управление, Курилицин ехал в свой старый кабинет в Главном штабе, который ему снова выделили по моей личной просьбе (просто там был доступ к архивам и личным делам, коим Мефодий Степанович беззастенчиво пользовался), а привезенный из Кронштадта на паровом катере и в закрытой карете Кац оставался в доме дожидаться, пока его не отправят обратно. Обратно он обычно возвращался вместе со мной, поскольку я регулярно наведывался в Кронштадт, и не столько на военно-морскую базу — общение с моряками я пока старался ограничивать, — сколько к Попову и к отцу Иоанну.

Ограничение моего общения с моряками было вызвано вовсе не боязнью ответственности, а… боязнью разоблачения. Что бы там ни говорили после, к настоящему времени великий князь Алексей Александрович был опытным и боевым морским офицером. Может, уже слегка расслабившимся, но в свое время понюхавшим пороху, хлебнувшим соленой воды из нескольких океанов, побывавшим и в Африке, и в Америке, и в Китае и потому прекрасно разбирающимся в морском деле. А в любом деле, не говоря уж о таком специфическом, как морское, всегда есть и свой сленг, и свои традиции, к тому же столь долгая служба великого князя во флоте должна была породить и множество знакомств, несомненно обремененных и множеством совместных историй, пережитых приключений, долгих разговоров во время вахт. Я же из всего этого не знал ничего. Поэтому разоблачить меня людям, ранее близко знакомым с великим князем, было раз плюнуть. А людей таких хватало в двух группах современного мне российского общества — в свете, общение с которым я уже ограничил, и среди моряков.

С моряками все было не так просто. В принципе, самым разумным было бы, сославшись на плохое состояние здоровья, подать в отставку и уехать куда-нибудь, где великого князя никто не знает. Но туда, где я собирался найти деньги для своих глобальных проектов, можно было попасть только на корабле. Да и в той войне, которая должна была разразиться через каких-то двадцать лет, флоту предстояло сыграть ключевую роль. И я не видел никого, кто сумел бы подготовить его к этой роли лучше, чем я… Так что вмешательства во флотские дела мне было не избежать. И я к тому усиленно готовился, обложившись всякими справочниками и морскими руководствами. Начинать пришлось с парусного такелажа — век паруса в военном флоте уже уходил, но пока еще не ушел до конца. Даже новейшие броненосные крейсера, еще только строящиеся на наших верфях, продолжали нести на мачтах комплект парусов, и всю службу великий князь провел в тени этих белых крыльев кораблей… Разумеется, таким факультативным способом я мог постичь только небольшую толику необходимой мне информации. Наработать минимальный опыт, чтобы более-менее свободно оперировать заученными терминами, мне было негде, да и проблему взаимоотношений с офицерами это не решало. Значит, необходимо было каким-то образом замотивировать серьезные изменения привычек и наклонностей князя, причем без потери авторитета и возможностей влияния на ситуацию, но с объяснением, почему я, уже выздоровев, по-прежнему сторонюсь светской жизни и нос не кажу на военно-морской базе.

Единственной убедительной причиной изменения повседневных привычек человека высшего света, которую я смог придумать, было обращение к Богу. Над этой легендой я и работал изо всех сил. Достаточно сказать, что за последние три месяца я совершил паломничество уже по трем десяткам монастырей. Даже поездка в Москву была официально замотивирована как посещение Троице-Сергиевой лавры и Свято-Донского монастыря. Все остальное — встречи с московским купечеством, с Тимирязевым, Мичуриным, поездка в Тулу, отправка экспедиции в станицу Магнитную — осуществлялось «попутно». А протоиерей отец Иоанн официально считался моим духовником, что немало способствовало поднятию и его собственного авторитета в церковной среде. У прихожан он и так им пользовался, причем безоговорочно. Кстати, очень интересный дядька — страстный, искренний, такому начинаешь верить даже вопреки собственным установкам.

Я, как и большинство тех, кто вырос в советское время, к религии относился не слишком позитивно. Впрочем, на такое отношение не только советское время повлияло, но и постсоветское в немалой степени тоже. А как, скажите, относиться к организации, которая проповедует чистоту помыслов и спасение души, а сама вовсю гонит в страну импортный алкоголь и табачные изделия, поскольку выбила у государства право поставлять сии продукты беспошлинно или с минимальной пошлиной? А именно этим наша церковь во времена перестройки и правления Борьки-алкоголика и занималась. Потом, правда, она вроде как от этого отошла и даже подобную практику осудила, но как говорится в известном анекдоте, осадочек-то остался. Да и современные мне батюшки в массе своей ярым благочестием не отличались, предпочитая подходить к работе как к набору бюрократических процедур, а к храмам как к отданным им в пользование объектам малого бизнеса.

Но отец Иоанн внезапно открыл мне и другую церковь. Ту, каковой она должна быть… В результате я не так давно поймал себя на мысли, что моя игра на публику мало-помалу начинает становиться и не совсем игрой.

В Кронштадте я бывал почитай каждую неделю, а оттуда по всему флоту и Военно-морскому ведомству, по дворцам и светским салонам кругами расходились слухи о том, что генерал-адмирал и великий князь Алексей Романов, блестящий офицер, светский лев и изрядный бабник, сильно изменился…

— Алексей Александрович, к вам Месмахер.

Я выплыл из своих мыслей и, поднявшись из-за стола, двинулся навстречу архитектору:

— Добрый день, Максимилиан Егорович. Чем порадуете?

Месмахер пожал мою протянутую руку и, перехватив торчащую под мышкой большую папку с рисунками и чертежами, уже привычно поинтересовался:

— В угловую гостиную пойдем, Алексей Александрович?

Там находился самый большой — если не считать обеденного — в особняке стол, на котором было удобно раскладывать эскизы.

— Да-да, конечно…

— Вот, ваше высочество, все исправил, как вы сказали.

Я наклонился над разложенными чертежами. Месмахер продолжал:

— Как вы и желали, проект переделан под водяное отопление. Предусмотрены здание флотского детского приюта со спортивным и фехтовальным залами, а также конюшня и каретный сарай. В здании, примыкающем к крылу личных покоев, — несколько жилых апартаментов, крытый переход от этого крыла ведет в большой трехэтажный корпус, который, по вашей просьбе, спроектирован как присутственное место.

Я молча кивал, слушая Максимилиана Егоровича. Мой дворец, строительство которого финансировалось Дворцовым ведомством, претерпел по сравнению с первоначальным проектом, вчерне одобренным еще тем Алексеем Романовым, значительные изменения. Во-первых, общие площади увеличились в три раза. Во-вторых, из дворца светского льва и принца крови комплекс функционально преобразился в штаб-квартиру крупной корпорации, расположенную в каком-нибудь опасном месте и потому включающую в себя, кроме помещений под офисы и службы, казармы охраны, арсенал, тренажерные залы и хорошо защищенные апартаменты для размещения высшего руководства. В качестве казарм выступали как раз помещения флотского детского приюта — из первого набора я планировал полностью сформировать свою службу охраны. Для этого через несколько лет, когда я уже совершенно осяду в стране, нужно будет увеличить штат находящегося в моем прямом подчинении Гвардейского флотского экипажа, то есть добавить ему еще одну роту, которая и будет расквартирована в этих казармах. А приют к тому моменту переедет в новое здание. Построю. Ну, если все пойдет по плану…

Внешний стиль оформления дворца я менять не стал, и он напоминал романтические замки средневековой Франции.

— Что ж, Максимилиан Егорович, на мой взгляд, вы учли все мои пожелания. Как скоро вы намерены начать строительство?

— Это зависит от того, когда Дворцовое ведомство выделит деньги на стройку, — развел руками Месмахер, — а согласно тому, что я смог узнать, выделение денег планируется не ранее восемьдесят пятого года. — Архитектор украдкой вздохнул, но, когда вновь заговорил, голос его звучал довольно бодро: — Впрочем, я буду дорабатывать проект. Я уже понял, что ваше высочество желает оснастить дворец самыми передовыми устройствами и механизмами, так что я еще раз затребую всю информацию на сей счет, и если что-то привлечет мое внимание — немедленно внесу изменения и доложу вам.

Я задумался. Тысяча восемьсот восемьдесят пятый… да еще строить и украшать будут года три-четыре… Что ж, раньше 90-х мне он и не понадобится. Скорее даже и в 90-х не понадобится. Все одно по большей части буду торчать либо в Магнитогорске, либо… за морем. Ключевые моменты своих планов я пока боялся озвучивать даже мысленно. А вот позже…

Распрощавшись с архитектором, я пообедал вместе с Кацем, обсудив с ним заодно кое-какие финансовые дела, а затем отправился в порт, где для меня еще с утра был приготовлен паровой катер для поездки в Кронштадт. Каца привезли на этот катер в закрытой карете, впрочем, я до причала добирался в похожем экипаже, да еще и бронированном. Ну, слегка. Ибо к опасностям покушения на свою особу относился весьма серьезно.

Так что днище и стенки кареты были усилены железными вставками, а в дверь вделано толстое стекло. Бронированным оно не было — не существовало пока такой технологии, — но пулю из револьвера Смита и Вессона заметно ослабляло, а также препятствовало возможности закинуть бомбу внутрь кареты. Вообще, надо бы положить начало автопрому. Даймлер и Бенц как раз где-то в это время должны были запатентовать свой автомобиль… Эх, будь у меня время и деньги, как много можно было бы сделать! Автомобили, авиация, да здесь еще даже кинематографа нет! Но и с временем, и с деньгами у меня пока было напряженно, поэтому пришлось расставить приоритеты и сосредоточиться на двух направлениях — флот и промышленное развитие. И на это времени не хватало-то! А о деньгах я уже не говорю. К тому же приоритет — не главное. Даст Бог, позднее и этим займемся…

До Кронштадта мы добрались за полтора часа. Можно было и быстрее, но у меня что-то разболелась голова. Несмотря на то что я уже считай выздоровел, а трость таскал больше для того, чтобы демонстрировать окружающим свою «немощь» и тем расширить себе свободу маневра, мое самочувствие по-прежнему оставляло желать лучшего. Регулярно болела голова, после завтрака я мучился изжогой, утром слегка опухали суставы рук. Да и в целом сохранялось ощущение нездоровья, которое я, по зрелом размышлении, отнес к рассогласованию между телом и сознанием. Хотя с момента моего «попадания» в тело Алексея Романова прошло уже почти полгода. Это что же, я теперь здесь все оставшееся время буду себя так чувствовать? Гадство!

Впрочем, вопреки всем известному утверждению насчет здорового тела и здорового духа, главным все-таки является дух. А вернее — воля. Бетховен вон, став глухим, все равно продолжал сочинять музыку. А сколько молодых и пышущих здоровьем людей, по существу, спустили свою жизнь в унитаз, обидевшись на весь свет и перестав бороться? Или промотали ее в пьянках, лени и ожиданиях того, что вот-вот случится что-нибудь такое, из-за чего они сразу же станут богатыми и знаменитыми. Нет, господа, с человеком по большей части случается только какое-нибудь дерьмо. А успех в жизни надо делать самому, выгрызать его зубами, надрывая жилы. Ведь даже к шансу на удачу надобно быть готовым. Потому что если ты не готов, окажется, что это был не твой шанс. Мой школьный приятель Димка четыре года ходил в Дом пионеров учиться французскому языку. Ух как он ненавидел этот кружок, в который его запихнула мама! Ох как он завидовал нам, пацанам, играющим во дворе или уматывающим на рыбалку в тот момент, когда ему надо было плестись на урок! И зачем ему этот проклятый французский сдался?! Ведь всем же понятно, что жизнь у нас в СССР устроена так, что во Францию он не попадет НИКОГДА. Плохо ли это, хорошо — не важно, нас оно, в общем-то, особенно не напрягало, нам и так неплохо жилось, просто жизнь такова, и все. Так что французский Димке тогда нужен был как собаке пятая нога… Но именно благодаря пусть и не очень хорошему знанию французского он смог одним из первых получить работу в только что открытой российской «дочке» крупнейшего французского банка «BNP Paribas» и к моменту моего исчезновения из начала XXI века был уже в шаге от вхождения в члены совета директоров головного банка. Жизнь изменилась, и он с помощью когда-то вроде бы совершенно бесполезных знаний сумел поймать свой шанс, который в ином случае просто был бы не его шансом. Ой, верно говорится, что бесполезных знаний и умений не бывает. Чем больше наберешь — тем больше шансов станут твоими… А из числа тех, кто тогда бегал на рыбалку, поймать свой шанс смог один только я. Остальные растолстели, пристрастились к пиву и привыкли по вечерам на кухне ругать олигархов, правительство, евреев, масонов и еще тучу всех, кто обязательно наворовал и теперь не дает народу нормально жить. Причем эти нехорошие люди одновременно с тем, что не дают народу нормально жить в России, еще и скрываются за границей. Как это можно делать одновременно — не представляю. И вообще, если тебе не нравится твоя жизнь, не ищи тех, кто, возможно, как-то и виноват в том, что она такая. Уж от твоей ругани она точно не изменится. Просто возьми и измени ее сам. Хотя… можно продолжать тратить время на ругань и на выискивание причин тому, что изменить свою жизнь у тебя никогда не получится. Это куда легче…

В Андреевском соборе уже шла вечерняя служба. Я тихонько вошел в храм и встал сбоку, в полутемной арке. Мое появление в этом храме для большинства прихожан уже было привычным, поэтому я удостоился всего трех-четырех взглядов. Службу вел отец Иоанн, оттого храм был набит битком. Люди молились истово, осеняя себя крестным знамением так, что во лбу, после того как они касались его собранными в щепоть пальцами, оставались заметные вмятинки. И тут меня пробрало, как никогда до сих пор. На глаза навернулись слезы. Я стоял и… молился. Губы шептали молитвы, которые я несколько месяцев назад выучил, всерьез собираясь всего лишь напустить туману и разыграть операцию прикрытия, а в голове метался вопль: «Господи! Спаси и сохрани! Но не меня, а все, что я тут затеваю. Не дай рухнуть надеждам на то, что удастся избежать стольких смертей. Не попусти лукавым обрушить мир православный и ввергнуть его в пучину войн и страданий. Дай нам, верным тебе, возможность воспрянуть духом. Ведь на волоске ж все висит! Если завтра меня какой-нибудь бомбист на клочки разорвет или просто сумасшедшим объявят и в дурку упекут — все посыпется. Экспедиция Тимирязева просто вымрет. Об успешной работе Мосина тоже можно будет забыть. Меня в его покровители записали, и если я помру — ему это припомнят. И Попову тоже. И Общество воспомоществования сиротам псу под хвост пойдет. Все, все, что я успел начать, всего лишь начать за эти полгода, на волоске держится. Дай мне возможность хотя бы начать по-настоящему. Удержи руку убийц! Не дай помереть от слабости здоровья! Позволь остаться в силе и при возможностях! Не оставь удачей! Не потому прошу, что жить хочу — да наплевать на это и забыть! Дело хочу сделать! Ведь явил же ты мне высшую благодать свою, дал возможность понять, зачем я вообще на свет появился, к какой задаче меня вся жизнь готовила, так не оставь и сейчас своей милостью! А уж я справлюсь…»

### Глава 7

Зал заседаний Морского технического комитета выглядел впечатляюще. Впрочем, в это время присутственные места вообще оформляли с размахом. Не то что в мое — даже на метро уже экономят…

Сегодня я впервые появился в здании Военно-морского ведомства. Судя по докладам Канареева, необходимое мнение, оправдывающее мое изменившееся поведение, частью которого могло быть то, что я перестану узнавать давних знакомых или не буду поддерживать разговоры о прежних похождениях и случившихся со мной и моими знакомыми историях, уже было в общих чертах сформировано. А для того, чтобы оно сложилось окончательно, требовались уже мои собственные поступки.

Сегодняшнее заседание было вызвано необходимостью рассмотреть итоги воплощения в жизнь программы, принятой по итогам деятельности Особой комиссии под председательством великого князя Алексея Александровича, каковая комиссия, в свою очередь, была создана во исполнение решения Особого совещания, состоявшегося еще в августе 1881 года. В нем участвовали военный министр Ванновский, управляющий Морским министерством Пещуров и Гирс, руководивший Министерством иностранных дел вместо все еще числившегося тогда министром престарелого Горчакова. А также еще некоторое количество высокопоставленных лиц. По существу, то совещание было бенефисом великого князя Алексея Романова в роли руководителя российского флота. И потому он принимал крайне деятельное участие в разработке двадцатилетней кораблестроительной программы, выполнение которой и должно было начаться с этого, 1883 года… Ну, хотя бы на начальном этапе принимал, пока не охладел и не вернулся к светским развлечениям. Так что игнорировать это заседание я никак не мог. Тем более все уже было готово к тому, чтобы аккуратно приступить к вхождению в среду морских офицеров. Термины, начиная с названий бегучего такелажа и кончая «малым боцманским загибом» и «загибом Петра Великого», выучены. Нужные слухи распущены. Подготовка завершена — осталось появиться на сцене самому и отыграть хотя бы без грубых ошибок.

Заседание шло своим чередом. Я сидел во главе стола и ловил на себе заинтересованные взгляды всех присутствующих. Еще бы — почитай первое появление на людях. Нет, если подходить строго, то на людях я уже появлялся. В Кронштадте, на молебнах, на тезоименитстве брата-государя,[13] но большинство присутствующих видели меня после болезни впервые. Да и те, кто меня навещал, — например, адмиралы Шестаков, Чихачев и пара других — наблюдали лежавшую в постели развалину, то и дело теряющую сознание (в основном, конечно, вследствие невозможности ответить на некоторые вопросы или поддержать разговор на затронутую тему).

Я молча выслушивая доклады, прикидывая, как перейти к запланированному бенефису. Его сценарий уже был мною разработан достаточно детально. Ибо мало было всего лишь продемонстрировать изменившуюся модель поведения великого князя. Нет, это было бы слишком простым действием. А отличие хорошего управленца в первую очередь как раз и заключается в умении планировать и осуществлять действия, которые одновременно решают несколько задач. Меня же многие считали именно хорошим управленцем. Даже очень хорошим. И потому я должен был еще и показать окружающим изменившуюся расстановку сил в самом Военно-морском ведомстве, поскольку, чтобы сделать с флотом то, что я замыслил, надобно было вернуть себе возможности управления им. Формально они у меня были. Но ведь и Борька-алкоголик формально оставался нашим президентом до самой своей отставки, а вот кто рулил страной реально… Здесь дела обстояли почти так же. Реальные нити управления морским ведомством из рук генерал-адмирала уже почти уплыли. Впрочем, при полном его попустительстве — другие у него образовались интересы по большей части… Так вот, я собирался это изменить. Тем более повод для моего многопланового бенефиса был в прямом и переносном смысле железным: строительство новейшего броненосного крейсера «Дмитрий Донской». Вот уж многострадальный корабль оказался… Нет, я в своей жизни с маразмом встречался регулярно — и в советское время, и позже, но такого припомнить не мог. И отчего так, мне было совершенно непонятно. Ведь однотипный «Владимир Мономах», заложенный на пять месяцев позже, уже вовсю ходил по морям. Этим летом он, например, совершил представительское плавание в Копенгаген, конвоируя императорскую яхту «Держава». В то время как корпус «Дмитрия Донского» только в августе спустили на воду, и достраивать его надо было в лучшем случае еще не менее года. И ведь не скажешь, что именно казнокрадство тому причиной, хотя моментом господа казнокрады воспользовались по полной программе…

Так что, когда кандидат на публичную порку, дородный мужчина с роскошными брылями и наголо обритой головой, закончил доклад, я выдержал короткую паузу и, слегка подавшись вперед, задал вопрос:

— Когда должно было закончиться строительство крейсера «Дмитрий Донской»?

Присутствующие переглянулись. А я замер. Все должно было решиться сейчас. Ибо этот бенефис я разрабатывал лично, очень осторожно пользуясь услугами Канареева и Курилицина даже для сбора сведений. Соратникам своим я доверял в достаточной мере, но попытка привлечь их к разработке плана означала бы, что перед ними не великий князь Алексей Романов, а непонятно кто, ни хрена не разбирающийся в морском деле и ничего не знающий о военно-морской службе. Я же пока не был готов открыть перед ними свою главную тайну — у них уже и так накопилось ко мне множество вопросов по моему поведению и привычкам. Оставалось надеяться, что я их достаточно замотивировал для того, чтобы они держали свои подозрения глубоко в себе. В конце концов, не каждому предлагается шанс стать, причем не по блату, а по праву, одним из влиятельнейших людей страны, а возможно, и всей Европы (в это время считай и мира), да еще и обладателем миллионного состояния в придачу. И при этом не разворовать, не ослабить, а, наоборот, заметно усилить родную страну. Даст Бог, этого хватит, чтобы обеспечить их верность… ну, на каком-то этапе хотя бы.

— Э-э-э… — заблеял брылястый, — э-э, я уже докладывал вашему императорскому высочеству, что задержка с передачей флоту крейсера связана с объективными причинами.

— Какими?

— Э-э… это все изложено в моей докладной, которую вы изволили высочайше утвердить.

Я обвел взглядом присутствующих. Все неотрывно смотрели на меня. Некоторые скучающе, иные озадаченно, кое-кто этак верноподданнически, но большинство с неким внезапно вспыхнувшим интересом.

Я шумно вздохнул и пошевелил тростью.

— Господа, — тихо начал я, — как вы знаете, не так давно я сильно расшибся. Да так, что едва не стал инвалидом, а то и вовсе мог упокоиться с миром… Тогда, лежа на смертном одре в ожидании судьбы, которую мне уготовил Господь, я о многом передумал… — Тут я сделал паузу и держал ее долго, очень долго, так что кое-кто из присутствующих не выдержал и попытался украдкой протереть лоб или лысину крахмальными белыми платочками. — И теперь я считаю случившееся со мной предупреждением. Божеским предупреждением. Предупреждением мне как члену царствующего дома, ниспосланным, дабы наставить меня на путь истинный — напомнить о долге, какой несут все Романовы перед Господом нашим и народом. — Я гордо выпрямился и обвел всех тяжелым взглядом. Уж что-то, а это я всегда умел. — А посему, господа, отныне вы можете забыть о том, что я делал ранее как генерал-адмирал. С сегодняшнего дня все будет по-другому. Так, как повелевает мне долг офицера и члена правящей фамилии, отвечающего за страну перед Богом и народом русским. — Я снова обвел взглядом присутствующих.

На лицах — все та же озадаченность, недоумение, испуг, но в глазах двоих-троих я заметил радость и даже азарт. Так, стоит взять их на заметку. Похоже, эти люди готовы работать. Посмотрим, посмотрим…

— Итак, господа, — продолжил я спустя пару минут, когда некоторое возбуждение, вызванное моими последними словами, немного улеглось, — начать я хотел бы с того, чтобы мне вновь была представлена докладная о причинах, по которым столь затянулся срок передачи флоту крейсера «Дмитрий Донской». Причем мне нужны не отговорки, а конкретные факты: почему, кто в этом виноват, какие меры приняты для того, чтобы подобное более не повторилось. То есть все четко и конкретно, с фамилиями и предложениями по конфискации имущества и срокам каторги для виновных… — Я упер взгляд в мгновенно побледневшего брылястого и тихо закончил: — Ну или с указанием, кого следует повесить. Вам понятно?

— Э-э-э, ваше императорское высочество, я бы попросил…

— Вам что, непонятно? — все так же тихо оборвал я брылястого.

— Э-э… — Он осекся.

Я поднял взгляд на замершего на стуле у двери Дмитрия.

— Лейтенант Нессельроде, пригласите штабс-ротмистра Канареева, пожалуйста. Он должен ожидать в приемной.

Мой адъютант и секретарь молча выскользнул за дверь. А в зале поднялся взволнованный шум.

— Неслыханно…

— Жандармы здесь…

— Чудовищно…

— Нарушение всех и всяческих традиций…

В этот момент двери снова распахнулись, и на пороге вырос штабс-ротмистр.

— Викентий Зиновьевич, — негромко обратился я к нему, — я бы попросил вас провести расследование, связанное с растратой средств Военно-морского ведомства и с саботажем в его стенах. Начать вы должны с обыска кабинета и личного сейфа вот этого господина. Кроме того, я надеюсь, что вы также проведете обыск в его квартире, в квартирах его родственников, его любовницы и его подельников…

— Ва-ва-ваше императорское высочество, — брылястый рухнул на колени, — не погубите! Христом Богом молю! Отслужу! Бога молить за вас…

— Действуйте, штабс-ротмистр, — холодно бросил я.

Когда спустя пять минут брылястого на подгибающихся ногах вывели из зала заседаний, я снова обвел собрание тяжелым взглядом.

— Господа, — по-прежнему тихо заговорил я, — я не Господь Бог, а всего лишь человек. Я могу оказаться несправедливым к кому-то, я могу что-то упустить, не заметить, забыть. Но! У Российского императорского флота будут нужные ему корабли. И они будут укомплектованы в необходимой мере обученными экипажами. Если для этого потребуется приставить к каждому морскому офицеру по жандарму — я сделаю это. — Я обвел взглядом присутствующих и… не встретил ни одного понимающего. Даже те, кому, вероятно, пришлось по душе, что всем известный казнокрад получил по заслугам, весьма не одобряли мое обращение в жандармское ведомство. Каста, блин… И деваться некуда. Других нет. Только этих перевоспитывать. — Но я, — продолжил я спустя минуту, — все-таки надеюсь на то, что этого не потребуется и главной моей обязанностью вскоре станет чествование и награждение тех, кто обеспечил российскому флоту нужные ему корабли, причем точно и в срок или даже быстрее, чем уговорено, но не за счет потери качества. И тех, кто научил подчиненных ему моряков умело управлять этими кораблями, метко поражать цели и совершать дальние походы, дабы гордо нести флаг России на всех морях и океанах планеты. Отставание в качестве флота привело Россию к позору поражения в Крымской войне и в значительной мере утере результатов побед русского солдата в последней русско-турецкой.[14] Побед, оплаченных кровью русских солдат, матросов и офицеров. Более такого быть не должно.

— Но позвольте, ваше императорское высочество, это что же, вы собираетесь бросить вызов английскому флоту? — удивленно вскинулся адмирал Чихачев. — Но мы не имеем для этого ни достаточного финансирования, ни необходимых инженерных кадров, ни достаточных кораблестроительных мощностей. Да что там говорить, если мы до сих пор даже паровые машины для наших кораблей закупаем у англичан!

— Благодарю вас, адмирал, — улыбнулся я, — вот это конкретный разговор, которого я и хотел. — Я демонстративно распахнул блокнот и взял в руку карандаш. — Итак, какое финансирование вы бы хотели? Каким образом вы предлагаете решить вопрос с получением необходимых инженерных кадров? И что вас не устраивает в отношении наших кораблестроительных мощностей?

Адмирал Чихачев сморщил лоб и огладил бороду.

— Прошу меня простить, ваше императорское высочество, но я пока не готов дать ответ на заданные вами вопросы. Не готов… Все, что сегодня произошло, было столь неожиданно для всех нас. Да-с, очень неожиданно. Но я рад, что вы, ваше императорское высочество, продемонстрировали нам, сколь резко усилился в вас интерес к нуждам флота. Клянусь, большинство из нас, морских офицеров, пребывает сейчас в радостном возбуждении. Мы питаем надежду, что многие наши предложения, уже ранее выносившиеся на рассмотрение Военно-морского ведомства и отвергнутые как раз по причине недостаточного финансирования либо… — адмирал сердито тряхнул бородой, — вследствие того, что господа из морского ведомства не могли найти им подобных у тех, кого они считают более развитыми и цивилизованными народами… будут вновь рассмотрены и приняты к исполнению, что может обеспечить нашему флоту приоритет над многими иностранными флотами.

— Приоритет меня не интересует, адмирал, — мягко прервал я его. — То есть приоритет сам по себе. Мне нужны ваши предложения о том, как усилить российский флот, чтобы даже Владычица морей сто раз подумала, прежде чем ввязываться с ним в схватку. Нет, я не наивный романтик и понимаю, что нам никогда не достичь паритета с Британией. У нас действительно меньше денег, меньше производственные мощности и техническая база. Да и континентальное расположение нашей державы всегда будет заставлять ее направлять основные усилия на развитие и оснащение армии. Но сделать так, чтобы те же англичане никогда бы не рискнули вступить в схватку с равным по силе русским кораблем, справедливо опасаясь неминуемого поражения вследствие гораздо лучшей выучки русского экипажа, чтобы победа даже более сильной английской эскадры над русской обошлась ей неоправданно дорого, чтобы перед англичанами всегда маячил выбор: уничтожить российский флот, но лишиться большей части своего и остаться беззащитными перед другими врагами либо отступить, — мы просто обязаны. И именно этого я буду требовать от вас.

В зале установилась тишина. Я молча смотрел на ошеломленных присутствующих. Похоже, их пробрало. Что ж, новая ипостась генерал-адмирала (которого они знали как облупленного и давно перестали учитывать в каких бы то ни было расчетах, оставляя ему хоть и незавидную, но необременительную роль вешалки для морского мундира, потому что флот в его глазах был хоть и славным, но прошлым, а настоящее и будущее виделось лишь на паркете светских салонов и в любимом им Париже) впервые показала зубки. Да, милые мои, а то ли еще будет…

Я оперся на трость и, скорчив страдальческую гримасу, встал с кресла.

— Встретимся через месяц, господа. Жду ваших предложений. Причем четких: что предлагается, зачем, какой ожидается результат и в какие сроки, примерные расходы и так далее.

Уже спускаясь по ступеням к карете, я поймал восхищенный взгляд Димы. Похоже, мне все удалось. Если уж моего адъютанта и секретаря так пробрало…


На следующий день весь Санкт-Петербург гудел от слухов о том, что вчера произошло на заседании Морского технического комитета. Оценки деятельности наконец-то выздоровевшего генерал-адмирала разнились от восторженных до «он настоящий сумасшедший». За день мне попытались нанести с десяток визитов, но я принял только младшего брата Павла. Остальным было сказано, что «великий князь молится в домашней часовне». Впрочем, я действительно весь день проторчал там. Вот только молился я недолго — большую часть времени просто работал. Но младшего брата не принять было невозможно — не говоря уж о том, что это был родной брат, из всей моей семьи он оказался самым религиозным. Ну с кем мне еще общаться после всего, что обо мне теперь говорили, как не с Павлом? Хотя он, как и все Романовы, служил и уже пребывал в чине ротмистра гвардии… Именно во время его визита мы с ним и помолились. А затем он со слезами на глазах высказал мне, как счастлив моим обращением к Господу, ибо отныне у него появился лишний повод гордиться старшим братом. Честно признаться, после его посещения настроение у меня сильно испортилось. Ненавижу врать! Но надо было держаться.

Попытки прорваться ко мне продолжались три дня подряд. А на четвертый пришел вызов из Аничкова дворца. Меня желал видеть старший брат и государь Российский Александр III. А Зимний он отчего-то не любил.

На подъезде к Аничкову меня охватила легкая дрожь. Мне предстояло еще одно испытание: разговор с человеком, который знал меня с младенчества. Нет, мы не спали с ним в одной комнате, не делились поздними вечерами сокровенными тайнами, не лазили по чужим дворам, не бегали вместе на рыбалку, и даже учителя у нас были разные. Но это был мой старший брат, знавший меня все тридцать три с лишним года моей жизни, видевший меня не раз, не два и даже не сотню, а десятки тысяч раз, обсуждавший со мной множество тем, привыкший к моим жестам, мимике, типичным реакциям, манере смеяться и шутить. И как мне с ним говорить?.. Более того, говорить мне с ним предстояло уже без всяких ссылок на плохое самочувствие и пошатнувшееся здоровье. Хотя теоретически подобный вариант выхода из совсем уж двусмысленного положения сохранялся, но он был крайне нежелателен. Ибо я собирался вскорости отпроситься у императора в дальнее путешествие, играющее ключевое значение для моих планов. А не до конца выздоровевшего он меня вряд ли отпустит…

Ясное дело, по ступеням Аничкова дворца я поднимался, едва справляясь с нервной дрожью.

Государь принял меня в своем кабинете. Облапив, строго поинтересовался:

— Здоров?

Я кивнул:

— Да, государь.

— Ты это брось, Лешка! — громыхнул Александр. — Я тебе в первую голову брат, а государь уже после.

— Нет, государь, — упрямо произнес я. Вот еще, сейчас мне воспоминаний о детских годах недоставало. Слава богу, наша с ним маменька преставилась, а то бы уже давно меня раскусила. Это еще счастье, что брат все время проводит за городом, в Гатчине, Петергофе и Царском Селе, так что до сего момента мы почти и не встречались. — Нет, государь. Ты в первую голову государь мне и всему народу русскому, Богом на царство помазанный, а уж потом мне брат. И я о том теперь помню и помнить буду. И свою судьбу в том вижу, чтобы быть тебе перед Богом и людьми первой опорой. И тебе, и детям твоим, кои, даст Бог, случится это еще не скоро, после тебя по Божьему велению трон займут.

Похоже, эта речь стала для Александра большой неожиданностью. Но я бы не сказал, что она ему так уж не понравилась.

— Да, поменялся ты, Лешка, — качнул головой его величество после долгой паузы. — Ну да и ладно… — И опять замолчал. Похоже, мой горячий спич сломал все его планы относительно нашей встречи и сейчас он пребывал в некоторой растерянности. — Тут ведь вот какое дело… — Император погладил бороду, бросил на меня испытующий взгляд — а ну как у братца совсем крыша съехала и с ним ни о чем разговаривать нельзя? — но потом все-таки решился: — Бунге[15] мне насчет тебя сильно выговаривал.

Я старательно улыбнулся, что изрядно ободрило его величество.

— У нас же, сам знаешь, и так казна дырявая, все еще никак от турецкой войны не очухаемся, а тут твои экзерциции.

— Это какие же? — сыграл я легкое недоумение.

— Да все. Но особливо то, что ты какую-то морскую пехоту напридумывал. Ты еще какую-нибудь речную или озерную изобрети!

Ага, отлично. Значит, мы будем обсуждать не мое здоровье и душевное состояние и не те сплетни, что гуляли обо мне по Петербургу в последнее время, а мою докладную записку и мои требования по изменению бюджета Военно-морского ведомства на 1884 год.

— Так то не я, то еще наш с тобой великий предок изобрел — Петр Великий! — усмехнулся я.

Его величество озадаченно воззрился на меня:

— Как это?

Я раскрыл папку, которую держал в руках как раз на случай, если удастся перевести беседу на обсуждение важных вопросов (не очень-то я на это рассчитывал, но подготовился), ну или для переключения темы беседы, и положил перед Александром изрядно пожелтевший лист, найденный для меня в архиве Правительствующего сената Российской империи. Почему он оказался именно в этом архиве, я не знал, однако отыскали его именно там. Причем этот архив был третьим по счету, где искали. В архиве Адмиралтейства обнаружились лишь документы со ссылками на этот указ.

— Вот изволь, государь, приказ об учреждении Морского полка от шестнадцатого ноября тысяча семьсот пятого года. И собственноручная подпись на нем.

Брат некоторое время рассматривал пожелтевший лист, потом отложил его в сторону.

— И что? — спросил он. — Петр колокола с церквей повелел снимать да на пушки переливать. Что ж нам теперь, так же делать? Или, может, бороды рубить, как он? — Его величество покосился на свою роскошную окладистую бороду, перевел взгляд на мою. — Это ж с себя начать придется, Лешка. — И он весело расхохотался.

Я выждал несколько секунд, а затем присоединился к брату.

— Ну, с бородами, я думаю, нам идти по стопам государя-реформатора не стоит, — отсмеявшись, продолжил я, — а вот с Морским полком я бы ему последовал. Морская пехота у всех великих держав имеется. И не только. У тех же САСШ, например, хотя флот у них не в пример меньше нашего. Полезный вид войск, брат, точно тебе говорю.

— И в чем же его полезность-то?

— Во многом, брат. Ныне у нас в морских крепостях гарнизона почитай и нет. Только артиллеристы да обслуга флотская. А гарнизон нужен. Опять же разве помешают нам войска, специально обученные десанту? Вспомни турецкую войну, брат.

Император помрачнел.

— Да и на кораблях не мешало бы иметь вооруженную команду, пусть и подчиняющуюся капитану, но формально не входящую в состав экипажа. На случай всяких непредвиденных обстоятельств. Или, скажем, того же абордажа. Мы вон специальные корабли строим, кои можно быстро вооружить и использовать в качестве вспомогательных крейсеров для беспокойства английской торговли. А призовые команды для них в случае чего с бору по сосенке собирать? Или тех же моряков из экипажа в них ставить? Так два-три приза — и наш крейсер без команды останется.

Брат задумался. Я выдержал паузу и снова заговорил:

— Причем, заметьте, ваше императорское величество, по большому счету Морского полка нет только по недоразумению, ибо никакой следующий император указ Петра Великого не отменил — чинуши-бюрократы постарались тихой сапой. Это ж выходит, что у нас крапивное семя даже императорские указы по своему разумению отменять может?

Вот тут Александра проняло. Он насупился, бросил взгляд на пожелтевший листок с петровским указом и мотнул головой:

— Ладно, быть по сему! Делай свой Морской полк…

— Не мой, брат, — государя Петра, — уточнил я.

Он нервно махнул рукой:

— Полк — делай! Но с остальным-то что? Ты ж столько всего в своей записке навыдумывал. И испытательную лабораторию, и увеличение числа снарядов на пробные стрельбы, и эти… как их? Фотографические камеры? Этак мы из-за твоего флота страну по миру пустим.

— Брат мой и государь, — терпеливо начал я, — неужто ты полагаешь, что я, подавая эти предложения в бюджет будущего года, все хорошенько не обмыслил? Вот послушай, я тебе расскажу занятную историю со строительством только одного корабля, каковой еще и не достроен. Это крейсер «Дмитрий Донской», я с его постройкой только четыре дня назад на расширенном заседании Морского технического комитета разбирался. Так жандармов привлекать пришлось. Стапельную сборку сего корабля начали еще три года назад, десятого сентября тысяча восемьсот восьмидесятого года. Но не успели закрепить первые листы стали, как кому-то в Морском техническом комитете пришло в голову нагрузить корабль еще и миноноской. И бывший тогда генерал-адмиралом Константин Николаевич[16] сему не воспрепятствовал.

— Так я тебя потому и сделал генерал-адмиралом, чтобы ты на флоте порядок навел, — пробурчал государь, слегка помрачнев и снова бросая на меня испытующий взгляд. Видно, припомнил сплетни обо мне, которые по столице уже четвертый день гуляют. Точно же ему доложили — в таком-то гадюшнике, как двор, найдется кому.

— Все верно, сим и занимаюсь, — кивнул я, — но не о том речь. Далее… Уже в декабре тысяча восемьсот восьмидесятого заведующий минной частью на флоте контр-адмирал Пилкин, опять же с подачи Константина Николаевича, потребовал, чтобы на строящемся броненосце были установлены в жилой палубе три или четыре неподвижные трубы[17] на стороне. В январе восемьдесят первого управляющий Морским министерством вице-адмирал Пещуров предложил МТК обсудить вопрос об установке на пока еще безымянном корабле вместо намеченных в проекте 203-миллиметровых орудий новых облегченных 229-миллиметровых. Но с мнением Артиллерийского отдела Морского технического комитета в свою очередь уже решительно не согласилось его же Кораблестроительное отделение, которое настаивало даже на замене части 152-миллиметровых орудий на значительно более легкие 107-миллиметровые орудия. Затем в том же январе восемьдесят первого главный инженер-механик флота Соколов обратил внимание на заложенный в проект уже строившегося корабля уклон линии гребного вала в нос. После трехмесячного обсуждения, во время которого было начато строительство второго корабля, «Владимира Мономаха», в апреле решили установить на обоих кораблях постоянные четырехлопастные винты меньшего диаметра, чем двухлопастный, и ликвидировать подъемную конструкцию гребного винта. А спустя неделю, уже седьмого апреля тысяча восемьсот восемьдесят первого года, изменили и установку главных паровых машин. На «Дмитрии Донском» машины оставили по утвержденному в свое время проекту, то есть две машины друг за другом работали на один гребной вал, а на заложенном позже «Владимире Мономахе» их поставили рядом, заново весь корабль перестроив и проект переделав.

— И к чему ты мне это рассказываешь?

— Так отчего все это творится-то, брат? Оттого, что мы, не имея возможности самим все спытать и всяких верхов и слухов из иных государств нахватавшись, мечемся. Это вроде как французы сделали, это — англичане, а вот так немцы у себя во флоте устроили. А как оно все друг с другом согласовывается и действительно ли нам сие нужно либо попусту тратим время и деньги — нам неведомо. А коль будет лаборатория, мы многое сумеем заранее испробовать и уже в новых наших проектах сразу учитывать, а не метаться как угорелые, в уже строящиеся корабли всяческие поправки внося.

— Ну, с лабораторией понятно, а вот десять тысяч рублей, кои ты просишь выделить господину контр-адмиралу Можайскому[18] на его эксперименты…

— И то надобно брат. Опять тебе говорю: обо всем, что предлагаю, много и напряженно думал. И о Можайском, и о Джевецком.[19] Обо всем, что прошу, — думал. Коль доверяешь мне — поддержи.

Государь император сдвинул брови, минуту поразмыслил и нехотя кивнул:

— Ладно, быть по сему. Велю Бунге на все денег сыскать.

— Я еще об одном хочу тебя попросить, брат, — осторожно сказал я, заметив, как братец-государь начал подниматься. Раз уж разговор так славно пошел, почему бы не двинуться чуть дальше, к темам, которые я еще только планировал затронуть? Нет, время, конечно, было, но кто знает, сколько мне придется ловить нужное настроение? А тут вроде бы одно к одному. Попытка — не пытка, не так ли, Лаврентий Павлович?

— Ну, чего еще?

— Тут дело такое… — Я сделал многозначительную паузу. — Нам уже сейчас, государь, не хватает стали для кораблей. От того на казенных предприятиях, кои имеют право только ту сталь использовать, что на российских заводах приобретена, строительство кораблей сильно затягивается. Не дай бог какая поломка, как вон на Ижорском заводе, где у них прокатный стан не так давно поломался, — сразу строительство останавливается. Потому как железа и стали такого качества, которое на корабли идет, в России производится мало. Да и с орудийной сталью тоже не все хорошо.

Государь нахмурился:

— О том я не хуже тебя ведаю. Что ты предлагаешь? Сталь на английских и немецких заводах закупать? Так уже закупаем. Неужто ты хочешь совсем от закупок на наших заводах отказаться? Тому не бывать! Пусть даже английская и немецкая сталь будет лучше и дешевле. Со своего промышленника я еще и налог возьму и тем разницу верну, а немцам да англичанам что отдано — то пропало. Да еще наши промышленники нашим же рабочим жалованье выдают, а те его на рынок да в кабак несут — и опять же их рубли с копейками в казну оборотом да налогом возвращаются, — сердито выговаривал он. — Совсем ты, Лешка, со своим флотом голову потерял…

— Да не о том речь, чтобы у иностранцев металл покупать! — ввернул я, когда его величество слегка утихомирился. — Наоборот. Думаю я в одном деле лично поучаствовать. Завод сталелитейный поднять.

— Чего? — удивился Александр. — Ты?!

— Ну да. На Южном Урале, неподалеку от станицы Магнитной, есть богатое месторождение. Железо там доброе, на нем сейчас Белецкие заводы работают. Только они от рудника далеко, почти в ста верстах, а я думаю прямо на месте завод ставить.

— И что? — слегка ошарашенно переспросил брат.

— Так ведь добираться туда неудобно, — пояснил я. — Глухомань сплошная. Дорогу бы туда проложить железную — иначе никак стройка не получится.

— Тьфу ты! — в сердцах воскликнул Александр. — Опять в расходы вводишь! Этого тебе мало?! — Он потряс моей запиской.

— Это другое, брат, — возразил я. — Завод же я за свой счет строить буду. Да и как построю, тебе от него налоги и иная прибыль пойдет, как ты мне тут и расписал. Может, когда развернемся, и вовсе перестанем сталь у англичан и немцев закупать. Только без железной дороги мне такое дело не осилить.

Брат ругался минут пятнадцать, но затем, воровато оглянувшись, сунул руку за голенище сапога и, достав фляжечку, плоскую и слегка изогнутую так, чтобы плотно прилегала к ноге и не топорщила голенище, отхлебнул из горлышка и перевел дух. Затем отхлебнул еще и махнул рукой:

— Ладно, давай свою бумагу. Ни за что не поверю, что она у тебя уже не заготовлена. Ох, Лешка, какой-то ты стал весь бумажный, после того как с лошади сверзился. Как-то тебя странно о землю приложило…

А у меня засосало под ложечкой. По лезвию ножа хожу… С другой стороны, куда деваться-то? К тому же к Николаю Христиановичу без подписанной государевой рукой бумажки идти — так я эту железную дорогу до морковкина заговения ждать буду. А я планирую в 1885-м уже стройку начать.

— Ну что, всё теперь? — поинтересовался брат, поставив на подсунутой мною записке размашистую подпись.

— Всё. — Я убрал подписанную бумагу в папку, размашисто перекрестился и низко, в пояс, поклонился императору. — Спасибо тебе и храни тебя Бог, брат мой и император.

Александр едва заметно дернулся, но затем махнул рукой:

— Ладно, иди. На Рождество ждем в гости.

Я еще раз поклонился и, выйдя из кабинета, едва не рухнул сразу за порогом. Похоже, получилось… Даст Бог, теперь император будет воспринимать меня по-прежнему своим родным братом, пусть слегка и свихнувшимся на религиозной почве, но при этом ставшим даже более полезным. А это хорошо… очень хорошо!

До своего особняка я добрался уже в сумерках. И, едва войдя в спальню, повалился на кровать не раздеваясь — только сейчас понял, как меня вымотали эти четыре дня. Но черт возьми, у меня получилось! Я прошел два самых главных экзамена. И хотя у меня впереди их еще будет множество, самое главное, что они будут. А раз так — прорвемся! Мы же русские…

### Глава 8

— Здравия желаю, ваше императорское высочество!

— Заходи, Степан Осипович, присаживайся.

Я благожелательно указал рукой на диван у стены. Ну не за столом же мне принимать капитана первого ранга Макарова. Легендарная личность! Правда, основные события его жизни я помнил смутно. Он был, ну или считался изобретателем ледокола (правда, после письма Менделеева я уже не был в этом уверен). Полярный исследователь и артиллерист. Командующий Первой тихоокеанской эскадрой в Русско-японскую. Там же и погиб. Однако в настоящее время Степан Осипович был известен как лихой офицер-минер и деятельный военачальник, хотя многими и почитался за выскочку, чрезвычайно любящего себя подать и покрасоваться. Но на планируемую должность он мне подходил как никто другой. Оставалось его уговорить.

— Есть у меня для вас дело, Степан Осипович. Дело новое, незнаемое. Но ежели исполним его толково, нашему флоту помощь от него будет невероятная.

Макаров настороженно повел бородой. Ну еще бы — ему ли не знать, что обычно так уговаривают на какую-нибудь малозначимую береговую должность.

— А заключается дело в том, что я хочу поставить конструирование кораблей и оружия для них не на случайную, а на научную основу…

— Полезный замысел, — осторожно поддакнул Макаров.

— …и в связи с этим на будущий год планирую создать специальную опытовую станцию на Ладожском озере. Для ее организации мне требуется толковый и деятельный руководитель. Такой, как вы. — Я замолчал.

Степан Осипович некоторое время обкатывал мое предложение у себя в голове, затем осторожно спросил:

— Так неужели на это дело целый капитан первого ранга надобен? По моему разумению, тут и лейтенанта достаточно.

— Да, — кивнул я, — может, и достаточно. Ежели все постепенно да потихоньку делать будем. Сначала двумя десятками матросов и двумя механиками с одним минером обойдемся, затем артиллериста туда припишем. Через пару лет гальванер появится. Так, глядишь, через три-четыре года и раскачаемся. А через пять-шесть и что-то путное выйдет. Или не выйдет. Да и ладно, потому что денег из казны на сие начинание почти и не потрачено. — Я сделал паузу и с нажимом произнес: — А мне надобно, чтобы уже через два года путное вышло. Или ранее. И потому мне там нужен человек особенный — разбирающийся, к новому приглядывающийся, авторитетный. Вот я про вас и подумал.

Помимо вышесказанного, дело было еще и в том, что уже следующим летом, как раз когда организация опытовой станции будет идти полным ходом, я собирался покинуть страну как минимум на год, а то и на полтора. Затягивать же с запуском станции мне ой как не хотелось. И кроме Макарова, я не видел никого способного справиться с этой задачей в мое отсутствие.

— А что будет исследовать эта опытовая станция? — после короткого раздумья спросил Степан Осипович.

— Всё, — коротко ответил я. А затем пояснил: — Артиллеристские снаряды и пути повышения их убойного действия, наилучшую их конструкцию для условий длительного хранения без потери боевых качеств, оптимальный состав и способы размещения на корабле брони. Наилучшие двигательные установки для судов. Наилучшие обводы корпуса. Новые системы наведения орудий. Новые системы торпед. Новые системы связи между кораблями в море и кораблей с берегом. Короче, все, что имеет отношение к флоту и повышению его боеспособности.

Макаров замер. Похоже, при этом перечислении он впал в экстаз. Действительно, руководство подобной опытовой станцией сразу же выводило его на передовую научно-технического прогресса. А это, в представлении Степана Осиповича, означало такие карьерные перспективы, что закачаешься.

И он не ошибался. Это и правда означало карьерные перспективы. Во всяком случае, если у меня после моей самой главной авантюры останется во флоте хоть какое-то влияние.

— Но… насколько я знаю, этими вопросами занимаются заводы.

— Какими, Степан Осипович? — Я улыбнулся. — Вот у меня, например, есть такой вопрос по поводу брони. Является ли броневая плита толщиной в шесть дюймов равнозначной по прочности двум броневым плитам толщиной по три дюйма? Или трем по два дюйма? И нельзя ли использовать подобные разнесенные броневые плиты в качестве элементов конструкции корабля, а то и силового набора корпуса? И какой завод этим будет заниматься? Им же деньги зарабатывать надо. А вопросы-то интересные…

Макаров ошарашенно кивнул. Я усмехнулся про себя. Похоже, он уже мой.

— Но я… то есть… Понятно, ваше императорское высочество. — Капитан первого ранга решительно кивнул. — Готов приступить к своим обязанностям немедленно.

— Ну что вы, Степан Осипович, не надо гнать лошадей. Впереди Рождество, а затем и Новый год. Да и деньги на организацию сего предприятия предусмотрены только в бюджете следующего года, а когда они будут выделены — один Бог ведает. Поэтому пока готовьтесь, хорошенько поразмыслите над услышанным — прикиньте штат, определите первоочередные задачи и, очень вас прошу, продумайте, как будете выстраивать сотрудничество с учеными. Вот, ознакомьтесь, я попросил Дмитрия Ивановича Менделеева порекомендовать мне специалистов в разных областях, кои могут оказаться полезными для решения стоящих перед нашей станцией задач. Ну там химиков, металлургов, физиков… — Я протянул ему папку. — А также там есть некоторые мои мысли по сему поводу. Ознакомьтесь и, скажем, к Крещению представьте мне свои соображения. Хотя бы вчерне.

В переданной мною папке были именно прикидки. И перечень вопросов, которыми предстояло заняться различным лабораториям — артиллеристской, торпедной, двигательной и иным, которые еще будут организованы на опытовой станции. У меня самого было что предложить для исследования, и относилось это не только к конструкции орудий, но и, скажем, к наполнению снарядов. В настоящий момент единственным наполнителем снарядов по-прежнему являлся черный порох (ну, если быть точным, разные его модификации); даже пироксилин еще не применялся. Но из курса военной истории в училище я знал, что потом именно пироксилин будут применять в качестве взрывчатки для снаряжения снарядов, а те образцы пироксилина, которые станут использовать русские армия и флот в Русско-японской войне, окажутся жутко гигроскопичными, то есть будут сосать воду из воздуха как губка — и это приведет к тому, что некоторые снаряды вообще не взорвутся, а некоторые взорвутся с гораздо меньшей силой, чем должны. Впрочем, и японская шимоза, являвшаяся модификацией английского мелинита, тоже была не подарок, поскольку при хранении меняла химический состав и становилась очень взрывоопасной. Из-за этого японцы потеряли несколько кораблей, в том числе и свой знаменитый флагман «Микаса». Правда, к сожалению, это произошло уже после окончания Русско-японской войны.

В общем, я был твердо уверен в одном: наилучшим наполнителем для фугасных и бронебойных снарядов российского флота будет тринитротолуол. Недаром тринитротолуол, или по-простому тол, служил основным наполнителем снарядов артиллерии и был самым популярным взрывчатым веществом для производства минно-взрывных работ и снаряжения мин и подрывных зарядов на протяжении обеих мировых войн и долго после них. Значит, и мощности хватает, и хранить достаточно просто, и в производстве не шибко дорог. Известно здесь уже это вещество или нет — я пока не знал, но вроде как название его само по себе являлось формулой. Если что — откроют.

Однако пока я это предложение вносить не собирался. Так же как и идею лейнеров для орудийных стволов. Незачем. До войны еще далеко, и если внедрить новшество сейчас — все вокруг перенять успеют и перевооружатся куда быстрее России. Нет, сначала создадим промышленную базу, отработаем систему принятия на вооружение модернизированных образцов и лишь затем быстро, года за два-три, перевооружим флот. А пока пусть все идет своим чередом…

— Благодарю вас, ваше императорское высочество, — с неким благоговением в голосе отозвался Макаров. — Непременно почитаю и представлю свои соображения.

Проводив каперанга, я уселся за стол и задумался. Время все ускоряло и ускоряло свой бег, и я уже едва удерживался на его загривке. А с другой стороны, когда было иначе-то?


Рождество и Новый год прошли относительно спокойно. Я отстоял вместе с венценосным семейством рождественскую службу и, к своему удивлению, удостоился внимания наследника престола цесаревича Николая. Видеть-то я его уже видел — ничего особенного, худой и голенастый пятнадцатилетний подросток. Может, слегка более избалованный, чем его ровесники, но именно слегка, что, принимая во внимание его статус, было скорее достоинством, чем недостатком. До первой встречи мое отношение к будущему императору было резко негативным. Ну еще бы — такую страну просрал! Урод! Но впервые увидев этого мальчика, я пришел в некоторое замешательство. Как-то не получилось у меня продолжить презирать ребенка. А поразмыслив, я решил выкинуть эту проблему из головы. Других выше крыши! Все одно как-то влиять на племянника в настоящее время мне не светит, потому что это означает самому нарваться на общение с кучей родственников, что немедленно повысит опасность разоблачения даже не в разы, а на порядки.

Но сегодня после всенощной цесаревич сам подошел ко мне и, слегка стесняясь, попросил разрешения посетить новейший боевой корабль российского флота, броненосный крейсер «Владимир Мономах». И чего это его так растащило-то? Вроде Николай никогда не проявлял особого интереса к флоту. Нет, внимание он флоту уделял, но выраженного интереса у него не было. К чему бы?

С цесаревичем договорились на неделю перед Крещением.

А перед Новым годом у меня состоялась еще одна встреча — давно запланированная и необходимая для успешного продвижения моей главной авантюры. Сам факт встречи был необычен для этого времени тем, что неделя между Рождеством и Новым годом считалась праздничной и никаких важных дел в этот период не затевалось. И тем, что встречавшиеся лица уж слишком далеко отстояли друг от друга по статусу. Но мне недосуг было следовать традициям, и в полдень 27 декабря 1883 года Дима доложил мне о прибывших посетителях.

— Здравствуйте, господа, — поприветствовал я вошедших в мой кабинет. — Прошу вас, присаживайтесь.

Четверо довольно молодых людей, одетых в потертые инженерные тужурки, комкая в покрасневших от мороза руках нервно смятые фуражки, неловко разместились на гостевом диване, настороженно глядя на меня.

— Господа, — начал я, когда они наконец расселись, — то, что я сейчас скажу, должно остаться между нами. Могу ли я требовать от вас сохранения сказанного в тайне?

Четверо переглянулись, потом самый старший из приглашенных, коему, однако, на вид было не более тридцати лет, осторожно ответил:

— Несомненно, ваше императорское высочество.

— Что ж, отлично. — Я прошелся по кабинету, забыв ухватить трость. Ну да ладно, все одно эти люди через несколько минут будут знать куда более серьезные вещи, нежели то, что великий князь Алексей Александрович способен спокойно передвигаться без помощи трости. К тому же я в последнее время чувствовал себя все лучше и лучше. То ли молитва помогла, то ли это тело наконец-то сжилось с моим сознанием, но я начал чувствовать себя на реальный биологический возраст, то есть на неполные тридцать четыре года. — Дело в том, господа, что я решил заняться сибирскими приисками, — начал я, испытующе глядя на них, — и хочу устроить там все по самому последнему слову науки и техники.

Сидевшие на диване оживились.

— И потому я предлагаю вам поработать у меня. На добыче золота. Денежным окладом, сами понимаете, не обижу, хотя в первую очередь он будет зависеть от вас. Сумеете наладить добычу более того, что имеем сейчас, — будете получать много, нет — не обессудьте.

Четверо снова переглянулись, а затем старший негромко сказал:

— Это лестное предложение, ваше императорское высочество, но… что значит «более»? Мы не знаем, о каком прииске идет речь, не ведаем, как обстоят дела с содержанием золота в породе, не выработана ли жила, какой способ извлечения металла из породы используется…

— Это понятно, — улыбнулся я. — Но дело в том, что я еще и сам не знаю, на каком именно прииске войти в долю или вообще выкупить оный в собственность. Однако что мне известно абсолютно точно, искать передовые технологии добычи на наших сибирских приисках бесполезно. Основным способом добычи там до сих пор является старатель с лотком, меня же это категорически не устраивает. Поэтому я решил начать с того, чем, возможно, многие бы посчитали необходимым закончить. То есть прежде чем окончательно определиться с прииском, я хочу отправить вас четверых в САСШ и Австралию на тамошние прииски, дабы вы, отобрав среди них наиболее технически оснащенные, изучили организацию работ. И если посчитаете необходимым, уточнили бы, как можно быстро заказать изготовление используемых на приисках машин и механизмов там же, в САСШ, или, скажем, в Великобритании для оборудования подобного механизированного прииска у нас в Сибири. — Тут я улыбнулся. — С учетом, естественно, всех трудностей доставки сих механизмов из САСШ в Сибирь.

Гости снова переглянулись, но я уже видел, что у них в глазах зажегся горячечный огонек. Ну еще бы, эти четверо — двое геологов и двое инженеров-механиков — были отобраны Курилициным из двенадцати кандидатов. И условия отбора я ему задал довольно жесткие. Профессиональные, но не слишком обеспеченные, трудолюбивые, но послушные, способные проявить инициативу, но только в случае, если чувствуют мощную поддержку за спиной. И с незасоренными всяческим революционным мусором мозгами. За это головой отвечал штабс-ротмистр.

— Но, ваше императорское высочество, — снова робко начал все тот же старший, — это, конечно, хорошо, однако прежде чем думать о заказе оборудования и различных технологиях извлечения металла из породы, все равно стоит уточнить геологические особенности прииска. Ибо вполне может оказаться, что содержание металла делает использование машин и механизмов лишенным особого смысла — старатель с лотком принесет больше выгоды…

Я довольно улыбнулся. И честные. Это хорошо.

— Возможно, господа, но я готов рискнуть. И посему решил профинансировать вашу поездку по изучению передового опыта золотодобычи. Если, конечно, мы с вами придем к соглашению и вы подпишете со мной договор.

— А какое содержание положите? — наконец рискнул подать голос второй из присутствующих.

— Ну, на время поездки каждый из вас получит по две тысячи рублей. Но учтите, что вам еще придется оплачивать ваши переезды и проживание в американских и австралийских мотелях и гостиницах. Да и если билетами в ту сторону я вас обеспечу, обратные вам придется покупать за свой счет. С другой стороны, если вы посчитаете нужным устроиться на какой-нибудь прииск и поработать там некоторое время, то я не вижу необходимости вам в этом препятствовать. И естественно, все заработанные деньги останутся в вашем распоряжении.

— А каков срок поездки?

— Это не так существенно, — легкомысленно взмахнул я рукой. — Предполагаю, около года. Однако попрошу вас, если вы остановитесь где-то на срок более двух недель, сообщить мне об этом телеграфом, дабы я мог в случае каких-то изменений в своих планах вызвать вас обратно.

Четверка в очередной раз переглянулась. На лицах замелькали первые робкие улыбки. Нет, деньги ребятам предлагались не слишком большие, но ведь это же была стипендия, а не зарплата. Да и сам факт дальнего путешествия и возможность посмотреть мир привлекали не менее, чем обещание больших доходов.

Я подождал еще пару минут, а затем спросил:

— Итак, каково будет ваше решение?

— Мы согласны, ваше императорское высочество.

— Отлично. — Я снова улыбнулся и, подойдя к столу, нажал на кнопку электрического звонка.

Спустя мгновение на пороге кабинета возник Дима. Я развернулся к гостям:

— В таком случае мой секретарь сейчас проводит вас к стряпчему, у которого вы подпишете договоры о найме ко мне на службу. Сразу же после этого вам выплатят по сто рублей, дабы вы, если испытываете некоторое стеснение в деньгах, смогли решить какие-нибудь неотложные личные проблемы — скажем, отдать долги, — я старательно отвел глаза от старшего, поскольку знал, что тот должен двадцать пять рублей, Канареев вскрыл их подноготную вплоть до предпочитаемого цвета трусов, — оплатить лечение, обновить гардероб, чтобы выглядеть как должно русскому инженеру. На улаживание дел вам дается четыре дня, после чего вы опять прибудете в этот особняк и получите билеты на поезд до Парижа. Там вас встретят и переправят в Лондон, где снабдят деньгами и билетами до Нью-Йорка и Сиднея. Основная сумма выделенных вам денег будет ждать вас уже на месте. Там же, на месте, и определитесь с тем, куда вам разумнее направиться. Советую не торопиться покидать Нью-Йорк и Сидней, а сначала изучить вопрос и потом уже двигаться далее. — Я кивнул Диме и проводил ласковым взглядом возбужденно перешептывающихся инженеров.

Но когда за ними закрылась дверь кабинета, улыбка исчезла с моего лица. Я вздохнул, потер ладонью лоб и подошел к столу. Выдвинув ящик, достал толстую тетрадь и несколько мгновений смотрел на жирно выведенную цифру. Двести двадцать три тысячи сто сорок рублей… Именно столько составляли мои личные расходы с того момента, как я очухался в теле великого князя в этом времени. Именно личные. Общая цифра расходов была куда как существеннее, просто часть их покрывалась из бюджета Военно-морского ведомства, часть была отнесена к Дворцовому, часть проходила по Военному. И эти двести с лишним тысяч рублей были еще не окончательной суммой. Мне в ближайший год предстояло изыскать и истратить по самым скромным подсчетам еще от четырехсот тысяч рублей до миллиона.

Слава богу, Кац действительно оказался настоящим финансовым гением. Он умел находить деньги там, где мне, умудренному знанием о финансовых аферах бурного XX века, даже в голову не пришло бы их искать… Впрочем, большую часть этой суммы составляли взятые в банках кредиты — в основном в заграничных, ибо в Российской империи банки давали деньги под двадцать процентов годовых, а в иностранных можно было получить под шесть… Ну ладно, только с помощью Каца можно было получить под шесть, но все равно процент был куда меньше, чем в России. Всё, как и в моем времени… Хотя, если честно, главной причиной, по которой я пока не занимал деньги в российских банках, был вовсе не большой процент. Просто в отечественных банках мне как члену императорской фамилии взять деньги было легче — до того момента, пока слухи о том, что великий князь Алексей Александрович набрал кредитов и испытывает трудности с их возвращением, не начнут циркулировать, так что мы зарезервировали этот канал на самый последний этап, когда денег потребуется не только много, но и сразу. Ибо в первые два-три года я особенных поступлений от своей авантюры не ждал — все это время мы будем множить и множить долги, а отдавать их начнем лет через десять… в лучшем случае.


На крейсер «Владимир Мономах» мы с цесаревичем прибыли 3 января. Наутро после моего дня рождения. И хотя день рождения в это время не считался особенным праздником — именины были куда более значимыми, — а я к тому же постарался изо всех сил сократить число приглашенных, но два десятка человек принять пришлось. Причем в это число вошло императорское семейство в полном составе. Хотя, насколько мне удалось узнать, на прошлом дне рождения Алексея Романова император не присутствовал — ограничился посылкой поздравления и подарком. Он что, за мной присматривать решил, как за не совсем нормальным родственником? Как бы там ни было, это мероприятие я выдержал вполне достойно. Одним из подтверждений сего явилось то, что по его окончании цесаревич напросился заночевать у меня, чтобы с утра ехать на крейсер. Несмотря на то что дом, который я занимал, был не особо большим, Николаю с охраной и минимальной свитой там место нашлось. И император дал на то согласие.

В итоге, когда вечером после ужина я пробрался в кабинет, чтобы еще немного поработать, мне это не удалось, потому что спустя полчаса дверь тихонько приоткрылась и в щель просунулась голова мальчика.

— Николай! — Я улыбнулся со смешанными чувствами. Все-таки я пока до конца не определился со своим отношением к племяннику. — Заходи. Ты хочешь что-то спросить?

Цесаревич робко просочился внутрь. Ой, чувствуется нерешительность в характере будущего государя — результат воздействия волевого характера моего братца. Совсем зашугал пацана. И ко мне он так настороженно относится, потому что инстинктивно видит во мне копию отца. Я на мгновение задумался. А может, это шанс каким-то образом повлиять на некоторые жизненные установки будущего императора? Характер я ему уже, конечно, не перекрою, но кое-что сделать смогу. Вероятно. Ладно, попытаемся, а там как Бог даст…

— Да, дядя, — отозвался Николай и, повинуясь моему жесту, уселся в кресло, стоящее у стола.

Я же выдвинул свое, чтобы оказаться не напротив, а рядом с племянником. Психологические установки еще никто не отменял, а расположение двух особей мужского пола друг напротив друга предусматривает либо отношения подчинения, либо конфликт. Мне же в предстоящем разговоре не нужно было ни того, ни другого.

— Отец мне рассказал, что ты собираешься ставить сталелитейный завод на Южном Урале. И мне стало интересно, зачем так далеко? — Тут он запнулся, слегка покраснел, а затем тихонько добавил: — И вообще — зачем?

Я некоторое время молча смотрел на сидящего передо мной подростка. О как! А мальчик-то, оказывается, думать умеет и задавать вопросы. Как же это его так вывернуло, что он в конце концов оказался в подвале Ипатьевского дома, причем вместе со всей своей семьей? Вы только представьте себе: жил человек, работал, старался, пусть где-то ошибался, но итогом его жизни стал расстрел. И расстреляли не только его самого, но и всех, кто был ему дорог, всех, кого он любил, — жену, дочерей, единственного сына. Они все были убиты вместе с ним, на его глазах… Бр-р-р-р! Даже не хочу представлять, что он чувствовал в последние мгновения своей жизни. И тут меня внезапно охватила щемящая жалость к мальчишке, который сидел напротив меня и смотрел ожидающим взглядом.

— Ну… — Я запнулся, протолкнул в горло комок, образовавшийся из-за всех этих промелькнувших в голове мыслей, и продолжил: — Это долгая история. Хочешь услышать?..

В тот вечер мы проговорили долго, часа три, и достаточно сумбурно. И главное, что я вынес из этого разговора, — мальчишка очень одинок. Любимцем отца и матери был его младший брат Георгий, а его самого отец гонял почем зря, частенько пеняя, что хоть он и наследник, но из Жорки толку вышло бы поболее — «уж больно, Никса, ты квелый». Все это способствовало развитию в мальчике неуверенности в себе и замкнутости. Его воспитатель, генерал Данилович, был более царедворцем, чем педагогом, к тому же по рождении Георгия он был назначен и его воспитателем и так же отдалился от первого воспитанника, потакая желаниям государя… Может быть, Николай именно потому впоследствии так безоглядно привязался к Аликс Гессенской, что впервые почувствовал в ком-то равном себе настоящую, искреннюю любовь. Я даже немного устыдился своего решения воспрепятствовать этому браку. Ибо, если это мне удастся, я лишу мальчишку его единственной и самой великой любви. Но иначе было нельзя. Больной ребенок — очень мощный рычаг, причем двойной, поскольку может послужить и в целях дискредитации венценосного отца, и для нелегитимного воздействия на него. Если получится, нельзя оставлять даже малейшего шанса на появление рядом с императором всяких авантюристов типа Распутина. Уж мне-то было прекрасно известно, чем это закончилось… Так что этот подросток искал в общении со своим необычно изменившимся дядей, о котором в последнее время в свете ходило так много слухов, возможность обрести не столько ответы, сколько родственную душу, так же, как он, пораженную страданием, одинокую и ищущую какую-нибудь опору. Например, в Боге. И пусть это желание, скорее всего, даже не осознавалось самим Николаем, я его почувствовал. И, каюсь, попытался им воспользоваться. Почему каюсь? Да просто… ребенок он еще. А с детьми так нельзя.

На крейсер мы прибыли в одиннадцать часов. Там нас уже ждали его командир, капитан первого ранга Тыртов, и Михаил Ильич Кази, начальник над Балтийским заводом.

— Угодно ли вашему императорскому высочеству самому провести экскурсию для цесаревича? — после отданного мне рапорта тихонько спросил Тыртов, покосившись на Николая, который стоял, озираясь, на палубе.

Я с деланым добродушием усмехнулся и махнул рукой:

— Нет уж, сами с Михаилом Ильичом показывайте племяннику свое хозяйство…

Ага, щас, три раза. Что я ему наговорю-то? Нет, кое-что я уже успел изучить. Скажем, чем отличается киль от клотика, представлял… и многое другое тоже. Но стоит мне только открыть рот и начать рассказывать хоть что-то — мореходы меня спалят на раз! А тут, может, и сам чему-то научусь.

Экскурсия действительно вышла очень познавательной, в том числе и для меня. Да еще мне совершенно случайно выпал шанс подтвердить свое зарождающееся реноме человека, озабоченного возрождением мощи флота. Дело в том, что приборы управления на крейсере располагались как-то по-дурацки. Штурвал — на юте, то бишь на корме, как это было в обычае на парусных судах, а машинный телеграф — на переднем мостике. Когда я обратил на это внимание, капитан Тыртов пожаловался, что на «Дмитрии Донском» на передний мостик вынесен и рулевой привод и он уже обращался к адмиралу Шестакову с просьбой сделать то же и на «Владимире Мономахе», но Иван Алексеевич отказал.

— Хм… — Я глубокомысленно наморщил лоб и развернулся к Кази: — Скажите-ка, Михаил Ильич, подобная переделка очень сложна?

— Да, довольно сложна, ваше императорское высочество, — тут же отозвался начальник над Балтийским заводом. — Тут же требуется паровую машину для рулевого привода ставить. Тяги-то рулевые через весь корабль пойдут, никаких сил их просто так ворочать не хватит. На «Дмитрия Донского»-то уже готовый привод поставили, который еще на «Генерал-адмирал» заказывали.

— А чего ж здесь не поставили?

Кази развел руками:

— Да уж больно велик оказался. В обводы не вместился.

Я плюнул. Опять головотяпство! Все вокруг благоговейно молчали — начальство гневается…

— Ладно. Вы вот что, прикиньте насчет привода — поместится ли, сколько времени займет переделка и как делать надобно, своими силами или опять в Англии заказывать.

— А почему в Англии? — обиделся Кази. — Неужели сами не спра…

— Михаил Ильич, — мягко оборвал я насупившегося Кази. — Вы сделайте, как я велю, а потом я приму решение. Мне к лету нужен боеготовый, а не полуразобранный крейсер. А мы еще даже в этом состоянии с его испытаниями не покончили. Как, кстати, вы с полковником Самойловым и штабс-капитаном Кутейниковым программу совместных испытаний подготовили? А то у двух однотипных крейсеров от одного и того же типа только корпус остался, всё остальное перекорежили под предлогом испытаний разной конструкции одних и тех же механизмов и выбора лучших решений. А никакой программы испытаний до сих пор нет. Крейсер летом в дальний поход уйдет — что делать будете?

— Так точно, ваше императорское высочество, — тут же опомнился Кази, — готова программа. Собирался представить сразу после Крещения.

— Вот и представьте, — буркнул я, более играя начальственное недовольство, чем действительно сердясь. — И кстати, надзирать за испытаниями будет капитан первого ранга Макаров. Он ныне начальник флотской опытовой станции, ему и карты в руки. Так что согласуйте с ним. Может быть, какие-то изменения внесет.

С племянником мы распрощались довольно тепло. Я пригласил его еще заезжать в гости, а затем заперся в кабинете и долго черкал бумагу, прикидывая, как и о чем мне с ним говорить на следующей встрече. Начеркал много, однако до конца января Николай более у меня не появился. Зато сдвинулось с места еще одно дело: я наконец выбрал архитектора, который должен был заняться проектированием моего города. Да, именно города, а не только завода. Черт, когда я в мечтах планировал будущий город, главным примером для меня было здание Исторического музея на Красной площади в Москве (он назывался Музеем имени Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича). Поэтому первым, к кому я обратился, был его архитектор Владимир Шервуд. Но он был вынужден мне отказать, поскольку как раз хлопотал на достройке этого самого Исторического музея. Я продолжил поиски, заодно подбирая инженеров, технологов и всех остальных потребных для возведения города людей. А сразу после Сретенья Господня получил от Шервуда письмо, в котором он рекомендовал мне архитектора, работавшего в том же стиле, что и сам Шервуд. То есть башенки, маковки и так далее, что вместе именовалось ложнорусским стилем. Я, конечно, понимал, что для промышленной архитектуры все это сплошные излишества, да и не везде они применимы. Ну да хоть где-нибудь. И вообще, как когда-то говаривал Колька, одно из основных предназначений человека — множить в мире красоту. Так что если можешь — сделай. А кто-то из великих конструкторов утверждал, что надежная и эффективная техника должна быть красивой. То есть отсутствие красоты — показатель и технического несовершенства конструкции. А это означает, что некрасивая техника хуже работает и чаще ломается. Так что мне нужны были и красота, и техническое совершенство.

Вот таким кружным, извилистым путем в моем кабинете и оказался Дмитрий Николаевич Чичагов. С полчаса он рассказывал мне о себе, демонстрировал свои эскизы, а затем я задал ему вопрос, который поверг его в оторопь:

— А скажите-ка, Дмитрий Николаевич, как вы смотрите на то, чтобы построить… город?

Чичагов замер, несколько мгновений ошеломленно хлопал глазами и наконец осторожно переспросил:

— Простите, что, ваше императорское высочество?

— Город, — повторил я. — Причем большой. Тысяч на сорок жителей. А то и больше. И спланировать его я бы хотел так, чтобы он и далее развивался по некоему генеральному плану. Ну, хотя бы пока не наберет тысяч двести жителей.

Чичагов, помолчав некоторое время, осторожно произнес:

— Ну… это можно, конечно, сделать. Но ваше императорское высочество представляет, какие понадобятся расходы?

Я кивнул:

— Да, и пока денег у меня на это нет. На завод я, пожалуй, найду, а вот на город — не скоро. Но планировать считаю необходимым сразу город. Тем более что заводов в нем будет несколько, да и жизнь я в этом городе собираюсь устроить немного по-другому, чем обычно. Вот посмотрите на мои прикидки. — И я вытащил свои корявые наброски.

Чичагов пару минут рассматривал накорябанные мною линии, потом этак застенчиво попросил:

— Не могли бы вы, ваше императорское высочество, пояснить свои идеи?

Я усмехнулся. Ну еще бы. С радостью.

— Это план стандартного жилого квартала. Вот здесь располагается школа, а это жилые комплексы. Четыре Г-образных пятиподъездных и пятиэтажных жилых дома, запитанных на одну котельную, образуют большой двор…

— Вы планируете водяное отопление?

— Да. И котельная одна, для того чтобы связать жителей двора общими финансовыми интересами. Причем эти интересы будут замыкаться не только вокруг котельной. Вот здесь, в центре, спортивные площадки, тут клумбы, столы, то есть во дворе будет общая на четыре дома инфраструктура, которую придется поддерживать самим жителям. И знаете, зачем мне это надо? — Я сделал паузу. Архитектор смотрел на меня несколько озадаченно. — Потому что я планирую создать в городе особую атмосферу сотрудничества. И широко применять самоуправление. С самого низа. Здесь будут избираемые старшие по квартире, потому что изначально в каждой квартире поселится несколько семей… Тесновато, но на фоне деревенской избы комната в квартире, оборудованной водяным отоплением, ванной и туалетом, этому поколению рабочих покажется раем. А там посмотрим.

Чичагов недоверчиво качнул головой. Похоже, вид великого князя и члена семьи самодержца российского, рассуждающего о самоуправлении, его слегка смутил. Я же продолжил:

— Так вот, старший по квартире, старший по подъезду, совет дома, совет двора, затем школьный совет, осуществляющий попечение над школой, а также и заботы по благоустройству всего квартала, а уж затем и городской.

— Это… очень прогрессивно, — выдохнул Чичагов.

Я грустно усмехнулся:

— Это пока всего лишь мечты. Все равно первым будет строиться завод. И вторым тоже — следующий. И третьим. Город в лучшем случае мы начнем строить лет через десять на те деньги, что будут заработаны этими заводами. Но вот план застройки стоит начать разрабатывать уже сейчас. Подыскать места для размещения городского парка, театра, публичной библиотеки и так далее. А проектировать мы будем именно завод. И бараки.

Чичагов, на лице которого появилось было мечтательное выражение, тихонько вздохнул:

— Я понимаю. Но все равно спасибо, ваше императорское высочество.

— За что?

— За мечту.

— Ну… тогда пожалуйста, — отозвался я. — А теперь перейдем к нашим непосредственным проблемам. Дело в том, что состояние проектирования промышленных объектов в Российской империи меня не слишком устраивает. Поэтому я хочу предложить вам, а также еще нескольким инженерам, которые будут заниматься технической частью, совершить небольшое путешествие за мой счет.

Дмитрий Николаевич улыбнулся:

— Ну, от подобного предложения отказался бы только глупец. А куда вы хотите меня отправить?

— К вашему сожалению, не в Италию. И не во Францию. Меня более всего интересуют заводы Карнеги в САСШ. И возможно, заводы Круппа. Кстати, если захотите взять с собой помощников — это можно, но не более двоих. И присматривайтесь там к людям. Я собираюсь нанять за границей некоторое количество специалистов, в том числе и по строительной отрасли. Причем не только высшего уровня, но и мастеров или механиков — например, механиков экскаваторов…

Когда окрыленный Чичагов ушел, я долго сидел, прикрыв глаза и размышляя над тем, не порвутся ли у меня штаны при таком широком шаге. А куда было деваться? Время, время…

### Глава 9

— Ходко идем, — заметил старший офицер крейсера, капитан второго ранга Гильтебрандт.

Я кивнул и покосился на расправленные паруса. Они оказались не подспорьем, а обузой. Нет, сейчас при работающей паровой машине и при свежем ветре паруса добавляли к скорости где-то в районе узла, а при более сильном ветре могли добавить и до полутора узлов, но вот идти без помощи паровой машины «Владимир Мономах» был практически не способен: скорость в этом случае падала до двух-трех узлов, причем держать курс корабль, идущий только под парусами, мог лишь при направлении ветра строго в корму. Ни о каком движении галсами и речи не шло. В первую очередь виновата в этом была неподъемная конструкция винта, создающая гигантское сопротивление, — так мне сказал увязавшийся с нами Макаров, и не доверять ему у меня не было никаких оснований. Ну и на кой тогда паруса? Ведь они требуют совершенно другой конструкции мачт, которые должны быть прочнее и тяжелее — ведь добавляется лишний вес самих парусов и канатов, всяких там фалов, шкотов, горденей для управления ими, — и дополнительной команды, которой нужны место, где спать, и продукты для питания, то есть опять лишний вес. А если от всего этого избавиться, можно выиграть в водоизмещении, что даст возможность лучше забронировать корабль или поставить на нем более мощные орудия, либо в скорости, вследствие меньшей осадки и соответственно меньшего сопротивления воды движению судна, что увеличивает дальность плавания парадным ходом. Или же можно просто взять на борт на несколько десятков, а то и на сотню тонн угля больше. Что опять же даст нам большую автономность плавания. А плыть-то нам ой как далеко… Но ничего переделывать уже не буду. Некогда.

Мы возвращались из очередного учебного похода, за время которого снова посетили Копенгаген, а также Мальме, Стокгольм, Данциг и Кенигсберг. Основной задачей этого похода, кроме проверки работы механизмов корабля и уровня обученности экипажа, была еще стажировка моей команды фотографов. Вернее, разведчиков. Ибо как раз на базе этой группы я собирался развернуть флотскую разведку. Нет, разведка в это время и так уже была. Кое-какая. Военной занимался Главный штаб с помощью агентов — так называли вовсе не разведчиков-нелегалов, а просто офицеров, официально командированных в какую-либо страну для связи, контроля за закупками оружия и иных вещей, предназначенных Военному министерству. Дипломатической занимались послы. Кроме того, всякий честный подданный империи, пекущийся о ее благе, — от купцов до путешественников, отъехавших на воды, — мог отписать в Военное министерство либо куда еще по своему разумению о всем увиденном и услышанном за время вояжа, если считал, что эта информация каким-то образом послужит его отечеству. И так поступали многие. Еще неким образом разведкой занимались жандармы, но опосредованно, поскольку круг их интересов за рубежом ограничивался, как правило, живущими в эмиграции противниками «кровавого режима». Причем финансировалась эта деятельность довольно скудно, да и в полномочиях жандармы были ограничены — вы не поверите! — моральными обязательствами, принятыми на себя по велению государя. В итоге получалось, что никакой разведки и соответственно контрразведки у Российской империи почитай не было, ибо эти два направления неразрывно связаны между собой, и уровень одного, как в системе сообщающихся сосудов, воздействует на уровень другого. Меня такое положение дел категорически не устраивало, поскольку в реальной истории позволило, например, англичанам за полгода до начала Русско-японской войны резко, на порядки, увеличить финансирование русских революционных кружков, что привело к революции 1905 года, вследствие которой Россия, по всем ключевым показателям неспособная проиграть войну с Японией (даже после потери Второй Тихоокеанской эскадры), просто сдалась… Естественно, данный фактор был не единственным. Сыграли роль и неподготовленность жандармов, просмотревших увеличение финансирования революционеров и потому оказавшихся бессильными сдержать громадный всплеск революционной активности, и грубейшие ошибки руководства страны, наиболее серьезной из которых было Кровавое воскресенье, и общее разочарование общества поражениями русской армии и флота, вина за которые, как всегда бывает, возлагалась на правительство. Да и революционеры вовсе не являлись этакими английскими наймитами. По большей части они были романтиками, совершенно точно знавшими рецепт решения всех главных проблем российского общества (ой, сколько таких в оставленное мною время рубится друг с другом на форумах и в чатах!). И когда на них откуда-то, вроде как от пригревшихся за границей (то есть скрывающихся от людоедской царской охранки) вождей, свалились сумасшедшие деньги, они радостно принялись двигать общество к новому, более счастливому и справедливому миру, внося хаос и разрушение в жизнь страны. Что и требовалось тем, кто их профинансировал. Что уж там будет построено в грядущем — Бог его знает, а вот в том, что в настоящем страна проиграет войну, сомневаться не приходится. И обошлось это «спонсорам» дешевле, чем строительство одного броненосца. Отличный результат!

А чтобы избежать этого, перестройку всей системы обеспечения безопасности государства следовало начинать прямо сейчас. Поэтому я решил начать с того, к чему имел прямой доступ. С флота. И первым делом взялся за подбор и тестирование кадров, для чего морским ведомством в начале года было закуплено шесть фотоаппаратов французского производства и почти по тысяче фотопластинок на каждый. После этого я с помощью Курилицина отобрал пятерых молодых офицеров — двоих лейтенантов и троих мичманов, а затем поставил перед ними задачу научиться обращаться с этой сложной, но модной техникой. Им предстояло доказать мне свою пригодность к работе на неосвоенном поле деятельности. Обучались офицеры за свой счет у петербургских фотографов, а о том, что они будут выполнять не столько «летописную», сколько разведывательную миссию, их проинформировали уже на борту. Как раз после того, как я в очередной раз чуть не спалился на траверзе острова Гогланд. Слава богу, я с самого отхода держал себя в тонусе, поэтому вблизи острова быстро заметил, что на меня бросают какие-то ожидающие взгляды. Где-то с минуту я с непроницаемым лицом лихорадочно пытался догадаться, в чем дело и что не так, понял, что ни хрена уразуметь все равно не сумею, и решил воспользоваться отработанным мною в будущем приемом переключения внимания.

— Эй, любезный, — обратился я к вестовому. — А ну-ка позови сюда команду лейтенанта Бурова.

Тот мгновенно слетел по трапу с мостика, сопровождаемый взорами всех присутствующих, а я смог наконец-то свободно оглядеться по сторонам. Ого, матросов на палубе стало заметно больше… и они отчего-то принялись бросать в воду монеты. Похоже, какая-то флотская традиция… Черт, сколько же их! Нет, стиснуть зубы и пасти окружающее! Я справлюсь, справлюсь…

Я дождался момента, когда пятеро молодых офицеров поднялись на мостик, и, с невозмутимым видом достав из кармана пару монет, вручил их Бурову:

— Сначала исполним давнюю традицию, господа, а затем я немного расскажу вам о том, зачем вы появились на этом корабле.

Стоявший рядом со мной капитан корабля Тыртов слегка расслабился. Ну да, приверженность моряков суевериям сохранилась и в начале XXI века. А я прошел еще один тест на «своего»…

Во второй раз своих будущих разведчиков я созвал после захода в Кенигсберг. Они собрались у меня в каюте с готовыми отпечатками. Я пару минут рассматривал снимки, после чего спросил:

— И это всё?

Молодые офицеры переглянулись, и лейтенант Буров осторожно ответил:

— Так точно, ваше императорское высочество. — Причем в его голосе явно чувствовалось недоумение. Мол, все сделали как велено, чего еще надобно-то?

Я помолчал, а затем, попытавшись наполнить голос скепсисом, осведомился:

— Ну и зачем вы это снимали?

Буров удивленно воззрился на меня:

— Но ваше высочество, вы же сами приказали…

— Что?

— Снимать.

— А зачем?

— Ну, чтобы иметь возможность наглядно ознакомить других офицеров с условиями навигации, очертаниями берегов, расположением маяков и бакенов на фарватере и…

— И как, позвольте мне спросить, — едко поинтересовался я, — это можно сделать, используя ваши фотографии? Им место в альбоме какой-нибудь восторженной барышни, а не в Департаменте морской и береговой информации. — (Я именно так решил назвать вновь создаваемую мной военно-морскую разведку.) — Вот укажите мне, — я выложил перед ними сделанные для меня третьим штурманом крейсера кроки фарватера Кенигсберга, — в каком месте делались фотографии? Направление объектива по компасу и относительно приметных береговых объектов? Примерное, а по возможности и точное расстояние до приметных береговых объектов, запечатленных на снимке? Мне продолжать?

На пятерых молодых офицеров было жалко смотреть. Я покачал головой. Если честно, то это, конечно, называлось подставой. Я действительно дал им в руки фотокамеры и поставил крайне общую задачу. И радость от того, что они оказались владельцами… ну ладно, пользователями столь модной и дорогой игрушки, лишила их малейшей способности к мышлению. А чего еще можно ожидать в этом-то возрасте? Откуда в двадцать лет в голове у человека возьмутся мозги? Только знания и гормоны. Да и знания лишь в лучшем случае…

Так что у них не было никакого шанса выполнить задачу правильно. Ну и что? Именно так люди и учатся наиболее эффективно — на собственных ошибках. И кого волнует, что эти ошибки были заранее запланированы умелым преподавателем?

— Эх, господа… Вам предстоит на пустом месте создать новую службу. Службу, которая будет глазами и ушами нашего флота. Службу, от которой будет зависеть больше, чем от парочки броненосцев. А вы? — Я махнул рукой. — Думать надо, господа, думать. Головой. А не ждать руководящих указаний. Думать не только над тем, как лучше всего исполнить уже отданный приказ. Хотя, конечно, над этим — в первую очередь. Но и над тем, зачем оный отдан, какую цель преследует. И попытаться сделать так, чтобы достигнуть этой цели наилучшим образом. Понятно?

До Кронштадта мы добрались к 1 мая. Я спешил, поскольку обещал племяннику непременно быть на его присяге, коя была назначена на день его совершеннолетия — 6 мая. Вообще-то, по плану похода, мы должны были прибыть на два дня раньше, но в районе Аландов сложилась довольно сложная ледовая обстановка, и скорость пришлось сильно снизить.

За прошедшие четыре месяца мы с Николаем встречались еще дважды. И оба раза проговорили довольно долго. Я рассказывал ему о своих планах, о том, почему решился влезть в строительство завода, об отставании страны в промышленном развитии. И очень аккуратно капал ему на мозги о правах и обязанностях правителя, о принципах формирования собственной команды, о подходах к браку…

— Значит, дядя, — задумчиво произнес Николай во время одной из таких бесед, — ты считаешь, что Павел Первый был не прав, когда сказал, что ему умные не надобны, а надобны верные?

— А ты сам подумай, — усмехнулся я.

— Ну… мне кажется, он был как раз прав. Его же предали. Значит, не хватило именно верности.

— На первый взгляд так и кажется, племянник. Но давай посмотрим на его историю немного под другим углом. Смотри, такая установка не сработала. Он изо всех сил окружал себя априори верными, отталкивая умных, и эти верные его предали. Какой вывод отсюда следует?

Николай задумался.

— Не знаю…

— Тогда вспомни историю еще одного императора, который пошел другим путем. Он сформировал свое правительство из умных, очень умных, но недостаточно верных. Более того, многие из них были его прямыми противниками.

— И что?

— Он сделал их верными. Он заставил их признать себя господином. И они помогли ему построить великую империю. — Я улыбнулся. — Я говорю о французском императоре Наполеоне Бонапарте.

Николай некоторое время сидел, морща лоб, затем мотнул головой:

— Но он ведь тоже проиграл, как и Павел.

— Нет. Проиграл, но не как Павел. Наполеон стал императором и оставался таковым десять лет — не имея никаких прав на корону, добившись всего сам и с помощью созданной им команды, в которую входили как верные ему люди, например его маршалы, так и многие недостаточно верные. Изначально. Но все они были умными… И отрешили его от власти внешние враги после проигранной большой войны. А когда через некоторое время он попытался вернуть себе трон, практически все его соратники снова отдали ему свою верность. Павел же, имея все права на престол и окружив себя теми, кого почитал верными, сумел за пять лет своего правления растерять верность большинства. И был свергнут своими бывшими соратниками.

Николай снова задумался.

— Значит, рядом должны быть умные? — через несколько минут напряженных размышлений спросил он.

Я усмехнулся:

— Ты еще подумай над этим. У тебя много времени впереди. И, мой будущий государь, решение-то все равно принимать тебе. Я лишь советчик, ты — самодержец…

Николай даже слегка вздрогнул, услышав от меня эти слова.


Сразу же по прибытии в Кронштадт я посетил Попова. Благодаря моим, пусть и смешным, финансовым вливаниям он уже оснастил лабораторию несколькими весьма громоздкими приборами собственной разработки. Но никаких поползновений к изобретению радио не предпринимал. И это меня слегка нервировало. В чем дело? Неужто я своим увеличенным финансированием сбил его с мысли и заставил заняться чем-то другим? Но того финансирования-то было — слезы. Рублей шестьсот всего за девять месяцев. И ведь сделать-то ничего нельзя — и так обо мне уже каких только слухов не ходит в связи с теми бытовыми патентами. Если я влезу еще и с идеей распространения электромагнитных волн и создания на этой основе новой системы связи, ой какая буча поднимется. Впрочем, время еще есть. Насколько я помнил, Попов и Маркони создали радиосвязь где-то в середине 90-х годов этого века, то есть у меня еще десять лет. И уменьшать сей срок стоит не более как на несколько лет. К тому же все опять упирается в промышленную базу. Если даже Попов придумает радио завтра, то ничего, кроме безусловного приоритета, это ни мне, ни России не принесет. Потому что быстро развернуть производство и поставку на рынок приемлемых образцов радиопередатчиков и радиоприемников я не смогу. А мне приоритета мало, мне прибыль нужна. Так что пусть лучше сделает свое открытие лет через шесть — восемь. Вот только знать бы наверняка, что все двигается в правильном направлении…

После Макарова я заехал к Кацу. Яков пребывал в расстроенных чувствах, и я знал почему. Бюджет, который я ему озвучил при первой встрече, уже был превышен в полтора раза. А ведь я еще не начал запланированных массовых закупок оборудования в САСШ и Великобритании. И строительство завода также еще не началось. Да еще Тимирязев прислал целый список своих потребностей, который потянул почти на сто двадцать тысяч рублей, и это без учета доставки. Но деваться Якову все равно было некуда. Кроме того, вскоре, буквально через полгода, в его режиме содержания должны были наступить первые важные изменения. Нет, никакого официального освобождения, но некоторую свободу… да что там некоторую — почти полную, он должен был получить. Правда, не в России.

Едва я появился в своем кабинете, Дима доложил, что прибыли Канареев и Курилицин.

— Зови, — кивнул я, встряхиваясь и усаживаясь за стол. — Чем порадуете?

Первым начал Курилицин:

— В Сибири закончили. Всего отобрано семьдесят три человека. Сорок восемь — бывшие содержанцы долговых тюрем. Профессии разные — портные, скорняки, плотники, столяры, стекольщики, три мебельщика, несколько поваров, а также лесорубы, охотники, рабочие железнодорожных мастерских.

— Эти-то как в долговую тюрьму попали? — удивился я.

— Эти попали уже после того, как были уволены. За воровство и пьянство, — коротко пояснил Курилицин. — Двадцать шесть имеют опыт мытья золота. От одного до восьми сезонов, в большинстве своем не менее трех.

В подробности авантюры я посвятил свой штаб еще в декабре, когда пошло непосредственное планирование. Вернее, особенных подробностей они не знали — только то, что мне откуда-то стало известно о наличии больших неосвоенных залежей золота где-то в Африке. И несмотря на явственно ощущаемый всеми тремя скептицизм по поводу того, что столь обширные планы основываются на столь зыбком фундаменте из непонятно откуда взятых сведений о полумифических запасах золота, над воплощением в жизнь всего задуманного они работали, как обычно, упорно. Даже, можно сказать, самоотверженно. Ибо уже имели возможность убедиться, что я иду к поставленной цели со всей решимостью. К тому же в мою пользу свидетельствовали заметные успехи в нескольких иных начинаниях — например, в связанных с патентами на пробки, кнопки и скрепки. Они уже выпускались на предприятиях моих партнеров по бизнесу, причем спрос на эту продукцию нарастал лавинообразно. Но денег она пока мне не приносила — наоборот, чинила расходы, ибо как раз развернулось строительство почти дюжины заводов в Санкт-Петербурге, Риге, Варшаве, Киеве, Одессе, Керчи и Баку по производству этих вещей. Кроме того, сразу после введения в строй этих заводов предполагалось построить еще несколько, в том числе во Владивостоке и даже за границей, в первую очередь в САСШ. Так что прибыль должна была закапать минимум года через полтора-два. Но в том, что она будет огромной, никто не сомневался. Себестоимость выходила копеечной, а то, что все образцы закрыты патентами, давало возможность назначать цену произвольно. Сейчас она составляла четыре себестоимости, и все равно товар выходил достаточно дешевый. А после ввода в строй больших производств, если не снижать цену изделий, чего мы первую пару лет делать и не собирались, она должна была составить не менее шести себестоимостей.

— Что с крестьянами?

— Этих набирали в южных губерниях — Харьковской, Одесской, Ростовской…

— Маршрут?

Тут подключился Канареев:

— Отправка из Одессы в июне пароходом РОПиТ до Стамбула. Там пересаживаются на арендованный португальский пароход и плывут до Лоренсу-Маркеша через Суэцкий канал. А уж оттуда пешим ходом до Претории Филадельфии.

Я кивнул:

— Что ж, маршрут продуман неплохо. А когда отправляются казаки?

— На две недели раньше. Оружие, согласно вашему указанию, мы не везем.

— Оружие уже погружено на «Мономаха». Полсотни винтовок Бердана и пять тысяч патронов. Пока хватит, а если будет нужно больше — позже подкину еще. — Я помолчал, затем уткнул взгляд в Курилицина. — Как, Мефодий Степанович, справитесь тут в одиночку?

Тот добродушно усмехнулся:

— Справлюсь, отчего ж не справиться. Да и не в одиночку вовсе — Викентий Зиновьевич себе толкового заместителя подобрал. И… — Он запнулся, но потом произнес достаточно твердо: — Яков Соломонович тоже не сразу меня покинет. Поможет на первых порах.

Я кивнул. Вопрос был, в общем, риторический. Всё давно уже обсудили, все решения приняты, обязанности распределены. Канареев мне нужен был там, куда я отправлялся. Кац тоже, хотя и не сразу. Так что, даже если бы произошло невероятное и Курилицин почему-то заявил, что не справится, все равно изменить ничего было нельзя. Я бы скорее остановил все свои проекты в России, коих насчитывалось более десяти, чем отказался от запланированного путешествия в Трансвааль. Дело в том, что именно в этом пока еще независимом государстве буров располагались самые богатые запасы золота. В покинутом мною времени подсчитали, что если за всю историю золотодобычи, то есть за несколько тысячелетий человечество, по оценкам аналитиков, добыло около ста двадцати тысяч тонн золота, то на долю золотых рудников ЮАР из этого количества приходилось более сорока семи тысяч тонн. То есть сорок процентов. И это всего за сто с небольшим лет. Я из этих сорока семи тысяч рассчитывал на тысячу, которую собирался добыть за десять с небольшим лет — пока англичане не заберут Трансвааль себе. Нет, если бы удалось добыть больше или удержать Трансвааль от захвата англичанами еще на несколько лет, отказываться я от этого не стал бы. Но все зависело от цены. Войны России с Англией мне было не нужно даже за лишнюю тысячу тонн золота. И уж тем более не нужно было, чтобы в будущей мировой войне Англия оказалась на стороне Германии. Поэтому Трансвааль, скорее всего, придется сдать. Хотя для того, чтобы победа в будущей Англо-бурской войне обошлась англичанам куда как дороже, чем в уже известной мне истории, я собирался предпринять все возможные усилия.

— А как дела с бакинскими проектами?

Канареев и Курилицин переглянулись, но ответил снова Мефодий Степанович, хотя эти проекты находились в прямом ведении штабс-ротмистра. Я участвовал в них пока только деньгами. И единственное, чем занимался в связи с ними мой штаб, — это контролем за расходованием средств. За этим, естественно, следил Кац, но опосредованно, по платежным ведомостям, счетам, выпискам о движении средств и письменным отчетам о расходах господ купцов и промышленников, добываемым как раз в основном подчиненными господина Канареева. А что вы хотели? Отдел штабс-ротмистра был в созданной мной структуре самым большим. У Каца работали четверо, у Курилицина — трое, а численность сотрудников Канареева уже перевалила за две дюжины, и я вполне ясно осознавал, что это далеко не предел. А общее число всех, заключивших со мной договоры, с учетом тех, кто был отправлен на стажировки и изучение передового опыта за рубеж, приближалось к сотне.

— Долги Ротшильду господа Бунге и Плашковский погасили. Дополнительные траты… в пределах.

Я кивнул. Значит, господа нефтепромышленники в наш совместный с ними карман залезли не слишком глубоко. Но все-таки залезли. Хорошо. Будет тема для выволочки. Тем более что главное они сделали, а именно — сорвались с крючка Ротшильдов. Первоначально я не собирался влезать в бакинскую нефть, у меня были планы на месторождения в районе Альметьево. На будущее. Причем на относительно далекое. Лет эдак через пятнадцать — двадцать. Но когда Кац принес мне очередной анализ состояния дел в различных отраслях российской промышленности — он теперь готовил мне отчеты раз в квартал, — я понял, что влезть придется. Потому что, если ничего не предпринимать, бакинские нефтепромыслы почти полностью перейдут под контроль двух фамилий — Нобелей и Ротшильдов. И если Нобелей еще некоторым образом можно было терпеть, все-таки на данный момент они являлись подданными русской короны, то насчет Ротшильдов никаких сомнений у меня не было. Нет, поймите меня правильно, я совершенно не против иностранных инвестиций. Сам собираюсь этим заняться. Но отдавать контроль над целой отраслью иностранцам — просто верх идиотизма. И вообще, когда в стране имеется сотня корпораций уровня «Сименс», «Тойота» или «IBM», действительно не так важно, кому принадлежат двадцать или тридцать из них. Но стоит превысить определенную планку — и всё, эта страна перестает контролировать собственную экономику. Вы скажете — а не бог бы с ним? Тем более что иностранные корпорации строят за свой, а не за наш счет новые производства, платят нашим людям деньги, отчисляют в нашу казну налоги, внедряют новые технологии и, что очень важно, приносят свои, чаще всего даже более высокие, чем местные, стандарты в области безопасности, экологии, надежности. Да, все так, и честь им за это и хвала — для того они и нужны, для того и пускаем. Но все это хорошо, пока… все хорошо. А вот когда начинается очередной кризис, падение производства и всякие другие бяки, увы, при рыночном ведении хозяйства совершенно неизбежные, тут же выясняется интересная разница. Там, где страна сохранила контроль над своей экономикой, присутствующие на ее территории господа иноземцы вынуждены играть по правилам: вкладывать деньги в использование самых передовых технологий, издержки сокращать разумно, с осторожностью, предпринимать усилия, чтобы удержаться не только в правовом, но и в нравственном поле, разделять тяготы с персоналом и так далее… А там, где этого нет, — получите закрытие производства и выкинутых на улицу рабочих и инженеров без выходного пособия либо нещадную эксплуатацию с полным забвением техники безопасности и экологических норм: давай-давай, сейчас главное — прибыль, главное — удержать на плаву головную компанию, а все претензии — в международный суд. Тут вам не ваше собственное государство. Забудьте. Тут правовое поле, сформированное капиталом, центры принятия решения у которого находятся за вашими границами. И теперь извольте играть по его правилам.

Так вот, совсем не допускать Ротшильдов в русский нефтяной бизнес я не собирался. Зачем? Пусть приходят. Пусть вкладываются. Пусть развиваются. Я даже помогу. По дружбе. В обмен на будущую помощь на европейских рынках. Но максимальной долей, которую они должны были получить, я определил двадцать процентов. Добиться же этого можно было только в том случае, если войти в капитал компаний, которые уж задолжали Ротшильдам. Причем вследствие спровоцированного ими самими резкого падения цены керосина на европейском рынке, которое и должно было привести должников в широкие объятия Ротшильдов (думаете, это подлость? Да упаси боже — обычная рейдерская практика), ожидать быстрых прибылей пока было невозможно. И вообще, в это время нефтепромышленники отнюдь не считались ухватившими удачу за хвост — основные деньги приносил такой бизнес, как строительство и эксплуатация железных дорог. Вот там были олигархи. А нефтяники пока больше перебивались с хлеба на воду. Ну кому тут особенно нужен керосин (бензина-то вообще еще не производится)? Корабли и паровозы ходят на угле, самолетов и автомобилей не существует, керосиновые лампы уже начали заменяться электрическими, так что рынок сбыта на данный момент крайне узок. Но я-то знал, что это пока…


Присяга племянника прошла ожидаемо нормально. Я поздравил его и подарил роскошно оформленный арифмометр производства Санкт-Петербургской электро-механической артели. А потом почти полчаса учил Николая считать на нем. Дело в том, что мои планы по продажам этих устройств оказались излишне оптимистичными, и сейчас трое владельцев предприятия, среди которых моя доля была самой большой и составляла более сорока процентов, несли убытки. То есть убытки нес я, поскольку только я вкладывал деньги; остальные просто не получали ожидаемых прибылей. Вот я и решил одновременно порадовать племянника необычным подарком и провести этакую промоакцию. Через полчаса Николай устройство освоил и счастливый убежал хвастаться приятелям. Совсем еще мальчишка…

А потом меня закрутила подготовка к дальней экспедиции. Официально я отправлялся на Дальний Восток для инспектирования состояния дел в Тихоокеанской эскадре. Ну и для демонстрации флага. Потому что ни одного броненосного корабля в составе Тихоокеанской эскадры не было, а отношения с Англией в последний год все ухудшались. Так что появление подобного новейшего броненосного боевого корабля, да еще столь солидного водоизмещения, на Дальнем Востоке должно было серьезно повлиять на рост авторитета России в том регионе. А еще на авторитет должно было сработать мое появление — ну как же, член царствующей фамилии, родной брат императора и прочая, прочая, прочая. Но главной для меня целью было добраться до Трансвааля, и я выговорил у брата разрешение ненадолго задержаться в Африке, дабы «поохотиться на львов»…

Совершенно понятно, что столь далекое путешествие предполагало серьезную подготовку. Кроме того, большого внимания требовали дела Военно-морского ведомства, которое пребывало в возбужденном состоянии. Дело в том, что Бунге добился своего, ни на грош не увеличив военно-морской бюджет, и финансирование моих нововведений произошло в рамках перераспределения уже выделенных средств. Поэтому и Морской полк, и опытовая станция создавались за счет сокращения финансирования строительства судов по двадцатилетней кораблестроительной программе. Так, было несколько заторможено строительство новейшего броненосца «Император Александр II» на заводе Нового адмиралтейства и фактически заморожено — крейсера «Адмирал Корнилов» во Франции. Управляющий Военно-морским ведомством адмирал Шестаков дрался как лев, но сделать ничего не смог. Впрочем, я не особенно расстроился — все равно эти корабли к началу Русско-японской войны должны были заметно устареть, а так, может, за год работы опытовой станции под руководством такого активного человека, как Макаров, кораблестроительное дело слегка продвинется, и глядишь, вместо допотопной калоши к началу войны получим… не совсем допотопную. Но это если мы вследствие моей трансваальской авантюры не вляпаемся в какой-нибудь конфликт с Англией.

Морской полк начали формировать в Пернове. Я специально избрал такое захолустье, чтобы сразу отсечь тех офицеров, кои желали служить в новом полку, непременно оставаясь в Петербурге. Ну и чтобы несколько убавить число интересующихся новой частью посторонних глаз. Да и финансово разворачивать полк там было более выгодно. В Пернове еще остались постройки с тех времен, когда город был русской крепостью. Их можно было приспособить под казармы.

Командир полка был уже назначен, им стал капитан второго ранга Рыльский, а ему в заместители я вытребовал офицера из казаков, знакомого со службой пластунов. С обоими я имел долгую беседу, основной мыслью которой было то, что они создают не просто новый род войск — они создают новую армию. Солдат морского полка должен быть способен пробежать с полной выкладкой пятьдесят верст, проплыть в ноябрьской балтийской водице милю с той же полной выкладкой, а затем вступить в бой один против трех, а то и четырех врагов. И победить. А для сего он должен уметь драться не только пулей и штыком, но и кулаком, кинжалом, подобранной палкой, оторванным леером, ременной пряжкой и всем, что попадется под руку. Должен уметь организовать засаду, незаметно подкрасться к врагу, снять часового, захватить «языка», справиться с противником на качающейся палубе корабля и в тесных корабельных отсеках, в чистом поле, в крепостных казематах и вообще где только оный противник ему попадется. Поэтому я не требую от господина Рыльского в первый же год довести численность полка до штатной. Нет. Главное — по-новому организовать процесс обучения бойцов и их командиров. И если он представит мне через год полк числом в батальон, пусть и потратив все деньги, выделенные на содержание целого полка, но оный батальон будет способен на все, что я требую, — его ждет не наказание, а награда. В обратном случае пусть они оба на мое благоволение не рассчитывают.

После этого разговора пребывавшим в недоумении офицерам стало ясно, почему на командование полком поставили двух столь разных людей. Впрочем, это открытие лишь прибавило им энтузиазма. Ну да недаром я выбрал именно их…

Кстати, Бунге и железную дорогу Челябинск — Магнитная собирался профинансировать за счет урезания бюджета флота. Но тут уж я встал на дыбы и обратился напрямую к брату. Так что обошлось.

А затем нагрянуло мероприятие международного масштаба — бракосочетание еще одного моего братца, Сергея, с… вы не поверите, Елизаветой Александрой Луизой Алисой, принцессой Гессен-Дармштадтской. Я охренел, когда узнал, что в России перед революцией было две гессенских мухи. И именно во время этого мероприятия я впервые увидел будущую императрицу Александру Федоровну.

Под гулкие рулады церковного хора я украдкой разглядывал тощую двенадцатилетнюю девочку, с восторженным выражением глаз изучавшую убранство придворной церкви Зимнего дворца. Впрочем, кроме восторга в этих глазах был и какой-то странный холодный блеск. Ну, вроде как у хозяек на рынке, что ли, когда они прицениваются к товару. Вот, значит, как, ваше высочество, присматриваетесь… Впрочем, для женщин это характерно. Мужики могут быть в каждый из моментов времени либо рациональными, либо эмоциальными. Женщины же умеют быть одновременно и теми, и другими. Женщина способна рыдать от горя и одновременно сдерживать себя, дабы не испортить тушь на ресницах. Женщина способна стонать от страсти во время любовного акта и одновременно придерживать рукой спинку кровати, чтобы та не билась о стенку и не тревожила соседей. И тут уж ничего не попишешь. Так они устроены. Впрочем, у нас, мужиков, тоже столько недостатков, что лучше помолчать…

Когда венчание закончилось и все потянулись к выходу, девочка подошла к стене и украдкой потерла пальцем золотой завиток. После чего удовлетворенно кивнула — подойдет…

Все время, пока длилось празднество, я присматривался к Николаю. Если любовь действительно посылает Господь, то все мои усилия должны сейчас рухнуть и мой племянник непременно воспылает страстью к этой девочке. Тем более Алиса Виктория Елена Луиза Беатрис Гессен-Дармштадтская прилагала активные усилия для того, чтобы раз за разом попадаться Николаю на глаза. Но несмотря на все ее усилия, он оставался к ней равнодушен. Что ж, значит, с любовью не все так однозначно… либо сказку о великой любви между Ники и Аликс просто придумали, а дело было в неких других, достаточно прагматичных соображениях. Стало быть, моя задача по предупреждению сего брака становится намного сложнее. В чем заключались эти соображения, я не знал, а влиять на брата, который этими соображениями руководствовался, даже пытаться не собирался. Ибо это означало резкое увеличение контактов с родственниками, что опасно. Все еще опасно. Да и времени у меня на это не будет — на свои планы катастрофически не хватает. Буду держаться своего, самим собой для себя определенного горизонта и не полезу выше…

Впрочем, еще одну интервенцию я сделать рискнул. И поймав момент, глядя на свежеиспеченную молодую пару, грустно произнес вроде как в пространство:

— Как жаль…

— Чего жаль, дядя? — удивленно спросил меня совершенно случайно оказавшийся рядом племянник.

Я улыбнулся ему. Грустно. И покачал головой:

— Да нет, я так, о своем. — При этом всей невербалкой — голосом, мимикой, короткими жестами — продемонстрировал, что если он задаст вопрос, то я, наверное… может быть… очень вероятно… отвечу.

И Николай меня не подвел:

— Нет, объясни. Почему тебе их жалко?

— Ох, Николай… — Я снова грустно вздохнул. — Помнишь, мы с тобой говорили о долге правителя перед страной?

— Да, — озадаченно кивнул племянник, перевел взгляд на жениха и продолжил: — Но я не понимаю…

— Да брат здесь ни при чем. Все дело в его невесте.

— А что с ней не так?

— Дело в том, что у нее имеется врожденное наследственное заболевание. Оно называется гемофилия. Так что их дети родятся больными. Во всяком случае, мальчики. — Я снова грустно вздохнул и, предупреждая следующий вопрос племянника, произнес: — Не спрашивай меня, откуда я это знаю, и сам никому об этом не говори. Это тайна, страшная тайна. Скажу лишь, что болезнь — наследство ее бабки, английской королевы Виктории. Практически все ее потомки по женской линии — носители гемофилии. То есть они не обязательно сами больны, но их дети мужского пола скорее всего будут ею страдать.

— А что это за болезнь? — после короткого размышления спросил Николай.

— Очень неприятная. Страдающий ею человек при любом порезе может умереть от потери крови. Его кровь почти не сворачивается. — Я опять вздохнул. — Остается надеяться, что у моего брата не будет детей, потому что это великая мука — видеть, как твой ребенок умирает у тебя на руках.

Николая слегка передернуло. И в этот момент к новобрачной подбежала ее сестра.

Я покачал головой:

— Бедная девочка. Не завидую ее мужу.

— Да уж… — тихо отозвался Николай, поспешно отводя взгляд от стрельнувшей в его сторону глазками Алисы Виктории.

А я подлил масла в огонь:

— Знаешь, ведь если она выйдет замуж за какого-нибудь властителя или наследника, который впоследствии станет властителем, а затем у них родится ребенок, подданные вряд ли будут разбираться, кто виноват, и скорее всего обвинят мужчину. Этот мир так устроен, что мужчина отвечает за всё. Представь, каково ему будет править людьми, уверенными, что у их властителя… — Я сделал короткую паузу и тихо произнес: — Гнилая кровь.

Николай повернул голову и несколько мгновений напряженно всматривался в новобрачную и стоявшую рядом ее младшую сестру, затем резко развернулся и двинулся в противоположную сторону. А я тихонько выдохнул. Что ж, я сделал все, что мог. Если и это его не остановит… будем жить с тем, что получится.

А уже двадцатого июня я снова вышел в море. И это означало, что моя авантюра началась. Канареев, который две недели назад подал в отставку, уже шесть дней как убыл поездом в Одессу в сопровождении двух своих помощников, владеющих португальским и голландским языками, а также отряда охотников, набранных из числа казаков, в составе сорока человек. Теперь настала очередь трогаться в путь и мне.

Когда проходили траверз Гогланда, я достал из кармана серебряный рубль и, широко размахнувшись, швырнул его в море. Прими дар, царь морской, и не оставь меня удачей. Она мне очень понадобится…

## Часть вторая. ТРАНСВААЛЬСКАЯ ЗЕМЛЯ

### Глава 1

— Ну здравствуй, Викентий Зиновьевич, здравствуй, — поприветствовал я Канареева, встречавшего меня на пирсе, у которого был пришвартован «Владимир Мономах». — Эк черный какой! — И я обнял его.

— Здравия желаю, ваше императорское высочество, — дипломатично склонился передо мной бывший штабс-ротмистр.

Ну еще бы, здесь, на пирсе, кроме меня и Канареева, торчала еще туча народу. В мою свиту входили капитан Тыртов и еще несколько человек, среди которых нашлось место и лейтенанту Бурову, и капитану присоединившегося к нам в Средиземном море броненосного крейсера «Генерал-адмирал», каковой именовался крейсером только в официальном приказе, а для всех вокруг оставался броненосным фрегатом. Напротив же нас стояли семеро встречающих, в том числе капитан порта, алькайд Лоренсу-Маркеша и еще какие-то официальные лица. Губернатора Португальской Восточной Африки не было — он находился в столице этой территории, островном городе Мозамбик. Да и слава богу, поскольку вследствие этого существовал шанс, что мне удастся задержаться в порту не более чем на пару дней. Один обед у алькайда — и можно двигаться в путь. Впрочем, надеюсь, Канареев доложит мне весь расклад: кто, где, сколько стоит, с кем установить более близкие отношения, а на кого наплевать. Недаром он сидит здесь уже два месяца — должен был все разузнать…

Столь большая фора, образовавшаяся у бывшего штабс-ротмистра, имела свое объяснение.

Выйдя из Кронштадта, мы довольно быстро дошлепали до Штеттина, где я посетил верфи «Вулкан» и решил сразу две проблемы. Вернее, заметно продвинулся в их решении. Во-первых, провел предварительные переговоры о заказе через пару лет нескольких грузовых пароходов, предназначенных для снабжения моих владений в Трансваале (а если получится, то и вообще всего Трансвааля). И во-вторых, договорился о стажировке на этих верфях наших инженеров и мастеров. После чего мы двинулись в Копенгаген, где я застрял на пять дней в связи с протокольными и, так сказать, семейными мероприятиями. Как-никак моя невестка и государыня была из датского королевского дома и к русской императорской фамилии здесь относились очень тепло. Так что отвертеться было никак невозможно. Следующая задержка была в Амстердаме, но там я уже застрял по своей воле — решил заранее начать готовиться к Англо-бурской войне, и потому мне нужны были развитые контакты как в высшем руководстве Нидерландов, так и с его промышленниками и предпринимателями, а также возможность быстро набрать и переправить в Трансвааль добровольцев. Буры — потомки голландских колонистов, и я надеялся сыграть на родственных чувствах. И вообще я, опасаясь обострения отношений с Англией, в настоящий момент и так весьма дерьмовых, решил не особенно накачивать мои будущие владения в Трансваале русскими, а максимально использовать другие нации, в первую очередь голландцев. Шансы на все это были. Несмотря на то что Голландия уже почти сто лет, со времен Наполеоновских войн, послушно следовала в кильватере Великобритании, здесь еще помнили и Навигационный акт, и четыре англо-голландские войны. И если в высших эшелонах власти эти настроения были изрядно притушены, то среди низов, судя по тому, что мне докладывали лейтенант Буров и приплывший со мной один из помощников Канареева, которому и предстояло осесть в Амстердаме и заняться как налаживанием связей в промышленных кругах, так и открытием в недалеком будущем конторы по найму для работы в Трансваале, эти настроения были еще довольно сильны. Ну и слава богу. Кроме того, в Амстердаме я изрядно облегчил свой кошелек, купив несколько букинистических изданий Библии на староголландском. Буры славились как религиозные фанатики, так что найду кому их подарить. Ну и еще кое-чего по мелочи — свежие книги, женские мелочи, исполненные в традиционных голландских традициях, сувениры и прочее.

Следующая недельная остановка была в Брюгге, из которого я на поезде добрался до Брюсселя, где был принят самим королем Леопольдом II и вручил ему украшенный золотом и драгоценными камнями арифмометр. Подарочек-то был в тему. Данный венценосный властитель имел среди высшего света Европы не очень хорошую репутацию. Его сват, император Австро-Венгрии Франц Иосиф I, даже называл его «коронованным маклером». А за что? Человек не соизволил почивать на том, что получил при рождении, и создал личный бизнес в Африке, причем жутко прибыльный. А заработанное там состояние не промотал, не пропил, но вложил в свою страну. Бельгийцы его, кстати, в покинутом мною будущем именовали Леопольд-строитель — уж больно много он в стране построил на заработанные в Африке деньги. Так что дядька был интересный, он меня привлекал еще до переноса сюда. Но сейчас я не столько удовлетворял свой интерес, сколько в очередной раз устанавливал нужные контакты. Дело в том, что бельгийцы были признанными лидерами в Европе по строительству железных дорог и всего, что с этим связано. А мне вскоре должна была понадобиться железная дорога в Африке. Впрочем, и в России тоже…

Еще одна неделя была потеряна в Лондоне. Хотя как сказать. Приема у королевы Виктории я не удостоился. Не по чину, видать. А вот верфи фирм «Виккерс» и «Армстронг» посетил. И изрядно пофотографировался там и с управляющими, и с инженерами, и с мастерами, и даже с простыми рабочими. А через два дня посыльный передал на верфи пачку снимков с личной подписью великого князя. Вот только всем им было невдомек, что моя высокомерная физиономия вкупе с физиономией того, с кем я фотографировался, занимавшая девять десятых отпечатка, была вырезана из кадра, на котором наши физиономии занимали в лучшем случае одну четверть. А на некоторых и вообще одну десятую. Все остальное пространство изначально было отведено стапелям, цехам и так далее. Кроме того, я приобрел дюжину ружей знаменитых английских фирм «Перде» и «Холланд & Холланд». Тоже для подарков.

Далее мы совершили «дружеские» заходы в Портсмут, Плимут, а затем и в Гибралтар, где мои пятеро «фотографов» наснимали в общей сложности четыреста кадров. На всякий случай… Впрочем, все эти визиты были не более чем трехдневными, ибо отношение к нам в Англии было довольно прохладным. В настоящее время русских здесь не любили. Правда, пока пассивно. Но и активная нелюбовь, похоже, была не за горами. На стандартную неделю я задержался только в Лиссабоне, где удостоился аудиенции у короля Португалии Луишу I. Я передал ему привет от его родственника, короля Бельгии Леопольда II, и подарил очередной позолоченный и украшенный драгоценностями арифмометр. Мы довольно мило пообщались, перемыли косточки его родственнице по Саксен-Кобург-Готской династии, престарелой королеве Виктории, и расстались вполне довольные друг другом. Кроме того, я получил от него грознейшую бумаженцию на имя губернатора Португальской Восточной Африки с указанием разбиться в лепешку, но удоволить великого князя Российской империи и родного брата русского императора во всем, чего он только ни пожелает. И не так уж она была мне нужна, но пусть будет. Может, где вместо взятки прокатит…

А потом была Греция, где к нам и присоединился «Генерал-адмирал», дальше уже стало полегче. Мы потеряли время только в Порт-Саиде, где англичане промурыжили нас три дня, да еще и попытались попугать новейшим броненосцем «Агамемнон» (дура оказалась здоровая, но жутко уродливая. Представьте себе паровой броненосец с двумя башнями, расположенными не на носу и корме, а в центре корпуса, и с полным парусным вооружением. Мы ушли от «Агамемнона» в Суэцком канале, поскольку управляемость у него на малом ходу оказалась хуже некуда). Ну и на угольных погрузках в Бербере и Могадишо. Так вот и вышло, что Канареев хоть и выехал из Питера всего на шесть дней раньше и добирался «на перекладных», прибыл в Лоренсу-Маркиш за два месяца до меня.

Выехать в столицу Трансвааля Преторию Филадельфию удалось лишь через четыре дня. На мое несчастье, на следующий же день, как мы бросили якоря в порту Лоренсу-Маркиша, в город прибыл местный губернатор, и пришлось задержаться на еще один торжественный обед в мою честь, который, естественно, нельзя было давать сразу же после того, что дал алькайд. Но маршрут до Претории Филадельфии был Канареевым уже разведан, проводники наняты, так что я с небольшой свитой утром пятого дня наконец-то двинулся «на охоту», несмотря на заверения местного губернатора в том, что он и здесь устроит мне отличную охоту. Но я пожелал в вельд, в вельд…

Судя по докладам Канареева, здесь все шло по плану. Переселенцы, коих насчитывалось около двух сотен, расположились в пригородах Лоренсу-Маркиша. Они пока, так сказать, проходили акклиматизацию. Одни уже пристроились на работу на окрестных плантациях и в городе, другие пока просто жили, удивляясь местным реалиям и привыкая к ним. Финансирование им Канареев положил скудное — с хлеба на воду, или, по местным реалиям, с бананов на кислую местную брагу, так что мотивация к тому, чтобы сорваться с места и двинуться дальше, у всех была довольно высокой. Казаки же равномерно распределились между Преторией Филадельфией и Лоренсу-Маркишем. Причем в основном именно между. Проводники были отобраны, проверены в деле, но полагаться на посторонних в планировавшемся мною мероприятии было нельзя, и потому казаки пятерками наматывали круги до Претории Филадельфии и обратно каждую неделю. Четыре пятерки — половина — казаков постоянно пребывали в дороге, а остальные, по две пятерки, несли караульную службу в столице Трансвааля или здесь, в Лоренсу-Маркише, и отсыпались, ожидая, пока подойдет следующая пятерка и настанет уже их очередь уходить на маршрут. Впрочем, отсыпались только те, кто торчал в Лоренсу-Маркише. А те, кто ожидал своей очереди в Претории Филадельфии, занимались не слишком долгими, на один-два дня, разведывательными рейдами в сторону хребта Витватерсранд, знакомясь с местностью и составляя карты. То есть постоянно в Претории Филадельфии находились десяток казаков, регулярно сменяющих друг друга, и помощник Канареева, владеющий голландским. Сам Канареев также успел побывать в столице Трансвааля, собирая информацию и уточняя задачи своему помощнику, и утверждал, что дорога до Претории Филадельфии займет где-то две недели. Он вернулся дней за пять до моего появления.

Кстати, буры Канарееву совершенно не понравились. Он рассказывал о них довольно неприязненно:

— Дремучие они, Алексей Александрович, аж жуть. Грязны, воняют, как из помойки вылезли, набожны до отвращения и ко всему равнодушны. Что там в мире происходит — им плевать. Главное, чтобы их самих никто не трогал. Да что там в мире — за пределами своей фермы уже ничего не волнует. К черным своим относятся как к скотине. Не в том смысле, что так уж зверствуют, просто для них что черный, что бык или корова — один черт. И того, и другого кормить надобно и обихаживать по-всякому, но только лишь для того, чтобы он пользу приносил. Так что хоть рабство у них вроде как запрещено, особенно это не заметно. — Канареев вздохнул. — Тяжело с ними придется.

— А как у них с законодательством?

— Да тоже по-дикому. Земли вокруг до черта — где дом поставишь, там и живи, никаких документов не требуется. В самом крайнем случае — клятва на Библии в каком-нибудь присутственном месте, чаще всего в суде. Но при этом есть и парламент, фольксраад по-ихнему, и президент, и все такое.

— Кто из буров наиболее влиятелен?

— Ну, в первую очередь дядюшка Пауль, конечно, — усмехнулся бывший штабс-ротмистр. — То есть президент ихний — Стефанус Йоханнес Паулус Крюгер.

— Характеристика, — коротко потребовал я.

— Пятьдесят девять лет. Религиозный фанатик, — сухо начал Канареев. — Ненавидит англичан. Один из инициаторов и… героев Трансваальской войны восьмидесятого — восемьдесят первого годов. Ярый сторонник независимости Трансвааля. Заядлый курильщик. Семья…

Я кивал, делая в голове отметочки… Эх, не догадался прихватить в дорогу коробку-другую гаванских сигар. Ну да ничего, с этим господином придется общаться часто. Успеется. А сейчас надо послать человека купить самых лучших сигар из имеющихся на месте…

Вообще, иметь с людьми дело довольно просто: оказывай им знаки внимания, разговаривай с ними о том, о чем им самим нравится разговаривать, делай им подарки — и они станут считать тебя если не лучшим другом, то как минимум человеком приятным. И это отношение будет проецироваться на все их дела и поступки, связанные с тобой. Именно такими несложными советами и наполнены бестселлеры улыбчивого американца Дейла Карнеги. Впрочем, есть одно маленькое «но»: все это надо делать искренне, уважая своего визави, а не просто пытаясь им манипулировать, радостно предвкушая, как он сейчас будет плясать под твою дудку. Скорее всего не будет. А то и вообще начнет относиться к тебе плохо. Неискренность чувствуется инстинктивно. Но я прошел хорошую школу переговоров (с такой-то должностью!) и совершенно искренне собирался понравиться своим будущим собеседникам, ибо они были для меня и важны, и интересны. Вот для этого мне и надо было знать их привычки, наклонности, убеждения, семейные дела, вкусы и так далее…

— Следующий, — продолжил Канареев, — Мартинус Вессел Преториус. Шестьдесят шесть лет. Тоже ненавидит англичан. Ярый сторонник объединения Трансвааля и Свободной оранжевой республики. Успел побыть президентом и там, и там…

Бывший штабс-ротмистр доложил о дюжине личностей, после чего я его прервал. Пока достаточно. Все равно в этот заезд я пробуду в Претории Филадельфии не более месяца, так что дай бог охватить тех, о ком он уже рассказал. Впрочем, нет. И об остальных послушаем. Дорога долгая — успеет рассказать.

До Претории Филадельфии мы добрались на шестнадцатый день путешествия. Первые два дня я отдыхал в самой роскошной местной гостинице, которую снял целиком, что было довольно просто, поскольку она пустовала (в настоящий момент Трансвааль вообще и Претория Филадельфия в частности отнюдь не были сколько-нибудь популярными местами на Земле; одно слово — африканская глушь…). А затем нанес визит господину Крюгеру, во время беседы с которым регулярно истово крестился и возносил хвалу Господу в надежде на то, что он поможет мне во всех моих начинаниях.

Разговор сложился. Я рассказал, что задерживаться в этих местах не собираюсь, а приехал только поохотиться, прошелся по чопорным англичанам и вручил ему одну из купленных в Амстердаме Библий и большую коробку не забытых в Лоренсу-Маркише доминиканских сигар. Похоже, он порадовался и первому, и второму. Что ж, известное протестантское жлобство в действии. Для них же богатство — это не только радость души и цель жизни, это еще и подтверждение благоволения Господа к данному конкретному индивидууму… Но я чего-то такого и ожидал. Так что расстались мы вполне довольные друг другом. И судя по всему, в голове у дядюшки Пауля уже завертелись шестеренки — начал прикидывать, как использовать этого близкого по духу и отношению к англичанам русского в своих интересах. Ну и флаг ему в руки…

На следующий день я посетил Преториуса и еще одного перспективного политика — Жубера, с теми же целями и со схожим итогом, а еще через день уехал на охоту. Поближе к хребту Витватерсранд.

Охотились мы около недели. В той, прошлой, жизни моя последняя командировка была как раз в Йоханнесбург. Пробыл я там почти полгода и за это время изрядно поколесил по окрестностям — я вообще люблю на выездах брать напрокат машину. Хотя в Йоханнесбурге и других городах по соседству в XXI веке это чревато: банды негров вполне могут выкинуть белого из остановившегося на светофоре автомобиля. И закрытые замки не помогут, всего-то и делов — разбить стекло. Но для меня это было даже к лучшему. Я завел себе пистолет и с нетерпением ожидал возможности его применить. Там с этим просто. Нападают — стреляй. Никаких претензий позже к тебе никто не предъявит. Но и по тебе могут начать палить из чего ни попадя, даже из пулеметов… Впрочем, от наиболее сильных впечатлений меня тогда Бог избавил, пистолет пришлось доставать и показывать раз десять, однако стрелять из него — всего один раз и в воздух. Возможно, потому, что машина была арендованная, вся расписанная рекламой рент-агентства. Вероятно, у местных рент-агентств свои отношения с местными бандами, иначе бы у них угоняли по десятку автомобилей в день… Зато адреналина я тогда накачал из надпочечников море.

Сейчас я мотался по окрестностям, пытаясь определиться на местности относительно тех старых отвалов, которые помнил, — их вокруг Йоханнесбурга и чуть дальше было довольно много, но информация о местах добычи из моего времени оказалась не слишком большим подспорьем, ибо в начале XXI века золото в Южной Африке добывали уже с глубины в три километра…

Льва мы тоже таки уложили. Казаки с местными проводниками выследили прайд, после чего я прибыл на место и выстрелом из целевого «холланда» упокоил самца. А вслед за мной дострелили и самок. Двух же детенышей, оказавшихся в прайде, выловили и упаковали (авось на что-то сгодятся — кому-нибудь на экзотический подарок). Затем с торжественной помпой вернулись в Преторию Филадельфию, где я дал обед и бал для местного высшего света, сняв для этого зал муниципалитета. За обедом я разразился дифирамбами трансваальской природе и обществу и с сожалением заметил, что хотел бы задержаться подольше, а то и вовсе завести здесь дом, чтобы регулярно приезжать на охоту. Мол, после охоты на льва появилась мечта собрать «Большой шлем».[20]

По окончании бала всем присутствующим на нем мужчинам было вручено по английскому ружью — «перде» или «холланд» (пришлось даже отдать свое), а дамам — гостинцы из Голландии, отчего все пришли в восторг и тут же принялись меня уговаривать действительно построить здесь себе охотничий домик. Щедрость русского гостя пришлась по вкусу. Ну да на то все и было рассчитано.

В следующий раз на охоту я поехал через четыре дня, отдохнув и нанеся несколько визитов. Количество закупленных в Амстердаме Библий уменьшилось еще на три, а уговоры на тему охотничьего домика стали настойчивее. Преториус даже предложил ссудить меня деньгами, если есть трудности. Под процент. Известная протестантская расчетливость — куда ж деваться. Я ответил, что с деньгами у меня все нормально, просто мысль о домике пришла мне в голову только здесь и я к ней не готов, в первую очередь морально. Так что самым разумным будет взять паузу и вернуться к этому вопросу после того, как я исполню свои обязанности перед братом-государем и вернусь в Петербург. То есть годика через два. Если к тому моменту не остыну. Ибо я привык жить на широкую ногу, давая балы, общаясь с друзьями, ведя с ними долгие разговоры тихими уютными вечерами, и если уж решусь здесь осесть, то разверну обширное поместье с полями, фермой, конюшней и так далее. А пока я приглашаю своего дорогого друга Преториуса приехать через пару лет в Санкт-Петербург, где у меня уже строится собственный дворец, — там и поговорим об этом и обо всем, что придет нам в голову.

А на следующий день после возвращения с охоты, уже перед самым обедом, в занимаемый мною номер постучался Канареев.

— Поздравляю, Алексей Александрович, — с усмешкой выдал он, войдя и усевшись на стул.

— С чем? — удивился я.

— Я иногда поражаюсь тому, как вам благоволит Господь. Вчера вечером состоялось совещание во главе с дядюшкой Паулем. У него на вас большие планы в связи с противодействием планам англичан. Принято решение подарить вам земли в тех краях, где вы охотитесь.

Я прошелся по комнате.

— Подарить, говоришь?

Канареев кивнул. Я еще некоторое время подумал и покачал головой:

— Нет, не пойдет.

— Почему?

— То, что подарено, может быть легко отнято или заменено. Так что землю будем покупать. Как бишь там называлась ферма, на которой мы покупали продукты?

— Ферма «Паардекрааль», — тут же вспомнил бывший штабс-ротмистр.

— Вот с нее и начнем. Ну, или ею продолжим. Но не закончим. Намеченные нами районы добычи должны оказаться в полной моей собственности.

— Значит, от подарка откажетесь?

— Ну зачем же? — усмехнулся я. — Нельзя обижать людей. Приму. Но взамен внесу пожертвование на… скажем, нужды муниципалитета или местной религиозной общины — у нас еще вроде бы осталось несколько Библий? Или прямо в казну государства. У них сейчас большой дефицит бюджета, стало быть, не откажутся. Кстати, когда будешь обустраиваться, везде говори, что я собиратель редких книг и очень трепетно отношусь к своим покупкам. Пусть оценят, как мне пришлось преодолеть себя, когда делал такие подарки… и поймут, какого дьявола у меня оказались в багаже такие книги. А то еще лишние вопросы возникнут.

Все запланированное прошло как по маслу. В два часа пополудни меня пригласили к дядюшке Паулю, где в присутствии довольно большой толпы мне было торжественно объявлено, что народ Трансвааля желает как можно чаще видеть у себя в гостях столь благородного и щедрого человека, каким является его императорское высочество великий князь Алексей Александрович, и посему народ Трансвааля дарит ему сто тысяч акров охотничьих угодий в предгорьях Витватерсранда, где он волен делать все что ему заблагорассудится. Я в ответной речи торжественно поблагодарил народ Трансвааля и его президента за столь щедрый дар, но заявил, что привык платить за все, что получаю. Тем более что, как мне известно, казна Трансвааля, одного из оплотов свободы и независимости в Африке, на этом континенте, поделенном между колониальными державами, подмявшими под себя большинство ранее независимых государств, испытывает трудности. Поэтому я, принимая дар, в свою очередь внесу в казну Трансвааля… какова там средняя цена за акр? Вот. И прошу принять этот дар от чистого сердца.

Формальности утрясли за пару дней, после чего я дал прощальный обед, на котором представил обществу Канареева, уведомив, что это бывший гвардейский офицер (подробности о жандармском прошлом оставим), любезно согласившийся взять на себя обязанности по обустройству моего будущего поместья. И вообще я собираюсь обустроиться с размахом, а также завести поля и фермы, чтобы баловать моих новых друзей такими изысками русской кухни, как пареная репа, гречневая каша и щи с расстегаями. Так что господину Канарееву поставлена задача поискать в округе русских переселенцев, знакомых с земледелием, или выписать их с родины, ну и прикупить у соседей еще землицы. А вдобавок заготовить материалы для большого дома со всеми хозяйственными постройками, несколько позже я пришлю архитектора, который и займется строительством. На том и откланялся.


Вечером я инструктировал Канареева:

— Значит, так — следи за людьми. Золото здесь есть, так что, я надеюсь, скоро его кто-нибудь найдет. Для того и набирали среди сибирских переселенцев тех, кто имел дело с золотодобычей, чтобы глаз был наметан, — не могут не найти. Однако сам месяца три-четыре ничего не делай. Все-таки лучше, если найдут непосвященные — мол, мы с тобой только поместье обустраивали.

— Не понимаю, — усмехнулся Канареев, — к чему такие сложности? — Он уже завоевал себе в моих глазах достаточный авторитет, чтобы наедине вести себя со мной свободно.

— На всякий пожарный случай, — отозвался я известной в моем времени фразой, удостоившись быстрого взгляда Канареева. Он давно подмечал за мной всякие словечки, жесты, нетипичные реакции, но пока молчал. А я подмечал его подмечания и тоже ничего не предпринимал. Посмотрим, к чему придем…

Канареев пожал плечами — дескать, хозяин-барин. И кивнул: сделаю.

— Попытайся создать себе реноме доброго хозяина, поощряющего инициативу и щедро вознаграждающего честных и добросовестных. Лучше всего будет, если к тебе сами придут и доложат, что вот, мол, нашли… Но я бы на это не слишком рассчитывал — сибирские старатели по большей части волки-одиночки. Так что следи за людьми. Если у кого поведение изменится — значит, что-то нашел. Далее все делаешь так, будто находка золота для тебя неожиданность. Приоритет — сохранение ее в тайне, но если можешь, организуй добычу. Отдели старателей, поставь жесткую охрану, налови или еще как раздобудь им в помощь негров, у тебя тут обширные строительные работы, поэтому куда люди нужны — понятно. И работайте… Мне сразу по факту — телеграмму через Курилицина. Такую, чтобы на взгляд непосвященного была не совсем понятной, но после того, как всем станет известно о находке золота и все начнут разузнавать, что да кто, чтобы все объяснила. Я при заходах в порты для догрузки углем буду регулярно осведомляться у Мефодия Степановича о новостях по телеграфу, официально процесс запущу быстро. Думаю, через пару-тройку месяцев после твоей телеграммы у тебя здесь уже будут те геологи и инженеры, которых я отправил в САСШ и Австралию. Пусть определяются на месте и сразу же планируют закупки оборудования. Закупаем по максимуму — драги, оборудование для аффинажа и все остальное. Надо за год-два вывести добычу на максимальный уровень…

Я знал, что в лучшие времена добыча золота в Южной Африке составляла до тысячи тонн в год. Но на такие цифры не рассчитывал. В лучшем случае получим тонн сто пятьдесят. Технологии не те. Впрочем, отставание в технологиях должно было частично компенсироваться свежим районом добычи — жилы тут были еще не исчерпаны, и я рассчитывал, что себестоимость добычи со всеми расходами на перевозку, налогами, взятками, вложениями в Трансваальские вооруженные силы и так далее не превысит планку в пятьдесят процентов. Тем более что большую часть рабочей силы составят негры, которым тут вообще не принято платить. Сам-то я платить собирался, и по здешним меркам достаточно много. Столько, что заинтересуются не только негры, но и переселенцы, которые непременно хлынут сюда, едва прослышав о новом золотоносном районе. Впрочем, большинство все равно займутся индивидуальным старательством. И в связи с этим у меня были планы не только на золото.

— А как приедет Кац, — продолжил я, — пусть разворачивает торговую инфраструктуру. Материалы для строительства городка ты накопишь под маркой заготовки его для поместья. — Я усмехнулся. — Те, кто обслуживает золотоискателей, зарабатывают чуть ли не больше, чем они. Поэтому обслуживать толпу, что ринется сюда за золотом, должны тоже мы. Кроме того, скажи Кацу, пусть устанавливает контакты и с местными. У них в связи с этим появятся деньги, так что, если мы станем еще и теми, кто будет снабжать Трансвааль всем, что ему необходимо, скоро вообще заделаемся монополистами. Кстати, под этой маркой я собираюсь пропихнуть сюда и наши товары. Например, оружие, те же пушки, и мануфактуру. Ну и сразу же, как начнется процесс, требуй у Курилицина людей. Охрана приисков должна быть как минимум наполовину из наших. Остальных наберешь из переселенцев. Но англичан не бери. Голландцев, французов, датчан, шведов, в крайнем случае — немцев. Но не англичан.

— А немцев почему в крайнем случае?

Ну не говорить же ему, что я собираюсь после Англо-бурской войны вывести отсюда весь персонал и вообще максимальное количество людей на Дальний Восток и развернуть добычу золота уже на Колыме! Технология к тому времени будет отработана, специалисты готовы, так что развернемся быстро. И зачем мне там проблемы с персоналом во время Первой мировой?

— Не важно, — отозвался я. — Просто делай, как я говорю.

Канареев кивнул. Раз не хочу говорить — значит, еще рано. Придет время — скажу. Или нет.

— И еще раз, главное — как можно дольше удержать все в тайне. Поэтому если будешь опасаться раскрытия — добычу лучше не организовывай…


Из Лоренсу-Маркиша мы вышли 15 января нового, 1885 года. За время моей «охоты» команды отдохнули, отоспались, а у кораблей были почищены днища. Так что уже к началу марта мы дошлепали до Нагасаки, посетив по дороге Бомбей, Калькутту, Сингапур и Гонконг, где мои фотографы неплохо поработали. С каждым разом у них получалось все лучше и лучше. Если теперь приспичит спланировать десант или просто налет на эти порты, есть материал для работы.

Информация об обнаружении золота догнала меня в Бомбее. Канареев сообщил коротко: «Организация поместья столкнулась трудностями тчк обнаружены вещи зпт которые его высочество хранит шкатулке рабочем столе». Что ж, все правильно. В шкатулке на рабочем столе я хранил много всего, но там были и золотые монеты. Немного, несколько штук, но были. Когда эту телеграмму раскопают журналисты, а то и сотрудники Интеллидженс Сервис, или как там оно у англичан сейчас называется, которые затем и науськают журналистов, — достаточно будет об этом упомянуть, и родится очередная красивая легенда, скрывающая правду гораздо лучше, чем любой гриф секретности. Я отправил пространную телеграмму Курилицину со множеством указаний, сформулированную так, чтобы на первый взгляд это казалось попыткой решить некие проблемы с организацией поместья. Все распоряжения мною были отданы заранее, и эта телеграмма так же являлась лишь дымовой завесой. Мне было совсем не нужно, чтобы кто-то в будущем, пусть даже и в далеком, а в недалеком тем более, задался вопросом, почему все пришло в движение без всяких указаний и даже еще до того, как они были отданы…

В Нагасаки на борт поднялся командующий Тихоокеанской эскадрой контр-адмирал Кроун. Отдав мне рапорт, он тут же попросил конфиденциального разговора, во время которого вручил мне переданное по телеграфу сообщение о весьма возможном близком начале конфликта с Великобританией и повеление брата принять под свое начало все дела на Дальнем Востоке. Высокая вероятность сего конфликта была связана со столкновениями наших войск с афганскими и взятии какого-то Пендже. Британия, назначившая себя патронессой Афганистана, тут же потребовала вернуть афганцам это селение и передать еще кое-какие территории, часть из которых никогда Афганистану и не принадлежала. Мой брат же в ответ показал англичанам известный жест, исполняемый с помощью двух рук, согнутых в локтях. Ну, тот, заменой которому у англичан является оттопыренный средний палец… Так что все двигалось к войне. Выслушивал эти новости я с каменным лицом и тяжестью на сердце. Ой, как не вовремя. Мне ж еще оборудование для приисков нужно заказать и перевезти в Трансвааль, да и золото надобно не только добыть, а еще и увезти. И как это сделать в условиях войны с Великобританией? Неужто это я каким-то образом виноват? Ведь вроде не было ничего в той истории, которую я помнил. Или было? Ничего я про это время не знаю, кроме Англо-бурской и Русско-японской войн…

Вечером я собрал в кают-компании офицеров всех кораблей Тихоокеанской эскадры. Настроение царило весьма подавленное. Великобритания вообще была сильным противником на море. И хотя, судя по моим осторожным расспросам, двухдержавный стандарт[21] был англичанами еще не провозглашен, Россия только начала возрождать свою военно-морскую мощь, подорванную поражением в Крымской войне. И здесь, на Дальнем Востоке, по информации русского военно-морского агента в Нагасаки, англичане имели как минимум полуторакратное превосходство над Тихоокеанской эскадрой. Даже после присоединения к ней двух броненосных крейсеров моего отряда.

— Ну-с, господа, что будем делать? — спросил я.

Некоторое время в кают-компании «Владимира Мономаха» царила тяжелая тишина, затем контр-адмирал Кроун сказал:

— Сражаться и погибать, ваше императорское высочество, родную землю защищая.

Я покачал головой:

— Рано вам, Александр Егорович, нас всех хоронить-то. Нам не погибать надо, а врагу погибель нести. Что за похоронные настроения? — Я обвел всех суровым взглядом. — Значит, так. Сидеть да Владивосток караулить нечего. Город сей — пока еще скопище лачуг. Если даже и сожгут — быстро заново отстроим. Эскадре же нашей надлежит самой искать врага и бить его. Мы, пока сюда шли, кое-что про важнейшие военно-морские базы англичан в этом регионе разузнать сумели — про Гонконг и Сингапур. Будем планировать операции против них. Как минимум бомбардировку и потопление всех находящихся в их гаванях британских кораблей. А то и десант. Зря, что ли, десантные пушки на кораблях возим?[22] Все необходимые материалы вам, господин контр-адмирал, предоставит лейтенант Буров.

Командир группы «фотографов» поднялся из-за стола и молча поклонился.

— Так что извольте через пять дней предоставить мне черновые наброски планов операций.

— Слушаюсь, ваше императорское высочество, — взволнованно произнес Кроун. — Но это очень, очень опасно… Гонконг и Сингапур — главные военно-морские базы Великобритании в этих водах, и мы можем столкнуться в их гаванях с эскадрами, превосходящими нашу!

— И это тоже должно быть в планах, Александр Егорович, — отрезал я. — Каким образом организовать сбор сведений на переходе и разведку по прибытии в район операции. И когда удобнее атаковать, дабы создать наилучшие условия для скорейшего утопления наиболее сильных кораблей противника. Я вам дал пять дней. Действуйте.

И действительно, не мне же планировать морские сражения! Что я о них знаю-то? А так, глядишь, господин контр-адмирал чего путное и сотворит. И учился этому, и опыт имеется. Лет-то ему считай шестьдесят с хвостиком, а плавает из них, вероятно, больше сорока. Во времена его юности служить начинали рано, с шестнадцати лет (да и сейчас не намного позже начинают). Потом организую обсуждение по, так сказать, морскому принципу, когда высказываются по рангам, начиная с младшего. Глядишь, что толковое и промямлю в самом конце…

Следующее совещание прошло как по маслу. Мнения офицеров разделились: те, кто помоложе, приняли мои намерения с воодушевлением, те, кто постарше, — с осторожностью. Мол, эскадра у нас для правильного боя слабая, из всех кораблей, что ее составляют, в таковом могут участвовать лишь два броненосных крейсера — «Генерал-адмирал» и «Владимир Мономах», остальные корабли предназначены для крейсерской войны и прямого боя не переживут. Я резонно указал скептикам, что как раз после захвата Сингапура и открываются невиданные условия для крейсерской войны. Да перенять Малаккский пролив хотя бы на неделю — англичане так взвоют, что небо с овчинку покажется. А ежели удержимся на больший срок, так можно и поход к Индии организовать. Угля мы в Сингапуре и Гонконге возьмем много — хватит для очень активных действий. Даже если ничего более не сделать, а просто пожечь угольные станции в Гонконге и Сингапуре, ой какие проблемы мы англичанам организуем…

Короче, план решили принять, но дорабатывать. Конечно, это была авантюра, но у меня все еще оставалась надежда, что обойдется без войны, ну хоть убей не помнил я, чтобы англичане с нами после Крымской воевали. А я их явно еще ничем за мошонку так сильно ухватить не успел, чтобы ситуация столь глобально поменялась. В общем, мои действия были скорее этакой психологической интервенцией. Я помнил, как робко и безынициативно действовал русский флот в начале Русско-японской войны. Да и не только в начале, если честно. Достаточно сказать, что командование Первой Тихоокеанской эскадры предпочло после гибели адмирала Макарова практически все время до капитуляции Порт-Артура простоять на внутреннем рейде — и могучие, не уступавшие японским броненосцы и крейсера были просто расстреляны японской осадной артиллерией. Да если бы Первая Тихоокеанская эскадра разменяла свои корабли с японцами хотя бы в соотношении один к двум, никакой Цусимы не было бы — не с чем было бы японцам выходить к Цусиме… Вот я и решил встряхнуть приунывших моряков, слегка отодвинуть горизонты планирования, а так — даст Бог, не нужно будет идти ни к какому Сингапуру.

В напряжении пребывали до сентября, пока наконец не пришло известие, что десятого числа сего месяца подписано перемирие с Великобританией. И все это время я пребывал в тревоге о том, как разворачиваются дела в Африке. Курилицин передавал информацию регулярно, но скудно. Как и было оговорено. Впрочем, судя по тому, что газеты мира еще не взорвались сенсационными репортажами о начале новой золотой лихорадки, открытие месторождения пока удалось удержать в тайне. Но надолго ли?..

Впрочем, за лето было сделано довольно много. Мы навестили с дружескими визитами несколько японских портов, в том числе Курэ, Сасэбо и Кагосиму, где вволю нафотографировались и кое-где даже промерили глубины. А также Порт-Артур, вернее, Люйшунькоу — военно-морскую базу Бэйянского флота империи Цин — и расположенный рядом Талиенван, где тоже много фотографировали, причем не только порт. Буров ради этого забрался на господствующую над городом гору, по-китайски пафосно именуемую Золотой, и сделал оттуда около сорока снимков. А остальные много чего наснимали и в окрестностях, добравшись аж до Фенхоаншаня и Дагушаня. Так что прикидки по планам строительства и реконструкции оборонительных сооружений можно было начинать уже сейчас. Материал был. Хотя, естественно, только для прикидок… Кроме того, мы дважды ходили до Владивостока, где я имел встречу с приамурским генерал-губернатором генералом Корфом, с которым мы согласовали наши планы на случай начала военных действий, и один раз прошлись до Сахалина, где меня более всего интересовали угольные разработки. Сахалинский уголь оказался вполне приличного качества, но его добыча, организованная в виде Сахалинской угольной каторги, была поставлена из рук вон плохо.

На этом мое пребывание на Дальнем Востоке было завершено. Меня ждал Трансвааль…

### Глава 2

— Что это? — набычившись, спросил меня дядюшка Пауль.

— Увы, мой друг, это золото, — печально ответил я.

Разговаривали мы с ним на английском, который знали оба. Несмотря на наше отношение к Англии. Я достаточно хорошо знал язык еще в своем веке. Впрочем, кто из деловых людей покинутого мною времени не владеет английским? В этих кругах не владеть им просто неприлично, хуже, чем прийти на переговоры в трусах.

Президент Трансвааля, несколько мгновений помолчав, задал еще один вопрос:

— И зачем ты показываешь его мне?

— Затем, — вздохнул я, — что ваша спокойная жизнь кончилась, уважаемый господин президент. Пока я отсутствовал, мои люди обнаружили в предгорьях золотые россыпи. Так что скоро на ваши земли хлынет поток людей, охваченных золотой лихорадкой. Именно этим и вызвана моя печаль.

Крюгер еще немного помолчал и опять спросил:

— И насколько богатые россыпи?

Я пожал плечами:

— Не знаю. Геологи, вызванные моим управляющим, только обследуют местность. Но по первым прикидкам — очень богатые.

На этот раз президент Трансвааля молчал гораздо дольше. А когда он наконец задал очередной вопрос, его голос звучал глухо и напряженно:

— Они расположены на твоих землях?

— На моих они точно есть, — кивнул я, — но думаю, не только на моих. Если судить по опыту открытия золотых россыпей в нашей Сибири, а также в Австралии и Калифорнии, они тянутся далеко, на десятки, а то и сотни миль. — Я усмехнулся и решил, что о золоте пока достаточно, надо переключать разговор на другое. — Вот так. Пока я готовился к войне с Англией, здесь копали золото.

— К войне с Англией? — тут же насторожился Крюгер.

— Ну да. Я же тебе обещал вернуться летом, не позднее августа. А прибыл, как видишь, уже в следующем году. Все это время я торчал на Дальнем Востоке, поблизости от Японии и Китая, вместе с нашей Тихоокеанской эскадрой, ожидая приказа на начало военных действий против Англии. У наших держав вышел конфликт, вполне способный перерасти в войну, и разобрались с ним только к сентябрю. Мы же все это время бряцали оружием и стращали англичан.

— Двумя кораблями? — хмыкнул Крюгер.

А вот ты и попался, дедуля. Отсюда до Лоренсу-Маркиша более пятисот верст. Откуда тебе известно, что у меня два корабля? Ой, собирал сведения обо мне, собирал…

— Эти два броненосных крейсера — только мой отряд. На Тихом океане у нас еще есть эскадра. — (О том, что вся эта эскадра в прямом столкновении слабее двух моих кораблей, говорить не будем…)

Мысли Крюгера явно приняли другое направление. Золото золотом, но англичан он ненавидел. Он помнил и Великий трек, и избиение буров Дингане,[23] и битву на реке Баффало — скорбные последствия политики англичан в захваченной ими Капской колонии. И если с золотом, как ему стало уже совершенно понятно, было ничего не поделать, найдено — значит, найдено, то вот с англичанами… Кстати, найденное золото открывало в связи с этим определенные перспективы. Надо только было постараться как можно дольше сохранять обнаруженное в тайне.

— Кто еще об этом знает?

— Да уже несколько сотен человек, — развел я руками. — Причем часть из них — местные черные. И некоторые из них сбежали.

— Повесил? — деловито поинтересовался президент Трансвааля.

— Не поймал, — виновато отозвался я. Мол, виноват, не справился.

Папаша Пауль задумался. Сообщенные мной сведения означали, что вскоре на всех попытках сокрытия информации о золоте можно будет поставить крест. Похоже, привлеченные русским на эту работу негры находились без должного контроля и отыскали крупный самородок, вот и ударились в бега. Что ж, планы меняются, и кстати, личная заинтересованность этого высокопоставленного русского, брата самого императора, да еще напрямую способного противостоять Великобритании там, где она традиционно сильна, — на море, будет весьма полезна. Стало быть, пока следует оказывать ему благоволение.

— Хорошо. — Лицо президента Трансвааля расплылось в самой сердечной улыбке, на которую он только был способен. — Благодарю тебя за эти новости, дорогой друг… Я немедленно соберу государственный совет. Могу я попросить тебя выступить на заседании с сообщением?

— Ну конечно, мой дорогой друг! Какие могут быть вопросы?

В Трансваале я находился уже несколько дней. Добравшись до Претории Филадельфии, я, не останавливаясь, проследовал к своему поместью, где дым стоял коромыслом. Кац был уже здесь и вовсю распоряжался, поэтому строительство пары городков, расположенных на разных концах моего поместья, с той стороны, с которой оно примыкало к будущим районам золотодобычи, шло полным ходом. Магазины, склады, постоялые дворы, таверны, казармы охраны, конюшни и помещения будущих банков и золотоприемных контор вырастали на глазах. Население моего поместья увеличилось в четыре раза и уже почти достигло тысячи человек. Правда, две трети его составляли местные черные, занятые на добыче золота. Ими руководили четыре десятка бывших сибирских старателей, у которых даже появились десятники из числа негров. Охрана же увеличилась почти до сотни сабель, так что все окрестности были плотно перекрыты патрулями и секретами. Канареев установил на территории поместья почти гулаговский режим. Ну да за это время уже было пресечено аж восемь попыток побега. Троих черных за это повесили, остальных просто жестоко высекли, а одного из бывших сибирских старателей, попавшегося второй раз, засекли до полусмерти и отстранили от участия в добыче. Он собирался улизнуть с дневной нормой своей команды, которая в тот день нашла несколько крупных самородков, но нарвался на патруль, а патрульным была обещана доля от задержанной добычи. Так что казаки стали в одночасье богаче почти на семьдесят рублей каждый, а несчастный беглец сейчас отлеживался на конюшне, прикованный к скобе, вбитой в стену. Как наглядный пример для остальных.

Штабс-ротмистр за время моего отсутствия прикупил шесть ферм и в настоящий момент вел переговоры о продаже еще восьми. Но, посоветовавшись с геологами, я его притормозил. Судя по анализам почв, в земле, на которой стоят эти фермы, золото есть и породы достаточно богатые. И пусть, не купив эти фермы, мы пролетим мимо какой-нибудь богатой жилы (возможно, более богатой, чем те, что, как я надеюсь, окажутся на моей земле; может быть, самой богатой на ближайшие десять — пятнадцать лет…). Но быть слишком жадным всегда чревато — это я знал из опыта ведения бизнеса в покинутом мною времени. Потому, даже если на чужих землях откроются золотые горы, я только порадуюсь. Я, конечно, здесь не обычный человек — за мной стоит авторитет одной из великих мировых держав и брата-императора, да и сам я собираюсь стать достаточно сильным, но быть самым-самым мне бы очень не хотелось. На того, кто находится на вершине, всегда направлено максимальное количество стволов. Так что пусть самым удачливым, мгновенно скакнувшим из грязи в князи заделается кто-нибудь другой, а про меня пусть говорят что-то типа: «Греб-греб под себя, а все одно его обошли», — и злорадствуют…

Кстати, с открытием золота все прошло удачно. Как я и хотел. Самородок первым обнаружил бывший сапожник и горький пропойца Акинфий Путин, семь лет отработавший в Сибири старателем-одиночкой (я даже усмехнулся, услышав фамилию: и здесь без Путина не обошлось). Канареев его сразу же поощрил ста рублями, и ныне он руководил самой большой старательской артелью из негров. А я по приезде пожаловал ему еще тысячу. Сто рублей на фоне того, что он уже заработал, имея процент от добычи, совсем не смотрелись. К тому же Акинфий изменился — приоделся, бросил пить и артелью руководил умело, причем работал подчеркнуто, даже эдак демонстративно честно. Короче, были все шансы на то, что он еще выше поднимется.

Из людей, отправленных на стажировку в САСШ и Австралию, я застал обоих геологов и одного инженера — второй уже убыл в САСШ заказывать оборудование, да и тот, что остался, готовился отправиться в Англию по тому же вопросу. Зачем еще и Англия? Да просто по приезде сюда инженеры обменялись информацией, после чего вместе составили проект оборудования целого комплекса рудников и приисков, используя предпочтительные решения в добыче и переработке золота с самых технически оснащенных и прибыльных золотопромышленных предприятий САСШ и Австралии. А потом выбрали необходимое для этого промышленное оборудование, ориентируясь на производительность, стоимость производства, доставки и так далее. По всему выходило, что треть оборудования разумнее было заказать в Англии или, в крайнем случае, во Франции. Во Франции выходило чуть дороже, но все равно дешевле, чем везти его из САСШ. В итоге, чтобы не терять времени, один инженер отбыл в САСШ, куда плыть было несколько дольше, а другой остался ждать моего решения по финансированию. Уж больно много денег требовалось. Впрочем, надежда на то, что финансирование будет получено, у инженера была — россыпи оказались настолько богатыми, что всего за несколько месяцев добыча самым примитивным способом составила почти сорок пудов. А при условии закупки и введения в действие всего запланированного комплекта оборудования ее можно было поднять даже по самым скромным подсчетам более чем на порядок.

Совещание по дальнейшему развитию приисков состоялось на следующий день после моего возвращения. Основной доклад сделали оба геолога и инженер. Все трое говорили взахлеб: залежи просто фантастические; содержание золота в породе не менее шести золотников на сто пудов, что очень, очень много; добыча будет рентабельной при любом способе, но они рекомендуют выщелачивание как самое прогрессивное и дающее максимальный выход металла; с учетом длинного плеча поставки, его себестоимость будет даже как бы и не меньше, чем при ртутном…

— Стоп, — прервал я их, — а вот тут поподробней.

Инженер слегка замялся:

— Ну, выщелачивание требует поставки реактивов в больших объемах.

— А изготавливать их на месте, в химической мастерской, мы не можем?

— Можем, — кивнул инженер, — только это требует отдельного производства. И кое-что все равно потребуется завозить.

— Так, Яков, — я повернулся к Кацу, — просчитайте с молодым человеком разные варианты: закупать, производить на месте, производить часть на месте, а часть, скажем, в Лоренсу-Маркише. У меня есть возможность построить там любое производство, — пояснил я, имея в виду письмо короля Португалии. — А сырье сможем доставлять морем, это дешевле. И еще прикинь, насколько нам нужна железная дорога.

— Нужна, — тут же отозвался Кац, — несомненно. То есть только по потребностям приисков я, конечно, могу прикинуть отдельно, но и там, скорее всего, ответ будет положительным, при условии ее эксплуатации не менее пяти — семи лет. А вот в рамках той задачи, что вы поставили, мы сумеем окупить ее года за три-четыре максимум…

— Отлично, значит, будем строить. Подробнее доложишь позже, — прервал я его. Незачем делать наши замыслы достоянием столь широкого круга людей. — Продолжайте…

Короче, если все оптимистические планы и прикидки, которые мы обсудили на этом совещании, воплотятся в жизнь — возможно, я заработаю несколько больше, чем рассчитывал. Ну да массированные инвестиции уже на начальном этапе в проект, в рентабельности которого ты можешь быть абсолютно уверен, причем не на основании неких исходных данных, а просто на послезнании, способны творить чудеса. А я собирался сделать столь массированные инвестиции, что самого слегка жуть брала…

После состоявшегося совещания я обсудил некоторые вопросы еще и в узком кругу, потом пару дней шлялся по поместью, залезая во всякие дыры и уточняя детали, а затем двинулся «сдаваться властям»…

Совещание у Крюгера прошло тяжело — похоже, у многих присутствовавших, бросавших на меня короткие взгляды, свербило в одном месте от желания отобрать у этого русского так глупо подаренные ему земли и заняться золотодобычей самостоятельно. Но мне при поддержке папаши Пауля удалось исподволь рассеять это желание и переключить мысли завистников на другую тему. Так что итог вполне можно было назвать приемлемым. На золото определили установить налог размером от трех до пяти процентов, причем шкала объемов добычи не поднималась, а падала. Насколько я помнил, в реальной истории он был установлен в пять процентов, но с учетом того, что, по моим прикидкам, добыча возрастет в разы, а то и на порядок, денег у независимого Трансвааля будет ой как много. Преториус, например, надеялся, что это заметно продвинет дело объединения обоих бурских государств — к богатому присоединяться куда как выгодно…

Тут же, на совещании, были образованы и два акционерных общества — Западно-Трансваальской железной дороги и Русско-трансваальское торгово-промышленное, в коих мне, после того как я обрисовал их перспективы, было решено выделить контрольный пакет и предложить занять место председателя совета директоров. На меня же было возложено и обязательство представлять их интересы в Европе. Ну да еще бы… Я заявил, что готов уже через три месяца начать работы по постройке железной дороги от Лоренсу-Маркиша до Претории Филадельфии и в этот же срок заказать первые два грузо-пассажирских парохода для Русско-трансваальского торгово-промышленного общества. Так что после этого совещания у меня в руководстве республики появилось мощное лобби…

Кроме того, был обсужден и передан мне проект Русско-трансваальского договора о дружбе и союзе. Я заверил всех, что по прибытии в Санкт-Петербург немедленно предъявлю его брату и буду всячески способствовать его скорейшему подписанию, но… по моему скромному мнению, особых шансов на это нет, ибо подобный договор означает новое и куда более серьезное обострение отношений с Англией, которое наверняка окончится войной. А война с Англией сейчас не выгодна ни одному из наших государств. Воевать с нами на суше британцы не будут — попытаются установить блокаду флотом, что у них может получиться. Во всяком случае, если не против крейсеров, то против гражданских судов — вполне. И потому деятельность одного из наших вновь образованных обществ окажется сильно затруднена. Как, кстати, и помощь России Трансваалю в рамках, предлагаемых договором. А вот сухопутную армию они могут бросить против Трансвааля. Ее же численность у англичан хоть и не сравнится с русской, но все одно больше, чем население обоих бурских республик. И противопоставить столь грозным силам бурам нечего. Пока нечего. Но когда мы развернемся…

Тут уж уперлись папаша Крюгер и еще несколько членов антианглийской партии. Они просто закусили удила. Так что проект договора все-таки утвердили и передали мне…

Вести же об открытии россыпей решено было попытаться подержать в тайне еще как минимум пару месяцев, пока я не доберусь до Европы и не стану обналичивать уже добытое золото… Все присутствующие дали торжественную клятву, пообещав не рассказывать о том, что обсуждалось на заседании, даже домашним. Деньги в счет создания акционерных обществ постановили внести сейчас и передать мне для запуска обоих проектов, но не полностью, а кто сколько сможет. Ибо в настоящий момент трансваальцы пока были еще не слишком богаты. На оставшуюся часть их взносов я пообещал предоставить всем мой кредит с погашением в конце года… либо перераспределением долей внутри общества.

Продажа пакетов на сторону общим решением была запрещена. Во многом еще и из-за этого мне вручили контрольные пакеты обоих обществ — все равно средств перекупить их у меня у большинства присутствующих не имелось. А друг за другом они следили куда ревностнее, чем за мной. Я для них был птицей другого полета, но вот дозволить взять над собой первенство соседу и конкуренту… для истинного протестанта это немыслимо!

Через неделю я убыл в Лоренсу-Маркиш в сопровождении конвоя из почти сотни человек, две трети которого составляли буры — охранники из числа родственников членов правления обоих акционерных компаний и просто члены их кланов. Перед самым отъездом я подал Кацу еще одну идею для заработка — джинсы. В конце концов, Леви Штраус начал шить штаны для калифорнийских золотоискателей, а климат в Калифорнии тоже жаркий. Так что будут брать, и много. А что у американца пока имеется действующий патент — так то ж в Америке! Если что — пусть приезжает и судится. Изобретать ничего не надо — только попросить уже добравшегося до САСШ инженера вместе с закупленным оборудованием привезти с десяток штанов производства фирмы Levi Strauss & Сº, а потом заказать материал и посадить сотню портных клепать такие же. Там, глядишь, патент закончится, а мы моду на «трансваальские штаны» уже в Европе привьем. Или сами патент получим. Насколько я помню, первые джинсы у Леви не имели петель для ремня, поскольку их предполагалось носить с подтяжками, — вот за это зацепимся и запатентуем свои…


Известие о том, что в Трансваале открыто новое золотое месторождение, достигло Европы, когда мы добрались до Бельгии, то есть в июне. На этот раз мы шли ходом. Я беззастенчиво тратил деньги партнеров по акционерному обществу на закупку угля, стараясь преодолеть Суэцкий канал, Средиземное и Северное моря, то есть места глобального превосходства Британского флота как можно быстрее — еще до того, как станет известно о золоте. Конечно, шансы на то, что англичане сразу поймут, кто имеет к этому явное и непосредственное отношение, были невелики. Но были. Британская секретная служба должна была отследить мои заходы в Лоренсу-Маркиш и поинтересоваться их причинами. А сопоставить одно с другим особого ума не надо. Так что чур меня — лучше пораньше убраться в воды, где мы с англичанами хотя бы можем хоть как-то бодаться.

До Амстердама мы мчались на всех парах, останавливаясь только для погрузки угля. Там нас и настигли слухи о том, что в Трансваале — нет, вы слышали?! — самородки просто валяются на земле, негры подбирают их как обычные камни и убивают ими страусов!..

В общем, все получилось удачно. Нет, Господь мне точно благоволит. Ну невозможно, чтобы столь авантюрные, хоть и тщательно продуманные планы воплощались так гладко. Ой где-то шмякнет меня… Однако пока все шло, прямо скажем, лучше некуда. Когда я на переговорах с бельгийцами по поводу строительства железной дороги Лоренсу-Маркиш — Претория Филадельфия объявил, что внесу начальную плату трансваальским золотом, это произвело фурор! Мне тут же открылись такие кредитные линии, о которых я даже не мечтал, а число предложений о совместном участии в разработках быстро взлетело почти до сотни. Так что в Штеттине меня ждали уже как дорогого гостя. И контракт на постройку шести грузо-пассажирских пароходов водоизмещением в шесть тысяч тонн и дальностью плавания до четырех тысяч миль, что позволяло достичь Лоренсу-Маркиша из Одессы всего с одной подгрузкой углем, я заключил, как говорится, в одно касание. Причем в договоре были два очень вкусных пункта: во-первых, полугодовая стажировка русского персонала на верфях «Вулкан», и во-вторых, постройка в Штеттине всего двух судов — остальные должны строиться в России при технической помощи немцев. Два — на выбранных мною балтийских верфях, а еще два — на Черном море. Мне же дома тоже надобно кораблестроение поднимать скорыми темпами. Кстати, немцы пошли на это, хотя Россия и Германия в настоящий момент вовсю бодались друг с другом, правда в холодную, воюя только в сфере тарифов. Вот что значит магия золота…

А вот в Питере разразилась буря. Брат-государь орал и едва не топал ногами:

— Что ты, творишь, Лешка?! Что ты творишь?!! Мало тебе, что едва в войну с англичанами не вляпались, — так нет же, решил-таки дожать, чтоб сцепились! Ты знаешь, какую ноту мне этот чертов Примроуз, который граф Розбери,[24] прислал? Они же никогда не потерпят, чтобы мы в Африке закрепились!..

Я молча ждал, пока он выдохнется. Но братец у меня был выносливый, поэтому выдохся не скоро. Однако все, что имеет шансы случиться в нашей жизни, когда-нибудь происходит. Произошло и то, что я предвидел. Поэтому, дождавшись, когда государь Александр III, устав, шмякнулся на стул и, привычно проверив, не приглядывает ли за ним дражайшая супруга, извлек из-за голенища заветную фляжечку с шустовским коньяком, я спокойно произнес:

— Брат, я привез тебе проект договора о дружбе и союзе с Трансваалем…

— К-к-кха-а! — Изо рта брата выплеснулся фонтан коньяка, залив ему весь парадный мундир, в который он был облачен, вероятно для того, чтобы придать нашей встрече официальной характер.

— …и я считаю, что необходимо публично объявить о том, что правительство его рассматривает.

— Кха, кха, — брат продолжал кашлять, терзая рукой воротник мундира, — кха… т-т-ты… кха!

— А также выслать крейсера на просторы Атлантики и привести в боевую готовность нашу Тихоокеанскую эскадру, — невозмутимо закончил я.

Тут Александр не выдержал и с размаху так засветил кулаком по крышке своего стола, что та аж треснула. Все-таки брат у меня очень силен…

— Ну посуди сам, — ни единым жестом не отреагировав на это проявление государева гнева, все тем же спокойным тоном продолжил я, — должно же у нас быть то, от чего нам потребуется отказаться под давлением англичан. Ну не просто же нам лапки перед ними задирать. Да и вытребовать мы под это дело у них кое-что сможем.

— Ты… ты… — сипло выговорил брат, наконец-то справившись с кашлем, а потом махнул рукой. — Ладно, садись, рассказывай, что придумал.

И я рассказал…

На следующий день было официально объявлено, что русским императором принят к рассмотрению проект договора о дружбе и союзе с небольшим независимым государством на юге Африки — Трансваалем. А уже через три дня крейсерская эскадра Балтийского флота, догрузившись углем и приняв на борт увеличенный боезапас, покинула Кронштадт. На Дальний Восток также полетела телеграмма, приказывающая Тихоокеанской эскадре немедленно изготовиться к выходу в море. Кроме того, Русскому обществу пароходства и торговли было велено отозвать с линий все свои корабли, которые уже при строительстве были запланированы для использования в случае нужды в качестве вспомогательных крейсеров. На них даже были сделаны специальные подкрепления под палубу для быстрой установки орудий. Также было официально объявлено, что русским подданным рекомендуется покинуть пределы Великобритании и ее колоний. Ну и до кучи войска Московского военного округа известили о скорой передислокации в Туркестан для «подкрепления действующих там русских войск», но всякому имеющему мозги было понятно, что главной целью столь крупных сил, сосредотачиваемых так далеко на юге, является жемчужина Британской короны — Индия. И всем сразу стало ясно, что война — вот она, уже стоит на пороге.

Я же занялся сразу двумя проблемами — подготовкой флота к войне и разбором накопившихся завалов в личных делах. И самую большую проблему мне вывалил Чичагов. Он появился у меня на следующий день после моего разговора с братом. За прошедшие с нашей встречи полтора года Дмитрий Николаевич успел не только побывать в САСШ, как мы и уговорились, но еще и посетить Бельгию, имевшую крупные сталелитейные предприятия, Францию и Германию. А также смотаться к станице Магнитной. Вот оттуда-то он и привез мне проблему, о которой я ранее не подозревал… Рассказывал мне о ней Чичагов эмоционально, образно, но весьма точно — как архитектор. А я сидел за столом и рассеянно играл карандашом. Что еще оставалось делать, если, похоже, все мои планы накрылись медным тазом? У меня банально не вырисовывается экономика. Я стиснул зубы. Нет, ну надо же! Вроде все предусмотрел, кроме одного — острейшего недостатка топлива. Дело в том, что в степях на севере Казахстана очень плохо с топливом, а климат резко континентальный. И Чичагов прямо поставил передо мной вопрос: каким образом я собираюсь обеспечить выживание нескольких тысяч, а то и десятков тысяч человек, занятых на стройке в степи? Причем это был первый из вопросов. Поскольку основное промышленное, а затем и гражданское строительство, как раз вследствие отсутствия достаточного количества леса, планировалось развернуть из кирпича и бетона, опять же вставал вопрос о топливе для кирпичных и цементных заводов. Чем кирпичи обжигать-то? И взять уголь было негде. Приуральские месторождения скудны, гигантские запасы Кузнецкого, Печорского, Тунгусского бассейнов еще даже неизвестны. Доставлять уголь с юга России? Да с таким извилистым маршрутом он золотым станет, никаких денег не хватит. Везти лес? Та же картина. Нет, что лес все равно придется везти, в этом у меня сомнений не было, но я планировал везти его как строительный материал. Причем я собирался строить сушки и пилорамы прямо в местах вырубки, где-нибудь неподалеку от Челябинска, и доставлять железной дорогой уже готовый брус, доску и, возможно, фанеру. Но везти железной дорогой дрова для отопления… А какие еще варианты?

Я поднял глаза на руководителя своей группы архитекторов:

— И что вы предлагаете?

— Не знаю, ваше высочество, — развел руками Чичагов.

Я вздохнул. Черт! Опять самому голову ломать. Что ж, значит, надобно пересчитывать все диаграммы Ганта[25] в сторону большей параллельности действий… или последовательности. Но это означает потерю времени, возможно катастрофическую, если Русско-японская война состоится примерно в те же сроки. Нет, скорее надо пересчитать на большую параллельность. И хотя это вызовет серьезное удорожание проекта, да еще отнесет основные затраты на период, когда доходы от трансваальского золота еще только начнут поступать, — вариантов нет. Но осилю ли? Надо считать… Ладно, все равно с налету эту проблему не решить. Хотя Дмитрий Николаевич — молодец, молодец! Не говоря уж о том, что в своем относительно преклонном возрасте умудрился лично прокатиться до Магнитной, да еще и такую проблему вскрыл…

— Спасибо, Дмитрий Николаевич. Сейчас я не готов озвучить вам свое решение. Одно могу сказать точно — продолжайте работать. И кстати… — Я позвонил в колокольчик.

Дима Нессельроде тут же появился на пороге.

— Дима, Пироцкий далеко?

— Нет, Алексей Александрович, в угловой гостиной.

— Отлично! Позови его сюда. — Я перевел взгляд на Чичагова. — В общем, так, Дмитрий Николаевич, придется вам серьезно расширять проект.

— Расширять? — Лицо Чичагова сделалось озадаченным. Похоже, он был уверен, что изложенные им трудности заставят меня серьезно ужаться, если не совсем отказаться от своих планов, а тут такое заявление…

Я усмехнулся. А вот шиш! Я же не на собственный карман работаю. Прелести необременительной светской жизни в самых роскошных городах мира — в Париже, Нью-Йорке или там Венеции — мне и так вполне доступны и не очень нужны. Мне другой кайф подавай — нагнуть, как писал незабвенный Владимир Ильич, «объективные законы общественного развития». Тем более что я ему ни на грош не верил. Ну не проверяется его теория на мышах, права бабка…[26] Так что, мы, конечно, еще посчитаем, но «генеральная линия партии» вполне понятна. Что ж, значит, при самом неудачном для меня развитии событий мои заводы будут у меня отобраны. В казну ли, кредиторами ли — не важно. И даже если эти кредиторы будут иностранцами… да и хрен с ним. В таком случае начну помогать деньгами и всем, чем можно, большевикам. А уж они потом все национализируют. Зато заводы — будут, и не придется с такими жертвами строить их через сорок лет.


— Разрешите, ваше императорское высочество?

— Заходите, Федор Аполлонович, — кивнул я. — Здравствуйте. Дмитрий Николаевич, позвольте представить вам господина инженера Федора Аполлоновича Пироцкого. А вам, господин инженер, я представляю Дмитрия Николаевича Чичагова — великого, не побоюсь этого слова, архитектора. Господин Пироцкий будет строить неподалеку от проектируемого вами города плотину и… — Я запнулся и пожевал губами, привыкая к мысли о том, что решил пойти ва-банк. Для производства тонны стали требуется, по разным оценкам, от двадцати до двухсот тонн воды, так что без водохранилища и, соответственно, плотины никак было не обойтись. — Гидроэлектрическую станцию!

В глазах Чичагова и Пироцкого появилось недоумение. Дело в том, что гидроэлектростанций в этом мире еще не было. Вообще. Нигде.

— Господа, — остановил я готовые сорваться с уст обоих вопросы. — Все объяснения потом. Я вам озвучил свои планы, а конкретно мы будем разговаривать чуть позже. Так что я вас более не задерживаю.

А к вечеру я понял, как мне не хватает Каца. Несмотря на то что я задействовал двух его помощников — тоже были ребята не промах, — да еще и вызвал троих расчетчиков с арифмометрами, нужная цифра все никак не вытанцовывалась. Ибо я хотел сразу начать тянуть железнодорожные ветки к Экибастузу, Джезказгану и Альметьеву. И сразу закладывать медеплавильное производство, нефтедобычу и нефтехимию. А это требовало бюджета почти в одиннадцать миллионов рублей в первый же год. У меня же, даже после резкого взлета моего кредитного рейтинга на внутреннем и международном рынке, связанного с трансваальским золотом, после всех затрат на трансваальские проекты выходило не более девяти, максимум десяти миллионов. Да и они пока, до разрешения проблемы с Англией, были призрачными… Будь здесь Кац — он бы деньги нашел. Точно.


Следующие два месяца пролетели в заботах о предстоящей войне с Англией. Мои проекты как-то двигались без меня. Отчеты-то я по вечерам все-таки пытался просматривать, но ничего предпринимать по ним у меня времени не было, потому как для большинства решений требовалось выехать на место и разобраться более подробно, я же безвылазно сидел в Петербурге и покидал его только по делам флота. Так, в июле пришлось с эскадрой в составе первой линейной дивизии и кораблей охранения выдвинуться к Аландам и проторчать там почти неделю, грозно шевеля пушками в сторону вошедшей в Балтику эскадры англичан. Все ограничилось игрой нервов, но было страшно. Честно. Иначе же было нельзя. Я знал, что могу погибнуть в случае реального боя с английской эскадрой и что это поставит огромный и жирный крест на всех моих планах и на том будущем России, которого я хотел добиться. И прекрасно понимал, что мое присутствие в данном месте в данное время для флота бесполезно. Но я должен был так поступить. Ибо если я отсижусь на берегу, никакие мои преобразования во флоте не будут пользоваться популярностью, потому что для всех я так и останусь «испугавшимся флотоводцем». Так что я крутился как белка в колесе…

Зато флотскими проектами удалось заняться вплотную. Макаров наладил дела на опытовой станции достаточно неплохо. Единственное, что сделал я, — это состыковал отдел судовых двигателей и торпедный отдел. И там, и там активно трудились над турбинами, так на хрен запараллеливать работы? С остальным никаких поправок не потребовалось. Ну, на мой не слишком флотский взгляд. Проблема была только в том, что сам Макаров в преддверии войны с Англией отчаянно рвался в бой: «Хоть миноноску дайте — но в действующем флоте!»

У Попова в Кронштадте по-прежнему было глухо. Нет, он представил мне еще несколько приборов, в том числе и только что законченный им «электрический вибратор» (я едва не поперхнулся, услышав это название), изготовленный по образцу, предложенному немецким ученым, профессором физики университета в Карлсруэ Генрихом Герцем. Но ни о какой радиосвязи и речи не шло. Неужто я его все-таки сбил?..

Слегка отчаявшись, я попытался хоть как-то подтолкнуть Александра Степановича в нужном направлении. Улучил момент и, поднеся руку к работавшему «вибратору», некоторое время наблюдал за волосками на ней, то придвигая ближе, то удаляя. Попов смотрел на мои манипуляции со снисходительным интересом.

— Вот ведь как, — удивленно произнес я. — Вроде бы и не касаюсь этого вашего «вибратора», а волоски на руке все одно дыбом встают. Интересно, интересно… А можно его сделать чуть пошибче? Чтобы волосы на большем расстоянии так топорщило?

— Можно, но зачем? — изумился Попов.

— Ну, руку-то незачем, а вот придумать аппарат, который топорщило бы так же, как волоски, было бы славно. Только подальше, конечно, чем сейчас.

Попов недоуменно уставился на меня. Я пояснил:

— Так ведь можно с корабля на корабль сигналы в тумане передать или ночью, когда фонари включать нежелательно. Скажем, противник рядом, а нам надобно скрытность сохранять…

И тут Александра Степановича, похоже, зацепило. Он вытянул руку и уставился на волоски, вставшие на ней торчком. Я молчал. Больше говорить ничего не буду — Попов должен считать, что до всего дошел сам, а то еще начнет тянуть меня в соавторы. Мне этого не надобно. У меня и так проблем выше крыши, чтобы еще и гениальным изобретателем в разных областях прослыть.

Морской полк разочаровал. Нет, он был уже сформирован и даже неплохо обучен, но до тех показателей, которые я поставил перед Рыльским, было ой как далеко. Пятидесятиверстный марш преодолели всего лишь шестьдесят процентов рядовых и унтеров и не более половины офицеров. Треть солдат вообще не умели плавать, а из тех, кто умел, выйти на дистанцию в милю ни один не рискнул. Отстрелялись также из рук вон плохо. Ножевого боя никто не знал, а пластунским худо-бедно владели человек пятнадцать, которых тренировал сам есаул Хряпов. Я три дня с каменным лицом гонял всех в хвост и гриву, затем устроил разнос офицерскому составу и дал еще полгода. После чего уехал в Петербург — продолжать подготовку к войне…

В конце августа ко мне приехал выпросившийся от начальства Мосин. Его стажировка закончилась, еще когда я только отправлялся в Трансвааль, и с того момента он успел много чего напридумывать. Мы целый вечер просидели с ним, обсуждая его изобретения, причем я не столько давал советы — откуда мне что знать в конструировании оружия? — сколько задавал… всего два вопроса: «А это не сломается в самый неподходящий момент?» и «А не шибко ли дорого это обойдется?». Впрочем, задавал не зря, потому что после них Сергей Иванович, как правило, резко замолкал и начинал яростно теребить бороду.

Единственная интервенция, которую я рискнул ему сделать, — это небольшой рисунок, набросанный мною после дифирамбов Мосина пулемету Максима, с коим он ознакомился, будучи в Англии. Мосин исчеркал множество листов своими проектами пулемета, построенными так же на принципе использования отдачи. Я долго его слушал, а затем взял листок и нарисовал… поршень паровой машины.

— Что это, Алексей Александрович? — недоуменно спросил Мосин.

— Вообще-то поршень паровой машины, — признался я.

Он пару минут разглядывал мой рисунок, как видно пытаясь понять, к чему бы это, затем осторожно спросил:

— Вы хотите, чтобы я занялся усовершенствованием паровой машины?

— Ну что вы, Сергей Иванович, — рассмеялся я, — упаси боже! Просто, когда вы мне рассказывали об использовании отдачи для перезаряжания оружия, я вдруг подумал: то, что творится в стволе ружья при выстреле, очень напоминает то, что происходит в цилиндре паровой машины. А там использование образующейся энергии идет несколько по-другому.

Мосин еще некоторое время подумал и качнул головой:

— Да, я вас понимаю, но в стволе роль поршня играет пуля, которая и исполняет свою работу, улетая к цели, и никакой более поршень в ствол ружья не засу… — Он уставился на меня, похоже оторопев от какой-то пришедшей ему в голову мысли.

Я молчал. А Мосин спустя несколько секунд схватил мой листок, торопливо нарисовал над поршнем и цилиндром ствол и вылетающую из него пулю, а затем двумя яростными движениями соединил поршень и ствол схематической трубкой.

— Господи, — прошептал он, — как интересно-то…

Так что я проводил его полным новых идей и проектов.

Несколько раз встречался с племянником, но на бегу. Николай во всей этой суете чувствовал себя потерянным, однако досаждать мне не решался — видел, что я весь в мыле.

А в середине сентября меня вызвал государь и мрачно сунул мне бланк правительственной телеграммы:

— Вот, читай. Граф Розбери, похоже, по твоей милости поста лишился. Это уже новый прислал, Норткот, который граф Иддесли.

Я молча прочитал телеграмму и вернул брату. Если отставить всякие словесные кружева, англичане осведомлялись, какого черта эти русские встали в позу и не пора ли окатить себя бадьей холодной воды и сесть за стол переговоров, чтобы обсудить все возникшие разногласия.

— В Лондон поедешь, — отрезал брат. — Сам кашу заварил — сам и расхлебывай.

### Глава 3

В Санкт-Петербург я вернулся в феврале. И не один. Сопровождали меня Пироцкий, которого я командировал в САСШ к Эдисону, самому разрекламированному электрику мира, на переговоры о производстве и закупке динамо-машин для будущей гидроэлектрической станции, а также привезенный им с собой молодой американский инженер и, как он говорил, изобретатель в области электричества, сербского происхождения по имени (представьте, как я охренел) Никола Тесла!

Тесла, оказывается, перед эмиграцией в САСШ собирался поехать на работу в Россию, поскольку был очень впечатлен русской электротехнической школой и работами таких ученых, как Яблочков, Лачинов, Чиколев. Но один из администраторов Континентальной компании Эдисона в Париже, в которой он работал в то время, Чарлз Бечлор, относившийся к нему хорошо, что Никола очень ценил, уговорил его ехать в САСШ. Он поехал. И хлебнул там полной мерой. После того как Тесла устроился в компанию Эдисона и проявил себя, тот пообещал ему пятьдесят тысяч долларов, если молодой сотрудник усовершенствует его генераторы постоянного тока. Тесла воодушевленно принялся за работу и добился впечатляющих успехов. А Эдисон его кинул, да еще и посмеялся, заявив, что этот эмигрант плохо понимает американский юмор. Оскорбленный Тесла уволился из компании Эдисона. Но его тут же нашли новые работодатели и предложили создать свою компанию, занимающуюся становившимся все более модным электрическим освещением. Тесла, который еще при работе над заданием Эдисона понял, что более технологично будет использовать не постоянный, а переменный ток, предложил партнерам сразу начать двигаться в этом направлении. Однако те все еще пребывали в благоговении перед гением Эдисона, яро пропагандировавшего постоянный ток, и потому идеи молодого эмигранта их не заинтересовали. Они предложили Тесле не витать в облаках, а заняться делом и разработать проект дуговой лампы для уличного освещения — за солидное вознаграждение. Через год он представил результат. Но обещанных за работу денег снова так и не увидел. Вместо денег ему предложили долю в фирме, созданной для эксплуатации этой лампы… Вторым обманом подряд Тесла оказался сыт по горло и, узнав, что к Эдисону прибыл русский с намерением сделать крупный заказ на электрогенераторы, решил вернуться к первоначальной идее — уехать в Россию. Америка его больше не привлекала. Тесла нашел Пироцкого в гостинице, с жаром выступил перед ним, уговаривая даже не связываться с постоянным током и поручить ему разработку новых генераторов. И смог его кое в чем убедить. Пироцкий сказал, что всего лишь послан с поручением и принять самостоятельное решение не может, однако свяжется со своим работодателем и предложит ему выслушать аргументы Теслы. Я же, услышав фамилию соискателя, велел бросать все дела и мчаться ко мне…

Тесла появился у меня в Лондоне вместе с Пироцким, когда переговоры с англичанами подходили к концу. Англичане «заставили» нас отказаться от заключения договора с Трансваалем и вообще от каких бы то ни было официальных сношений с этим государством. Более того, мы торжественно пообещали, что ни один русский солдат и ни одно русское официальное лицо никогда не переступит границы этого государства. Мои же предприятия там решено было считать частным делом частного лица (ну не дошла еще до них информация, какой масштаб имеют там мои предприятия), и было условлено, что, как только я пересекаю границы Трансвааля, тут же становлюсь этим самым частным лицом, не имеющим права общаться с правительством данного государства как представитель Российской империи. Впрочем, и государством именовать Трансвааль англичане не желали категорически и настаивали на формулировке «голландскоговорящий анклав», имея в виду активно создаваемый ими Южноафриканский союз. Но тут я припомнил им Лондонскую конвенцию 1884 года, на которую они сами все время ссылались. Там Трансвааль именовался государством и никакой ссылки на ограничение его суверенитета или на английский сюзеренитет над ним не было. Ну, кроме обязательства Трансвааля не заключать соглашений с иностранными державами без утверждения британским правительством. Именно на это обязательство англичане и напирали. Я же резонно отвечал, что Россию совершенно не касаются обязательства, которые она на себя не принимала, а никаких обязательств не заключать договор с Трансваалем со стороны Российской империи я не припомню. Между тем англичане выдвинули требования именно Российской империи. Причем в оскорбительно ультимативной форме и угрожая войной… Короче, поскольку присутствовало обоюдное желание, договор, исчерпывающий конфликт, был подписан. И хотя со стороны казалось, что англичане нас нагнули, я-то знал, что на самом деле это было не так. Скорее мы нагнули их. Поскольку англичане были вынуждены скрипя зубами выступить перед нами гарантами независимости Трансвааля. Что ж, возможно, Англо-бурской войны удастся избежать и я смогу заниматься добычей золота дольше отведенных мною же для себя десяти с небольшим лет…

Пироцкий и Тесла прожили в снятом для меня нашим послом особняке почти неделю, прежде чем я смог уделить обоим внимание. Впрочем, я попытался сразу расположить молодого серба к себе, вручив ему сто пятьдесят рублей «в компенсацию беспокойства». Дело в том, что у меня уже в первые дни пребывания в этом мире возникла мысль перетянуть в Россию — работать на меня — кое-каких известных ученых и изобретателей. Но когда Канареев и Курилицин по моей просьбе начали прорабатывать этот вопрос, выяснилось, что с теми, кто уже был достаточно известен (например, Сименс, Эдисон, Пастер), номер пройдет вряд ли — у них уже есть дело, деньги, имя, что дает им полную независимость. Те, кто теоретически мог согласиться, потребовали бы за это о-о-очень большие деньги (ведь ехать надо будет в дикую Азию), отбыли бы здесь год-два, а потом вернулись к себе, и все последующие открытия наших ученых объяснялись бы тем, что у этих русских ажно год или полтора проживал сам Имярек, вот, мол, и смог их, азиатов, кое-чему научить. С теми же, кто еще известен не был, не стоило и заморачиваться. Талант-то у них, конечно, есть, но без определенного опыта, полученного этими людьми в процессе их жизни, не факт, что он раскроется. Нет, конечно, в жизни каждого человека есть некий период, так сказать «разрез», когда он уже кое-что знает и умеет, но еще стоит не слишком дорого и готов стронуться с места, если чувствует большие перспективы. А у некоторых таких периодов несколько. И вот в эти периоды их и нужно брать. Но отслеживать жизнь десятков людей и ловить момент… мне никаких кадров не хватит. Так что пусть все идет своим чередом. Нет, сеть агентов в европейских странах я давно начал формировать. И в пяти из них такие сети уже были — в Англии, Франции, Германии, Голландии и Бельгии (в двух последних они работали вполне легально). И задача следить за даровитой молодежью им была поставлена в числе прочих. Но во-первых, они отслеживали таланты во всех областях — не только в науке, технике, медицине, но и в журналистике, и в юридическом деле. Согласитесь, в случае какой-либо конфронтации ловкие манипуляторы общественным мнением и юристы, способные ввергнуть газеты, выражающие невыгодную тебе точку зрения, в кошмарные судебные разбирательства, могут прийтись очень кстати. А во-вторых, в приоритете у этих агентов был промышленный шпионаж. Тем более что в это время заниматься им было одно удовольствие. Ну не принято здесь было хранить секреты — наоборот, едва кто-то разрабатывал какую-нибудь новинку, тут же бежал представлять ее на региональной, общенациональной или очередной всемирной выставке, где с удовольствием заключал контракты на поставку своей технологии в любую страну. Открытость существовала и в частной жизни. Скажем, инженер из компании Круппа вполне себе спокойно мог поделиться тонкостями свежеразработанной технологии со своим приятелем за чашечкой кофе.

И вот этим-то необходимо было пользоваться в первую голову. Так что я решил не заморачиваться этим вопросом специально, а пустить его на самотек. Перетащим кого — хорошо, нет — своих вырастим. И вот с Теслой мне повезло. Причем не только с тем, что он попался мне под руку, но и, похоже, с тем, что он сейчас находился как раз в таком вот «разрезе»…

Обстоятельный разговор с Теслой у меня состоялся перед самым отъездом в Россию и завершился к обоюдному удовольствию. Тесла согласился работать на меня. Я же пообещал поставить ему и Пироцкому конкретную задачу по пути в Санкт-Петербург, а пока попросил изложить его соображения по развитию электрической техники в письменном виде. Что он и сделал, предоставив мне довольно объемистый труд на английском языке перед самым отплытием из английской столицы.

В Лондон за мной был прислан крейсер «Дмитрий Донской», который уже никоим образом нельзя было называть однотипным с «Владимиром Мономахом» — слишком много у них появилось отличий. К тому же «Донской» был заметно комфортабельнее «Мономаха» за счет более развитой надстройки.

Сразу после отхода я заперся у себя в каюте и принялся читать труд Теслы. А потом и черкать его. Однако, закончив, я решил никаких уточнений не высказывать. Похоже, слухи о гениальности Теслы вовсе не были результатом рекламы, как я опасался (например, тот же Кольт был отнюдь не изобретателем револьвера, как считают многие, а просто конструктором-оружейником, пусть и одаренным, но не самым-самым, всего лишь одним из многих, действительные же его таланты лежали в области бизнеса и маркетинга). Уже на следующее утро после выхода из Лондона я пригласил господ Пироцкого и Теслу на завтрак вместе с офицерами корабля и составом моей делегации, которая уменьшилась на нескольких человек.

Мне очень не понравилось, что и я, и государь в процессе только что закончившегося конфликта имели слишком мало сведений о ситуации в Англии. К тому же я вдруг вспомнил, что второй съезд РСДРП, с которого КПСС и вела отсчет своего существования, состоялся именно в Лондоне. (Спросите, откуда я это знаю? Ну так в мое время страшно научная дисциплина под названием «Научный коммунизм» входила в перечень обязательных для изучения во всех высших учебных заведениях от политехнического института до военного училища. Равно как марксистско-ленинская философия, политэкономия и история КПСС.) Да и вообще, сей английский городок был землей обетованной для всякого рода шушеры, сдернувшей из родных пенат по криминальным, политическим или иным непотребным поводам. Потому я решил организовать здесь не одну, а несколько не связанных друг с другом разведывательных сетей, имеющих пусть и в чем-то пересекающиеся, но по большей части отличные задачи. А в этом случае задействовать для организации новых сетей уже имеющуюся было невозможно. Так что парочка членов моей делегации, вернее, моих личных помощников из числа подчиненных бывшему штабс-ротмистру Канарееву, которых я прихватил с собой из Санкт-Петербурга в качестве свиты, подзадержалась в Лондоне с целью создания условий для развертывания еще двух разведывательных сетей. Одна должна была заняться сбором сведений в высших сферах британской политики и экономики, а также прикармливанием журналистов и газетчиков, вторая — присматривать за уже существующими и будущими эмигрантами и борцами с «кровавым царским режимом». Ни один из двух агентов на роль резидента предназначен не был — они уже засветились рядом со мной, — но кое-что для облегчения начального этапа деятельности резидентов оба сделать могли. Впрочем, та сеть, которая уже действовала в Лондоне, им сейчас все равно не помогла бы, потому что они вплотную занимались одним делом. И имя ему было — Хайрем Стивенс Максим, эмигрант из САСШ…

После общего завтрака я пригласил Пироцкого и Теслу к себе для более обстоятельного разговора.

— Итак, господин Тесла, я прочитал ваш труд. И скажу сразу, я впечатлен, да так, что готов предоставить вам самые обширные полномочия в исполнении моего следующего задания. — Я сделал паузу и внимательно посмотрел на серба. Тот ответил мне возбужденным взглядом. Похоже, парень почувствовал, что ухватил удачу за хвост. Что ж, флаг ему в руки! Если он меня не подведет, на него точно прольется золотой дождь. — Посылая господина Пироцкого в САСШ, я предполагал, что он не только закажет там оборудование для гидроэлектрической станции, но и наймет фирму, способную такую станцию для меня построить. Однако теперь я изменил решение. Я хочу, чтобы вы, господин Тесла, вместе с господином Пироцким сформировали группу, которая займется подготовкой проекта, а затем и строительством гидроэлектрической станции. Геолога, архитектора и остальных потребных вам специалистов поможет подобрать мой помощник господин Курилицин. Сейчас же я хочу пояснить вам, что мне требуется на выходе, и посвятить в некоторые особенности наших действий. Запишите… — Я замолчал, собираясь с мыслями и ожидая, пока два инженера, русский и серб, приготовятся к записи, а потом продолжил: — Итак, мне нужна гидроэлектрическая станция. Мощность — максимально возможная. Высоту плотины подсчитаете, исходя из наилучшего соотношения достижения максимально возможной мощности при наименьших затратах. Параметры электрической силы, получаемой на выходе… — Я задумался.

Первоначально в мире использовались сети с напряжением 110–127 вольт, но уже к концу XX века стандартным стало напряжение 220–240 вольт. Мое детство как раз пришлось на времена подобного перехода, когда одной из почти непременных домашних принадлежностей стал трансформатор. Вызвано это было тем, что некоторые сети в старых домах все еще выдавали 127 вольт, другие — уже 220, и образцы бытовой техники, наиболее распространенными из которых были электрические утюги и холодильники, также встречались с рабочим напряжением разных стандартов. Вот и гудели по всем квартирам трансформаторы, запитывая от бытовой сети 220 вольт холодильник, рассчитанный на работу при напряжении в 127 вольт, или утюг с рабочим напряжением 220 вольт — от сети в 127 вольт. Даже такой анекдот ходил: «Мой папа — трансформатор. Получает 220, домой приносит 127. А на разницу гудит!» И какой стандарт мне выбрать? Лучше последний, как более прогрессивный, но могут ли имеющиеся сейчас технологии производства кабелей и электроаппаратуры создать безопасные образцы, готовые работать под это напряжение? Вопросы, вопросы… Ох, чувствую, понесло меня. Ладно, озвучим, а там дальше ежели что — поправят. Тот же Тесла. Он с Эдисоном ругался — и тут не оробеет.

— Итак, параметры тока в бытовой сети — 220 вольт и 50 герц, в промышленной — 380 вольт и…

— Простите, господин великий князь, чего? — тут же недоуменно сказал Тесла.

Я запнулся. Вот черт, я даже не удосужился уточнить, известны ли уже привычные мне единицы измерения… С какой я прокололся? С вольтом или герцем? Инженеры молча смотрели на меня, ожидая разъяснений. Я же лихорадочно вспоминал все, что мне известно о людях, в честь которых были названы эти единицы измерения. Про Герца я не помнил абсолютно ничего, кроме того, что вроде как господин Попов недавно демонстрировал мне «электрический вибратор», собранный по его схеме, а вот Вольт… Вольт был как-то связан с Наполеоном.

Если я ничего не путаю. Значит, скорее всего вольт как единица измерения уже используется, а господин Герц еще трудится вживую.

— Я имел в виду, что частота перемены тока должна составлять пятьдесят раз в секунду.

Лицо Теслы при этом сообщении озарилось неподдельной радостью:

— Значит, вы согласны со мной насчет предпочтительного использования переменного тока?

— Да, но не только, — мотнул головой я. — Скажем, возможно, в некоторых агрегатах, работающих от аккумуляторов и даже генераторов, но не постоянного действия, а используемых как вспомогательные механизмы, постоянный ток предпочтительнее. Однако не будем углубляться в дебри… Еще хочу сказать, господа, я очень надеюсь на вашу помощь в разработке и производстве динамо-машин и электрических двигателей, а также иных устройств, тех же электрических лампочек. Для чего я предлагаю вам долю в будущем предприятии по их производству. Ну и в самой гидроэлектрической станции тоже. Размеры же ее мы с вами будем обговаривать по итогам вашей работы по постройке этой станции.

Пироцкий и Тесла переглянулись: ого, грядут очень неплохие деньги!

— Поэтому, когда вы будете заказывать оборудование для станции, постарайтесь, во-первых, оснастить ее самыми передовыми приборами и механизмами, лучше всего усовершенствованными вами, и во-вторых, сохранить наш приоритет. Так что продумайте, какие машины и где будете заказывать. Возможно, что-то стоит делать здесь, в России, в каких-нибудь мастерских. Мы можем их даже предварительно выкупить, поскольку электромеханический завод начнем строить никак не ранее чем лет через пять — и это еще по самым оптимистичным подсчетам. Выкупленные же предприятия вполне можно использовать не только для производства, но и для подготовки кадров для нашего будущего завода. Потому необходимо сразу же предусмотреть создание там специального училища.

Тесла и Пироцкий снова переглянулись, но опять промолчали.

— На этом, господа, я сегодня закончу. Пока мы идем до Петербурга — думайте, обсуждайте, советуйтесь, а по прибытии туда я дам вам неделю на то, чтобы сформировать группу и прикинуть первоначальную смету. После чего жду вас у себя.


По прибытии в Питер я доложился брату, поприсутствовал на паре совещаний в Зимнем и на заседании Государственного совета, а затем вплотную занялся своими делами. Первая пара кораблей для Русско-трансваальского торгово-промышленного общества уже достраивалась и должна была сойти с верфи не позднее середины лета, и я собирался отправиться в путь вместе с ними, причем беззастенчиво используя служебное положение — в составе крейсерского отряда. Ну а как иначе-то? Чай, судно, груженное золотом, будем конвоировать. Так что до середины, в крайнем случае до конца лета мне предстояло разобраться со своими делами.

В Трансваале, судя по скупым докладам Канареева, также все было в порядке. Первая партия оборудования, заказанного в САСШ, уже прибыла на прииск и сейчас как раз устанавливалась. Железная дорога вовсю строилась, бельгийцы начали тянуть ее с двух сторон — из Претории Филадельфии и из Лоренсу-Маркиша; закончить стройку они обещали к концу года, в точности к тому моменту, как пойдет основной поток оборудования. Рабочих рук на стройке было хоть отбавляй — мои партнеры по акционерному обществу нагнали туда столько негров, что даже не хватало инвентаря. Поэтому работали в две смены.

Первым делом, пока снова не нырнул в текучку, я решил посетить свежепостроенное здание общежития Общества вспомоществования в получении образования сиротам и детям из бедных семей. (Его только что закончили строить, а заселять собирались в августе, под начало нового учебного года. Пока же там вовсю шла отделка.) Ну и, естественно, те общежития, в которых студенты жили сейчас.

Помощью общества сегодня пользовались уже более пятисот сирот и юношей из бедных семей, обучающихся на первом, втором и третьем курсах университета и различных институтов. По докладам комендантов общежитий, коих в Санкт-Петербурге насчитывалось три, особенной революционной агитации в их стенах не велось, да и популярностью оная среди насельцев не пользовалась. Во-первых, большинство выходцев из низов держались за предоставленный им шанс зубами и отвлекаться на всякие возвышенные бредни не собирались. Им надобно было устроиться в этой жизни и помочь бедовавшим семьям, а не думать о всеобщем счастии, как скучающая дворянская молодежь. Так что двоих, кои все-таки были отчислены по данному поводу, сдали свои же. Ну и во-вторых, моя идея насчет Сакмагонских дозоров оказалась вполне плодотворной. Этой работой занимались с удовольствием и к пропагандируемой в ее рамках идеологии относились серьезно. Более того, у нас уже появились последователи, которых я не финансировал. Так, в Питере насчитывалось более двадцати Сакмагонских дозоров, и я помогал только двенадцати из них. Хотя эти двенадцать были самыми многочисленными — в каждом не менее сорока человек. В Москве всего было семь таковых, из них пять моих. В Киеве же, Минске, Ярославле, Вологде и Нижнем Новгороде я не финансировал ни одного Дозора. А между тем они там тоже были. Хотя сказать, что мы совсем уж непричастны к их возникновению, было нельзя. С моей подачи были разработаны принципы деятельности, которые, кроме соблюдения в быту некоего кодекса, являвшегося смесью десяти заповедей Моисеевых и принципов работы Тимура и его команды, описанной в бестселлере Гайдара времен моей юности, включали в себя еще и общие цели и задачи, и низовую структуру региональной организации. Принципы всероссийской тоже были разработаны, но нигде пока не засвечены. Я надеялся на инициативу снизу, которую надобно будет только немного подправить. И эта инициатива меня не подвела… Все вышеизложенное было опубликовано в брошюре, входившей в «Библиотечку сакмагона». В нее же входило уже более дюжины тонких книжиц по истории России, которые Иловайский со товарищи написали в простой, занимательной и поучительной манере. Купить их можно было в любой книжной лавке. Кроме того, были разработаны форма и атрибутика — от горна и барабана до галстука и головного убора, дизайн которого придумал молодой, но уже известный художник Виктор Михайлович Васнецов, пока еще не написавший картину «Три богатыря». Кстати, упомянутый головной убор очень напоминал известную буденовку. Впрочем, как я припомнил, ее тоже вроде бы придумал Васнецов, но гораздо позднее, во время Первой мировой войны, а большевики просто пустили в дело уже изготовленную форму нового образца…

Так что планируемое в конце лета заселение нового комплекса зданий, где были предусмотрены все условия для деятельности Сакмагонских дозоров, должно было еще более подтолкнуть это направление. К тому же летом намечался съезд (вот и долгожданная инициатива), который и должен был создать общероссийское общественное движение молодежи и юношества — Союз сакмагонских дозоров. Причем у меня почти стихийно образовался глава этого союза — незабвенный Михаил Иванович Драгомиров. Он присоединился к деятельности группы Иловайского по собственной инициативе и, как выяснилось, был не таким уж и редким гостем во всех трех моих общежитиях. Ну и флаг ему в руки. А что — мужик харизматичный, преданный стране и государю, да и острым языком природа не обидела. Эк он про карьеризм в армии-то выразился: «Оный как хрен — с одной стороны, непременно должен быть у всякого офицера, а с другой стороны, демонстрировать его в открытую неприлично». Точнее и не скажешь…

Затем были несколько десятков встреч с господами изобретателями, в предприятиях которых я участвовал, в том числе и с Блиновым, а потом — серьезное обсуждение положения дел с Курилициным.

— Надо менять принципы работы, Мефодий Степанович, — вздохнув, признал я. — Как-то не складывается все. Деньги уходят, а отдачи нет. Не понимаю. Люди же прямо горят на работе, вкалывают по четырнадцать часов, не разгибаясь, а в результате — нет прибыли, финансовая дыра.

— Алексей Александрович, господа изобретатели так устроены, что одни только достоинства своих изобретений видят, а трудности и недостатки, даже если и замечают, считают незначительными и легко исправимыми. А оно ведь не всегда так. Вот я с инженером разговаривал, которого к Блинову приставили, так тот говорит, что на паровой тяге сей аппарат создать считай и невозможно, слишком уж паровая машина громоздка. Надобно использовать иной двигатель — может, электрический.

— О-о, так это… — тут же вскинулся я, но сразу прикусил язык. Да, где-то в это время как раз и начинали свою деятельность некие господа Даймлер и Бенц, а также господин Дизель. Но вот известны ли они уже? Пожалуй, сначала надобно это выяснить. Потому как если пока еще нет и я про них ляпну, а они потом, лет через пять или более, все-таки станут известны — зачем мне лишние вопросы? — Значит, так, Мефодий Степанович. Бери себе еще одного помощника. Пусть начинает отслеживать иностранных инженеров и изобретателей… а может, даже и нескольких помощников. По разным странам. Ну там Германия, САСШ, Англия, Франция, шведов тоже нельзя упускать. Возможно, кого-никого и к себе выдернем. Причем чем раньше мы их найдем, тем дешевле они нам обойдутся. Такая задача уже перед командой Канареева поставлена, но анализом докладов из-за границы пока занимаются постольку-поскольку. Надо же конкретно. А кому это делать, как не тебе? Ты же по нашим изобретателям работаешь, а соответственно их нужды, да и общий уровень науки и техники отслеживаешь. Вот тебе и карты в руки. Авось чего в помощь Блинову и ухватим.

Курилицин посмотрел на меня сожалеющим взглядом. Ну вот только же великий князь плакался, что изобретатели его на данный момент в большой разор вводят, а толку от них никакого, ан нет — вместо сокращения пустых трат еще и иностранных ненормальных решил на свой кошт взять. Никакой же логики у человека!

А затем наступил апрель, и я отодвинул все свои дела, потому что в России произошло знаменательнейшее событие. В Санкт-Петербург приехал Хайрем Стивенс Максим.


Максим уже около года был главным заданием моего руководителя сети промышленного шпионажа в Лондоне. Я велел собрать о нем все возможные сведения, отслеживать его дела, его финансовые проблемы и вообще пытаться исподтишка, ни в коем случае не светясь, а используя двойную и тройную страховку, создавать Максиму трудности в его деятельности. Ну, скажем, в какой-нибудь газетке появляется статья о том, что господин Максим — несостоятельный должник, чья репутация держится только на созданном им самим имидже успешного предпринимателя и изобретателя, который на самом деле не имеет никакого отношения к действительности, поскольку господин Максим всего лишь ловкий мошенник, выдающий за свои изобретения либо пустые подделки, либо изобретения других людей. Именно вследствие этого Максиму и пришлось бежать из САСШ, где ему грозило преследование по суду со стороны одного из таких ограбленных изобретателей, господина Эдисона, — тот оказался достаточно влиятельным человеком, чтобы не поддаться запугиваниям со стороны господина Максима, и бросил ему вызов. Так вот, в случае, если бы кто-то начал выяснять, откуда такие сведения и кто заплатил корреспонденту, максимум, что удалось бы выяснить, так это, что заказчик имел немецкий акцент. А следующая заметка подобной направленности уже была профинансирована заказчиком с французским акцентом, но тот при разговоре упоминал Льеж. И так далее. К тому же удалось инициировать запрос в несколько банков, занимающихся финансированием проектов Максима, от английского казначейства о его финансовом состоянии и пустить об этом слух. Так что в Россию Хайрем Стивенс прибыл в несколько раздерганном состоянии.

Первые показательные выступления пулемета Максима, именуемого здесь автоматической одноствольной картечницей, состоялись 11 апреля. Их результаты, прямо скажем, никого из присутствовавших на них господ военных не впечатлили. Меня, кстати, тоже. Ну сырая была пока еще конструкция, что сказать… Хотя я, в отличие от остальных, точно знал, какой она станет в будущем. Но скептицизм, публично выражаемый военными, был мне только на руку. Оставалось дождаться второй части испытаний, назначенной на 18 апреля…

Я появился, когда испытания уже закончились. Обставлено это было великолепно: сначала в распахнутые двери манежа валом повалили казаки, морские офицеры, студенты, адъютанты и так далее, а затем в дверях появился величественный я. Гамма эмоций, отразившаяся на лицах при нашем появлении, была от полного неудовольствия до абсолютного восторга. Но я внимательно наблюдал только за одним лицом — самого Максима. А его лицо озарилось надеждой. Ну еще бы, этот несомненно талантливый человек находился в весьма стесненных обстоятельствах (и во многом по моей вине). Вынужденный эмигрировать из САСШ, он несколько лет назад обустроился в Великобритании и сейчас проживал все заработанные на родине деньги, активно занимаясь совершенствованием своего давнего творения — автоматической картечницы. Максим был талантливейшим предпринимателем, поэтому презентации его нового оружия проходили с невиданным размахом и привлечением первых лиц государств. А это требовало средств, и немалых. Заметная часть их к тому же к настоящему моменту была заемной. Уж что-что, а финансовое состояние господина Хайрема нашего Максима мои ребята отслеживали четко. И это открывало передо мной очень неплохие возможности для игры…

— Ну что тут у вас, господа? — скучающим тоном произнес я, сделав вид, что с трудом подавил зевок.

Военные переглянулись, затем старший из них, генерал-фельдцейхмейстер, явно припершийся на испытания только вследствие того, что до него дошел слух о моем желании на них поприсутствовать, поклонился и начал:

— Ваше императорское высочество…

Я нетерпеливо дернул рукой:

— Извольте по-английски, генерал. Надо, чтобы наш глубокоуважаемый гость, мистер Максим, тоже слышал, как вы оцениваете его творение, или… — Я рассеянно огляделся. — Ладно. Здесь, в конце концов, больше русских, и все мы хотим узнать ваше мнение о новой картечнице. Поэтому… — Я окинул взглядом толпу, как будто разыскивая кого-то. — О-о, Андрюша, мне кажется, ты сносно говоришь по-английски.

— Так точно, ваше императорское высочество! — грянул один из молодых людей, проходивших, так сказать, по ведомству бывшего штабс-ротмистра, и выпятил грудь, изображая из себя этакого старательного, но туповатого служаку.

— Ну так встань рядом с гостем и переводи ему все, что тут будут говорить. — Я повернулся к генералу, по новой натянув на лицо маску скучающего великосветского бездельника. Сыграть предстояло очень тонко.

Несмотря на некоторый успех, сопутствующий Мосину, активно взявшемуся за разработку пулемета на принципе отвода части пороховых газов через отверстие в канале ствола, я после долгого размышления пришел к выводу, что альтернативы пулемету «Максим» для вооружения русской армии в настоящее время нет. При существующем уровне технологий никакой другой образец пулемета не сможет в следующие двадцать — тридцать лет обеспечить необходимый уровень надежности и безотказности. Наш преподаватель по военной истории подполковник Ишмаев рассказывал, что то ли в самом конце этого века, то ли в самом начале будущего XX-го, то ли в Англии, то ли в США (ну не помню я точно, лет-то уж сколько с моих занятий прошло) пулемет «Максим» на некоем подобии ресурсных испытаний отстрелял без особых проблем пятнадцать тысяч (!) патронов подряд. И где вы еще найдете такую «живучесть»? Причем опять же, заметьте, достигнуто это было на вполне себе нынешней технологической базе. Так что «Максим» и еще раз «Максим». Другое дело, что, как нам рассказывал тот же подполковник Ишмаев, стоил этот пулемет для русской армии три тысячи рубликов за штучку, из которых себестоимость пулемета составляла где-то семьсот пятьдесят — восемьсот пятьдесят рублей. Остальное — выплаты за патент. Уж не знаю, на какую дату эта цифирь, но задачей минимум являлось заметно снизить цифры патентных выплат при производстве пулеметов. А задачей максимум — выкуп патента. И для приведения клиента в психологическое состояние, при котором выполнение этих задач окажется максимально возможным, я как раз и подвел к нему Андрюшу. Причем он был только первым из…

Между тем генерал передо мной заливался соловьем:

— …одиннадцатого апреля было выпущено триста пятьдесят пуль с восемью задержками, нынче — четыре серии в шестьдесят, семьдесят пять, сто и полная лента в триста тридцать три пули с девятью задержками и тремя поломками… испытанная картечница представляет более сложный механизм, нежели испытанные у нас картечницы, стреляющие от движения рукоятки… в минуту выпускалось около трехсот сорока выстрелов. Между тем как из пятиствольной картечницы Норденфельда можно выпустить по триста пятьдесят пуль в минуту, и без задержек. Кроме того, при порче механизма картечницы Максима орудие на некоторое время перестает действовать; между тем как пятиствольная картечница при порче механизма одного из стволов безостановочно продолжает стрелять из других… Вследствие большой сложности механизма одноствольной картечницы Максима сравнительно с пятиствольной Норденфельда, у нас уже испытанной во всех отношениях и большим числом выстрелов, в первой можно ожидать более частых неисправностей…

И тут раздался голос самого Максима:

— Your Highness…[27]

Генерал прервался и недоуменно покосился на перебившего его изобретателя. Впрочем, он был не одинок: на американца уставились все.

— Вы не хотели бы лично испытать мое изобретение? — Андрюша переводил достаточно быстро, но поскольку они с Максимом говорили на два голоса, у меня было достаточно времени, чтобы точно сыграть лицом переход от абсолютной скуки к некоторому интересу. Нет, я не переоцениваю свои актерские способности, они вполне себе средненькие, но бог ты мой, кому здесь в голову может прийти, что великий князь, член императорской фамилии и прочая, прочая, вздумает изображать нечто перед каким-то там изобретателишкой?..

— Испытать?.. — Я задумчиво ударил лайковыми перчатками по левой руке. — А почему бы и нет?

И мы всей толпой двинулись к установленному на идиотской треноге пулемету, заметно отличавшемуся от того образа, который сложился в голове у каждого из нас по фильмам и увиденному в музеях или на реконструкциях сражений Великой Отечественной. Я уселся на сиденьице, закрепленное на тыльной, длинной опоре треноги, ухватился за рукояти и подвигал стволом. Рядом хлопотал Максим, размахивая руками, хлопая крышкой ствольной коробки и поясняя мне всякие технические тонкости. Я изобразил на лице легкую досаду. Максим мгновенно уловил мою гримасу и тут же сделал приглашающий жест. Я надавил на спусковой крючок…

Первая очередь окончилась конфузом. Уже где-то на шестом патроне подаватель закусил матерчатую ленту и пулемет заткнулся. Максим скакнул к нему, торопливо откинул крышку ствольной коробки и завозился там. Я же сидел с недовольной миной. Наконец Максим снова захлопнул крышку и, пробормотав извинения, опять сделал приглашающий жест. Я снова надавил на спусковой крючок…

Ленту в триста тридцать три патрона я не отстрелял, потому что пулемет вышел из строя. Сначала он дал четыре задержки, причем две последние разделяло всего патронов девять, а затем окончательно замолк. Впрочем, большую часть ленты он все-таки отстрелял. Навскидку патронов этак двести восемьдесят или триста. Так что с сиденья я поднялся, демонстрируя лицом вполне обоснованную смесь легкого интереса (а как же, в такую игрушку поигрался) и разочарования. Максим тут же торопливо заговорил, что пулемет-де сегодня стрелял уже довольно много, выпустил почти тысячу патронов и загрязнился, поэтому, мол…

— Ах, оставьте, господин Максим, — махнул я рукой. — Тысячу патронов! Сколько, вы там говорили, эта картечница выпускает за минуту? Триста сорок. То есть вы собираетесь продать нам картечницу, которая выйдет из строя через три минуты, после того как начнет стрелять? Смешно! Хотя… — Я обернулся и окинул взглядом агрегат. — Забавно, забавно. Для того чтобы стрелять из вашего орудия, достаточно одного человека, в то время как для картечницы требуется не менее двух…

— Ваше императорское высочество, — послышался голос из толпы окруживших меня офицеров, — дело в том, что триста сорок выстрелов в минуту выведены только вследствие длины используемой патронной ленты. А так сие устройство может выпустить все шестьсот выстрелов за минуту.

Ого, так у господина Максима имеются здесь защитники, готовые даже перечить представителю императорской фамилии?! Отлично, им и поручим разворачивание производства пулеметов. Я благосклонно кивнул:

— Ну тем более. Оружие на полторы минуты стрельбы…

И все вокруг загомонили:

— Совершенно неприемлемо!

— Идея пользования отдачею для заряжания чрезвычайно остроумна, но здесь самострельность вряд ли окажется практичной для боевых целей. Ибо прицеливание ствола, выпускающего в минуту шестьсот выстрелов, невозможно во время стрельбы, не говоря уже о дыме.

— Редкая глупость!

Все перекрыл зычный голос Драгомирова:

— И где нам взять музыкантов, способных переменять направление ствола шестьсот раз в минуту?!

А у меня в голове все время крутилась мысль: точно ли я все помню с этой самой уникальной надежностью «Максима»? Вот же он, у меня в руках, причем изготовленный лично Максимом, то есть с ручной подгонкой деталей и механизмов. И что? Задержка на задержке и поломкой погоняет! Может, ну его на хрен? Напряжем того же Мосина или кого помоложе найдем и сделаем свой. Какой-нибудь СГ или ПК. То есть их устройство я представлял довольно смутно, потому как СГ никогда вживую не видел, а от ПК остались неотчетливые воспоминания по неполной сборке-разборке еще со времен училища. Но неужто ничего пусть и более простого изобразить не сможем? Однако, немного подумав, решил не отступать от плана. Любое новое оружие, как и вообще любое новое техническое устройство, всегда страдает кучей детских болезней. А результаты поздней доработки этого технического устройства я знаю. Так что сомнения — похерить, а изобретателя брать теплыми руками, чтоб не дергался. Тем более что, эвон, Андрюша со скучающим видом ему что-то вещает. Небось рассказывает, что я получил письмо от графа NN, каковой-де сообщает мне о результатах испытания детища господина Максима в Германии. А также о том, что сие изобретение господина Максима не произвело на господ прусских офицеров и генералов никакого положительного воздействия. А вот к нему подключился Петенька. Я усмехнулся про себя: все идет по плану. Петенька выступал не как дуболом, а как интеллектуал. Он должен был сообщить американцу, что, согласно исследованиям господина Драгомирова — извольте взглянуть, господин Максим, вон тот, с роскошными усами и лысиной, наш самый главный военный авторитет! Так вот он провел исследования использования оружия пехоты в Австро-прусской и Франко-прусской войнах и выяснил, что гораздо более скорострельные французские винтовки французам никак не помогли. Потери тех же австрияков от огня пехоты были почти вровень с потерями пруссаков от такого же огня, несмотря на то что в Австро-прусской войне преимущество в стрелковом оружии было у пруссаков. Все решила артиллерия. Да-с. Да и что тут говорить, по воздействию на пехоту ваше орудие, господин Максим, никак не превосходит, скажем, ту же пушку покойного Барановского. Ну посудите сами — скорострельность у ней пять выстрелов в минуту, в каждой шрапнели — восемьдесят восемь пуль, итого выходит на круг четыреста сорок пуль в минуту, больше, чем у вашего орудия, аж на сотню! А дальность? Не-ет, вряд ли кто заинтересуется вашим орудием, господин Максим.

Короче, Андрюша и Петенька сейчас изливали на изобретателя все то, что мы с ними подробно обсудили еще несколько дней назад, а вчера даже порепетировали. Ну а куда деваться-то? Это у меня почти двадцатилетний опыт деловых переговоров, ребята же хоть и талантливы, но пока еще молоды и неопытны. За ними глаз да глаз нужен…

Я двинулся в сторону американца. Честно говоря, Хайрем сейчас выглядел не очень. В глазах этого высокого, сильного мужчины стояла обреченность. Ну еще бы, его рекламная поездка по крупнейшим государствам мира — Великобритании, Франции, Германии и России — закончилась полным провалом. Никто особенно не заинтересовался его скорострельным орудием, разработкой которого он занимался с 1873 года и в которое вложил столько своего таланта, времени и, чего уж говорить, денег. С последними у него в настоящий момент было очень напряженно… Причем, как он понял из пояснений второго молодого русского, его крах был вполне обоснован. Оказывается, здесь, в Европе, уделяют куда больше внимания развитию артиллерии и возлагают на нее куда больше надежд, чем на оружие пехоты. Какой контраст с его родными Северо-Американскими Соединенными Штатами! Любой американец, даже армейский офицер в первую очередь полагается на свой старый добрый кольт или винчестер, а уж потом на пушки, которыми командует какой-нибудь генерал. Кольт-то, он всегда с тобой — не подведет, а пушки могут и не успеть… А он-то все голову ломал, не понимая, отчего его столь великое изобретение встречает повсеместно столь прохладный прием!

Я подхватил господина изобретателя под локоток и осведомился по-английски:

— Ну что, господин Максим, как вам в нашей России?

— Я… — Американец не сразу переключился со своих грустных мыслей, поэтому слегка запнулся и лишь потом попытался перейти на светские темы: — Ну, у вас очень… очень… интересная страна. Климат как в моем родном Сангервилле. У нас там тоже много сосен. Мэн так и называют — Сосновый штат.

— А, ну так вы можете чувствовать себя как дома, — воодушевился я. — А знаете что, мистер Максим, я приглашаю вас завтра на обед. Поговорим об искусстве. Я тут по случаю приобрел несколько работ господина Мане. Очень, очень модный французский художник. Пишет в новом и чрезвычайно модном нынче стиле impression, то есть «впечатление»…

Американец шел рядом, делая вид, что внимательно слушает высокопоставленную особу, а я молол языком, приглядываясь к собеседнику: ему явно было не до светских раутов. Наконец он улучил момент и попытался вернуть меня к своим баранам:

— Ваше императорское высочество, могу ли я рассчитывать, что вы проинформируете его величество о моем изобретении?

Я удивленно воззрился на собеседника:

— А зачем вам это, мой дорогой друг? Вы же сами видите, что ваше изобретение не имеет никакой военной пользы. Нет, в ваших Северо-Американских Штатах против толп диких индейцев — может быть, но на поле боя европейских армий…

— А вы сами не желаете…

Я не дал ему договорить, пренебрежительно махнув рукой:

— Я, дорогой мой, генерал-адмирал, то есть командующий флотом. Мое дело — корабли, а на кораблях царствуют пушки. К тому же, — тут я доверительно склонился к его плечу, — должен вам сказать, что мне сейчас не до кораблей. Вы, наверное, слышали, что в моем охотничьем поместье в Южной Африке обнаружены золотые россыпи. — И я гордо выпрямился.

Максим несколько мгновений озадаченно смотрел на меня, а затем в его глазах мелькнуло нечто…

— Ваше императорское высочество, — воодушевленно заговорил он, — я должен вам сказать, что вы совершенно правы! Это оружие лучше всего покажет себя именно против толп дикарей. Оно…

Я слушал его с легкой рассеянной улыбкой. Главное было сказано. Теперь мистер Максим видел перед собой не столько некое лицо, способное проложить ему дорогу к серьезному заказу, а… «кошелек с ушками». Вот такие простенькие приемчики и создали славу вполне себе незамысловатой психологической методике под названием НЛП. Сначала человек приводится в необходимое психологическое состояние, затем в его подготовленную психику забрасывается несколько «крючков», после чего он сам — не под принуждением, не под гипнозом, вообще без какого бы то ни было воздействия, а лишь реагируя на полученную информацию и вроде как на собственную ее интерпретацию, — поступает так, как тебе нужно. Нет, это не магия, и даже слегка разбирающийся в этом человек вполне может противостоять подобному воздействию, но откуда здесь, в этом времени, найдутся разбирающиеся?..

Обед с Максимом прошел просто блестяще. Вечером Андрей с Петенькой, увязавшиеся за американцем после окончания демонстрации, еще немного обработали клиента, упомянув, что великий князь в принципе мягок и жалует изобретателей — вот недавно выкупил какой-то патент, с коим не знает, что делать, — а также сторонник технического прогресса. Да и сами они готовы поспособствовать тому, чтобы он заинтересовался изобретением господина Максима. Чем ребята усердно и занимались весь обед, расхваливая мне перспективы изобретения господина Максима против толп злобных негров. Я же светски отшучивался.

Наконец в разговор вступил сам изобретатель.

— Ваше императорское высочество, — решительно начал он, — я бы хотел сделать вам предложение купить у меня патент на автоматическую картечницу.

В столовой тут же установилась тишина. Я положил в рот кусочек перепелки, прожевал, проглотил, промокнул губы салфеткой и недоуменно уставился на Максима:

— Значит, вы мне предлагаете купить патент? Но позвольте, друг мой, зачем он мне?

— Ваше императорское высочество, вам совершенно необходимо вооружить охрану своего поместья моими орудиями! — горячо заверил Максим. — Вы же сами сказали, что мое изобретение лучше всего покажется против толп дикарей…

— На это есть пушки, — небрежно отозвался я.

Максим улыбнулся. Похоже, он обдумал аргументацию.

— Пушки для обслуживания требуют нескольких человек, коих придется привезти в дикие земли вместо работников или поселенцев. Их требуется кормить, им требуется платить. Мое же орудие вполне может обслуживаться одним человеком. Далее, превосходство пушек заключается в том, что они способны разрушать укрепления. Дикие же племена не имеют таковых и не имеют привычки их строить…

— Но позвольте, мой друг, зачем мне ваш патент? В конце концов, сколько мне понадобится ваших картечниц для охраны поместья? Пять, десять? Я закажу их вам… — Тут я запнулся и, пожав плечами, добавил: — Конечно же после того, как ваше изобретение станет более надежным. С той надежностью, которая имеется у него сейчас, картечницы Нордфельда, право, будут предпочтительнее.

— Вы не понимаете, ваше императорское высочество! — вскинулся изобретатель. — Сам факт того, что вы будете использовать мои картечные орудия для защиты своего поместья от дикарей, подвигнет других заказать их себе. Так что вы сможете получить доход от продажи моих орудий. И…

— И на каком же заводе мне их производить? — усмехнулся я. — Опять же, сколько таких орудий закажут другие? Пятьдесят? Много — сто. И для сего строить завод? Дороговато выходит… — Я покачал головой и задумался. В столовой снова установилась напряженная тишина, а затем я внезапно спросил: — А сколько вы хотите-то за патент?

Максим вздрогнул, облизнул губы и хрипло произнес:

— Пятьдесят тысяч фунтов стерлингов. И я готов продать права на производство пулеметов только на территории России.

— Ско-олько? — Я ошарашенно уставился на него. Ну наглец! В это время за фунт стерлингов давали более десяти рублей. Он хочет от меня за патент на эту сырую полусамоделку более полумиллиона рублей?! Да я лучше в Мосина вложусь!

— Ваше императорское… — начал Максим.

— А если серьезно? — иронично произнес я.

Американец покраснел, побледнел, выдохнул и тихо произнес:

— Двадцать… пятнадцать тысяч.

Я возвел очи горе. Максим напряженно смотрел на меня.

— Хорошо, — вздохнул я. — Я помогу вам. Испытываю, знаете ли, некую слабость к изобретателям. Но два условия.

Максим подался вперед.

— Первое — вы продадите мне патент на производство пулеметов не только в России, но и, скажем… в Германии. — Я сделал паузу. У Максима задергался глаз. Я молча смотрел на изобретателя.

— Согласен, — наконец выдавил он.

— И второе — вы доведете образец до ума. Во-первых, меня не устраивает надежность, во-вторых, вы переконструируете пулемет под патрон на бездымном порохе, и в-третьих, — я прищелкнул пальцами, — уж больно он у вас тяжелый и громоздкий. Особенно задняя часть, в которой находится механизм. Вы уж как-нибудь попытайтесь ее уменьшить и облегчить. Не в ущерб надежности, конечно.

Максим побагровел и раскрыл рот, попытавшись что-то сказать, но я не дал ему этого сделать:

— Кстати, как скоро вам нужны средства?

Он шумно выпустил воздух из груди и с трудом произнес:

— Мне бы хотелось поскорее.

— Какие проблемы, дорогой друг? — улыбнулся я и приказал адъютанту: — Дима, пошлите кого-нибудь в банк, пусть привезут пятнадцать тысяч фунтов стерлингов. И за стряпчим тоже пошлите. — После чего развернулся к Максиму и снова лучезарно улыбнулся ему: — С усовершенствованием я вас не тороплю. Года вам хватит? Вот через год и предоставите мне для испытаний десять образцов под новый патрон с бездымным порохом. Какой — уточните в нашем Главном артиллеристском управлении. Я не слишком в курсе, что они там планируют. — В очередной раз улыбнувшись, я слегка подсластил пилюлю: — А если представленные образцы меня удовлетворят — заплачу вам за каждый еще по тысяче фунтов стерлингов. Только постарайтесь сделать так, чтобы они были не слишком дороги в производстве.

Что ж, если все пойдет хорошо, я отобью расходы на патент уже при производстве первых пятнадцати пулеметов… Ну ладно, пусть первой сотни или двух — не буду же я с родного государства брать столько, сколько собирался этот кровопийца. А на немецких и вообще заработаю. Просто надо будет зарегистрировать фирму где-нибудь в Швейцарии и официально продать ей патентные права на производство пулеметов на территории Германии, а затем поддерживать эти патентные права года до двадцатого. Ей-богу, патентные выплаты за время Первой мировой войны достигнут астрономических цифр! А просто придержать патент — смысла нет. Уж чего-чего, а пулемет для себя немцы в любом случае разработают. Французы вон без Максима обошлись. Так что пусть хотя бы так заплатят…

### Глава 4

— Да… размах. — Я спрыгнул с подножки вагона и покачал головой. Раскинувшаяся передо мной панорама впечатляла. Причем как размахом, так и убогостью. На пространстве в пару квадратных километров несколько тысяч человек отчаянно махали кайлами и лопатами, выкапывая котлованы, возводя насыпи для будущих внутризаводских и рудничных железнодорожных путей, перетаскивая землю, да не в тачках и носилках, а в чем-то вроде слинга, то есть куска материи, в котором в покинутое мною время продвинутые мамаши таскают детей. А вокруг, по окраинам стройки и увалам, виднелись тысячи… шалашей и просто навесов, между ними кое-где дымились костры.

— И что, они так все и спят в шалашах? — спросил я, поворачиваясь к Чичагову.

Дмитрий Николаевич огорченно покачал головой:

— Не все. У многих шалашей нет. Спят просто на земле. — Он виновато развел руками. — Я же вам докладывал — с лесом проблемы.

— Я давал команду решить вопрос, — зло рыкнул я.

— Его и решили. С топливом, — пояснил Чичагов. — Угля завезли достаточно. Каждой артели выдается месячная норма, достаточная для приготовления пищи. На обогрев они могут закупать его сами по льготной цене — двенадцать копеек пуд. Поверьте, это действительно немного — очень уж дорогая доставка… А вот для постройки бараков или тех же шалашей леса пока нет. Его рубят и сушат. Лесопильни же еще строятся, и поставки начнутся не ранее начала августа. Тогда же приступим к строительству бараков. — Чичагов помолчал. — Но тут вот какой момент. Надо решить, сколько и каких бараков ставить. На зиму нам эти люди не особенно нужны. Где-то с конца ноября и по начало апреля производить работы не будет никакой возможности.

Я посмотрел на архитектора:

— И откуда этот вопрос?

Чичагов недоуменно воззрился на меня, но затем его лицо прояснилось, и он понимающе кивнул. Да, похоже, уже успел привыкнуть к моим не слишком понятным в этом времени формулировкам. А вот я снова попал в лужу. Черт, вроде уже давно здесь, а всякие сленговые словечки, формулировки, термины все еще проскакивают. Слава богу, только при ближнем круге, который, похоже, посчитал, что выгода соратничества с великим князем намного превышает опасения по поводу некоторых его отступлений от классического образа аристократа и члена императорской фамилии, и потому решил молчать в тряпочку. Хотя удивленные взгляды в ответ на какой-нибудь очередной мой перл я все еще ловил.

— Ну, вы понимаете, в центральных губерниях подобный вопрос перед нами не стоял. Там по окончании работ артели возвращались к себе в деревни, а здесь до их деревень очень далеко.

— И что? — не понял я. — В чем вопрос-то?

Архитектор вздохнул:

— В этом решении есть и обратная сторона. Если объявить, что мы оставим зимовать только часть работников, то многие артели уйдут уже в начале сентября. А значит, темп работ снизится. Да и по весне основная масса доберется сюда в лучшем случае только в начале мая. А это опять же потери времени. Если же оставить всех, то несколько месяцев придется кормить их задаром.

— Ну почему же задаром? — Я пожал плечами. — Они же за лето заработают, вот и установим оплату за проживание. Но небольшую, только чтобы возместить затраты… — Тут я запнулся от пришедшей в голову идеи, как эти люди с достаточной пользой могут провести зимние месяцы. Да, сейчас-то тут стройка и мне вполне хватает неквалифицированной рабочей силы — землекопов, носильщиков и так далее, но ведь через пару лет начнет действовать производство. А на нем неквалифицированной рабочей силы понадобится гораздо меньше. Зато квалифицированная будет в большом дефиците…

— А где можно посмотреть проект барака?

Чичагов удивленно воззрился на меня:

— Проект? Помилуйте, ну какой проект? Просто прямоугольная изба с двумя печами у коротких стен и трехъярусными нарами. Обычное дело. Везде так строят.

— Значит, так, — махнул я рукой, — обязательно предусмотрите в бараке место для занятий. Скажем, у печей. Они же будут использоваться и для приготовления пищи? Ну вот, оставим там пространство, где поставим столы, за которыми люди будут и есть, и учиться. Ведь в бараках место для принятия пищи не предусмотрено?

— Ну да, прям на нарах едят, — кивнул Чичагов.

— Ну а теперь — будет.

Архитектор пожал плечами:

— Как скажете, ваше высочество. Но тогда потребуется в два раза больше бараков, — и покосился на стоявшего за ним скромно одетого человека. Это был один из членов управленческой тройки, которые уже два года действовали на всех моих проектах, — казначей. И судя по тому, как Дмитрий Николаевич регулярно поминает финансовую составляющую, тот его уже приучил считать деньги. Молодец. Надо поощрить.

— Все понимаю, — с улыбкой отозвался я. — Только вот завозить сюда квалифицированный персонал по-любому обойдется дороже, чем готовить его из неквалифицированного прямо на месте. То есть кого-то, понятное дело, придется и завозить — опыт и практику ничем не заменишь, но чем меньше будем везти, тем дешевле нам обойдется. Так что во время зимнего перерыва этим и займемся. Надобно будет составить программу обучения — чтение, письмо, математика, черчение. Может быть, что-то еще — скажем, основы химии, механики и так далее. На первое время хватит. А чтобы лучше занимались — введем регулярный опрос и финансовое поощрение. За полный и подробный ответ будем платить пять копеек, за неполный, но достаточный — две. И опрашивать всех поголовно каждую неделю. При том что они получают за земляные работы, возможность получить еще рубль-полтора за месяц многого стоит. Тем более во время простоя.

Чичагов нахмурился, не понимая, откуда в моих подсчетах взялся рубль, а потом до него дошло, что предметов будет несколько, и он кивнул. Хотя выражение сомнения с его лица окончательно не исчезло.

— И вы думаете, ваше высочество, многие смогут усвоить программу?

— А чего ж нет-то? Особенно если пояснить, что усвоившие будут набираться на технические специальности на строящемся заводе. С хорошим жалованьем. Да и если даже таковых окажется десятая часть… сколько ныне на стройке работает?

— Ну, совершенно точно я сказать не могу, все расчеты у… — Он обернулся к казначею.

Тот тут же выдвинулся вперед:

— В настоящий момент оплачивается работа ста сорока артелей и около двух с половиной тысяч одиночек общей численностью в восемь тысяч двести двадцать два работника. Это без технических специалистов.

— Ну вот, значит, получим восемьсот грамотных работников, способных освоить сложные процессы и механизмы. Кстати, многие с семьями приехали, ребятишек тоже будем учить. Правда, без оплаты, но с перспективой трудоустройства. — Я вздохнул — опять расходы, а потом кивнул: — Ладно, ведите, показывайте, что у вас тут где и как.


До Магнитной я добрался в начале июля, причем с комфортом — в императорском салон-вагоне. Железную дорогу от Челябинска сюда дотянули в конце июня. Впрочем, полноценной дорогой эту ветку пока назвать было нельзя. Во-первых, она была однопутной. Во-вторых, большая ее часть проходила прямо по земле, безо всякой насыпи. Ну и в-третьих, все построенные на ее протяжении мосты представляли собой собранные из бревен времянки типа тех, что любят показывать в голливудских вестернах во время сцен погонь. Это когда поезд проскакивает через огромное ущелье, а сразу вслед за ним времянка складывается как спичечный домик. Впрочем, так в это время железные дороги и строили. Быстро, но крайне ненадежно. Насыпи, второй путь и капитальные мосты появлялись на магистралях постепенно, в течение многих лет, а то и десятилетий после начала эксплуатации.

Со мной приехали бельгийцы и немцы, которым предстояло тянуть железнодорожные ветки на Экибастуз и Джезказган. Там сейчас работали несколько геологических экспедиций, но результатов их работы решили не ждать. Приблизительное направление я знал, а когда доберемся до оконечных участков пути — будем знать и точное. Причем и бельгийцы, и немцы имели контракты только на первые сотню и три сотни верст пути. Далее я планировал строить уже силами своих железнодорожно-строительных компаний, персонал коих как раз и обучится за ту пару-тройку лет, которую немцы и бельгийцы будут тянуть первые сотни верст. Спросите, почему так долго? Так они в этом году стройку начать не успеют. Дай бог изыскательские работы завершить. Тем более что, в отличие от общепринятой в России практики, они должны были строить дорогу сразу капитально — на насыпи, с мостами и двухпутную. Как раз у меня через два года первый выпуск сирот состоится, а из них почти полтора десятка учатся в Институте инженеров путей сообщения. Так что практику получат неплохую. Да и остальные, кто еще будет продолжать учиться, — тоже. Я планировал и других студентов на лето отправить на эти две строящиеся дороги, что-то типа стройотряда организовать… Что же касается того, как строить эти дороги дальше, — там посмотрим. Будут время и деньги — будем строить и далее столь же основательно. А если понадобится срочно завозить уголь в больших объемах — значит, дорога на Экибастуз после немцев пойдет по облегченному варианту, лишь бы побыстрее дотянуть ее до месторождений угля, необходимых металлургическому производству. Ну а доведем ее до ума потом, в процессе, так сказать…

Несмотря на общую убогость, кормили, как выяснилось, на стройке нормально. Казначей обеспечил оптовые закупки муки, круп и постного масла, а руководитель проекта — строгий контроль поставляемого товара и выпечку хлеба. Хлеб, муку и крупы всем желающим продавали не особенно дорого в дюжине лавок. Причем то, что именно не особенно дорого, подтверждалось тем, что постоянными клиентами этих лавок были еще и окрестные казаки. Уж им-то переплачивать никакого смысла не было. Мясо же и рыбу, которые поставляли казачьи станицы и рыбачьи артели, рабочие закупали самостоятельно. Этого добра хватало, поскольку есть мясо на свое жалованье рабочие могли себе позволить не чаще одного раза в неделю, а рыбу — двух. Это в лучшем случае… Еду готовили поартельно, одиночки скидывались на стряпуху. Тех, кто готовил себе сам, практически не было, только если семейные. Работники на стройке выматывались так, что кашеварить сил уже не хватало…

Столь благостная картина объяснялась просто. Основные финансовые потоки находились в руках тройки, а ее основной задачей было максимально быстрое продвижение строительства без перерасхода бюджета. Именно в этом случае они были застрахованы от дотошных разбирательств совместной группы, составленной из подчиненных Канареева и Каца. А те, как всем было известно, умели работать въедливо. Была пара случаев убедиться. Ну и взаимный перекрестный контроль в тройке играл свою роль. Хотя очень уж рассчитывать на него было нельзя. Ибо если это команда, а только так и достигается требуемая эффективность, то они должны друг дружку прикрывать. А если они начинают радостно стучать друг на друга — то команды никак не получится. Впрочем, иногда достаточно придержать кого-то слегка зарвавшегося и без доклада наверх, просто разбором полетов внутри команды. Потому что если воровство или нерадение одного ставит под удар работу всей команды — кому будет приятно за чужие грехи по своей шее получать? Так что даже если где кто и приворовывал, то аккуратно и очень в меру, не забывая о главной задаче команды. Да и пусть, если так…

На следующий день я добрался до Тимирязева. Климента Аркадьевича я не видел четыре года, с той памятной встречи в Петровской академии. Он был бодр, загорел и подтянут. И доволен жизнью.

— Вот полюбуйтесь, ваше высочество, — с гордостью рассказывал он мне, показывая свое хозяйство, — сейчас мы культивируем здесь более двадцати пяти сортов зерновых, кормовых и технических культур, пригодных для данной местности. Кроме того, Иван Владимирович разбил два сада и несколько огородов. Мы уже даже частично окупаем себя, поставляя семена и саженцы окрестным казакам. Но я бы хотел вас попросить о некотором увеличении финансирования. — Он сделал паузу, бросил на меня испытующий взгляд и, не увидев негативной реакции, продолжил: — Дело в том, что благодаря вашему попечению у меня здесь образовался неплохой научный отдел. Нас, ученых, уже одиннадцать человек. И я очень благодарен вам за идею взять с собой студентов. Четверо из числа первых шестерых, получив дипломы, вернулись ко мне. Но… — он слегка помялся, — для моих, да и ваших планов этого мало. Ведь, как мне помнится, вы говорили о создании здесь в будущем учебного заведения… Однако, боюсь, даже ваше влияние не сможет мне помочь увеличить число ставок. И я бы попросил вас выделить ваши личные средства еще хотя бы на три ставки для научных работников и две для лаборантов. Поверьте, они очень, очень нужны!

Я усмехнулся:

— Ох, Климент Аркадьевич, Климент Аркадьевич, вы тут целый институт разворачиваете. Причем уже сейчас. Я же говорил о будущем. Нам тут крестьянские хозяйства надобно закладывать, а им, сами понимаете, без кредита не подняться. Как же на всё деньги-то найти?

Тимирязев досадливо поморщился: ой, какой великий князь непонятливый.

— Я все понимаю, ваше высочество, но поймите и вы: если мы действительно хотим решить ту задачу, которую вы передо мной поставили, то есть сделать так, чтобы один работник в сельском хозяйстве был способен прокормить несколько десятков таковых в других отраслях, — экономить на науке никак нельзя! — Климент Аркадьевич воинственно тряхнул бородкой. — И еще нам нужна библиотека!

Я вздохнул:

— Ну хорошо. Понятно. Будут вам ставки. И библиотека тоже будет. Составляйте список книг. Сколько переселенцев появилось здесь за последние два года?

Тимирязев удивленно воззрился на меня:

— Позвольте, ваше высочество, я же не чиновник департамента статистики. И не обязан, и не веду подобный учет…

Я, уже начав движение, резко остановился и воткнул взгляд в профессора:

— Что?

Тимирязев осекся.

— Климент Аркадьевич, — не повышая голоса, но с тем спокойствием, которое заставляет людей бледнеть и покрываться потом, начал я. — А какова цель вашего присутствия здесь? Наука? Да. Но наука, в первую очередь не отвлеченная, а конкретная. Дошедшая до каждого мужика, бабы или ребенка, чьи руки бросили в местную почву хоть одно зернышко. И если вы не будете заниматься, причем в первую очередь, этим, то вы мне здесь на хрен не нужны. Ясно?

— Но, ваше высочество, — попытался возмутиться Тимирязев, — научная работа ценна сама по себе. Научный приоритет…

— Мне плевать на научный приоритет, — оборвал я его. — Совсем. Напрочь. Если он вас волнует — запрещать не буду. Добивайтесь. Но после того, как качественно исполните главную задачу, ради которой вы здесь, — создание и развитие реальных товарных производств. Высокоэффективных производств. Все остальное — побоку. Понятно?

Тимирязев хотел еще что-то сказать, но лишь раздраженно кивнул. И я решил подсластить пилюлю:

— Ладно, Климент Аркадьевич, будем считать, что и я не прав. Не слишком точно сформулировал задачу. Значит, так: я вам оставлю трех человек. Один из них будет отвечать за финансы…

— Ваше высочество, — вскинулся Тимирязев, — если вы не доверяете мне либо считаете, что я нерадив в финансовых вопросах, то я готов…

Я вскинул руку, обрывая его возмущенный спич, и неожиданно сказал:

— А чего это у вас тут поля всякими разными культурами засеяны? Давайте везде посадим картошку. А что? Культура урожайная, с одной десятины много взять можно. По-моему, вы, Климент Аркадьевич, чего-то тут не додумали…

Когда Тимирязев ответил мне, от его тона, казалось, по траве изморозь пошла.

— Ваше высочество, я, конечно, понимаю, что вы чрезвычайно умный и образованный человек, к тому же лицо куда более высокопоставленное, чем я, но я бы попросил вас не вмешиваться в дела, о которых вы не имеете ни малейшего…

Я прервал его коротким жестом:

— Во-от, Климент Аркадьевич, всё правильно говорите. Я и умный, и образованный, а все ж таки во многих вопросах, в которых вы разбираетесь легко, — полный профан. Потому что вы этому учились, а я — нет. Вот и вам, тоже умному и образованному, я даю в помощь — слышите, в помощь, а не в качестве ревизора! — человека, который долго имел дело с деньгами и специально этому учился. А вы в позу встали. Доверяю — не доверяю. Не верил бы я вам и в вас — четыре года назад к вам бы не обратился. К тому же такие тройки у меня как раз для руководства моими проектами приспособлены. Вот они в основном на себя работу с переселенцами и возьмут. Учет, кредитование, обеспечение семенами и инвентарем, организация помощи и контроль за соблюдением агротехник. А вам больше времени на научную работу останется. — Я усмехнулся и протянул руку: — Ну как — мир?

Тимирязев еще несколько мгновений сверлил меня напряженным взглядом, а затем тоже рассмеялся:

— Эк вы меня, ваше высочество. Прямо обули. Да мир, конечно… куда уж я от вас денусь?

— Вот и отлично. Только, чур, их просьбы и заявки — первоочередные. А уж я не обижу. Ежели потребуется еще персонал — добавлю. Но только если и вы, и они меня об этом попросите. Вместе. А то знаю я вас, ученых, — вам сколько ни дай, все мало.

В Магнитной я пробыл две недели. Детально разобрался с проблемами стройки и увеличил ее бюджет еще на триста тысяч рублей. Ох, слава богу, я отказался от финансирования еще и нефтехимического проекта. Так что Альметьевск был оставлен на потом. Когда деньги будут. Из-за этого у меня в резерве оказалось около двух миллионов рублей, и из них уже было потрачено почти восемьсот тысяч, даже без учета этих трехсот. Деньги уходили между пальцев словно вода. Впрочем, а когда и у кого по-другому-то…

Из Магнитной я уехал вполне удовлетворенным. Но не на поезде, а по Уралу. Сначала на четырех казачьих лодках до Уральска — эта дорога заняла почти две недели, — а от него уже на арендованном самом скоростном пароходе общества «Самолетъ», который перегнали с Волги. Так что от Уральска до Баку я добрался всего за пять дней.

А там меня уже ждали мои соакционеры по нефтяному бизнесу. Это был единственный проект, в котором я пока не задействовал ни одной управляющей тройки. В том числе и поэтому у меня накопилось несколько пухлых папок материалов для его руководителей. Но до сего момента пообщаться с ними по возникшим вопросам у меня возможностей не было. Ну да с такой-то загруженностью…

Выслушав бодрый отчет, я окинул всех шестерых присутствовавших на совещании насмешливым взглядом:

— Значит, все у нас в порядке и никаких проблем не имеется?

— Точно так-с, ваше императорское высочество, — закивал господин Палашковский. — Общество пока, конечно, не имеет больших прибылей, но и убытков не несет. А отсутствие прибылей связано-с с состоянием международного рынка-с. Цена на керосин на международном рынке-с до сих пор не восстановилась. И потом…

— А скажите-ка, господин Бунг, — прервал я словесный понос бакинского нефтепромышленника, обратившись к его давнему партнеру, — что вы думаете о не так давно образованном товариществе «Ключ»?

В зале совещаний повисла напряженная тишина. Бунг и Палашковский мгновенно и обильно вспотели. Это товарищество было создано ими совместно с Рокфеллером. Первая попытка контакта с американцем этих двоих ничему не научила. А может, в них просто играли вечный у русской образованщины пиетет перед «заграничным» и желание быть хоть и холуем, но непременно «на международном уровне». Если так, с этими господами нужно расставаться. И быстро.

— Хм, странно… — Я покачал головой. — По моим сведениям, именно вы, господа, едва ли не лучше всех можете рассказать нам об этом обществе.

— Ва… ва… вых… — Палашковский разевал и закрывал рот, словно выброшенная на берег рыба, не в силах произнести ни слова.

— А вас, кажется, можно поздравить с новосельем? Не подскажете, где вы взяли недостающие двенадцать тысяч рублей на новый дом?

На Бунга было страшно смотреть. Он даже не покраснел, а позеленел.

— И как это так случилось, что наше товарищество упустило возможность начать разработку полей номер сорок девять, шестьдесят два и шестьдесят три?

Над столом для совещаний пронесся мучительный стон. Я выдержал долгую паузу и холодно спросил:

— Ну, каков будет ответ на все мои вопросы? Я жду.

И они заговорили. Взахлеб. Размазывая по лицу пот уже насквозь пропитавшимися оным платочками, хрипя и разрывая пальцами воротнички, бия себя в грудь и призывая Господа в свидетели. Я слушал. Долго. А затем вскинул руку и остановил этот поток сознания:

— Хорошо. Я готов поверить вам еще раз. Один. И если вы меня обманете, то самым легким для вас будет отправиться на каторгу на всю оставшуюся жизнь. Потому что в этом случае из всей вашей семьи пострадаете только вы. — Я сделал короткую паузу, слегка досадуя на себя, что поддался жалости и не решился наказать этих господ немедленно и по полной.

Впрочем, дело было не в одной только жалости. Этих двух придурков мне просто пока некем было заменить. Они варились в бакинском казане уже давно и среди всех присутствовавших обладали наивысшим авторитетом. И мне пока их авторитет был нужен. Иначе надо отодвигать все остальное и плотно садиться в Баку как минимум на полгода, а то и больше. Восток, знаете ли, дело тонкое. Я же позволить себе этого не мог никак. Трансвааль и Магнитная значили для меня куда больше. Поэтому пусть попытаются… это… реабилитироваться. Я окинул настороженным взглядом остальных. Не воспринято ли мое решение как слабость? В принципе у меня по каждому было что сказать. Но на фоне уже произошедшего новые разборки были бы мелочью. Так что промолчим.

Бунг и Плашковский рухнули на колени, что-то восторженно бормоча. Я прислушался.

— Да, конечно, пакет акций будет перераспределен, господа. Это без сомнений. Но полностью лишать вас акций я не намерен. Пусть у вас тоже останется интерес в нашем обществе. Хотя бы процентов по пять. Что же касается остальных… — Я обвел всех многозначительным взглядом. — Думаю, одного урока для всех достаточно. Хотя я могу высказаться по каждому. — И я демонстративно бросил на стол папки, на лицевой части которых были крупно выписаны фамилии присутствующих. — Есть необходимость? Нет. Хорошо, тогда переходим к делам. Господа, в ближайшие несколько лет я считаю необходимым осуществить несколько крупных проектов. Во-первых, в настоящий момент переработка нефти и выработка керосина поставлены кустарно. Между тем существуют технологии, способные в разы увеличить выход продукции. К тому же мы с вами видим, что количество механических устройств в мире растет все более быстрыми темпами. А они не могут успешно работать без смазок, лучшие из которых опять же вырабатываются из нефти и, кстати, носят название «Русские», благодаря тому что разработаны нашим с вами соотечественником, инженером Рагозиным. Поэтому я предлагаю обсудить вопрос о строительстве нефтеперерабатывающего завода, оборудованного по последнему слову современной инженерии и техники и выпускающего не только керосин и бензин, но и всю доступную номенклатуру смазок. Во-вторых, полагал бы полезным заняться вопросом производства и поставки на рынок специальных вагонов-цистерн, а также организовать компанию для их эксплуатации и привлечь в нее специалиста по железнодорожным перевозкам. В-третьих, я думаю, нам следует озаботиться вопросом строительства трубопровода от Баку до Батума. Пора осваивать и южный маршрут поставок…

В общем, после устроенной мною выволочки совещание прошло вполне плодотворно. Влезать в столь масштабные проекты всем было боязно, но еще пуще они боялись рассердить меня. Так что решения по всем поставленным мной вопросам были приняты единогласно. И на следующий день я покинул Баку, оставив здесь, так сказать, на хозяйстве еще одну тройку и пообещав в течение года прислать на помощь еще три. Уж больно крутые дела тут заворачивались. После отъезда из Баку мой резервный фонд похудел еще на двести двадцать тысяч рублей, и это были только расходы на ближайший год. Ой, что там у меня в Трансваале деется? Хватит ли для меня золотишка? А то такими темпами и во всей Африке мало будет.


До Москвы я добрался в середине сентября. Здесь, слава богу, все шло своим чередом. Здание московского общежития Общества вспомоществования в получении образования сиротам и детям из бедных семей тоже уже достраивалось, но пока не было сдано. Задержка была хоть и неприятной — занятия-то уже начались, — однако не катастрофической. Более серьезной проблемой стало другое: четверо студентов третьего курса Императорского Московского технического училища были уличены в хранении революционной литературы и прокламаций. Один из них уже собрал вещи и покинул общежитие с гордо поднятой головой, а трое третий день валялись в ногах у председателя Московского попечительского совета и прибывшего сюда по столь вопиющему случаю свежеизбранного председателя Союза сакмагонских дозоров России генерала Драгомирова. Его вызвали потому, что двое из этих четверых оказались мастерами одного из московских Сакмагонских дозоров.

Я тихонько проскользнул в комнату Дозоров, оборудованную в общежитии, как раз в тот момент, когда он разговаривал с двумя ребятами, и, сделав жест, чтобы не отвлекался, присел в сторонке.

— Ой, не знаю, парень, чем тебе и помочь, — покачал головой Драгомиров. — Тебе голова на что дадена — думать или кашу в нее метать? Ведь сам же обязательство подписывал.

Сидящий прямо перед ним студент тяжело всхлипнул:

— Господин генерал, у моей матери шестеро по лавкам. Я — старший. Как отец помер, так с хлеба на воду перебиваемся. Я ж с пяти лет в услужении, с девяти мешки на пристани таскал. Одна надежда была, что я в люди выбьюсь и сестрам помогу приданое справить. А то ж по миру пойдут. Нету у нас ничего. Совсем… — Голос у парня сорвался.

Драгомиров, побагровев, бросил на меня отчаянный взгляд. Я поднялся и подошел к ребятам:

— А чем вас эти книжки-то заинтересовали? Ну, которые про революцию.

Ребята, обнаружив рядом с собой великого князя, растерянно вскочили. Я успокаивающе махнул рукой — сидите, мол, — и присел сам.

— Ну так чем?

Студенты переглянулись, я усмехнулся:

— Ребята, мне ж от вас правду услышать надо, а не приятные слова. Вы как, правду-то сказать способны или вилять примитесь?

Они снова переглянулись, а потом тот, который разговаривал с Драгомировым, опустил голову и тихо произнес:

— Просто там все как про меня написано было. Про нищету нашу, про то, как мать кровью харкать стала, и про соседа-ирода, который ей за работу от зари до зари гроши платил. И что из-за таких, как он, мы в нищете и живем.

Я понимающе кивнул:

— Значит, там о несправедливости вся правда написана?

— Да… — глухо сказал он и сгорбился, потеряв всякую надежду.

Я наклонился вперед, поднял его подбородок, заглянул в глаза:

— Понимаешь, в чем дело… несправедливости вокруг нас много. Это точно. Вот только никто и никогда совсем ее устранить не смог. Даже те, кто пытался. — Я на мгновение задумался. — Есть на севере Италии богатый город Флоренция. Он и сейчас поражает воображение роскошью и убранством, а в то время, про которое я тебе хочу рассказать, все его роскошные соборы, мосты и дворцы только-только строились и потому сияли свежей позолотой и отполированным мрамором. Люди в этом городе жили разные. Одни ставили себе дворцы и щедро жертвовали на величественные соборы, другие проводили день-деньской в трудах и заботах, а вечером их единственной отрадой были краюха хлеба и стаканчик дешевого итальянского винца. В этом не было ничего удивительного. Тогда, в конце пятнадцатого века, так жили везде. Ну, может, не совсем так. В большинстве городов не строили мраморных соборов — едва хватало на каменные, а кое-где и вообще лишь на деревянные. Да и с дворцами было все не так просто. У нас, например, в Москве, которая тогда была столицей, даже цари еще жили в деревянных палатах. Ну да страна только-только иго сбросила, не до жиру было никому… Но в общем все было похоже. Одним — курные избы, другим — терема. — Я украдкой бросил взгляд на второго парня. Тот слушал меня, разинув рот. И я продолжил: — И вот однажды в этом городе появился монах. Его звали Джироламо Савонарола. Он был умен, честен и искал справедливости. Он получил возможность говорить и воспользовался ею со всей силой своего таланта проповедника. Обличал пороки — разврат, сребролюбие; обвинял богачей в том, что, когда они едят на золоте, живущие рядом с ними бедняки от голода соскребают смолу с корабельных досок. И таков был его талант, что, послушав его, люди изменились. Женщины сняли с себя драгоценности, купцы принялись раздавать бедным и нищим накопленные состояния, богатые землевладельцы прощали крестьянам недоимки. Люди не могли смеяться, потому что в мире существует несправедливость, отказывали себе во вкусной пище, потому что где-то голодают. Они не пели песни, а лишь псалмы, не плясали, а лишь молились и постились…

Парни ошеломленно смотрели на меня. Я грустно усмехнулся про себя — какие же они все-таки наивные…

— Но прошло время, и люди, так истово жаждавшие справедливости и Царствия Божьего на земле, слегка устали от своих яростных трудов и начали оглядываться по сторонам. И с удивлением обнаружили, что все их попытки установить справедливость отчего-то привели к очень странным результатам. Недостроенные дворцы и соборы, которые должны были стать украшением Флоренции, ветшают и разрушаются, захламляя город и придавая ему вид развалин, потому что те, кто давал деньги на их строительство, раздали их бедным, а те, кто строил, полученные деньги уже проели. А новых нет. Купеческие караваны, ранее в изобилии наполнявшие постоялые дворы и рынки города, теперь обходят его стороной, потому что здесь нечего купить и нечего продать. Путешественники, тоже во множестве стекавшиеся в великолепный город, теперь сюда и носа не кажут. Потому что здесь грязно, ведь дворники получили свою справедливую долю, которую вернули им бывшие богатые купцы и аристократы, а если есть деньги — можно немного и отдохнуть. Потому что здесь мрачно и на улицах не слышно ни песен, ни смеха. Потому что здесь теперь дурно кормят, а главное — близится голод. Потому что те деньги, которые были разделены по справедливости, уже кончаются. А новых в город не приходит. — Я замолчал.

Парни две минуты напряженно смотрели на меня, а потом один из них не выдержал и спросил:

— И что?

— Когда голод наступил, разъяренные горожане схватили своего бывшего кумира и привели его на суд Папы. И тот его казнил. А Флоренция потом еще несколько десятилетий выбиралась из той ямы, в которую вверг ее Савонарола, совершенно искренне пытавшийся установить справедливость хотя бы здесь, в этом отдельно взятом городе… — Я вздохнул, помолчал немного, бросая испытующие взгляды на ребят, которые находились под сильным впечатлением от моего рассказа, и продолжил: — Несправедливость — это плохо. И с ней стоит бороться. Но каким путем?.. Один — взять то, что есть, и поделить заново, по справедливости. Вот только как ее определить, настоящую и полную справедливость? Ведь я-то, например, уверен, что я достоин большего, а Никша обойдется — он криворукий, за ним через раз все переделывать приходится. А Никша думает наоборот — и у него своя правда. Он хоть и криворукий, а сильный, и ежели что поднять и перенести, так всегда его зовут. А кто-нибудь третий скажет: я ж на вас, охломонов, еще и готовлю, мне большая доля. Так до драки дойдет! И будем все драться до тех пор, пока не найдется кто-нибудь самый сильный и не прекратит свару, в которой будет изрядно потрепано все, что собирались поделить по справедливости, а что-то и разбито вдребезги. И он заставит всех принять его правду и разделить все по его воле. А горожанам останется лишь шипеть по углам, потому что вслух можно будет только славить мудрость самого сильного да жаловаться этому сильному на соседей. И ладно, если сильный будет умным — тогда он действительно сможет хоть как-то воздать всем по заслугам и… кое-что приберечь на будущее или пустить в дело на общую пользу. А если нет? — Я закончил краткий экскурс в историю революции и СССР времен Сталина и окинул парней внимательным взглядом. — Но есть и другой путь — не делить, а множить. Ну вот представьте, ежели, скажем, в том же пятнадцатом веке у нас в России попытались бы все взять и поделить. Чего делить-то было? Бедный крестьянин жил в полуземляной курной избе, носил домотканину, а то и вообще одежку из вываренной хвои, имел полудохлую лошаденку. Если была овца, он уже считался зажиточным, а при корове — так вообще богачом. Дворянин был таким же нищим, разве что носил не домотканый армяк, а тегиляй да еще саблю имел плохонькую. «Взять» можно было только у зажиточных бояр, коих насчитывалось дай бог один на тысячу. Но даже если их вроде как немалое добро по всем раскинуть, вышло бы по одной рубахе на брата да по пяти копеек на семью. И как скоро они кончились бы?

— И что же делать?

— Так я же сказал — не делить, а множить. Не пытаться раздать всем сестрам по серьгам из тех что есть, а увеличить количество серег. А также колец, перстней, платьев, добротных изб, церквей, школ и университетов. И пусть у кого-то будет этих платьев больше, даже больше, чем заслуживает, — черт с ним, нехай подавится. Зарвется — на то полиция и суд есть… Нам же главное, чтобы платья были у всех. Понятно?

Студенты закивали.

— Вот и хорошо. — Я поднялся. — Вот что, парни, простить я вас не могу. Я это общество создавал как раз для того, чтобы благосостояние России множилось, а вы делить захотели.

— Да мы ж…

Я остановил их взмахом руки:

— Но вот какое у меня будет к вам предложение. Мне нужны учителя в Магнитную. На зиму. Работникам там в морозы все равно делать нечего — будут по баракам сидеть да горькую пить. Вот чтобы зря время не терять, я и придумал для них зимнюю школу открыть. Там, глядишь, грамоте подучатся, черчение освоят, математику, азы механики, и выйдут из них со временем уважаемые мастера. То есть люди, на которых вы, инженеры, вполне сможете опереться.

При этих моих словах лица парней посветлели.

— Так вот, если вы там у меня как следует поработаете, да еще не одни, а кого из своих приятелей-студентов, которые не на попечении Общества находятся и за обучение заплатить не могут, с собой сманите, вот вам мое слово — в это общежитие вы не вернетесь, но свое образование закончите. Года через два, когда у меня там уже штатные учителя появятся… Я сам за вас заплачу. И за всех, кто с вами поедет, — тоже. Но, чур, — я погрозил пальцем, — строго следить, чтобы никакого «поделить» там у вас не было. Только множить…

После разговора с бывшими студентами я задержался в Москве еще на три дня. Вернее, в самой Москве я пробыл всего два. Было у меня там несколько встреч, как протокольных, так и деловых. В частности, с крупными московскими заводчиками, особенно в текстильной области, — с Морозовыми, Третьяковым и другими. Я собирался протолкнуть на трансваальский рынок русские товары, а для этого надо было сориентировать местную промышленность. Сам я заниматься этим не собирался, и без того голова пухнет, а вот захватить с собой парочку-другую представителей для изучения, так сказать, конъюнктуры рынка — почему бы и нет?

А еще я опять на день съездил к Мосину. Он, прознав, что я купил патент у Максима, свой пулемет пока отложил и напряженно занимался винтовкой под новый патрон уменьшенного калибра с бездымным порохом. Хотя его производство в России пока не было развернуто (у нас еще даже и бездымного пороха не производили), было ясно, что будущее именно за ним. Я выслушал все его пояснения, покивал и вякнул только одно — посоветовал для ускорения заряжания неотъемного магазина придумать, как закрепить на металлической планке столько патронов, сколько нужно для полного наполнения магазина, и сделать так, чтобы можно было загнать их внутрь магазина одним пальцем. Короче, подал идею обоймы. Конечно, для ускоренной перезарядки отъемный магазин вне конкуренции, но он стоит раз в десять — пятнадцать больше обоймы. А в русской армии вопросы цены всегда имели первостепенное значение…


В Питер я прибыл в субботу вместе с Николаем, который как раз в это время находился в Москве. Весь день и вечер мы с ним разговаривали. Вернее, это был не разговор, а, так сказать, мастер-класс по стратегическому планированию и управлению временем. Я рисовал ему диаграммы Ганта, сетевые графики, рассказывал о методе критического пути. Он слушал меня разинув рот. А под конец задал вопрос, на который я не смог ответить:

— Откуда вы все это знаете, дядя?

Я выругался про себя. Вот, блин, увлекся… А мальчик-то повзрослел. Промямлив что-то невнятное, я сослался на усталость, и мы разошлись. Но Николай попросил у меня разрешения забрать с собой все расчирканные мною бумаги. Я разрешил, но попросил пообещать, что он никому и никогда не будет их показывать. Совсем никому. Николай дал клятву сжечь их сразу же, как перерисует все в дневник.

В воскресенье я поехал в Кронштадт. Отстоял службу, исповедался отцу Иоанну и получил у него отпущение грехов, потом вернулся, помылся в бане и, очищенный душой и телом, лег спать.

Следующие десять дней я добивал дела. Доложился брату, на два дня съездил на опытовую станцию к Макарову, три дня проторчал в Военно-морском ведомстве вместе с Шестаковым и Чихачевым, разбираясь с текущими делами и бюджетом на будущий год, на два дня отлучился в Пернов и произвел там очередную вкачку. Правда, чуть меньшую, чем год назад. Процесс хоть тяжело и долго, но шел. И была надежда, что через пару-тройку лет я получу то, что хочу, а именно — легендарную морскую пехоту, причем в состоянии, близком к тому, каким оно было во времена позднего СССР. Ну а после того как вышколю этот полк, отработав на нем всю программу подготовки, систему комплектования и обеспечения, можно будет потихоньку начать разворачивать такие программы и на всех основных военно-морских базах.

А 2 сентября легкой походкой я взошел по трапу на борт крейсера «Дмитрий Донской». Меня ждал Трансвааль…

### Глава 5

— Сколько?! — ошарашенно произнес я, глядя на Канареева.

— Тысяча двадцать два пуда и шестнадцать фунтов на момент моего отъезда из поместья, Алексей Александрович, — довольно улыбаясь, повторил Канареев. — И это после аффинажа. То есть уже очищенного.

Я несколько мгновений привыкал к объявленным цифрам. Это ж в районе двадцати миллионов рублей будет… Нет, все кредиты закрыть — денег не хватит, но намеченные на этот год выплаты закрою с запасом. И общий бюджет будущего года сверстаю без кредитов. Наверное… О Господи, воля Твоя, это невероятно — за неполный год поднять добычу золота в двадцать пять раз! Что ж там за жилы-то? Нет, я рассчитывал и на большие цифры, причем раз в десять, но на них мы должны были выйти года через четыре, когда запустим весь комплекс промышленной переработки. Как это они так скакнули-то?..


До Лоренсу-Маркиша конвой в составе двух построенных немцами грузопассажирских судов «Трансвааль» и «Свободная оранжевая республика» и крейсерского отряда из броненосных крейсеров «Дмитрий Донской» и «Герцог Эдинбургский» и парового корвета «Витязь» добрался к концу декабря. Дошли бы и раньше, но я опять занялся прыганьем по Европе, сделав остановки в Германии, Голландии, Бельгии, Франции и Португалии, где проинспектировал свои конторы по найму и получил доклады от руководителей разведывательных сетей. А также принял на борт грузопассажирских кораблей свежие партии переселенцев.

Слава богу, все шло своим чередом. Хотя я практически везде, кроме запланированных встреч, был вынужден принимать представителей банков-кредиторов, которые вежливо, но непреклонно интересовались, не планирует ли его императорское высочество великий князь Алексей Романов перенести начало выплат по долгам, каковые выплаты должны были начаться уже следующим летом. Что ж, никто и не ожидал, что информация о суммарном размере моих займов долго сохранится в секрете. А уж о том, что она, став доступной, вызовет нервозность в рядах заемщиков, и говорить нечего…

Суэц мы проскочили довольно быстро. На этот раз англичане не стали нас мурыжить, зато мы прошли мимо целого строя британских кораблей на внешнем рейде Порт-Саида. А вот Лоренсу-Маркиш встретил нас свежей волной. Но команды у меня за время пути уже обтесались, свыклись, так что никаких проблем это не принесло…


— Ладно, — махнул я рукой, отходя от шока. — Как, в общем, дела?

— Да в принципе все идет своим чередом. Команда охраны уже насчитывает две с половиной сотни человек. Казаков из них — сто сорок три. Станичники пишут своим, вот народ и тянется. Они ж тут вам лично службу несут, то есть царской фамилии. Всё согласно присяге и долгу. Еще есть двадцать шесть русских из числа переселенцев. Даже два бывших офицера, драгун и пехотинец, сами прибыли.

— Проверил?

— Да, — кивнул Канареев, с легкой улыбкой глядя на меня. — И до сих пор проверяю…

— Ладно, извини, — слегка стушевался я. Вот еще вздумал контролировать профессионала там, где он все знает лучше меня.

— Ну так вот, остальные — наемники. Около сорока голландцев, двадцать семь французов, есть еще датчане, португальцы, бельгийцы. Немцев и англичан, согласно вашему приказу, не беру… Все проверены, и по поводу четверых у меня есть сомнения в лояльности. Очень похоже, внедрены для получения информации о перевозках золота.

Я кивнул. Спрашивать, пасет ли Канареев их связи, смысла не было.

— Так, хорошо… Когда отправляемся?

— Все зависит от вашего высочества, — шутливо поклонился мне бывший штабс-ротмистр. — Как только закончите все свои представительские дела — так и тронемся. Поезд ждет.

— Поезд? — удивился я.

— Так точно-с, — продолжал забавляться моим удивлением Канареев. — Железнодорожное сообщение Лоренсу-Маркиш — Претория Филадельфия открыто неделю назад. То есть пока еще неофициально. На официальное открытие ждут вас. Я уже доложил всем пайщикам акционерного общества Западно-Трансваальской железной дороги, что вы на подходе. Так что официальное открытие решили отложить до вашего прибытия.

— Понятно, — хмыкнул я. — Ну тогда я двину наносить визиты, а завтра попытаемся выехать. Или послезавтра — как там дело с визитами обернется. Да и к тому же надо взятки разнести, нам через этот порт еще ой как долго работать…


До Претории Филадельфии мы добрались через четыре дня. Поезд двигался со скоростью километров двадцать в час, к тому же два раза в сутки останавливался на загрузку угля, но на фоне наших предыдущих путешествий можно было сказать, что мы мчались как молния.

Мое пребывание в Претории Филадельфии затянулось почти на неделю и так же состояло из дюжины визитов и трех званых обедов. И на одном из них меня поймали на крючок…

Нет, все понятно. Я — живой человек, года три как совершенно здоровый. Ну, по субъективным ощущениям. А женщин у меня пока так и не было. Как выяснилось, в этом времени людям с моим статусом негде и развернуться-то. Существовали только две категории женщин, с которыми было допустимо резвиться аристократам моего уровня. Первая — это замужние светские дамы (именно замужние — совращение незамужних заканчивалось либо свадьбой, либо остракизмом).

И вторая — актриски. Вот тех дозволялось валять сколько угодно и невзирая на семейное положение. Адюльтер же с дамами, стоящими ниже на социальной лестнице, и уж тем более с прислугой считался непотребством. Лучше уж проститутку пригласить — тоже скандал, но не до такой степени… И поэтому я оказался в очень неприятном положении. Петербургский высший свет для меня был практически табуирован, ибо зацепить кого-нибудь там означало обязательно быть втянутым во всю эту светскую жизнь. Опасность разоблачения для меня в последнее время, конечно, несколько снизилась (все уже поняли, что великий князь сильно изменился и теперь увлеченно играет в какие-то другие игрушки), но все еще оставалась неоправданно высока. Более пятнадцати лет пребывания в этом самом высшем свете бывшего владельца моего тела явно оставили след массой совместных историй — пирушек, шалостей, любовей и так далее, о которых я не имею ни малейшего представления. Это сейчас я успешно все игнорирую, просто не появляясь в свете и демонстрируя свое религиозное рвение. Но как только в свете увидят, что великому князю не чуждо, так сказать, ничто человеческое, вокруг тут же начнут виться старые приятели и пойдут попытки расшевелить в великом князе прежние воспоминания. Ну, чтобы на их основе выстроить новые отношения. А я о тех воспоминаниях — ни сном ни духом!.. Что же касается актрисок, то путь к ним опять же лежал через свет. Через появление на публике, регулярные походы в оперу, посылку цветов, поездки в ресторан и так далее. Так что я, как Адриано Челентано в известном фильме, спасался от зова плоти колкой дров… ну, фигурально выражаясь. И считал, что вполне успешно.

Насколько это не так, выяснилось на торжественном обеде, который дало общество Западно-Трансваальской железной дороги по случаю открытия регулярного движения по этой магистрали. Пока два поезда из трех классных и четырех товарных вагонов, в которых тоже перевозили пассажиров, должны были ходить из Лоренсу-Маркиша в Преторию Филадельфию и обратно два раза в неделю. Чаще никак не получалось, потому что вагонного парка пока не хватало и как товарные, так и классные вагоны, кроме перевозки пассажиров, активно использовались в доставке грузов для моих приисков и Русско-трансваальской торгово-промышленной компании. И вот как раз на этом обеде я и увидел тот самый крючок. Причем не только увидел, но еще и заглотнул наживку.

Крючок звали Эшли Лоутон. Она сама подошла ко мне перед тем, как я пригласил всех присутствующих в столовую.

— Так вот вы какой, русский князь… — завораживающим грудным голосом произнесла она.

И я почувствовал, как у меня встают дыбом даже волосы в носу. Вот черт, нет, нельзя мне без женщины. Впрочем, она действительно была красива и жутко сексуальна. Возможно, недотягивала до действующих в это время канонов красоты — скажем, задница у нее была довольно худая, да и грудь всего размера третьего, но я-то из другого времени, и вот там она точно была бы звездой. Высокая, с черными волосами, оливковой кожей и — бешеное сочетание! — ярко-голубыми глазами. Губы у нее были полные и чувственные, хотя местные красавицы шипели, что они «пошлы и вульгарны». Встреть я ее на улице, никогда бы не сказал, что она американка. Скорее итальянка… если забыть про глаза.

— Да, я русский князь, — почти спокойно произнес я, — а кто вы такая, прелестное дитя?

— О-о, — рассмеялась она, — как давно меня так не называли! — После чего первой протянула мне руку, дав понять, что на местные представления о приличиях, которые здесь, в Трансваале, были куда как более строгими, чем даже в России, ей наплевать. — Я Эшли Лоутон, репортер «Нью-Йорк геральд».

— Кто?! — Я ошарашенно вылупил глаза. Нет, поймите меня правильно, в покинутом мною времени есть туева хуча женщин-репортеров, женщин-редакторов и женщин — владельцев различных СМИ. Но это — там! Здесь я пока не то что не встречал ни одной, но даже и не слышал о таковых. В конце XIX века женщины еще не обладали избирательными правами, если кто не знает. Да что там не обладали — за это дело пока никто и не думал бороться. Всех все устраивало. За исключением, естественно, имеющих место быть в любые времена отдельных эпатажных личностей.

— Ну ладно, стану репортером. — Она легкомысленно взмахнула рукой.

Да-а, вот теперь я, пожалуй, понял, что такое «кошачья грация». А то просто считал фигуральным выражением.

— Может быть, — продолжила между тем американка, — если сумею взять у вас интервью. А то вы так упорно скрываетесь от репортеров, что вас уже прозвали русским сфинксом.

— Как? — Я рассмеялся. — Вот шельмы!

— Что? — не поняла американка, потому что это слово я произнес по-русски. До сих пор разговор у нас шел по-английски.

Я махнул рукой — чепуха, мол, не стоит внимания. Американка грациозно кивнула, а я почувствовал, что меня снова пробрало. Вот черт! Все ж таки внешность для женщины хоть и важна, но не самое главное. Куда важнее, как женщина двигается. Эта двигалась умопомрачительно. Что вполне объясняло, как молодая и незамужняя женщина сумела попасть на данное мероприятие. Несмотря на всю патриархальность здешних нравов, в любом месте, где присутствуют мужчины, обязательно должен найтись хотя бы один, не способный ей отказать. Да что там один — дюжина, не меньше! И что мне-то делать?.. Ладно, посмотрим, как дальше будут развиваться события. Судя по тому, как Эшли Лоутон на меня смотрит, она не просто готова быть соблазненной — она сама пытается меня соблазнить. Да, в САСШ далеко эмансипация зашла. Впрочем, при чем тут эмансипация? Если женщина чего-то хочет, она чаще всего свое получает. Вне зависимости от времен, стран и народов. Такова истина.

В тот, первый, раз я отшутился и удрал. Несмотря на то что мое либидо взволновалось, я не был склонен сразу же затаскивать в постель совершенно непроверенного человека. О том, что она богатая американка из Саванны, было известно только с ее слов. Так что эта особа вполне могла быть и подставой англичан, преследующей какую угодно цель — от попыток внедриться в мое окружение до, скажем, осуществления разовой акции по заражению меня, любимого, сифилисом. А в это время, при существующем уровне медицины, сифилис неизлечим. И потому, прости господи, пойду-ка я дрова порублю.

Я по-быстрому свернул разговор, пригласил всех в столовую, а спустя час после всех официальных тостов и поздравлений извинился перед честной компанией и, сославшись на усталость, слинял. Меня поняли и простили. Ну да еще бы. После прибытия в Преторию Филадельфию я был мгновенно вовлечен в круговорот совещаний, отчетов и встреч. И если мой отчет перед акционерами Западно-Трансваальской железнодорожной компании был, по существу, формальностью, ибо главный итог моей деятельности на посту председателя совета директоров этой компании был у всех перед носом, то вот известие о том, что Русско-трансваальская торгово-промышленная компания уже является обладателем двух пароходов и в течение ближайших нескольких лет получит еще четыре, произвело фурор.

Так же, как и новость о том, что эти пароходы прибыли не просто так, а полностью загруженные товарами — от динамита для горных работ до керосина для ламп и мануфактуры. Кроме того, за время моего отсутствия в столице Трансвааля появилось множество людей, изо всех сил пытающихся со мной познакомиться, а при удаче и завязать более плотные отношения. Причем как граждан Трансвааля, так и иноземцев. Так что немудрено, что к вечеру, на который был назначен последний обед, я уже еле ноги таскал. И ведь меня еще ждали мои прииски…


В поместье мы выехали ранним утром, а въехали уже в одиннадцать часов. Хотя до штаб-квартиры нам было добираться еще часа три. Ну да, общий размер поместья, после того как Канареев прикупил еще несколько, а часть земли просто прирезал, уже превысил семьсот тысяч акров, то есть двести шестьдесят тысяч десятин. Иные государства поменее будут. Тех же Андорр и Мальт несколько поместится, а всяких там Лихтенштейнов или Сан-Марино — вообще десятки.

Еще через два часа мы въехали в город, выросший на том месте, где, как я сказал бурам, должен был располагаться мой охотничий дом-замок. Причем не в городок, а именно в город, где были десятки магазинов, таверн или, скорее уж, салунов, а также мастерских, кузниц, складов, ночлежек и так далее. Как мне, посмеиваясь над моим удивленным видом, сообщил Канареев, там были даже две церкви, трое портных, четыре парикмахера и два гробовщика.

— А рулетка?

— Рулетка? — удивился бывший штабс-ротмистр.

— Ну да, игорный зал есть?

— Нет, — энергично мотнул головой Канареев.

— Зря, — усмехнулся я. — Надо будет Кацу подсказать. Да и ты упускаешь момент. Отличное место для сбора информации и для выявления потенциальных предателей. А где здесь живу я?

— Вы, ваше высочество, — заулыбался Канареев, — живете совсем не здесь, а на территории, как вы это обозвали, штаб-квартиры компании «Трансваальские золотые прииски», которая расположена в трех верстах отсюда. Так что если вы хотите здесь остановиться, ну там перекусить либо просто, как вы это говорите, когда меня наставляете, окунуться в гущу жизни, то милости прошу. Крюгерсдорп — самый крупный из наших трех городков…

Я чуть не свалился с лошади. Похоже, история имеет свойство повторяться. Я уже упоминал, что во время моего полугодичного сидения в Йоханнесбурге успел много покататься по окрестностям. Так вот там, в будущем, неподалеку от Йоханнесбурга также существовал городок Крюгерсдорп, который как раз и возник в тот период, когда в Трансваале бушевала золотая лихорадка. Я не был уверен, что этот новый Крюгерсдорп располагается на том же самом месте, что и старый, но все же…

— А кто решил так назвать? — опомнившись, уточнил я.

— Кац предложил, — отозвался Канареев, — чтобы к местному президенту подлизаться. Он тут всю торговлю под себя подгреб, местные недовольны, ну и…

— Ладно, в гущу жизни будем окунаться потом, — решил я после некоторого раздумья. — Давай сейчас к штаб-квартире. Небось Кац уже там аж подпрыгивает.

Кац не подпрыгивал. Кац, изрядно округлившийся и загорелый, величественно сидел за столом в своей конторе и задумчиво крутил ручку арифмометра. Рядом стояли счеты, на которых он, похоже, перепроверял механический вычислитель.

— Ваше императорское высочество… — важно начал он, поднимаясь навстречу мне.

— И ты туда же, Яков Соломонович, — махнул я рукой. — Вон Викентий Зиновьевич с самого Лоренсу-Маркиша меня только его высочеством и обзывает, а теперь и ты. Ладно, рассказывайте, как у вас дела.

Рассказ занял время до позднего вечера. Тем более что, узнав о моем приезде, в контору Каца подтянулись и остальные из местного ближнего круга. Так что отчет Каца тут же перешел в отчеты и остальных.

В общем, дела обстояли неплохо. Хотя и не настолько хорошо, как мне представлялось после доклада Канареева. Торговлю и снабжение старателей-одиночек и старательских артелей Кац действительно подмял под себя, что очень не понравилось местным. Швейная фабрика вовсю работает и имеет устойчивый спрос. Насчет игорных домов у Каца мысли были, но он решил без меня это дело не затевать. Потому что у нас тут возникли проблемы, так сказать, идеологического плана. Во всех трех городках появились протестантские проповедники из числа буров, которые, брызгая слюной, грозят геенной огненной всем, кто ринулся на добычу презренного металла. Самый ярый, некто Браам ван Страатен, уже даже несколько раз бросался на старателей, охаживая их своей клюкой, так что охрана, которую к нему приставили, едва уволокла его от рассвирепевших старателей. И Кац опасался, что если мы откроем еще и игорные дома, то ортодоксальные буры вообще встанут на дыбы.

В этом месте я взглядом спросил Канареева, почему он мне не доложил о проповедниках ранее, но тот беспечно махнул рукой — мол, чего о всякой мелочи докладывать, всё под контролем. И мне это очень не понравилось.

После доклада Каца выступили инженеры и геологи.

Основной прирост добычи произошел в последние четыре месяца, когда запустили одновременно обогатительную фабрику и первую очередь программы механизации приисков. В ближайшие полтора года механизируем все, что запланировали, однако тут появилась одна трудность. Добыча золота росла, но несколько жил неожиданно пошли в глубину и часть уже заказанных в САСШ экскаваторов могла остаться не у дел, поскольку тут, скорее, нужно было закладывать шахты (вот черт, а я надеялся, что хотя бы несколько лет обойдемся без них). Или начинать разрабатывать россыпи уже за пределами своей территории, потому что здесь уже все забито старательскими артелями, работающими по договорам с моей компанией за процент с добычи и сдающими ей золото.

После окончания этого импровизированного совещания я вышел на крыльцо и окинул взглядом раскинувшиеся передо мной строения. Прямо за моей спиной возвышалось двухэтажное здание конторы с каменным подвалом, оснащенным толстой железной дверью и закрывающейся перед ней решеткой. Между дверью и решеткой сидели двое охранников с револьверами. Этот подвал служил золотохранилищем. Я еще туда не спускался, так что почти семнадцать тонн золота ждали меня в темноте. В принципе, семнадцать тонн — это, конечно, чертова туча, но на вид и объем не так уж и много. Золото — плотный металл, двести килограммов уместится в стандартном «дипломате». Так что семнадцать тонн — это меньше одного кубометра. Кстати, по поводу «дипломата» — еще одна идея для производства… Прямо напротив здания конторы располагалась аффинажная фабрика, а чуть в стороне стояло три коттеджа — для меня, Каца и Канареева. Более ничего внутри высокого забора с вышками охраны по углам, окружавшего сердце штаб-квартиры, не было. Следующее кольцо составляли казармы охраны, склады, коттеджи инженерно-технического состава и мастерские, также обнесенные внешним забором. А уж за ним располагались лачуги прислуги и негров-работников, трудившихся в какой-нибудь из контор или мастерских. Никому больше селиться поблизости от штаб-квартиры не разрешалось. И оба забора, и окрестности днем и ночью патрулировались группами из пяти человек, а ночью к ним присоединялись поводыри с собаками. Что ж, охрану Канареев поставил неплохо. Да и филерская служба, судя по его докладам, у него тоже была вполне. Так что в его службе пока одна проблема — сам Канареев. Кстати, надобно с ним переговорить…

— Викентий Зиновьевич, — тихонько позвал я.

Канареев тут же вырос за спиной:

— Слушаю, Алексей Александрович.

— А не припомните ли, в каких случаях я требовал от вас непременного доклада?

Он мгновение помялся.

— Алексей Александрович, если вы о…

— Я задал вопрос, — оборвал его я.

Канареев напрягся, но голос его, когда он начал отвечать, звучал спокойно и сухо:

— В случаях, связанных с религией, идеологией, крупными персонами и финансовыми структурами и… затрагивающих ближний круг.

— Надо же, — я тоже отозвался совершенно спокойным голосом, услышав который, однако, Канареев напрягся еще сильнее, — не забыли, значит. Ну, тогда пойдемте, поговорим. Не на улице же…


Утро оказалось очень забавным. Как выяснилось, едва я встал, меня соизволила посетить мисс Лоутон. Причем сначала она прибыла в поместье глубокой ночью на ландо. Но охрана не пропустила ее даже через первый периметр. Не положено — и всё тут. Сработано было очень наглядно: один из патрульных лихо сдернул ее кучера с козел и уложил носом в пыль, под дула винтовок Бердана, а старший патруля, забравшись внутрь и ощупав колючим взглядом внутренности ландо (а заодно и соблазнительную фигурку пассажирки, хотя что там было видно, в темноте-то), посоветовал ей вернуться в Крюгерсдорп и заночевать там, поскольку ночью доступ в пределы штаб-квартиры запрещен. И никакие ссылки на наше близкое знакомство мисс Лоутон не помогли, о чем она, кипя от возмущения, и рассказывала мне на нашем совместном завтраке. Вот ведь неугомонная, не поленилась вскочить ни свет ни заря, поднять с постели парикмахера, сделать прическу и примчаться к воротам штаб-квартиры к восьми утра, прямо к их открытию. Да уж, когда срывается так хорошо продуманный сценарий (несчастная усталая девушка после долгой дороги) — поневоле возмутишься.

— Мисс Лоутон, я так и не понял, как мне к вам относиться — как к милой светской даме моего круга или как к репортеру? — светским тоном осведомился я, когда она чуть успокоилась. — Если как к репортеру, то меня удивляет ваше возмущение. По-моему, вы ухватили отличный сюжет. Ну как же — мрачная, окруженная стенами обитель сумрачного русского сфинкса, охраняемая сворами его верных псов, и отважная дама-репортер, не убоявшаяся приблизиться к ней в ночи!

Мисс Лоутон несколько мгновений недоуменно смотрела на меня… и весело расхохоталась. А я любовался ею. Смех ей очень шел. Впрочем, вероятно, смех идет любой девушке, да и вообще любому человеку. Смеясь, мы становимся милы и непосредственны, как дети. Ну, конечно, если это добрый и искренний смех. У нее был именно такой…

— А вы правы, мистер Романов. Эх, жаль, я не додумалась сразу. Но… это имеет смысл только в том случае, если вы дадите мне интервью. Итак?

Я усмехнулся:

— Хорошо. Я дам вам интервью, но при одном условии. Я дам его лично вам, больше никого рядом с нами не будет. И я дам его на русском языке.

— На русском? — Мисс Лоутон недоуменно вскинула брови. — Но я же не знаю русского…

Я пожал плечами, продолжая невозмутимо намазывать масло на хлеб.

— Вы… вы… — Девушка вскочила, испепеляя меня взглядом своих чудесных глаз.

Боже, как она была хороша! Я почувствовал, как у меня оторвалась и отлетела пуговица на ширинке «трансваальских штанов» (а что, умный предприниматель использует любую возможность сделать промоушен продукции своих предприятий). Черт, надо было сразу сказать Кацу, чтобы ставил не пуговицы, а крючки. Вот пожалуйста, мне теперь в ее присутствии из-за стола не выйти.

— …вы несносный, самодовольный и глупый самец! Видеть вас больше не желаю!

— Викентий Зиновьевич! — взревел я.

— Да, ваше высочество.

— Наша гостья собирается обратно. Готова ли ее коляска?

— Да, ваше высочество.

— Прошу простить, мисс, — мило улыбнулся я. — Вас проводят. А мне, увы, стоит побыстрее закончить завтрак. У меня сегодня еще очень много дел.

Боже, я никогда не видел такой гримасы ярости на женском лице. Даже когда общался с Колькиной бывшей. Впрочем, Колькина бывшая была особой прагматичной и демонстрировала ярость только в том случае, когда это могло помочь ей чего-нибудь добиться. Что явно не мой случай. Эшли же просто ярилась. И в этой ярости она была еще более прекрасна…

Так что меня отпустило уже после того, как я допил чай. То есть минут через пятнадцать. Ей-богу, чуть в штаны не кончил, как подросток… Но к тому моменту, как вернулся Канареев, я уже успокоился.

Бывший штабс-ротмистр вошел и молча остался стоять у двери. Вчерашняя выволочка явно пошла ему на пользу. А то что-то он слишком много стал на себя брать.

— Ладно, Викентий Зиновьевич, — махнул я рукой, — не куксись. Садись, попей чайку.

— Благодарю, ваше императорское высочество, я уже сыт.

— Я сказал — садись, — чуть напряг голос я.

Канареев сел.

— Викентий Зиновьевич, — спокойно начал я. — Вы знаете, что я здесь не просто золото добываю. Каждый грамм добытого золота у меня в голове уже давно расписан и будет потрачен на благо России. Поэтому я должен четко отслеживать все моменты, которые могут привести к тому, что у нас начнутся трудности с этим самым процессом добывания золота. Именно поэтому я и поставил вам такие ограничения. Вы можете сказать, что точно исполнили мои указания?

— Никак нет, ваше императорское высочество. — Канареев снова вскочил на ноги.

— Так, может, вы скажете, что в этих вопросах более опытны, чем я? Обладаете большими связями во властных кругах этой страны? Или большими возможностями реагирования на ситуации? — поинтересовался я, в упор глядя на него и как бы не замечая того, что он вскочил.

— Никак нет, ваше императорское высочество.

— Ну так откуда обиды-то? — досадливо спросил я. — Вы оплошали. Я, как ваш руководитель, указал на вашу оплошность. А вы тут передо мной гимназисточку после первого в ее жизни раза играете…

Канареев еще несколько мгновений ел меня глазами, а затем не выдержал и рассмеялся:

— Прошу простить, Алексей Александрович, действительно поддался глупой обиде. Все понял. Более не повторится.

— Ну вот и ладно, — кивнул я. — Готовь конвой — поедем окунаться в гущу жизни. — А после короткой паузы добавил: — И узнай о ней всё. Кто такая на самом деле, откуда, когда, зачем и что любит. Только действительно всё, ясно? Если будет нужно, отправь человека в САСШ, в Саванну. С фотографией.

Канареев молча наклонил голову.


Полторы недели я инспектировал компанию, то торча с Кацем над приходно-расходными книгами, то мотаясь по рудникам и приискам. За это время пришел еще один пароход из САСШ с оборудованием для приисков, и инженеры приступили к разворачиванию еще одной механизированной ветки добычи. А в золотохранилище добавилась тонна с лишним драгоценного металла. Причем почти полтора пуда золота принесли торговля и сфера услуг… После чего я собрал совещание узкого круга.

— Значит, так, считаю необходимым сделать следующее. Число городов и поселений на территории поместья увеличить еще на три. Эти три, — я склонился над картой, — разместить здесь, здесь и здесь. Во все поселки вытребовать у местных властей судей и шерифов. И тех, и тех взять на содержание, положив им оклады раза в полтора выше обычного. Пусть следят за порядком, но едят с руки у компании. Кроме того, в каждом поселении разместить команду стражи из состава отряда охраны. В Крюгерсдорпе — не менее взвода, в остальных местах — соответственно размерам и обстановке. Железную дорогу проложить до штаб-квартиры. Размеры штаб-квартиры увеличить, отведя здесь место для стоянки блиндированного поезда из четырех-пяти вагонов и паровоза.

Слушавшие меня оживились. Я усмехнулся и пояснил:

— Да, золото будем доставлять до порта на блиндированном поезде. Первый сделаем сами — закупим несколько вагонов и обошьем их толстым железом, а потом, возможно, и закажем промышленно изготовленный. А пока, Викентий Зиновьевич, отправьте людей в Преторию Филадельфию. Необходимо оборудовать несколько вагонов на случай перестрелки в движении. Обложить вдоль стенок мешками с песком, поставить решетки, чтобы никто не мог запрыгнуть на ходу, ну и так далее… Дальше, в Лоренсу-Маркише, кроме химической фабрики, также строим штаб-квартиру. По тому же принципу, что и здесь: два ряда ограждений, золотохранилище и так далее. Лучше всего подобрать землю где-нибудь в стороне от города и сделать свой причал, к которому будут швартоваться корабли крупного водоизмещения. Перевозку золота будет осуществлять крейсерский отряд. Так что необходим пирс, у которого сможет отшвартоваться крейсер. Здесь же продолжаем вкладываться в максимальное расширение добычи. Нечего миндальничать. Если какие жилы выгоднее разрабатывать самостоятельно — разрывайте договоры с артелями и ставьте туда экскаваторы и драги. Это моя земля — я тут решаю, что законно и незаконно. Все равно большинство свободных старателей — англичане, набежавшие с Капской колонии, и бурам до них дела нет. Только позлорадствуют. Викентий Зиновьевич, охранный отряд увеличьте вдвое. И ищите артиллеристов — через год у вас будет как минимум одна батарея. А если мои планы воплотятся в жизнь, как я того хочу, — то и более. Этого хватит, чтобы подавить любой ропот, буде возникнет. Я уезжаю через три дня вместе с золотом. К этому моменту приготовите все свободные повозки, которые используются для снабжения товарами наших магазинов и складов в городках. Золото вывезем за один раз. И еще раз повторю: чтобы к следующему году сюда была дотянута железная дорога. Я уже сейчас не исключаю нападения на наш золотой поезд, а уж через год…

Операция по вывозу золота началась с того, что после обеда в штаб-квартиру начали съезжаться повозки. Вечером весь охранный отряд был поднят «в ружье» и наглухо перекрыл окрестности. Из числа негров-работников были отобраны три десятка самых крепких, коих привели к золотохранилищу. После чего повозки поставили под загрузку. Возчиков сгоняли с козел внутри первой ограды, на облучок влезал казак и загонял повозку внутрь второй ограды, к золотохранилищу. Там ее нагружали, затем на повозку усаживалась охрана еще из пары казаков, и ее выгоняли обратно, во второе кольцо, где были расположены конторы и мастерские; там вожжи вновь возвращались возчику, а дальше он вместе с охраной ожидал сигнала к общему отправлению.

Погрузку золота на повозки закончили к часу ночи и сразу тронулись в путь. Кроме охранников на повозках, конвой сопровождала сотня на лошадях.

Крюгерсдорп и Претория Филадельфия, до окраин которой добрались к пяти часам утра, еще спали, так что по улицам колонна повозок с золотом проехала быстро и без задержек. Если у кого и были намерения напасть на конвой, мы его обманули. Ибо вряд ли кто здесь ожидал столь стремительных действий. Скорее, потенциальные злоумышленники могли рассчитывать, что мы, собрав повозки, дадим возницам и лошадям отдохнуть и с утра, погрузившись, неторопливо тронемся в путь…

Погрузку золота на поезд закончили за час, после чего я забрался на площадку вагона и махнул рукой машинисту. Золотой поезд тронулся.

Нападения, однако, избежать не удалось. Похоже, те, кто разрабатывал план, передислоцировали банду к железной дороге заранее, скорее всего сразу после моего приезда. И она ожидала лишь сигнала, подать который они все-таки успели.

План был весьма неплох. Вот только он оказался рассчитан на гораздо меньшие силы охраны. Бандиты сделали завал на рельсах и засели на склонах ущелья, рассчитывая перестрелять немногочисленную охрану и потом не торопясь загрузиться золотом. Но когда после первых же выстрелов из вагонов высыпали почти пять десятков стрелков из числа казаков и, умело прячась в складках местности, начали подниматься по склонам к занятым бандитами позициям, а из вагонов при этом продолжали садить из винтовок еще не менее двух дюжин охранников — банда дрогнула. И спустя пять минут, когда первые стрелки добрались до гребня, там уже никого не было. Поэтому нападение задержало нас только на час — именно за такое время охрана справилась с завалом. Так что вечером второго дня путешествия поезд прибыл в Лоренсу-Маркиш.

Разгрузкой золота мы занялись с утра, под охраной стрелков и вооруженной команды моряков с «Дмитрия Донского» и «Герцога Эдинбургского». Закончили к вечеру. Уже прощаясь, я задумчиво сказал Канарееву:

— А знаешь, Викентий Зиновьевич, пожалуй, не ограничивайся удвоением отряда. И я точно не ограничусь одной батареей. Да и стоит заказать для перевозки золотого песка из меняльных контор в городках несколько блиндированных карет. И насчет блиндированных поездов… я тут подумал, их тоже будет мало. Ведь что стоит бандитам подорвать какой-нибудь мост через ущелье в момент, когда поезд будет ехать через него, а затем выгрести слитки из разбитых вагонов? Так что вместе с блиндированным поездом придется отправлять еще один — с охраной, возможно конной. Чтобы, если, не дай бог, нечто подобное произойдет, сразу же взять банду к ногтю. Если уж тут с такого начинается…

И бывший штабс-ротмистр понимающе кивнул.

### Глава 6

— Значит, дядя, вы считаете, что черту оседлости надо отменять? — задумчиво спросил меня Николай.

Я вздохнул:

— Не только, Николай, не только. Надо вообще менять отношение к различным религиям. Мы кичимся тем, что русские — самый большой европейский народ. Но если соотнести размеры государств и численность народов, их населяющих, то мы — мелкий народец. Да и в общем числе народов мы не так велики, как кажется. Тех же китайцев больше нас в три раза! А ведь мы с ними граничим. Да начни Россия испытывать трудности в защите собственных границ — они нас просто затопят. Тем более что Дальний Восток в отношении численности русского населения — каменистая пустыня. А между тем множество русских живут за пределами наших границ. Русских, вся вина которых состоит в том, что они исповедуют веру Христову по древним, дониконианским традициям. Если дать им официальную возможность свободно отправлять ритуалы по своим традициям — многие вернутся. К тому же мы за последний век приросли еще и многими землями, населенными мусульманами. Да, мусульмане живут в нашем государстве веками, но ранее они были незначительной частью населения, а теперь все изменилось. С ними-то как быть? Ведь неудачная религиозная политика регулярно делает их возможными пособниками турок. Кроме того, я считаю, что одними народами, населяющими Российскую империю, нам столько земель все равно не заселить. Надобно привлекать переселенцев и из других государств, лучше европейских. Множество людей из Европы устремляются за океан, в САСШ. Так почему бы часть из них не привлечь к нам, в Сибирь и на Дальний Восток? В противостоянии азиатским народам они будут нам, русским, верными союзниками и преданными подданными нашей короны. А это тоже требует большей свободы религиозной политики.

— Но начинать надобно с отмены черты оседлости? — снова уточнил Николай.

Хм, похоже, мне удалось его убедить. Ай да я…

После триумфального возвращения из Трансвааля я снова попал как белка в колесо. Тем более что отсутствовал я в России почти год. Из Лоренсу-Маркиша мой отряд, уменьшившийся до двух кораблей («Витязь» оттуда отправился в Тихий океан), обогнул южную оконечность Африки и двинулся в дальний поход, закончившийся в Нью-Йорке. Там с борта «Герцога Эдинбургского» было сгружено почти пять тонн золота и отправлено в хранилища банка «Кун, Лееб и K°», служившего нашим основным финансовым оператором в САСШ. Еще три с лишним тонны, то есть двести пудов, заняли свое место в лондонском банке «Берингс». Затем пошли Бельгия, Голландия, Германия, Швеция, так что до России добралось всего четыре с половиной тонны золота. Но и это было значительной цифрой, ибо на территории Российской империи за весь прошлый год было добыто всего около сорока тонн золота. Тем более что и издержки на добычу золота в Трансваале по итогам первого года эксплуатации составили менее двадцати шести процентов, в то время как добыча золота в России обходилась куда дороже… То есть эту долю составили не все потраченные на обеспечение добычи средства, потратил-то я куда больше, а расчетная величина. Ведь многие вложения, сделанные за прошедшие три года, потом будут работать и окупаться очень долго. Так что добыча золота в Трансваале обходилась куда как дешевле, чем в России.

По прибытии Санкт-Петербург я первым делом объявил, что решил передать тонну золота в Казначейство для зачисления в бюджет флота. А то уже пошли разговоры насчет того, что я гоняю крейсера в своих интересах, но за государственный счет. Ну а вообще, у меня возникла мысль, ежели с золотом все будет и далее так, как движется сейчас, то есть гораздо лучше, чем планировалось, году в 1893-м заложить так называемую «золотую» серию крейсеров. Единиц эдак из пяти-шести. Бронепалубные крейсера водоизмещением тысяч в шесть тонн, дальностью действия миль эдак тысяч под семь-восемь и максимальной скоростью хода узла в двадцать четыре — двадцать пять… Очень бы они пригодились мне во время Русско-японской. Интересно, можно будет выжать такие характеристики из появившихся к тому моменту технологий? А то опытовая станция под руководством Макарова себя очень неплохо проявила. Уже есть новые предложения по разнесенной системе бронирования, элементы которой включаются в общую силовую схему корпуса, и по новым принципам размещения вооружения. И даже раздаются робкие голоса, призывающие к отказу от таранов,[28] потому как подобная форма носа на кораблях, судя по экспериментам с моделями, съедает почти два узла скорости. Да и калибр торпед, именуемых здесь «минами Уайтхеда», просят увеличить. Потому как иначе выставленных мной требований по дальности хода и мощности заряда достичь никак не получается. Сам же Макаров увлечен повышением эффективности артиллеристской стрельбы. Я его свел с профессором Поссе, немножко капнул на мозги, употребив слова «эллипс рассеивания» и «действительный и фиктивный репер», и дело пошло. Сейчас Макаров уже в хвост и в гриву гонял отделение систем наведения, требуя немедленно выдать ему креномер, способный работать с последним образцом системы Давыдова — Однера, а от Трындина ждал немедленной поставки дальномеров с базой не менее пяти аршин. Да и в жизнь некоторые предложения уже начали внедряться. Так, Морской технический комитет объявил, что более не будет рассматривать проекты боевых кораблей, имеющих парусную оснастку. Ну да лиха беда начало…

Ну так вот, за год моего отсутствия у меня накопилось множество дел, требующих моего немедленного вмешательства. И первым из них было заселение нового дворца, отделка которого уже подходила к концу. В прошлом году я выделил последние двести тысяч из числа резервных сумм, оставшихся у меня перед отъездом в Трансвааль, для ускорения строительства, и они изрядно подстегнули процесс. Так что дворец был если и не полностью готов, то вполне пригоден для жизни. Более того, в нем уже были жильцы — три десятка сирот из семей моряков месяц назад заселили одно из крыльев.

Переезд, благодаря Диме, был организован довольно быстро. А следующие две недели я пахал, как папа Карло. Первым делом я разместил заказ на изготовление двадцати пушек Барановского[29] и шести тысяч снарядов к ним для Трансвааля. Пушки обещали изготовить к зиме, как раз когда будут закончены новые корабли для Русско-трансваальского торгово-промышленного общества. Вот и отправлю. Затем съездил в Пернов, где провел большие учения, по итогам которых раздал около трех тысяч рублей нижним чинам и попенял офицерам по поводу их собственной слабой подготовки. Потом настала пора отчетов со всех предприятий, в которых я имел долю, а их насчитывалось уже под две сотни.

Далее ко мне напросился Драгомиров, и мы проговорили несколько часов — сначала о делах Сакмагонских дозоров, а потом обо всем на свете. Черт, как же человека ославили… У нас на военной истории рассказывали, что он был ярым противником вооружения русской армии пулеметами. Но почему? Да просто русская армия никогда — вы слышите? — НИКОГДА за время своего существования не снабжалась боезапасом в достаточной мере. И так нормативы были более чем скудные, так они еще и никогда не выполнялись. Ни в одной битве последней русско-турецкой войны наши войска не имели полной нормы боезапаса. Ну куда уж тут пулеметы вводить? Это ж совсем солдата без патронов оставить! Вот в этом и были истоки основных возражений Драгомирова против пулеметов, а уж в какую форму они облекались — дело десятое…

Ну а потом, до кучи, из Лондона приплыл Максим, сияя как медный грош. Его черная полоса кончилась. Прошлогодний успех с показом своего пулемета в России, выразившийся в том, что я, то есть сам великий князь и генерал-адмирал российского флота, купил у него патент на производство автоматической картечницы (каковому факту изобретатель тут же дал хорошую рекламу), изменил отношение к Максиму со стороны англичан, и те выдали ему заказ на сто единиц. Теперь он, воспользовавшись деньгами, полученными за патент, авансом от англичан и кредитами, строил собственную фабрику для производства пулемета и спешно доводил до ума образец под патрон с бездымным порохом. Англичане пока тоже не имели такового, но спешно готовились принять его на вооружение. Поэтому Максим, исполняя мое требование, сразу же убивал двух зайцев, готовя образцы и для меня, и для англичан. Так что ко мне он был настроен благожелательно, громогласно заявлял, что я принес ему удачу. Меня же, пока я слушал его рассказ, всю дорогу мучила мысль: а не сделал ли я этой покупкой патента на пулемет хуже? Нет, теперь пулеметы будут обходиться русской армии куда дешевле, чем в той реальности, о которой здесь знал только я. Но может, без этой покупки Максим еще годика три, а то и пять мыкался бы по странам и континентам, и в итоге пулеметы оказались бы на вооружении армий несколько позже, чем сейчас? Но затем я решил — какого черта! Что сделано — то сделано! Теперь надо выжать из ситуации максимум возможного.

Новые образцы пулеметов испытывали неделю, и за это время отстреляли почти сорок тысяч патронов. Все патроны я Максиму оплатил, но работу пока не принял. Хотя он и настаивал, что основная проблема не в пулеметах, а в патронах, технология производства которых еще не отработана. Сошлись на том, что он свяжется с Главным артиллеристским управлением, под эгидой которого уже давно велась разработка новой винтовки под патрон с бездымным порохом, и наряду с повышением надежности адаптирует свой пулемет уже под конкретный русский патрон. Кроме того, мы договорились, что на срок исполнения моего заказа он примет к себе на работу двоих русских инженеров, которые ему помогут, а впоследствии будут разворачивать производство пулемета уже в России. Завод по производству пулеметов я также планировал построить в Магнитной — года через три-четыре, когда не только производство металла, но и металлообработка достигнут необходимого уровня и все детали для пулемета можно будет заказывать и изготавливать на месте. А до того времени — организовать производственный участок на Сестрорецком оружейном заводе. Обкатаем там технологию, подготовим персонал, да и какое-то количество пулеметов они там собрать тоже успеют.

А потом пришло сообщение о катастрофе с поездом брата…

С Александром мы встретились в Москве. Он как раз добрался до Первопрестольной из-под Харькова, где произошла катастрофа, а я примчался сюда на своем новом поезде, который для меня построили бельгийцы (я заказал его для поездок в Магнитную и обратно). Брат выглядел нормально. А мои нервы были вздернуты. Страшное крушение, в котором едва не погибла семья государя, — что это? Оно было и в прошлой истории или это какой-то косвенный результат моих собственных действий? Я же ничего не помню о временах царствования Александра III, совсем ничего…

В Москве брат задержался недолго, а уже перед самым отъездом вызвал меня к себе и повелел взять в свой поезд племянника.

— Николай к тебе тянется. Пусть у тебя едет. А то… — Он замолчал, а я понял, что он имеет в виду. Если, не дай бог, случится еще одна такая катастрофа — на этот раз может не повезти. И тогда страна лишится одновременно и государя, и наследника.

И вот сейчас, поздно вечером, мы сидели в моем новом кабинете, в салон-вагоне, мчащемся по рельсам в сторону Санкт-Петербурга, и разговаривали с наследником о религиозной политике. Причем разговор завел он сам…

— Но почему, дядя, ты считаешь это необходимым? Евреи составляют ничтожную долю населения нашей страны. Этот народ ничем себя особенно не проявил ни в науках, ни в каких иных свершениях. По большей части они — местечковые портные, сапожники, трактирщики… ну да, среди купцов их тоже много, но и всё. Отчего ты заговорил именно о них?

Я вздохнул. Ну не рассказывать же ему, что в составе первого ленинского политбюро ЦК РСДРП(б), созданного для руководства вооруженным восстанием в Петербурге, которое потом было переименовано в Великую Октябрьскую социалистическую революцию, входили шесть человек. И четверо из них были евреями — Зиновьев (Радомысльский), Каменев (Розенфельд), Сокольников (Бриллиант) и Троцкий (Бронштейн). Лишь двое — Бубнов и Ленин — были русские. Хотя по поводу последнего тоже есть разные мнения. И это при том, что евреи составляли всего лишь четыре процента населения Российской империи. Подобному статистическому извращению было много объяснений — от всемирного еврейского заговора против народа-богоносца до происков масонов, которые, как известно, опять же все непременно жидо- и потому натравили своих наймитов, а те заранее все подготовили и проплатили. Я же больше склонялся к тому, что это было следствием целого комплекса ошибок в национальной политике, в результате которых евреи, подвергавшиеся мощному и многообразному давлению, канализировали свою энергию в направлении, ведущем к разрушению существующего государства. Это же стандартная ситуация в социологии. Подвергающиеся давлению сообщества всегда консолидируются и выплескивают свою энергию в доступных им направлениях либо, если с доступностью проблема, в тех, которые кажутся им наиболее предпочтительными для облегчения этого давления. Вон староверы — никакие не жидо- и, естественно, совсем не масоны (еще и в морду дадут, если так обозвать), а более половины экономики страны контролируют.[30] Волжское пароходство им принадлежит, весь подмосковный промышленный район опять же под ними. А знаменитая Трехгорка, а мощнейшие индустриальные центры в Иваново-Вознесенске, Богородске-Глуховском, Орехово-Зуевском районах? Это что, тоже происки международного чего-то там и попытки подмять под себя русский народ?.. Так и евреи — устремились в ту нишу, которая им только и оставалась, и талантливо реализовали свой потенциал. Ведь народ-то весьма одаренный, Америку эвон как раскрутили. Это сейчас, когда евреям некуда деваться, кроме как идти по стопам родителей и сидеть в местечках по родовым сапожным и портняжным мастерским, они никак себя не проявляют. А чуть дай возможность — и науку, и искусство пинком под зад подстегнут… Либо наоборот, если не дать им такую возможность — все свои силы бросят на устранение существующего строя и подготовку революции. Так что пусть лучше не классовой борьбой занимаются, а реализуют свой неплохой потенциал на благо государства и народа российского. Ну а если я не совсем прав и будут обнаружены прямые поползновения из-за рубежа подтолкнуть отдельных представителей еврейского народа на путь борьбы с законной властью — так что ж, для сего существует отдельный Корпус жандармов. Ну и мои ребята тоже…

— Понимаешь, евреи — народ талантливый. Посмотри, самые богатые люди мира — евреи. Те же Ротшильды, американцы Кун, Лееб и многие другие. И среди ученых и политиков, там, где возможность имеют, они тоже себя неплохо проявили. Вон английский еврей Дизраэли в премьер-министры не раз выбивался. А как ловко он англичан владельцами Суэцкого канала сделал![31] И куда евреи свой талант будут прикладывать — зависит от того, что с ними делать. Если продолжать давить и не пускать — так могут и в террористы кинуться. А зачем нам талантливые террористы? — усмехнулся я.

Николай опять задумался. А затем осторожно спросил:

— А ты понимаешь, дядя, сколь много людей будут этому изо всех сил противиться? И отец мой категорически против будет, и Победоносцев.[32]

Я пожал плечами:

— Ну, главное — решить, что это надо сделать. А уж как… Почему бы для начала не отменить полностью черту оседлости в губерниях за Уралом? И разрешить там евреям свободное не только поселение, но и поступление в школы, гимназии, даже в любые высшие учебные заведения вплоть до университетов. Без всяких квот и ограничений.

— Университетов? — удивился Николай. — Но ведь там…

— Создать, — отрубил я. — Высшие учебные заведения за Уралом всем на пользу пойдут, любой национальности. А из евреев, кои их первыми окончат, потом отличные преподаватели выйдут. Вот увидишь.

— Хорошо, — кивнул Николай, — я об этом подумаю. Но… а как нам с Русской церковью быть? Ведь ты предлагаешь отказаться от Синода и вернуть патриарха. Но это…

Спать мы с Николаем легли только часа в три. А поутру, по прибытии в Петербург, он пообещал мне непременно выбрать время и отправиться поговорить о сем деле с отцом Иоанном Кронштадтским. И действительно, это был лучший из возможных выходов. Я со своей неуемностью начала XXI века могу все испортить. В первую очередь вследствие того, что мне застит глаза знание того, что надобно сделать, в то время как ничуть не менее важные как и когда я с достаточной точностью оценить правильно не могу. Да и освящение сего дела авторитетом одного из духовных учителей России, уже ставшим почти легендарным, также очень не помешает. Того, что он полностью отвергнет предлагаемые мной изменения, я не опасался — отец Иоанн обладал уникальным даром вникать в суть вещей. Так что если отвергнет, знать, я сам ошибаюсь и излишне тороплюсь. Ну а если нет — подскажет, как лучше это сделать.


Зима прошла в трудах и заботах. В начале декабря с Балтики отчалили два парохода Русско-трансваальского торгово-промышленного общества, среди грузов которого находились двадцать пушек Барановского со снарядами и пятьсот винтовок Бердана № 2 со ста тысячами патронов. Все это было вполне официально закуплено мной через военные склады. Еще два парохода, строившихся на Черном море, должны были к тому моменту уже присоединиться к двум первым, что работали на линии Лоренсу-Маркиш — Одесса еще с прошлого года. А все четыре верфи, где строились эти корабли, по мере освобождения становились под реконструкцию и после нее должны были приступить к строительству кораблей водоизмещением не менее пятнадцати тысяч тонн, а сроки строительства кораблей на них — заметно сократиться. Идеальным сроком строительства броненосца для меня был год. А что? Англичане вон свой «Дредноут» за год построили — от утверждения проекта до последнего винтика… Но я знал, что этот срок так и останется недостижимым идеалом. А вот сократить срок строительства на год, а то и полтора — вполне реально. Хотя одной реконструкцией, естественно, не обойтись. Нужно перетряхивать всю цепочку поставок, наново выстраивать систему заказов — от заказа конструкционных материалов и брони до заказов машин, механизмов и артиллерии. Но дело того стоило. И ради этого я даже слегка задержал исполнение двадцатилетней судостроительной программы. Ничего, сейчас это еще не смертельно — наоборот, работа флотской опытовой станции уже начала сказываться на принимаемых к строительству проектах, и каждый даже не год, а месяц это влияние становилось все существеннее и существеннее. Так что чем позже мы заложим корабли, тем более современными и, значит, более боеспособными они подойдут к войне. Ну а потерянное на реконструкцию и реорганизацию время наверстаем за счет сокращения сроков строительства. Тем более уже через пару-тройку лет заработает и мой завод. Вернее, начнет-то он работу уже в этом году, но вот производить номенклатуру материалов, пригодных для кораблестроения, окажется способен только через два-три года. И вот как раз для того, чтобы обеспечить ему эту способность, мы с Курилициным вплотную занялись другой проблемой — подготовкой кадров для моих заводов.

Нет, то, что уже делали в Магнитной студенты, мы бросать не собирались, но этого было мало. Крайне мало. Поэтому я принял решение запустить сразу две программы. Одна из них называлась «Стажировка» и представляла собой проект двухгодичного обучения персонала, разделявшийся на две части. Первая из них заключалась в отборе нескольких сотен четырнадцати-пятнадцатилетних парней из числа заводских рабочих и ремесленных подмастерьев. Им выплачивали обычную для их возраста зарплату, составлявшую не более десяти рублей в месяц, что было меньше, чем обычная рабочая ставка, но согласно положению закона 1882 года «О малолетних, работающих на заводах, фабриках и мануфактурах» они и работали меньше взрослых. Да и использовали их, как правило, на наименее квалифицированных и потому самых низкооплачиваемых должностях… По программе «Стажировка» их сажали практически на казарменное положение, организуя по восемь — десять часов занятий в день. Учили ребят арифметике, геометрии, чтению, письму, черчению, основам материаловедения, механики, химии и немецкому языку. На практике они занимались слесарным делом и изучали приемы пользования измерительным инструментом. Через год такого интенсивного обучения они должны были отправиться на стажировку на заводы Круппа, у которого я уже сделал гигантский заказ на станки и оборудование и планировал заказать еще. Поэтому он с меня просто пылинки сдувал и в такой безделице, как поучить уму-разуму несколько сотен молодых русских, отказать не мог. Я до сих пор балдею, как тут обстоят дела с сохранением коммерческой тайны… Впрочем, если оставить за скобками такой подход к коммерческой тайне, поскольку он был общепринятым, Круппу это дело было выгодно, так как он одновременно с заказом получал и довольно неплохо подготовленный персонал, который после не слишком длительного обучения можно задействовать для выполнения этого же заказа, а заплатить заметно меньше, чем немцам. И хотя я понимал, что вкладываю деньги в развитие промышленности потенциального противника, деваться было некуда — в области металлообработки немцы в целом и Крупп в частности в настоящий момент были вне конкуренции. А один из главных принципов успешного бизнеса гласит: «Учись у лучших!»

Несмотря на мои опасения, программа пошла просто на ура. Не говоря уж о том, что учиться физически все же несколько легче, чем работать на заводе, всем стремящимся попасть в программу было ясно, что это шанс вырваться со дна жизни, получив хорошую профессию и почти гарантированное трудоустройство. Поэтому конкуренция за место в программе сразу стала бешеной, доходило даже до поножовщины. Ну а это позволило организовать жесткий отсев. Так что в Германию поехали только полностью освоившие программу первого этапа парни. Это было жестоко. Программа началась в феврале 1889-го, и скажу, забегая вперед, продлилась три года. Из шести сотен человек первого потока отсеяли сто сорок семь. Из восьми сотен второго — двести двадцать. Трое из отсеявшихся повесились, а один из кандидатов на отсев, не став его дожидаться, бросился с моста в Неву. Его, слава богу, спасли, но в программе он не остался. Мне была важна еще и психологическая устойчивость будущего персонала. Только вот тренировать ее не было ни сил, ни возможностей — оставалось отбирать, потому программа и проводилась столь жестко. Эти парни должны были стать костяком моих будущих предприятий, призванных осуществить технологический рывок, и мне было не до сантиментов. Кто способен — вытянет, а нет — что ж, у него есть его прежняя жизнь, которой он как-то жил до того, как попал в программу…

Ну а второй проект включал в себя организацию по всей стране нескольких десятков ремесленно-промышленных училищ, куда предстояло набирать мальчиков с двенадцати лет. Этим ничего не платили, зато для них были организованы плотные горячие обеды, так что конкурс и в эти училища впоследствии был бешеный. Программа обучения здесь была более разнообразна, насыщена и растянута на четыре года. Я планировал, что через четыре года у меня уже будет достаточно рабочих мест, чтобы принять первых выпускников, но ошибся. Мест оказалось гораздо больше. К тому же около трети выпускников училищ нашли работу на местных предприятиях и не поехали ко мне. Так что пришлось лихорадочно затыкать дыры, организуя нечто вроде той же программы «Стажировка» в варианте вечерней школы уже прямо при заводах. Но до этого было еще четыре года…


В Магнитную я попал только к концу апреля. Здесь все было в порядке. Работы шли ходко, немцы заканчивали первую домну, закладывали вторую, а под третью копали котлован. Кроме того, вовсю велось строительство усовершенствованных немцами печей для производства стали по процессу, разработанному французским инженером Мартеном. На стройке уже работало восемь американских паровых экскаваторов, управляемых пока еще американцами, но на каждом уже был штатный помощник машиниста из русских. Да и на остальные специальности этой машины с весьма солидным экипажем велась активная подготовка русского персонала.

Из трех запланированных кирпичных заводов один уже работал, а два достраивались. Я проторчал на стройплощадке четыре дня и тихо ретировался к Тимирязеву. Все шло хорошо — зачем мешаться.

У Тимирязева тоже все было в порядке. Они с моей тройкой рассчитали несколько вариантов конфигурации семейных ферм, наиболее подходящих для данной местности, на разное количество рабочих рук — от двух-трех пар до двенадцати — пятнадцати. Так, чтобы и зерноводство, и животноводство дополняли друг друга. То есть чтобы было куда девать кормовые культуры, высаживаемые в определенные годы на поля для смены севооборота, ну и чтобы имелась возможность подкормить поля и в первую очередь огороды естественными удобрениями — навозом, компостом… А также убедили несколько семей переселенцев заложить таковые. Естественно, в кредит. И Климент Аркадьевич заявлял, что уже через год-два у них будет поблизости от опытовой станции несколько весьма привлекательных «наглядных пособий» для переселенцев. А казначей доложил, что разработал кредитную программу для них, которая позволит, во-первых, достаточно быстро вывести товарное производство на безубыточный, а затем и на прибыльный уровень, и во-вторых, заставит новоиспеченных владельцев ферм жестко исполнять рекомендации ученых. А то ежели переселенцы в этой местности вздумают работать по старинке…

Общее число крестьянских семей, определенных на поселение, достигло двухсот, но почти половина из них занимались хозяйством не больше года, так что смотреть там было не на что. Поэтому по хозяйствам я не поехал. К тому же у меня была еще одна причина, по которой я не стал особенно задерживаться. И называлась она — Всемирная выставка в Париже.


До Парижа я добрался в конце июля, когда выставка была в самом разгаре. И не один, а с племянником. Брат, услышав просьбу отпустить меня на выставку, тут же повелел прихватить с собой и Николая, а то, мол, тот увлекся офицерской службой, существенную часть которой составляют пирушки с сослуживцами. Эвон, генерал Данилович докладывает — за один вечер сто двадцать пять бутылок шампанского уговорили. А я на него благотворно воздействую. Сразу после общения со мной цесаревич-де то запрется и всякие научные кривые рисует, то к отцу Иоанну в Кронштадт ездит… Ну что ж, возможно, оно и к лучшему, хотя присутствие Николая и затрудняло мне проведение нескольких встреч, которые я запланировал на выставке. Ничего — вывернемся.

К тому же я вез в Париж еще около трех сотен русских инженеров и ученых. И почти четыре сотни студентов, в основном из числа опекаемых Обществом вспомоществования в получении образования сиротам и детям из бедных семей, но и несколько десятков, рекомендованных попечительскими советами крупных университетов, институтов и технического училища.

Россия как государство в этой выставке официально не участвовала на основании того, что выставка «приурочена к столетию со дня казни французского короля». Так что наш павильон оформляло Русское техническое общество, которое потратило на то много собственных средств, и отправленная им в Париж делегация оказалась весьма скудной. Да тут еще такой трагический случай со смертью комиссара русского отдела, члена Русского технического общества Евгения Николаевича Андреева. Вот я и прихватил на свой кошт некоторое количество народу. В основном, конечно, из числа тех, кто был задействован в моих проектах, — Попова, Блинова, Менделеева, Пироцкого с Теслой и других, — но также и тех, кого меня попросил привезти председатель Русского технического общества Петр Аркадьевич Кочубей. Он сетовал, что не догадался выйти на меня заранее, тогда, мол, с моей помощью они могли бы подготовить такую экспозицию, что все ахнули бы. Но я его разочаровал, сказав, что не пошел бы против воли брата, который, как и большинство других европейских монархов, отказался участвовать в этом мероприятии, и что вообще я пока предпочитаю смотреть и учиться. Тем более что, по моему глубокому убеждению, на таких выставках нам стоит показывать только уже освоенную в производстве продукцию, а не отдельные опытные образцы, иначе основную работу сделаем мы, а сливки из-за нашей промышленной отсталости снимут другие. Судя по выражению лица, Петр Аркадьевич со мной был не согласен, но промолчал…

Большая часть делегации поехала поездом, а мы с Николаем и еще человек тридцать — на «Дмитрии Донском» до Копенгагена, где Николай должен был по пути посетить бабушку и дедушку. Вот он за время этого перехода и пообщается с умнейшими русскими (и не только) людьми. Может, чего от них переймет, да и глядишь, на них произведет благоприятное впечатление. Мальчик он умный и обаятельный, а что пирушки — так в двадцать один год кто не пил-то? К тому же я знал, что уж алкоголиком Николай точно не станет. Уж этого недостатка у последнего русского государя никто не упоминал. А при удаче появится у него свое лобби и на интеллектуальном небосклоне…

Ну а после Копенгагена мы должны были сесть на мой поезд, который я для такого дела велел перегнать в Данию, и отправиться в Париж. Но с заездом в Брюссель, в гости к Леопольду II, с которым у меня одного из всей аристократической европейской кодлы установились дружеские отношения. Я эти отношения ценил и старался поддерживать регулярными встречами. Тем более что сам Леопольд II ценил их даже больше, чем я. Так что от этих встреч я имел не только приятное общение, но и кое-какие преференции в бизнесе… И вот там-то, в Брюсселе, я впервые воочию увидел признаки того, что я действительно начал что-то менять в истории. Ну, то есть в истории царствующего дома. Так-то признаков было море — от того, что золото Трансвааля в настоящий момент работало на развитие России, до стремительно вырастающих корпусов моих заводов в Магнитной… Дело в том, что в Брюсселе у Леопольда II как раз гостила племянница — дочь его брата Генриетта Мария. И когда мы через два дня наконец-то тронулись в сторону Парижа, Николай выбрал момент и, несколько волнуясь, спросил у меня, не слышал ли я о каких-нибудь наследственных болезнях у династии Саксен-Кобург-Готских или Гогенцоллернов.[33] Я слегка ошалел, а потом заверил его, что не слышал, но обязательно поинтересуюсь этим вопросом.

А 27 июля 1889 года мы въехали в чистый, свежий, омытый недавно прошедшим дождем и увенчанный только что построенной инженером Эйфелем башней Париж…


На выставку мы с Николаем попали только на четвертый день пребывания в столице Франции — до этого были заняты визитами и приемами. И хотя мы жили в Париже исключительно как частные лица (вследствие «столетия со дня казни французского короля»), нас это не спасло. Французы сейчас изо всех сил обхаживали Александра III — их голубой мечтой стало возвращение отторгнутых во время Франко-прусской войны 1870–1871 годов провинций Эльзас и Лотарингия, но сделать это в одиночку не было никаких шансов. Пруссия с тех пор превратилась в Германскую империю и сделалась намного сильнее. Вот французы и вставали на уши, пытаясь привлечь в союзники Россию. И после заключения немцами Тройственного союза с Австро-Венгрией и Италией это желание приблизилось к реализации. Ибо сей союз Александру III совсем не понравился. Нет, с Германией-то у России отношения были в целом неплохие. Камнем преткновения в Тройственном союзе являлась Австро-Венгрия — прямой и последовательный враг России. А отношения с Австро-Венгрией для немцев, увы, были более приоритетными, чем с нами. Кайзер и Бисмарк мечтали о присоединении Австрии к Германской империи и шли на все, чтобы ублажить Франца Иосифа. И это неминуемо — пока постепенно, но все сильнее и сильнее — отдаляло от нас Германию, а к 1914 году превратило ее во врага России…

В общем, несмотря на статус частных лиц, внимания лиц официальных мы избежать не смогли. К нам началось настоящее паломничество. Нас посетили все — от французского военного министра, уволокшего Николая пострелять из французской винтовки, в которой впервые в мире был применен патрон с бездымным порохом,[34] до главы французского парламента. А президент Франции Сади Карно даже дал обед в Елисейском дворце в честь наследника российского престола цесаревича Николая и его дяди, великого князя Алексея Александровича, только названный частным, все остальное — от почетного караула до оркестра, играющего государственный гимн, и встречи главных гостей лично президентом на ступенях Елисейского дворца — было как на официальном мероприятии.

Впрочем, поездка Николая с военным министром оказалась вполне к месту, потому что я воспользовался его отсутствием, чтобы впервые за несколько лет провести запланированную еще до такого неожиданного «подарка» брата встречу с моей высшей управляющей тройкой. Каца и Канареева я вызвал сюда из Трансвааля, а Курилицин приехал из Санкт-Петербурга самостоятельно. Как и еще пятнадцать человек из высшего слоя руководства моей… теперь уж можно назвать это корпорацией.

Все прибыли с полным соблюдением конспирации — под чужими фамилиями, разными маршрутами, в разное время — и поселились в разных отелях. И не то чтобы это было так уж необходимо, просто… как только человек дорастал до того, чтобы занять в моей корпорации важный пост, так сказать первого круга ответственности, я одновременно с предложением повышения выдвигал требование о принятии им на себя определенных обязательств по изменению стиля жизни. Я был уверен, что достаточно скоро на всех, кто со мной связан, начнется настоящая охота. Вследствие того, что, во-первых, меня оценят «по достоинству», и во-вторых, мир изменится. Вот пусть и привыкают беречься. Чтобы потом не пришлось хоронить. Так что все было по-серьезному — и чужие документы, и разные маршруты, и даже у некоторых легкое изменение внешности. Хотя все они съехались сюда скорее в отпуск, чем на работу. Впрочем, и работа была тоже. Например, два старших руководителя направлений — Кац и Канареев — наконец-то после стольких лет встретились со своими подчиненными. Ну так, даст Бог, через год все в Южной Африке наладим, можно будет слегка ослабить контроль, и оба вернутся в Питер. Вот пусть и начинают готовиться. Да и посмотреть на Всемирную выставку, на это торжество электричества и машин, всем им тоже полезно. Хоть будут немного представлять, в какое будущее мы Россию тянем.

Встреча прошла хорошо. Кац даже сказал, что по его направлению все в принципе уже налажено и его непременное присутствие в Трансваале более не является такой уж необходимостью. А вот в Санкт-Петербурге, судя по тем докладам, что он услышал, наоборот — дел невпроворот. Я же поздравил его с решением суда, по которому гражданину Кацу Якову Соломоновичу тюремное заключение заменялось высылкой в отдаленные местности, и торжественно вручил ему копию данного решения. Поржали все. Особенно развеселился Курилицин:

— Ой, Яков Соломонович, не светит тебе ныне в Санкт-Петербург возвернуться, ой не светит! Ты же уже находишься в местности, куда как отдаленной от Санкт-Петербурга! — хохотал он. — Ой, чую, сидеть тебе в Африке еще долго…

Но Кац был доволен. До сих пор он официально числился в тюрьме и его пребывание на воле было всего лишь результатом моей доброй воли и задействованных мною связей. А сейчас он сделал еще один шаг к свободе. Серьезный шаг. Насколько же быстрыми и широкими будут следующие шаги — зависело только от него… Нет, он показал себя отлично, и ни о каком водворении его обратно в тюрьму речи не шло. Но у Якова была мечта — одеться с иголочки, сесть в собственный выезд и проехаться с дорогой сигарой в рту перед теми, кто упек его за решетку. Но не сейчас, а когда он разорит их до нитки. И я обещал, что такую возможность ему предоставлю — потом, когда докажет мне не только свою полезность, но и верность. А сегодня он получил прямое подтверждение тому, что я начинаю исполнять свои обещания…

Канареев доложил, что запасы золота уже составляют более двух с половиной тысяч пудов. Железнодорожная ветка до штаб-квартиры проложена. Строительство оной в Лоренсу-Маркише также идет полным ходом. Численность отряда стражи доведена до пятисот сорока человек, однако русских там всего двести сорок три, из них шестнадцать артиллеристов…

Ну а когда с основными вопросами было покончено, он молча выложил передо мной папку с отчетом о расследовании по поводу одной известной нам обоим особы. Так что место нашей встречи в одном из пригородных парижских отелей я покинул вполне довольным.

На выставке, как я уже говорил, мы с Николаем появились только на четвертый день. Впрочем, прибывшие в Париж раньше нас инженеры и студенты толклись там уже почти десять дней, и у студентов время пребывания в Париже подходило к концу. Я очень надеялся, что заряд эмоций, полученный на выставке, подвигнет их к тому, чтобы отдать все силы промышленному развитию России, а не скатиться на кривую дорожку. Тем более что все возможности для этого я собирался им предоставить.

На Эйфелеву башню, являвшуюся воротами основной экспозиции, мы поднялись сразу же, как прибыли, причем в сопровождении самого Гюстава Эйфеля. Лифты мягко вознесли нас в самое небо. Николай восхищенно вертел головой, осматривая Париж с такой огромной для этого времени, еще не имеющего самолетов и небоскребов, высоты. Я тоже с любопытством огляделся. Нет, на Эйфелевой башне я был раз десять (вернее, намного больше, но чаще всего я поднимался только до первого уровня, чтобы пообедать в ресторане. Как раз в том, где, по легенде, так любил обедать Мопассан),[35] но и этого было достаточно, чтобы изучить открывающуюся отсюда панораму. Хотя сейчас город внизу был другой. Еще не было моста Александра III, парка Ситроена, музея Помпиду, фонтана Стравинского и десятков мест, которые я в своем XXI веке научился легко находить, глядя на Париж с высоты. Однако Жорж Эжен Осман[36] уже приложил к нему свою руку: Лувр, Триумфальная арка на площади Этуаль, площадь Конкорд и начинающиеся от нее Елисейские поля, Дом инвалидов с могилой Наполеона Бонапарта, улица Риволи и Большие бульвары — все это оказалось на своем месте.

— Дядя, а мы сможем построить такую башню в Петербурге? — восторженно спросил Николай.

Я усмехнулся, вспомнив, какие дебаты кипели в Питере моего времени по поводу Газпром-сити. И какие еще будут кипеть по поводу этой самой Эйфелевой башни в недалеком будущем. Да что там в будущем — все уже кипело. Еще до открытия башни в 1887 году триста писателей и художников (среди которых были и Александр Дюма-сын, и Ги де Мопассан, и композитор Шарль Гуно) направили протест в адрес муниципалитета, характеризуя конструкцию как «бесполезную и чудовищную», как «смехотворную башню, доминирующую над Парижем, словно гигантская фабричная дымовая труба», и жалостливо сетуя, что на протяжении двадцати лет[37] они будут вынуждены смотреть «на отвратительную тень ненавистной колонны из железа и винтов, простирающуюся над городом, как чернильная клякса»… Они даже не догадывались, что через какие-то два-три десятилетия Эйфелева башня станет не только неотъемлемой частью Парижа, но и его символом. Что поделать — темные люди. Не то что умные, образованные петербуржцы, протестовавшие против строительства «Газпром-сити» по совершенно другим и уж конечно куда более веским причинам…

Но я не мог ничего этого рассказать. Поэтому просто ответил:

— Да.

### Глава 7

— Я полагаю, ваше высочество, что наиболее полно требованиям, определенным комиссией для ружья, предназначенного к вооружению пехоты, отвечают три образца — Нагана, Мосина и Роговцева. Но поскольку последний образец наиболее дешев в производстве, комиссия имеет намерение рекомендовать для производства именно его.

Я сидел и молча смотрел на образцы. Да, действительно, винтовка неизвестного мне полковника Роговцева была самой дешевой из трех. И если честно, как раз она-то более всего и напоминала ту самую винтовку Мосина, которую я помнил. Напоминала, потому что я никогда не интересовался историческим оружием. Просто общее ощущение, основанное на смутных образах, оставшихся в памяти. Почему так — была у меня мысль. Возможно, дело в том, что базовым патроном под бездымный порох был избран патрон, разработанный именно Роговцевым и очень сильно напоминающий мне тот самый обычный винтовочный патрон 7,62 х 54, который дожил до XXI века и продолжал использоваться многими образцами оружия, состоящего на вооружении Российской армии, — от снайперских винтовок до пулеметов. Только пуля была другой — не с остроконечной, а с округлой носовой частью. Ну непременно же Мосин с Роговцевым как-то взаимодействовали по этому вопросу — вот Роговцев, доселе мне неизвестный, и ухватил в процессе общения какие-то мысли Мосина. Возможно, те, от которых тот уже отказался, поскольку ушел далеко вперед. Он-то у меня здесь успел проехаться по нескольким оружейным заводам, изучил не десяток, а под сотню образцов оружия и имел под своим началом дюжину офицеров, инженеров и мастеров, составлявших настоящее конструкторское бюро. Так что лежащая передо мной винтовка конструкции Мосина была короче, легче и… изящнее, что ли.

— К тому же винтовка конструкции полковника Роговцева имеет и некоторые другие преимущества, — снова заговорил стоящий передо мной председатель Комиссии по испытанию магазинных ружей генерал Чагин. — Так, например, она длиннее и имеет более массивный приклад, что, несомненно, является преимуществом для рукопашного боя.

Я хмыкнул себе под нос. Да уж… А о том, что солдат должен до этого самого рукопашного боя все время таскать на себе лишний фунт веса — это как? Да и опять же рукопашный бой рукопашному бою рознь. В чистом поле — да, может, и преимущество, хотя надо еще посчитать, не нивелируется ли оно недостатками, а вот в стесненных обстоятельствах — в окопе, в каземате, в блиндаже — каждая лишняя пядь длины опять же становится не преимуществом, а недостатком.

— К тому же прицельные приспособления винтовки Роговцева позволяют поражать цель на дистанции тысяча саженей,[38] между тем как винтовка Нагана бьет на семьсот, а Мосина — всего лишь на пятьсот саженей.

Тут уж я хмыкнул в голос и, наклонившись к разложенным образцам, поднял так усиленно рекламируемую мне винтовку Роговцева и протянул ее генералу.

— Ваше высочество… — недоуменно пробормотал он, глядя на протянутую ему винтовку.

— Поразите, — попросил я.

— Что?

— Цель. Ростовую. На дистанции тысяча саженей. — Когда генерал обиженно поджал губы, я примирительно предложил: — Ну ладно, пусть не ростовую. Давайте представим себе нечто более масштабное — скажем, всадника на лошади. Поразите такую мишень? Хотя бы и неподвижную…

Генерал еще более насупился. Ой, похоже, надо мне сдержать характер. И так мое назначение на пост начальника Главного артиллеристского управления в Военном министерстве приняли в штыки. Ну как же, моряк — и вдруг назначен в святая святых, в начальники управления, определяющего всю политику в области вооружения армии. Позор! Своих, что ли, мало? И то, что я являлся представителем императорской фамилии, ничего по большом) счету не меняло. Извечная конкуренция между армией и флотом. Кстати, и столь настойчивое и единодушное проталкивание принятия на вооружение винтовки Роговцева, явно уступающей, на мой взгляд, нынешней мосинской, скорее всего также являлось результатом этого душевного порыва. Все знали, что Мосин — мой протеже. Так вот тебе, варяг незваный! Хрен ты тут своего добьешься… Но отдавать на откуп душевному порыву такой вопрос, как вооружение армии, с которым она будет вступать в мировую войну, я не собирался. Однако обосновать свое решение мне надобно было так, чтобы комар носа не подточил. Нет, продавить решение я, вероятно, сумел бы. Но это окончательно испортило бы мои взаимоотношения со всем составом управления. А сие означало бы, что никакой плодотворной работы на этом посту у меня не получится — любое мое решение будет проходить только под давлением, а потом еще и активно саботироваться на всех уровнях. Ну и о каком успешном перевооружении армии тогда может идти речь? А ведь оно уже на пороге, поскольку на поля сражений выходит его величество бездымный порох. И это значит, что всё, буквально всё оружие — от винтовок и револьверов до пушек и гранат — придется полностью заменить. Или в крайнем случае переделать…

Для меня самого это назначение оказалось совершенно неожиданным. Ну ведь ничто не предвещало. Однако, похоже, жандармы все-таки не зря ели свой хлеб, а мой братец достаточно внимательно читал их доклады и отчеты всяких государственных лиц, с которыми я так или иначе взаимодействовал.

В начале ноября государь вызвал меня к себе в Гатчину. Он выглядел каким-то уставшим и… потухшим и уже не производил того впечатления могучего русского богатыря, которое у меня всегда возникало при взгляде на него. Ну типа Илья Муромец — постаревший, слегка обрюзгший и располневший, но все еще могучий. Приложит — мало не покажется. Эвон, во время крушения удержал на плечах рухнувшую крышу вагона, пока вся семья не выбралась.[39] А нынче сдал…

— Садись, Лешка, — необычно тихо произнес он и замолчал. Некоторое время мы оба молчали, а затем Александр III вздохнул и рубанул: — Хочу на тебя еще и Военное министерство повесить.

Я изумленно вскинулся:

— Да как же…

Но государь прервал меня вскинутой ладонью:

— Знаю, все знаю, что ты мне тут говорить будешь. И что в Военно-морском ведомстве шибко занят, и что дело у тебя свое, да не одно. Все знаю! Но и ты пойми. Вон как у тебя во флоте все закрутилось — и опытовая станция работает, и плавательный ценз ввели, и Морской полк ты пробил, и дальномеры, кои опять же с твоей подачи делать начали, у нас теперь даже англичане покупают, и расчетные машины для стрельбы из корабельных пушек на корабли ставятся те, что твой Давыдов с этим шведом конструируют. Все движется, бурлит! А в Военном министерстве все тихо и… затхло. Нет, Ванновский делает все что может, нечем мне его попрекнуть. Но того, что делает Петр Семенович, мало, мало. Мы дважды чуть с англичанами в войну не ввязались, удержались на грани. А ежели не удержимся и придется с тем, что есть, воевать? Сколько крови будет… При нашем покойном батюшке едва с туркой справились, а нынче-то нам кто противостоять будет? Нынче у нас посильнее турок противники найдутся. А ты… — Брат замолчал, подбирая слова, а затем выдал: — У тебя глаз другой. Ты на все по-иному смотришь, не как мои министры. Ох, не ошибся я, когда флот тебе поручил. А теперь ты мне на другом месте надобен. Понял, Лешка? — И он упер в меня напряженный взгляд.

Я тоже некоторое время помолчал, а затем осторожно начал:

— Прости меня, брат, но… я не осилю. Подожди! Сейчас не осилю! Ну сам посуди, завод…

— Завод у тебя вовсю строится! — сердито оборвал меня государь. — Эвон сколько немцев нагнал, плюнь — не промажешь! И первая домна прошлой осенью уже чугун дала, я знаю!

— Все так, государь, — произнес я, успокаивающе вскидывая руки, — все так. Вот только я в Магнитной собираюсь не завод строить, а заводы. И там все только начинается. Первый завод — основа, хребет, на него еще мясо нарастить требуется, жилы протянуть, сосуды кровеносные, все необходимые органы на место поставить. Тогда этот тигр вперед и прыгнет. Там еще столько дел, что я сам пугаюсь.

— А какие ты там еще заводы ставить хочешь? — слегка удивленно спросил государь.

Я принялся загибать пальцы:

— Во-первых, и на этом заводе еще строить и строить. Я хочу там рельсы начать катать. Ты же, брат мой и государь, затеваешь Великий сибирский путь[40] сооружать. Тебе рельсы ой как понадобятся. Опять же эта магистраль через широкие сибирские реки пойдет — на ней мосты нужны. Вот тебе и еще завод. Всякие мостовые и строительные конструкции из металла клепать. Тебе небось Николай рассказал, что мы в Париже на выставке наблюдали. Башню из металла высотой в четыре с лишним сотни аршин французы в центре столицы выстроили, и всего за два года. А мы чем хуже? Мосты — те же башни, только на бок положенные. Далее, я все свои станки сейчас у Круппа и Армстронга закупаю. Наши, русские производители и половины нужных мне станков не производят, да и качество у них… Значит, станкостроительный завод нужен. Инструментальный? Нужен. Подшипниковый? Нужен. Паровозы и вагоны я сейчас у бельгийцев закупаю, а ремонтировать их что, тоже в Бельгию отправлять? Значит, опять же мастерские нужны. Для начала. А там, глядишь, приловчимся и сами начнем паровозы строить. Ну и другие вопросы остро стоят. Скажем, мины Уайтхеда для флота почему сами не производим? Гироскопы для них делать не умеем. Все остальное можем осилить, а это — нет. Значит, надобно часовой завод строить.

— Все-все! — замахал руками Александр III. — Я-то думал, ты завод делаешь, чтобы на флот железо поставлять, а ты вон как размахнулся!

— И это тоже, — кивнул я. — И железо флоту поставлять, и броню катать собираюсь. И оружейный завод тоже буду строить.

— Да знаю, — прищурился брат, — знаю, что ты у англичанина Максима патент на пулемет купил и что сам его производить собираешься. И как, забавная игрушка?

Я усмехнулся:

— А вот сам увидишь. Чего на пальцах объяснять, если можно все показать… Но я еще не закончил. Ты думаешь, у меня в Трансваале все хорошо? Как бы не так. Во-первых, буры на мое предприятие там уже коситься начинают. Обидно им, что слишком большой кус мимо их рта идет. Да и англичане локти себе грызут. И попомни мои слова, брат, недолго они на это смотреть будут. Дай бог, десять лет у нас есть, чтобы сколько можно золота оттуда забрать, а потом — всё.

— Так они же договор подписали, что обязуются гарантировать бурам независимость.

— А когда их какие договоры останавливали? — усмехнулся я.

Брат зло стиснул зубы. А что тут скажешь?

— Вот, — назидательно произнес я, — а мне там приходится изворачиваться так, чтобы, с одной стороны, как можно больше оттуда забрать, а с другой — как прижмет, так оттуда выскочить, чтобы мы с англичанами после этого точно воевать не начали, ну а с третьей — хорошо бы еще при этом сделать так, чтобы англичане все-таки там еще и получили по полной. Дабы почувствовали, что договоры с нами нарушать не след. Но опять же чтоб у нас с ними без войны обошлось. Понимаешь, как вертеться придется? — Я помолчал и тихонько вздохнул. — Ну сам скажи, какой из меня при всем этом еще и военный министр?

Александр молчал долго. Очень. Но потом тоже вздохнул и махнул рукой:

— Ладно. Вижу, что дел у тебя по горло. Ох и оборотистый ты стал, Лешка. И когда научился? — Вдруг он вскинул подбородок и рявкнул: — Но в начальники Главного артиллеристского управления пойдешь! Там и пулеметы твои к месту будут. Да и вообще… знаю, что ты вокруг Тульского оружейного завода крутишься. Так что по тебе дело. Наведи там порядок, как на флоте. А то их что-то то в одну сторону качает, то в другую. При Милютине за десять лет шесть разных винтовок на вооружение попринимали, а ныне с того испугу уже почти семь лет не мычат, не телятся.[41] Разберись там. Понял?

И я понял, что уж от этого-то мне точно не отвертеться. Впрочем, я не особенно расстроился. Ведь были же мысли как-нибудь артиллерию продвинуть. Она же, считай, единственное, в чем я более-менее разбираюсь. Ну, кроме мирового рынка ресурсов, который весь остался в будущем. А тут такой момент — перевооружение, вызванное переходом на бездымный порох. Так что вот тебе, парень, и карты в руки…

Но начинать мне пришлось не с артиллерии, а с подведения итогов очередного этапа конкурса на магазинную винтовку уменьшенного калибра[42] для русской армии. В котором и участвовал мой протеже — капитан Мосин. Это было уже третье промежуточное подведение итогов, и никто не знал, сколько их будет еще. Впрочем, уже наступил 1890 год, а как я помнил, «мосинка» официально именовалась винтовкой «образца 1891/30 гг.». Уж какие там глобальные усовершенствования были внесены в этом самом 30-м году — не знаю. Вот именно поэтому я и оказался здесь, на стрельбище Главного артиллеристского полигона…

Генерал Чагин вскинул подбородок:

— Ваше императорское высочество, вы, конечно, можете не знать, вы не армеец, но существует такой тип стрельбы, как залповая, коя употребляется взводом или ротой и может вестись даже и по невидимому противнику…

— Хорошо, — прервал я его. — Сколько единиц каждого образца мы имеем? Пятьдесят? Отлично. Тогда давайте сделаем так. К завтрашнему дню установим для каждой винтовки по пять мишеней на дистанциях от пятисот до тысячи саженей. И пятьдесят ваших стрелков, меняясь, отстреляют из них по десять патронов — два магазина. Одиночными. А потом, после проверки, еще по десять патронов, но уже залповой стрельбой. — Я воткнул в генерала насмешливый взгляд. — Вы как, ваше превосходительство, беретесь предсказать результат?

На лице Чагова появилось недоумение.

— Но… ваше высочество, только винтовка Нагана имеет прицельные приспособления…

— Я помню, — оборвал я его. Он еще будет мне говорить… Тысяча саженей — это больше двух километров. Попасть на такой дистанции с открытого прицела пулей с круглой головкой… Я удивлюсь, если после того, как будут расстреляны все две тысячи предназначенных для этой дистанции патронов, мы найдем хотя бы одну дырку в мишени.

Так и произошло. Вернее, не совсем так. Как раз у винтовки Мосина край одной из пяти мишеней, установленной на дистанции в тысячу саженей, отщепился. Но это посчитали повреждением при установке, хотя устанавливавший ее солдат и утверждал, что ничего не повреждал. Впрочем, даже если это и было попаданием, то чисто случайным. Да что там говорить — на дистанции пятьсот саженей, то есть километр, количество попаданий составило всего лишь около процента. А более дальние дистанции дали такой разброс, что никакой закономерности по ним вывести было просто невозможно. Случайность — она и есть случайность. Причем залповая стрельба, несмотря на странные, на мой взгляд, однако точно имевшие место быть ожидания многих членов комиссии, дала куда меньшее число попаданий, чем одиночная. Раз в восемь — десять.

— Ну что ж, господа, — подвел я итоги дня. — По-моему, все ясно. Даже лучшие стрелки, привлеченные нами для испытаний, на дистанции не то что тысяча саженей, а даже и пятьсот показывают крайне низкие результаты. Залповая же стрельба показала себя вообще всего лишь способом навредить казне путем безжалостного и бестолкового пережигания боевых припасов.

— Ваше высочество, — влез какой-то полковник, — но залповая стрельба имеет и психологическое значение. Противник пугается…

— Пугается? — Я хмыкнул. — Проверим. Эй, унтер! Патроны есть? А ну-ка бери свой десяток и дуй вон туда — на косогор. Сколько до него? Поболе полверсты будет? Вот и давай. А как добежишь — смотри на меня. Как я рукой махну — дашь три залпа в воздух. Да чтоб дружно!

До указанного мной косогора стрелки дорысили минут за десять. Там они выстроились в ряд и, повинуясь моему сигналу, дали три залпа в воздух. Я повернулся к офицерам:

— Страшно? Нет?! А как же так? Должны же испугаться-то. Тут же в два раза ближе, чем до самой близкой цели, по которой мы сегодня стреляли. Вон и господин полковник говорил, что страшно будет. — Я покачал головой. — Господа, что-то я не понимаю, чего вы тут столько времени испытывали? Вот показания по осечкам и отказам. Вижу. Верю. Кучность — опять верю. Но дальше-то что? Что это за умозаключение насчет дальности стрельбы? Вот же у вас образцы — пробуйте! Почему отстрелы велись только лучшими стрелками? Мы что, это оружие только лучшим стрелкам вручать будем? Какую из винтовок средний солдат быстрее освоит? Какая ему прикладистей покажется? С какой ему удобнее есть, спать, марши совершать? Возьмите сотню-другую обычных солдат, проведите с ними одно занятие и дайте им в руки винтовки, пускай стреляют — куда более объективную картину увидим… Далее, винтовки что, только от настрела из строя выходят? Возьмите десяток-другой винтовок и по десять раз бросьте их на пол с высоты поднятых рук, попинайте их, зацепите ремень за одну антабку и проволочите по земле полверсты до огневой позиции. А потом посмотрите, какая стрелять начнет, а какая нет. Или, ежели они все стрелять откажутся, какая раньше к бою изготовлена будет? Солдаты-то с ними в обнимку есть, спать будут, да не только в казарме, а в холодном люнете или мерзлом окопе, по грязи, а то и по грудь в воде в атаку идти. А ну как оступятся и упадут? Это значит — всё, безоружные? — Я вздохнул. — Ох, господа, я в армии не служил, а у нас на флоте старший помощник капитана с белоснежным платочком по кораблю идет и не дай бог где хоть пятнышко увидит — вахте не жить! Но почему-то у меня эти вопросы в голове возникли, а у вас — нет.

Стоявшие вокруг меня офицеры молчали. Мне хотелось думать, что пристыженно.

— Господин генерал, — повернулся я к Чагину. — Прошу вас завтра представить мне план дополнительных испытаний. С учетом того, что я высказал.

— Но, ваше высочество, — Чагин явно был смущен, — дело в том, что бюджет, выделенный на проведение испытаний, исчерпан. И мы не можем…

Я устало махнул рукой:

— О бюджете не думайте. Деньги будут.

А уже когда возвращался из Ораниенбаума к себе во дворец, подумал: может, брат еще и потому меня сюда засунул, что вспомнил о тех шестидесяти пудах золота, что я на счет флота записал? Мол, если что, я рассусоливать не буду и из своего кармана оплачу… Да нет, в таких-то объемах в казне деньги есть. Тратить их не умеют — это да. Воровство тоже имеет место быть. Но где его нет-то?..


Прошлой осенью «золотой караван» впервые ушел в Трансвааль без меня. И произошло это не только из-за того, что брат повесил на меня руководство Главным артиллеристским управлением. Просто столько всего сразу навалилось…

Все наши инженеры и изобретатели вернулись из Парижа воодушевленными и переполненными идеями, каковые мгновенно были обрушены на меня. Причем даже теми, кто пока еще не работал ни на долевых предприятиях, ни просто под моим патронажем. Ну, например, известные русские электротехники Яблочков и Лачинов. Так что мне пришлось почти полтора месяца чуть ли не ежедневно выслушивать множество прожектов и тщательно сортировать их по важности и (что даже более значимо) по воплотимости. А потом организовывать рабочие группы по тем направлениям, которые я принял решение финансировать. Это оказалось едва ли не самым сложным, поскольку здесь вовсю сталкивались характеры и амбиции. Но Бог дал — справился. Хотя суммарные годовые расходы, планируемые на будущий год, скакнули еще на три с лишним миллиона. Впрочем, всем претендующим на использование моих денег я выкатил условие, что все свои проекты они будут выстраивать так, чтобы года через три, через пять максимум, перейти на окупаемость. То есть главным для всех господ ученых станет не продвижение чистой науки, а создание промышленных образцов и технологий, пригодных для массового использования. Как там оно далее повернется с трансваальским золотом — неизвестно, а оставлять перспективные научные направления (сам же отбирал — знаю, что перспективные) без финансовой подпитки — значит гробить их. Во всяком случае, у нас в стране. А так, глядишь, лет через семь перейдут на самофинансирование. В то, что господа ученые уложатся в указанные им сроки, я ни на грош не верил. Увлекутся и забудут про все. И еще претензии выкатят. Мол, мы тут высокой наукой занимаемся, а вы нам о низменном. Должны финансировать — и всё! А как и за чей счет — не наше дело… Ну да ничего, пару-тройку лет поурезаю финансирование — опомнятся. В общем, семь лет — нормальный срок. На него трансваальского золота должно хватить.

Впрочем, и сам я оказался не без греха. В Париже познакомился с легендарнейшими личностями — господами Даймлером и Бенцем, они привезли на выставку свои мотоколяски, уже гордо именуемые автомобилями. Однако если Бенц свой «Моторваген» уже производил вовсю и к настоящему моменту продал целых девять экземпляров, Даймлер с партнером Майбахом пригнал только первый, опытный образец автомобиля. Зато лодочные моторы они производили уже считай серийно, и их двигатели были совершеннее бенцовских, поскольку являлись четырехтактными и имели карбюратор. Кстати, и знаменитая трехлучевая звезда оказалась эмблемой двигателестроительной фирмы Даймлера. Она означала, что его двигатели работают на земле, в небесах и на море. Небеса значились в списке вследствие того, что в августе 1888 года один из двигателей Даймлера был установлен на воздушном шаре. Я проплатил авансом и пяток мотоколясок Бенца, и десяток двигателей Даймлера разной мощности и назначения, а также договорился, что отправлю на их фирмы несколько человек для обучения обращению с ними и ремонта. Столь крупному заказчику ни один, ни другой отказать не смогли.

Так что через пару-тройку лет я должен был заполучить персонал, которому уже можно будет ставить задачи по проектированию и разворачиванию производства автомобилей. Тем более что у меня было чем им помочь. Мой дед владел древней «Победой», которую купил в год моего рождения уже подержанной. Она стояла во дворе нашего многоквартирного дома в деревянном сарае, и как только наступали теплые деньки, каждое воскресенье дед выкатывал ее во двор и начинал обихаживать. А я с восьми лет принимал непременное участие в этих мероприятиях и к пятнадцати годам, то есть к тому моменту, когда и у отца появился автомобиль, новейший по тем временам «Москвич-412», мы с дедом перебрали «Победу» по винтику минимум три раза. Всю — от крестовины кардана до головки блока цилиндров. В итоге после появления в семье «Москвича» я на вполне законном основании занял при нем место слесаря-механика по обслуживанию и ремонту. И успешно выполнял свои обязанности на протяжении двух последующих лет — до поступления в училище. Да и потом, все шесть лет, пока отец не поменял «Москвич» на более современную и престижную «Шаху»,[43] следил за ним, регулировал клапаны, чистил карбюратор, менял ступичные подшипники и даже перебрал коробку скоростей. Ну и с «Шахой» успел повозиться. Правда, намного меньше, чем с «Москвичом» и уж тем более с «Победой», — времени было уже куда как меньше, чем в босоногом детстве, да и другие интересы появились. Впрочем, таких, как я, пацанов, с младых ногтей увивающихся вокруг едва ли не главного символа достатка советского времени — автомобиля,[44] в те времена было пруд пруди. Короче, знания о том, в каком направлении стоит двинуться в области автомобилестроения, у меня были. Оставалось только придумать, как их потихоньку вбросить. Ну да в этом у меня тоже появился кое-какой опыт…

Затем мне пришлось снова смотаться в Баку, потом была очередная инспекция Морского полка, далее состоялся разговор с братом… В общем, когда я обнаружил, что пришла пора в очередной раз отправлять крейсерский отряд за золотом, у меня оказалось еще столько несделанного, что уехать на несколько месяцев не было никакой возможности. Я наскоро настрочил письмо Кацу и Канарееву, набросав свои мысли по поводу развития ситуации в Трансваале и их возможного участия в этом деле, и выбросил проблему из головы. Не до нее сейчас. Вот поэтому нынче, в начале апреля, я ждал прибытия золота в Россию. Несмотря на то что мне требовалось оплатить множество счетов в нескольких странах, «золотой караван» должен был совершить только два захода в иностранные порты, не связанные с догрузкой углем, — в Нью-Йорк и Остенде. Ибо распоряжаться золотом, кроме меня, имел право только Кац, сейчас следовавший с караваном в Россию, а над ним еще довлела тень неприязни Ротшильдов. В САСШ же те были пока не особенно сильны, а в Бельгии я понадеялся на доброе отношение ко мне Леопольда II. Все остальные проплаты буду делать из России.


До дворца я добрался поздно вечером и в не слишком хорошем настроении. Но потом помылся, поел, спустился в спортзал и посмотрел на занятия воспитанников флотского детского приюта. С этим моим проектом все было просто отлично. В приют первоначально набрали около полутора сотен детей от шести до девяти лет, круглых или частичных сирот в основном из числа отпрысков нижних чинов флота. И всех их готовили по специальной программе, включающей в себя не слишком большой объем общеобразовательных предметов, зато всяческое развитие силы, выносливости, координации движений, внимательности и памяти. Использовались при этом как уже имеющиеся к настоящему времени древние и современные методики, так и все, что я только смог припомнить из будущего. Сейчас самым старшим воспитанникам уже исполнилось тринадцать лет, и для них настало время так называемой специализации. Большинство ребят, те, кому более светит стать учеными, инженерами, офицерами, промышленниками и финансистами, будут переведены в новое здание корпуса, построенное на отшибе Васильевского острова, поближе, так сказать, к природе, и получат отличное образование, по уровню не хуже гимназического. А вот тем, кто не слишком расположен к наукам, зато показал себя физически сильным, внимательным, обладающим отличной реакцией, а главное, в чьем психологическом профиле стоит только «верен», «упорен», «предан» и «устойчив», предстоит пойти по другому пути. Они должны были стать костяком моего личного подразделения охраны. Лет через пять. А лет через десять я планировал довести численность своего подразделения до роты и далее совсем отказаться от этого направления подготовки, оставив лишь общеобразовательное.

Из шестнадцати тринадцатилетних подростков в группу тех, кому предназначено стать моими охранниками, пока было отобрано девять. И сейчас именно они занимались в небольшом спортивном зале с привезенным мной из Парижа мастером французской уличной схватки, называемой «саваж». Нет, всяким китайским и японским боевым искусствам я их также планировал обучать — по возможности. Но увиденные мной практикуемые казаками-пластунами «ухватки», секреты которых передавались в казачьих станицах из века в век, были, на мой взгляд, круче всяких широко разрекламированных карате, айкидо и так далее. Может, не так зрелищны, зато куда более функциональны. Так что преподавание борьбы без оружия, а также с использованием ножа и подручных средств обороны и нападения в приюте начали именно с них. А потом, постепенно, и других учителей подтянем. Сейчас вот француза привезли, попозже и китайцев отыщем и посмотрим, кто на самом деле круче. А при удаче и вообще создадим мировой бренд в области борьбы — «казачьи ухватки»…


Следующее утро началось рано. Я едва успел проснуться, как в моем дворце на набережной Фонтанки появился страшно взволнованный Попов, примчавшийся из Кронштадта ни свет ни заря, и торжественно доложил мне, что ему удалось.

— Что удалось? — поинтересовался я, демонстрируя недоумение, хотя все внутри меня напряглось в радостном ожидании.

Попов вдохнул и выпалил:

— Мне удалось передать и принять устойчивый сигнал на расстоянии более мили. От форта «Риф» до форта «Шанец».

— Вот как? — делано удивился я.

— Да, ваше высочество, — с гордостью произнес Александр Степанович. — Поздравляю вас. Благодаря вашему попечению Россия стала первой страной, в которой осуществлена беспроводная связь.

Я слегка подался вперед:

— Вы уже кому-нибудь рассказывали об этом?

— Ну что вы, ваше высочество! — возмущенно отозвался он. — Я же понимаю необходимость сохранения возможностей нашего флота в секрете. Про мои эксперименты знают только гальванер минно-торпедного класса Спицин и один из моих слушателей, мичман Тимушкин. Оба — люди надежные.

— Спицин пьет? — уточнил я.

— Да, — не стал отрицать Попов, — но меру знает.

— Женат? Лет ему сколько?

— Сорок девять, — несколько недоуменно отозвался Попов. — Один как перст, потому и начал помогать мне. Вечерами одинокому мужчине в таком возрасте в Кронштадте и заняться особенно нечем.

— А Тимушкин?

— Тот молодой, лет двадцать всего, но весьма серьезный и талантливый юноша. Очень увлекся моими экспериментами и часто ради помощи мне даже пренебрегал посиделками с товарищами и гуляниями с барышнями. Хотя… близкой знакомой у него покамест еще вроде бы нет, — задумчиво произнес Попов.

Ну еще бы, конечно нет, усмехнулся я про себя. А то шиш бы его Попов у себя в лаборатории видел. В двадцать-то лет да при наличии девушки…

— Хорошо. Значит, так… — Я задумался. — Обоих забираете себе и плотно занимаетесь этим прибором. Приказ об их откомандировании в ваше распоряжение будет завтра. Кому там вы подчиняетесь?

Попов ответил.

— Вот и отлично. Официально ваша группа будет предназначена для… ну, скажем, всестороннего обеспечения учебных классов наглядными пособиями по электричеству. Заказ же всех необходимых вам материалов, литературы и остального будете делать через моего человека, который станет у вас появляться раз в неделю, скажем, по понедельникам, а доставлять все необходимое — по готовности. — Я встал и, подойдя к Попову, обнял его. — Вы меня очень порадовали, Александр Степанович, очень. Я даже боюсь подумать, какие это перспективы перед нами открывает.

Попов покраснел.

— Да, знаю… я уже думал. Если нам удастся надежно передать и принять несколько сигналов подряд, это откроет возможности передачи сообщений при помощи телеграфного кода.

— Вот видите! — воскликнул я. — Мне тоже пришло в голову нечто подобное. — И сделал вид, что задумался. — Хотя тогда держать подобное открытие в тайне будет неправильно.

Глаза Попова радостно вспыхнули.

— Ну, так тому и быть! — рубанул я рукой. — Ежели вы сможете создать рабочий образец, обращение с которым будет не слишком затруднительным и который сможет осуществить передачу хотя бы между Кронштадтом и Санкт-Петербургом, откроем ваше изобретение миру. Я не сомневаюсь — оно прославит ваше имя. Но в первую очередь займитесь не столько дальностью связи, сколько удобством обращения с прибором. Если вам понадобятся помощь и консультации — обращайтесь прямо ко мне. Ну а насчет изготовления каких-нибудь деталей на стороне — к моему человеку. Но до этого, заклинаю вас, Александр Степанович, — полная тайна!

Попов уехал от меня окрыленный. В отличие от следующего посетителя, который появился у меня с горящим взором. Ну еще бы — Николай был влюблен. Причем безнадежно. И в кого бы вы думали? Увы, в Эшли Лоутон, с которой мы нос к носу столкнулись в Париже, причем в первый же день нашего появления на выставке.

…Мы спустились с Эйфелевой башни, оба под впечатлением и потому романтично настроенные, как вдруг рядом раздался чарующий голосок:

— Вот вы где, князь? Рада вас встретить.

Я резко развернулся. Ну да, напротив меня стояла она, Эшли Лоутон. О господи, только ее здесь не хватало! У меня ж дел невпроворот… Однако я любезно улыбнулся:

— О, госпожа Лоутон, как вы оказались так далеко от Трансвааля?

— Так же, как и вы, князь, — усмехнулась Эшли. — Мне просто стало интересно. Вы не проводите меня?

Н-да, куда ж деваться, придется стиснуть свое либидо в кулак и некоторое время потерпеть ее присутствие. Я развернулся в сторону племянника, чтобы извиниться за то, что буду вынужден его ненадолго покинуть, и… едва не выругался. Николай попал. По полной. Впрочем, ничего удивительного. Если эта пантера с голубыми глазами производила такое впечатление на меня, понятно, как она подействовала на переполненные гормонами мозги двадцатилетнего парня.

— Дядя, вы не представите меня вашей знакомой? — хрипло прорычал Николай по-английски, поскольку разговор велся на этом языке.

Я с каменным лицом представил их друг другу:

— Миссис Лоутон из Саванны, моя знакомая по Трансваалю. Мой племянник Николай Романов.

Глаза Эшли слегка округлились. Похоже, она мгновенно вычислила, кто перед ней, да и на мое обращение «миссис» не могла не отреагировать. В представленном мне докладе Канареева было сказано: все, что она сообщила о себе, — правда. Она действительно являлась Эшли Лоутон и происходила из старой и влиятельной семьи с американского Юга. Вот только она рассказала не всю правду. Она уже была замужем, Лоутон — фамилия мужа, и ее муж погиб на дуэли. Из-за нее. Посланцу Канареева не удалось точно выяснить, действительно ли она была причиной дуэли, дав к ней настоящий повод, или сработало ее гипнотическое воздействие на мужчин, однако родственники мужа объявили ее виновной в его смерти. А ее родственники поддержали их в этом. В Саванне до сих пор царили весьма традиционные южные взгляды на то, что прилично и что неприлично для истинной леди. Возможно, южане просто подобным образом отгораживались от вездесущих и ненавистных им янки. Но как бы там ни было, миссис Лоутон было указано на недопустимость того образа жизни, который она вела, а миссис Лоутон в ответ послала всех указующих по известному адресу, обратила свое приданое и наследство, отошедшее к ней после смерти мужа, в звонкую монету и, удачно вложив получившийся капитал в акции одной из железнодорожных компаний, заметно преумножила его. Затем она провернула еще одну операцию. Потом еще. А ее появление в Трансваале было вызвано возникшей в ее умной и прекрасной головке идеей вложиться в только-только открытое трансваальское золото. Ну, свежий же рынок, только появившийся — ой как много можно под себя подгрести, пока все устоится… Однако, когда она там появилась с кошельком наготове, оказалось, что самый жирный кусок уже откушен и даже проглочен, а все остальное требует долгой кропотливой работы. Сначала это ее не смутило — она знала, какое воздействие оказывает на мужчин, а тут какой-то русский, да еще аристократ, с детства привыкший к тому, что главное в жизни — удовлетворять свои прихоти. Ну какие с ним могут быть проблемы? Да он поднесет ей все на блюдечке. И Эшли напрягла одного из своих влиятельных поклонников (каковые у нее образовывались немедленно буквально штабелями при ее появлении в любом месте), дабы оказаться на обеде, который русский князь давал по случаю открытия Западно-Трансваальской железной дороги…

— Счастлив знакомству, миссис Лоутон! — воскликнул Николай. И намеренно произнесенное мною слово «миссис» его восторга не умерило.

А Эшли перевела на меня насмешливый взгляд. Мол, всё, мой дорогой князь, теперь вы у меня в кармане, этот молодой человек — мой ключик к вам. И я разозлился. Значит, она хочет мной поманипулировать? Ну-ну, пусть попробует…

— Вы здесь давно? — нейтрально поинтересовался я.

— В Париже — неделю. И каждый день бываю на выставке. Здесь столько интересного.

От звуков ее голоса Николая аж повело. И во взгляде, который эта великолепная женщина бросила на меня, блеснуло торжество. Скорее всего, ей уже не нужно было мое золото. Ей требовалось внуздать меня самого. Ну что ж, миссис Лоутон, вы сами напросились. Уж я-то знаю, насколько опасными могут быть женщины. Поэтому жалеть вас совершенно не собираюсь.

— Вот как? — делано удивился я. — Вам можно только позавидовать. Вы уже столь много увидели. А знаете, миссис Лоутон, может, вам будет более интересно в компании моего племянника?

Взгляд Эшли сначала сделался удивленным. Она-то предполагала, что я изо всех сил буду стараться оттащить наследника российского престола от нее и грудью стану между ними. А я широко улыбнулся и добавил, подпустив в голос немного скабрезности:

— Я уверен, что вы способны существенно расширить его знания и опыт.

Несколько мгновений она непонимающе смотрела на меня. А я усмехался ей в лицо самой двусмысленной усмешкой, на которую был способен. А потом она поняла… и ее глаза полыхнули от гнева. Ну еще бы! Я только что почти открыто обозвал ее шлюхой.

— М-м, пожалуй, нет. Я вспомнила… мне надо… у меня сегодня визит, — даже не пробормотала, а скорее прошипела она и, резко развернувшись, устремилась в сторону от нас.

А вслед за ней помчались пятеро французов, один из которых был офицером, бросавшие на нас кто недоуменные, кто озадаченные, а кто и возмущенные взгляды. Вот черт, я их как-то и не заметил. А между тем такая женщина просто не могла появиться здесь без многочисленной свиты. Оставалось надеяться, что они не знают английского, иначе дуэль гарантирована. И хотя я не собирался принимать вызов, поскольку не уделял внимания владению каким-либо оружием — и без того времени не хватало, но удар по репутации мне был бы обеспечен.

— Но как… куда… — растерянно обернулся ко мне Николай, которого просто повело за ней.

Я пожал плечами и усмехнулся:

— Ну, знаешь, племянник, женщины такие забывчивые.

Все оставшееся время, которое мы провели на выставке, Николай не рассматривал экспонаты, а вертел головой, стараясь разглядеть в толпе знакомую шляпку. А затем весь вечер проторчал у меня, вытягивая подробности нашего знакомства. На следующее утро он понесся на выставку прямо к открытию, но предмет его страсти там так и не появился. Как я узнал позже, Николай даже велел нашему послу приложить все усилия к тому, чтобы узнать, где в Париже остановилась некая миссис Лоутон. И когда тот обнаружил искомый отель, мой племянник буквально завалил ее букетами и жаркими посланиями. Но миссис Лоутон была глуха к его порывам. А вскоре вообще уехала из Парижа. Николай же остался безутешным и время от времени появлялся у меня уже не столько поговорить о чем-нибудь, сколько пострадать. Я в его глазах был этаким связующим звеном с предметом его страсти. И особенно не мешал — опыт такой сумасшедшей влюбленности, приобретенный в нужном возрасте, очень полезен и позволяет в зрелые годы избежать многих глупостей…

— Я сегодня говорил с отцом, — с порога заявил он мне. — И просил у него возможности выбрать себе жену по своему желанию.

Опаньки! Я напрягся. Неужели этот молодой балбес решился на морганатический брак? Он что, не понимает, чем ему это грозит? Морганатический брак царствующей особы и в более поздние времена ничем хорошим не оканчивался — Эдуард VIII вон, почитай, в середине XX века по этой причине корону потерял. Уж не знаю, точно ли вследствие оного, или это был просто такой удачный повод, однако озвучена была именно эта причина.

— И что тебе сказал отец?

— Выгнал! — гордо заявил Николай. — Но я намерен добиваться своего.

Я несколько минут молча смотрел на него, думая: может, это и к лучшему? А что, вместо мягкого Николая на престол сядет его решительный брат Георгий. Ну, или Михаил, поскольку я смутно припомнил, что вроде бы у Георгия было что-то там со здоровьем. А вот Михаил, кажется, неплохо проявил себя во время Первой мировой войны. Да, из них троих я имею на Николая наибольшее влияние, и если он окажется не у дел, потеряю часть возможностей оказывать воздействие на ситуацию. Но я этого влияния не искал — само так сложилось. Так что если Николай уйдет, мои планы просто вернутся к изначальным. А потом я посмотрел на Николая и… мне просто стало его жалко.

— Сядь, — тихо попросил я.

Он повиновался.

— Скажи, а с чего ты взял, что ты ей нужен?

— Я люблю ее! — гордо вскинул подбородок племянник. — Люблю так, что она не сможет противустоять этому чувству. Я знаю, я чувствую это!

— А что ты о ней знаешь?

Николай на мгновение смешался, а затем снова, и все так же смешно, задрал подбородок.

— Я знаю о ней главное. То, что я ее люблю и что она — моя судьба.

Бедный мальчик… Как много молодых людей влюбляются не в настоящих, живых женщин, а в тот образ, который они создали в своем распаленном мечтами и гормонами мозгу. И как горько они потом разочаровываются в предметах своих страстей! Впрочем, в оставленном мною веке этот период приходится лет на тринадцать — пятнадцать, но в нынешнем времени он, пожалуй, соответствовал возрасту Николая. Я вздохнул:

— Эшли Лоутон — один из наиболее успешных инвесторов в САСШ. А может, и не только в САСШ, но и в Европе. С того момента, как покинула родную Саванну, она преумножила свой капитал в несколько раз и на этом пути не брезговала ничем — спала с банкирами, влюбляла в себя держателей акций, умело загоняла под свой каблучок бухгалтеров и инженеров, судостроителей и владельцев железных дорог. И эту жизнь миссис Лоутон ведет уже восемь лет. Эта женщина красива, умна, обладает лоском и воспитанием, но в своей сути она уже давно циничный и расчетливый делец, поэтому сделала то впечатление, которое она производит на мужчин, своим эффективным инструментом. — Я замолчал, глядя на ошарашенного племянника, а затем тихо спросил: — Ты действительно надеешься, что заинтересуешь ее, да еще без короны, без денег, без каких бы то ни было перспектив?

Николай не ответил. И я продолжил:

— Пойми, племянник, есть женщины, которые служат нам, мужчинам, опорой, делают нас сильнее. Они бывают красивыми и не очень, добрыми или суровыми, нежными или сдержанными. Но рядом с ними нам всегда тепло, и мы чувствуем, что мы — дома. А есть другие. В принципе, они тоже могут сделать нас сильнее. Если не сломают. Они дики, необузданны, своенравны и могут заставить кровь закипеть в наших жилах, но при этом они требуют для себя всего мужчину. Целиком. Совсем. Не оставляя ни кусочка его ни долгу, ни чести, ни семье, ни стране. — Я сделал паузу, твердо посмотрел на Николая и закончил: — Именно поэтому я не с ней. У меня есть долг перед Богом, народом, государем и страной, и я ставлю его выше всего остального. Понимаешь?

Николай некоторое время молча сидел, переваривая мои слова, затем все так же тихо спросил:

— И что, только так и никак иначе? А… как же любовь? Разве она не…

— Любовь способна на чудеса, — кивнул я. — Точно. Но ведь у тебя не любовь. У тебя — страсть, то есть бред, мара, пылающий огонь, который сжирает тебя и который теоретически может в будущем превратиться в ровное греющее пламя, каковым и является любовь. Но именно лишь теоретически. Чаще же всего он оставляет после себя только пепел…

Николай снова долго молча сидел. И я даже стал слегка опасаться, что мои объяснения пропали втуне, поэтому еще добавил:

— К тому же влюблен один лишь ты. И даже в пепле вы будете не равны. Он весь достанется тебе, а ей… у нее будет в лучшем — для тебя — случае еще один приятный и необременительный эпизодец. Либо просто очередная циничная инвестиция в сопливого мальчишку, принесшая неплохие дивиденды.

Если честно, я не был совершенно уверен во многом, о чем говорил. Я не был уверен в абсолютном цинизме Эшли, в том, что она спит со всеми направо и налево, — в докладе, представленном мне Канареевым, этого не утверждалось наверняка. Но в одном я был уверен твердо: Николаю эта связь не принесет ничего хорошего. Будь он обычным человеком — волен был бы принимать решение самостоятельно. Каждый имеет право приобретать опыт любыми путями. Но моему племяннику, чтобы получить возможность приобрести этот опыт, пришлось бы пожертвовать слишком многим — семьей, страной, короной. И если этот опыт окажется-таки негативным — столь великие жертвы его сломают. Равнодушно дать ему заплатить такую цену я просто не мог…

### Глава 8

— Значит, вы потеряли двадцать процентов рынка, — задумчиво произнес я.

— Да, это так, — уныло кивнул Гоорт Грауль, которого вернувшийся в Санкт-Петербург Кац оставил в Трансваале вместо себя. И добавил, слегка растягивая слова: — Эта женщина — настоящий монстр. Она не делает ни единой ошибки, не упускает ни одну нашу оплошность.

До Трансвааля я добрался за три недели до начала нового, 1891 года. Перед этим накоротке пересекся с племянником в Египте, после чего мы объединенным отрядом дошли до Йемена. Болезненная любовь Николая прошла, вытесненная новым увлечением — балериной Матильдой Кшесинской; во многом из-за нее наследника и отправили столь далеко и надолго. Однако, похоже, совсем он свою страсть к Эшли не забыл, поскольку, едва в разговоре упоминался Трансвааль, начинал хмуриться и покусывать ус. Но при расставании на стоянке в Адене он так ничего мне и не сказал. Мы уговорились встретиться летом будущего года у меня в Магнитной, где он хотел посмотреть на заводы, а уж оттуда вместе двигаться в Санкт-Петербург. После этого цесаревич с отрядом сопровождения отплыл в Индию, а я на привычном уже «Донском» — в ставший почти родным Лоренсу-Маркиш.

Не посетить Трансвааль два года подряд было уж слишком большой наглостью. В конце концов, именно на потоке дешевого золота, истекающего из моих владений в этой стране, и был построен весь мой план ускоренного промышленного и технологического рывка России. Так что я просто обязан держать руку на пульсе того, что творится в Трансваале. В конце концов, несмотря на весь мой статус и возможности, меня могли просто вышвырнуть из этой страны как иностранца, чей бизнес не устраивает ее хозяев. И не важно, чем именно — тем, что иностранец ведет дела нечестно, или тем, что ему самому этот бизнес приносит заметно больше, чем государственным мужам. Ничего не стоит обвинить его в каком-нибудь преступлении и выкинуть из страны. Это даже не всегда требует непременной продажности суда или задействования того, что в мое время называлось административным ресурсом. Достаточно сделать так, чтобы и судьи, которые будут его судить, тоже были им возмущены…

Тем более что Кац в прошлом году все-таки открыл несколько игорных домов с американской рулеткой, ну, у которой два нуля, и карточными столами. Это мгновенно принесло мне почти удвоение доходов, поступавших в мой кошелек, помимо прибыли от добычи золота. И естественно, серьезное увеличение напряжения в отношениях с бурами…

Но Кац не мог упустить такой источник доходов. Если честно, после запуска игорных домов все расходы на текущую деятельность как приисков, так и других наших предприятий в Трансваале — зарплата, закупка расходных материалов, обновление материальной базы, текущий ремонт и так далее — полностью покрывались средствами, полученными здесь же, в Трансваале, но помимо добычи золота. То есть, если не учитывать первоначальные вложения, золото нам сейчас доставалось практически даром…

Впрочем, открытие игорных домов Кац провел достаточно технично. Дело в том, что подобные заведения в городках и без нашего участия все равно появились. Там, где скапливается такое количество людей с психотипом, который способен сорвать человека с места и заставить его отправиться на другой конец света, в абсолютную неизвестность, в надежде обрести быстрое богатство, не может не начаться игра. И туда просто не могут не слететься профессиональные игроки. Таков объективный закон природы… Так что и в Крюгерсдорпе, и в остальных местах стали играть едва ли не с первых дней существования этих городков. Но игорные заведения, ютившиеся в лачугах, ночлежках, а затем и в задних комнатах салунов, были предельно криминализированы. Канареев сначала не мешал, выявляя как наиболее предприимчивых и управляемых личностей, так и, наоборот, самых жадных, жестоких и неуправляемых среди них. Затем, когда слухи о подпольных игорных заведениях где сами дошли, а где были специально подброшены протестантским проповедникам и оные, вполне ожидаемо, устремились разорять эти гнезда порока, где, опять же вполне ожидаемо, получили по заслугам, была проведена первая зачистка. Щадящая. Посетителей побили и разогнали, хозяев солидно оштрафовали, часть из них, самых предприимчивых и управляемых, поставили под контроль, а остальным просто погрозили пальцем. В течение месяца все вернулось на круги своя. О чем, естественно, судьям и шерифам из числа местных, которых я посадил по городкам на свой кошт, велено было доложить наверх. Следующий рейд был уже более кровавым. Жадным очень не понравилось, что они потеряли деньги, и жадные наняли вооруженную охрану. Во время этого рейда было убито около двадцати человек, а ранено под сотню. Все хозяева еще раз оштрафованы, все игорные заведения закрыты. Подконтрольным было приказано не рыпаться и сидеть тихо, остальные же, переждав некоторое время, снова открылись. Доклад о чем опять же незамедлительно ушел наверх. Третья попытка справиться с вертепами едва не вылилась в войсковую операцию. Погибло уже почти полсотни человек, в том числе четыре стражника, число раненых перевалило за две сотни. После чего Кац поставил вопрос ребром: игорные заведения — зло, но победить оное зло в настоящих условиях не представляется возможным. Следовательно, надобно сделать все, чтобы минимизировать его последствия. А посему он просто вынужден открыть официальные игорные дома, дабы взять это зло под контроль.

Поэтому недовольство Кацем и, соответственно, всей нашей компанией оказалось довольно глухим и, скажем так, снисходительным. Мол, что с них взять — слабые они, еретики, не протестанты, не пуритане, вот и выкручиваются, как могут. Что позволило тем, кто молча разрешил Кацу это сделать, сохранить лицо и потерять не слишком много избирателей.

В общем, после третьей зачистки, проведенной максимально жестко, когда все, кто еще не понял ситуации и не лег под Каца и Канареева, были просто уничтожены, игорный бизнес полностью перешел под контроль Каца. Даже несколько оставшихся очень немногочисленных подпольных игорных заведений все равно плотно контролировались им. Ну и людьми Канареева, конечно.

Были и другие проблемы. Даже в Русско-трансваальском торгово-промышленном обществе имелись недовольные. В основном тем, что из общего объема поставляемой в Трансвааль продукции не менее шестидесяти процентов приходилось на продукцию русских предприятий. Нет, насчет хлеба, сала, мануфактуры, взрывчатки для горно-рудных работ и кое-чего еще — никаких претензий не было. Но почему эта компания везет крымское и кубанское, а не французское и испанское вино? Почему грузинские и армянские копчености, а не хамон и пиренейские колбасы? Почему так мало английского и голландского сукна? Где бельгийские конфеты? Где немецкие и американские товары?

Короче, даже если судить по полученным мною еще в Питере докладам, за два года моего отсутствия проблем накопилось много. И мое положение в Трансваале стало шатким. Хотя золото текло отсюда рекой — годовой уровень добычи превысил восемь тысяч пудов и продолжал расти.

А по прибытии выяснились и другие неприятные подробности. Первая, и самая главная из них, носила имя Эшли Лоутон. Созданная ею компания повезла в Трансвааль именно то, чего хотелось местным, — французские, испанские и итальянские вина, продукцию немецкой металлообработки, английское сукно, бельгийский шоколад. Она открывала магазинчики и мелкие лавочки как в Претории Филадельфии и других старых бурских городах, так и во вновь возникших городках золотоискателей и, умело пользуясь доступной ей поддержкой, а также недовольством мной, проникла даже в те шесть городков, которые располагались на территории моего поместья. Причем, как только что сообщил мне Грауль, не просто проникла, но еще и за те полтора года, что прошли с момента ее появления, умудрилась откусить у нас почти двадцать процентов розничного рынка.

Похоже, миссис Лоутон сразу после взбесившей ее встречи в Париже ринулась прямиком сюда и начала мстить мне со всем пылом своей души истинной южанки. Вот ведь дерьмо-то… Нет, я полагал, что при прочих равных ее одолею. Я уже сейчас заметно богаче, мой статус гораздо выше, и… я — мужчина. Нет, будучи продуктом гораздо более эмансипированного времени, никакими иллюзиями в своем превосходстве как непременном и неотъемлемом следствии моей принадлежности к мужскому полу я не страдал. Уж в том-то, покинутом мной, веке никому не надо было доказывать, что существуют на свете такие женщины, которые любого могут сожрать — и не подавятся. Но вот здесь и сейчас отношение к мужчине всегда будет немного другим, тем более к мужчине-промышленнику, — более серьезным, более благожелательным, более доверительным. Увы, здесь и сейчас женщина-предприниматель — нонсенс и извращение, непонятное почти никому, а многих просто возмущающее. Но… зато она может обеспечить свое постоянное присутствие в Трансваале и личный контроль за обстановкой, чего мне ни при каких обстоятельствах не светит. Золото — это, конечно, важно, но я же затевал этот проект не для того, чтобы набить собственный карман, а для обеспечения финансирования моих проектов по развитию России. И самое важное для меня происходило именно там…

К тому же на стороне Эшли играет и текущее объективное развитие ситуации. Пусть ее здесь, в этой донельзя пуританской и консервативной стране, не воспринимают всерьез, меня-то здесь начинают просто не любить. Ранее я считал, что это не так важно. Если я стану здесь монополистом — бурам все равно деваться будет некуда. Станут кряхтеть, злиться, но терпеть. А Эшли самим наличием своего бизнеса напрочь разрушила такое положение дел. Так что у буров в головах, кроме вопроса, не слишком ли много под себя подгреб этот русский, зародилась еще и мысль о том, что они вполне могут без меня обойтись. Пусть пока смутная и неясная, но от мысли до греха долго ли… И это не только сулит мне очень неприятные проблемы, но и заметно укрепляет позиции миссис Лоутон в противостоянии со мной. Ну и, до кучи, у нее бешеная мотивация: она должна поставить меня на место и считает, что выбрала для сего наилучший способ. А мотивация дорогого стоит. Те одноногие или полупарализованные инвалиды, которые катаются на лыжах, играют в баскетбол и, разъезжая по всему миру, завоевывают кучу медалей на параолимпийских играх, отличаются от точно таких же одноногих и полупарализованных, которые годами не покидают свои квартиры, гния в них и всем своим видом демонстрируя, как жестока и несправедлива к ним жизнь, только одним — первые сказали себе: «Я это смогу», а вторые — «Я человек конченый»…

Я повернулся к Канарееву:

— Викентий Зиновьевич, а насколько серьезная поддержка у миссис Лоутон в местных, так сказать, высших эшелонах?

Канареев пожал плечами:

— Да я бы не сказал, что надежная. Причем вот какой парадокс: тот факт, что поддержка есть, является следствием того, что миссис Лоутон — женщина, и тот факт, что поддержка не слишком надежная, — тоже. — Он хмыкнул. — Вернее, наличие поддержки является следствием того, что она такая женщина, а вот ее ненадежность — того, что она просто женщина. Буры в этом деле жуткие ретрограды, знаете ли.

— А кто ей покровительствует?

— Особо крупных фигур нет. В основном сыновья и младшие партнеры. То есть молодняк лет до тридцати — эти от нее вообще без ума. Но они здесь ничего не значат. Все решают главы семей. А вот среди них у нее особой поддержки нет. Скорее наоборот. Эти суровые мужики очень неодобрительно смотрят на, — он снова хмыкнул, — бабу, вылезшую с кухни и принявшуюся совать нос в мужские дела. Из более-менее значимых фигур, относящихся к ней хоть сколько-нибудь благожелательно, я бы отметил только Жубера. И то лишь вследствие его нацеленности на примирение с Англией. Вроде как у миссис Лоутон есть какие-то контакты в лондонском высшем свете, которые он надеется использовать, чтобы выторговать у англичан лучшие условия объединения. Но оказывать ей прямую поддержку Жубер опасается как раз из-за возможной потери поддержки значительной части влиятельных избирателей. У прогрессистов сейчас вообще дела не очень, так что каждый голос на счету. И вообще, с этой стороны я бы обозначил проблему так: дело не в ней, а в нас. Мы для буров слишком большой раздражитель. Они хотят иметь с нас гораздо больше, чем имеют сейчас.

Я скрипнул зубами. Черт, неужто придется делиться? Ой как не хотелось бы… Да и вообще, если бы эти недоумки знали, что уже получили себе столько золота, сколько в той истории, о которой здесь знал только я, они получили за пятнадцать лет эксплуатации рудников в остаточный период своей независимости, то… Да ничего! Точно так же косились бы и считали денежки в чужом кармане. Ладно, нечего горевать. Я — здесь, и надо приложить все усилия, чтобы хоть немного продлить себе период наибольшего благоприятствования. Да-а, судя по всему, мне в этом году придется провести здесь не менее четырех месяцев, активно обольщая, убеждая, уговаривая и рассовывая взятки и подарки. Вот черт — дома-то столько дел, а я тут застряну…


Неделю я мотался по приискам и шахтам, инспектируя разработки, посещая склады, а также таверны, магазины, парикмахерские и игорные заведения. А вечерами сидел за отчетами, счетами и финансовыми выкладками. Удалось раскрутить и прижать к ногтю восьмерых жуликов из числа сотрудников моей компании, которые брали с предпринимателей, кроме арендной платы и корпоративных выплат, еще и дополнительные поборы, но уже в собственный карман. Ну прям санэпидстанция, блин, пополам с пожарными! Впрочем, служба Канареева вылавливала в месяц по пять-шесть таких деятелей. Низовой-то персонал был набран с бору по сосенке, по большей части из числа переселенцев, самостоятельно добравшихся до Трансвааля после открытия здесь золота. А это в основной массе были люди с авантюрным складом характера и довольно размытыми моральными устоями. Так что текучка персонала, особенно в подразделениях, связанных с розничным рынком, была страшная. Но в общем и целом все шло хорошо. Особых проблем и скрытых опасностей я не выявил и спустя неделю с относительно спокойной душой уехал в Преторию Филадельфию, где ринулся в местный водоворот.

Я мотался по встречам, давал обеды, ужины, балы и благотворительные вечера. Я раздавал взятки, причем не золотом, которого в Трансваале теперь было хоть задницей ешь, а фунтами стерлингов, франками, марками. Некоторые даже начали брать в русских рублях и совершенно экзотических для здешних мест американских долларах, а также «борзыми щенками» в виде английских ружей, наборов трубок, драгоценностей и всякой мелочи типа кельнской воды,[45] отрезов тканей и резиновых сапог. Очень хорошо пошли керосиновые лампы, заменившие используемые в семьях для совместного чтения Библии толстые свечи. В итоге рынок для керосина, вырабатываемого из добываемой на моих бакинских приисках нефти, увеличился. Тем более что в следующем году должна была заработать первая очередь моего (ну, с партнерами, конечно) строящегося нефтеперерабатывающего завода.

Я сидел с бурами на совместных молениях в молитвенных домах, я выезжал с мужчинами на отстрел обезьян, портящих посевы, я почти перестал мыться, поскольку мытье ублажает тело, а телесное — от лукавого, я носил только строгую темную одежду, переодеваясь во что-то более элегантное лишь к какому-нибудь приему или балу, а сразу после него облачался в старые, грязные и специально нестираные тряпки и снова забирался в седло, чтобы мчаться куда-то на другой конец страны и внимательно слушать, что мне будет вещать очередной Исайя или Изеккиль или Яаап. Потому что эти Исайи, Изеккили и Яаапы были главами самых влиятельных семей в своей местности и мне нужна была их поддержка. Или как минимум нейтралитет.

Я расстроенно качал головой и поддакивал, когда мне жаловались, как испоганился мир, как непотребно стали вести себя люди, как распустилась молодежь, как все больше женщин впадают во грех, начиная одеваться непотребно ярко. Здесь я частенько подкладывал язык, легким намеком указывая на пагубность примеров, которые демонстрируют некоторые иностранки… Я безропотно и с видимым удовольствием хлебал грубую похлебку, подаваемую на стол в бурских семьях, ибо незачем развращать себя, превращая пищу, которая нужна, только чтобы поддерживать в теле возможность тяжко трудиться, как это завещал Господь, в удовольствие. И мало-помалу это начало приносить плоды. Настроение буров по отношению ко мне постепенно менялось на более благосклонное. Когда я, запыленный, в своей грубой одежде, проезжал по улицам бурских поселений, меня стали окликать, степенно расспрашивать о делах, делиться своими новостями, приглашать за стол. Кое-где меня уже начали именовать «настоящим буром». А вот у миссис Лоутон дела шли все хуже и хуже. Все вокруг, в том числе, возможно, и благодаря моим усилиям, как-то внезапно вспомнили, что она женщина. К тому же откуда-то стало известно, что ее муж погиб на дуэли «из-за того, что она повела себя с посторонним мужчиной недостойно леди» (клянусь, я не имел к этому никакого отношения, хотя за Канареева не поручусь…). Ее лавочки начали пустеть, над теми, кто у нее работал, стали смеяться, так что к марту 1891-го мы вернули себе три четверти потерянного. Да еще и внедрились в те поселения, где ранее наших магазинов не было. Впрочем, это явилось следствием не только моих подрывных действий, но и изменения моей торговой политики. Я был вынужден сократить долю русских товаров в номенклатуре Русско-трансваальского торгово-промышленного общества до сорока процентов и тоже начать завозить и европейские вина, и хамон, и бельгийский шоколад. Короче, все то же самое, что везла компания Эшли. Так что все вроде как пошло на лад. Но я знал, что должен буду вскоре уехать, а эта женщина останется здесь. И прекрасно представлял себе, насколько она может быть опасна. Так что, несмотря на все мои успехи, проблему нашей с ней войны надо было решать. Причем до моего отъезда и радикально…


Отряд из шести всадников добрался до отдаленной усадьбы к двум часам ночи. Господский дом в окружении дворовых построек представлял собой двухэтажное здание, обнесенное по периметру широкой террасой, а на уровне второго этажа — чуть менее широким балконом. Старший отряда всадников, бывший казачий младший урядник, вскинул руку, прислушиваясь, а потом мотнул головой:

— Всё, слазьте. Дальше пешими пойдем. Там во дворе ночью сторож-арап ходит, не дай бог услышит что…

Когда все шестеро добрались до построек, младший урядник осторожно выглянул за угол, нырнул обратно и молча указал подбородком на двух казаков. Те так же молча развернулись к другому казаку. Тот выудил из сумки кусок хлопковой ваты, полулитровую бутыль темного стекла, открыл ее, капнул на вату и передал казакам. Спустя мгновение те бесшумно исчезли в темноте.

— Все, спит, — тихо доложил один, вернувшись минут через пять, и удивленно хмыкнул: — Эк штука какая — фир-то энтот. Только разок дернулся — и все, готовый.

Младший урядник кивнул и обернулся к одному из членов отряда:

— Вы, это, ваш сочсво, маленько тут обождите. Нам еще надобно тут кухарку и конюха усыпить. А уж потом мы вас до балкона-то докинем. А то, можа, дверь выбить? Мы ласково. Тут замок-то хлипкий — от зверья токмо. Не шумно будет.

Я отрицательно мотнул головой, злясь на себя за свой собственный план. Блин, в мои-то здешние сорок один лезть к женщине в окно, как какой-то студент… Но придумать что-то оригинальное, чтобы, во-первых, удивить и тем вывести женщину из состояния бешенства, в котором она скорее всего находилась, и во-вторых, оставить факт нашей встречи в тайне, я не смог. Совсем, видно, мозги набекрень свернулись из-за старательно соблюдаемого бурского образа жизни.

Сигнал о том, что все в усадьбе, кроме ее хозяйки, крепко спят, благодаря эфиру, пришел еще минут через пятнадцать. Я поднялся, глубоко вздохнул и двинулся к террасе, где меня уже ждали три казака. Рывок — и я на балконе. Я никогда не занимался ни боевыми единоборствами, ни паркуром, ни акробатикой, ни страйкболом — короче, ничем, что могло бы мне сейчас помочь, — предпочитал другие способы самореализации и повышения самооценки. Но за последние три с лишним месяца, большую часть которых провел в седле и в дороге, я заметно окреп и сбросил лишний вес. Так что маршрут до угла дома и два окна я преодолел довольно ловко и тихо.

Искомое окно было открыто. Я выпрямился и достал керосиновую лампу из сумки, несколько раз чиркнул зажигалкой (здешние кремни ужасно крошились), зажег и, наклонившись к окну, сдвинул в сторону москитную сетку. Забравшись внутрь, я снова задернул сетку, оглядел спальню, стараясь не поворачивать голову в сторону кровати, подошел к открытому бюро, аккуратно убрал разбросанные бумаги, поставил горящую керосиновую лампу, потом перевернул легкий венский стул спинкой к столу, сел и уставился на дуло револьвера, нацеленное мне прямо в лоб.

— Что это значит? — холодно спросила Эшли Лоутон, глядя на меня поверх револьвера.

Я пожал плечами:

— Мне надо было с вами поговорить. Причем так, чтобы об этом никто не узнал.

Миссис Лоутон несколько секунд сверлила меня злым, холодным взглядом и наконец спросила:

— Что с моей прислугой?

— Спит, — коротко ответил я.

— Спит? — В ее голосе мелькнуло удивление.

— Да, — кивнул я. — Эфирный наркоз используется уже десятки лет. Так что все они просто спят.

Миссис Лоутон помолчала, размышляя над моими словами, а потом… убрала револьвер под подушку, где он, похоже, и лежал ранее.

— А вы очень оригинальный мужчина, — усмехнулась она. — Залезть ко мне в спальню, чтобы просто поговорить… Последний раз ко мне в окно лазили лет пятнадцать назад. И я даже не представляла, что еще раз переживу этот опыт… Отвернитесь, я надену пеньюар.

Я шумно вздохнул и повернулся вместе со стулом, негромко, но явственно пробормотав:

— Я бы, конечно, предпочел увидеть вас вообще без всего, но раз вы настаиваете…

Наградой мне был короткий смешок. Отлично, мне удалось ее ошеломить, и ее злость на меня сменилась любопытством. Что ж, двинемся дальше.

— Итак… — Она сделала паузу, давая мне возможность снова развернуться лицом к ней. — О чем вы так хотели со мной поговорить, что не побрезговали организовать налет на мою усадьбу и вломиться ко мне в спальню через окно?

— Ну, во-первых, я хотел извиниться.

— За что?

— За те слова на Парижской выставке. — Я вздохнул. — Что сказать? Вы совершенно верно меня там просчитали. Я не мог позволить племяннику увлечься вами, но воздействовать на него в тот момент было совершенно бесполезно. Пришлось воздействовать на вас. У меня получилось, однако с тех пор я чувствую себя последней сволочью…

Эшли молчала долго, очень долго, минут семь. Я уже подумал, что все эти извинения зря, она не просто никогда меня не простит, но и вообще откажется что-либо обсуждать. Однако она все же разлепила губы и произнесла:

— Хорошо, я приму ваши извинения, хотя вы оскорбили меня публично, а каяться пришли ночью, как вор, пробравшись в мою спальню и, кстати, походя продолжая меня оскорблять.

— Как? — изумился я.

— А как еще расценить ваши слова насчет того, что вы предпочли бы увидеть меня без всего?

— Как комплимент, — убежденно ответил я.

— Странные у вас представления о комплиментах, которые можно говорить леди.

— И все-таки можете мне поверить, я действительно безумно мечтаю увидеть вас… ну, так. И не только увидеть. Уже при первой нашей встрече я почувствовал, что у меня уносит голову. И испугался. Испугался попасть в зависимость от вас. Испугался, что не смогу удержаться. Да много чего… — Я махнул рукой.

В спальне снова возникла тишина, но атмосфера явно изменилась. И когда спустя еще несколько минут Эшли заговорила, в ее голосе уже почти не было тех холодных ноток:

— Это что, признание в любви?

— В любви? Нет. Скорее в страсти. Знаете, какая бывает в семнадцать, восемнадцать, двадцать лет. Когда пылают щеки, а во рту сухо, как в пустыне. Когда, если ночью приснится она, утром непременно придется стирать простыни. — Я передернул плечами. — Жуткое ощущение.

Мы снова помолчали. А затем Эшли тихо спросила, причем в ее голосе я не услышал ни торжества, ни злорадства:

— Вы пришли, чтобы рассказать мне об этом?

— Да нет, что вы. Просто разговор так повернулся, а я сегодня совершенно не настроен врать и юлить, вот и выдал все возможно более точно. А пришел я для того, чтобы предложить вам… партнерство.

— Партнерство? — В голосе миссис Лоутон явственно зазвенели нотки изумления. — То есть? Вы собираетесь предложить мне стать партнером? Где?

— В САСШ, — спокойно ответил я.

— В САСШ?! Но…

— Вы же не думаете, что вся эта идиллия, — я обвел рукой спальню, имея в виду то, что располагалось за ее стенами, — надолго. Лет пять, десять — и у англичан кончится терпение, после чего они двинутся сюда. Буры, как я надеюсь, будут защищаться, и достаточно умело. А в САСШ отлично развитый рынок акций. Война же способствует таким скачкам в стоимости акций, которые очень редко происходят в мирное время. Но… я, вследствие моей крайней неопытности в этом деле и ограниченности в возможностях оперирования на биржах САСШ, не смогу выжать из ситуации максимум. Поэтому мне нужен партнер. Сильный. Жесткий. Умелый. Доказавший свою хватку. Ну и тот, о чьей связи со мной все подумают в последнюю очередь. Ну, скажите, кто еще это может быть, кроме вас?

На сей раз миссис Лоутон отреагировала с еще большим опозданием, чем в предыдущий. Она долго молчала, уставившись в одну точку, потом уперла в меня напряженный взгляд и тихо произнесла:

— Но вы ведь практически выкинули меня с рынка.

— Да, — кивнул я. — И буду продолжать пытаться это сделать. А вы будете отчаянно сражаться со мной, чтобы вернуть себе свою долю. Иначе кто поверит в то, что мы непримиримые враги? И что вы мечтаете разорить меня и отобрать компанию? К тому же, — я тяжело вздохнул, — вы бы знали, чего мне это стоило. Еще ни с одним своим конкурентом мне не было так тяжело, как с вами. Вы заставили меня восхищаться вашей хваткой. Будь вы мужчиной, я предложил бы вам партнерство сразу, как приехал в Трансвааль. Но то, что вы женщина, меня обмануло — я решил, что справлюсь с вами довольно легко. А вы… вы заставили меня изменить мнение о всех женщинах в мире.

Тут уж Эшли ответила заметно быстрее, и в ее голосе явственно прорезались нотки торжества:

— Но ваши акции еще не обращаются на американских площадках. Как вы собираетесь там работать?

— Будут обращаться, — усмехнулся я. — Лет через пять. Непременно будут. — И после короткой паузы спросил: — Ну как, вы согласны стать моим партнером и доказать уже не только одному мне, что женщина способна натянуть нос любому мужчине? Даже тем, кто считает себя самыми влиятельными финансистами мира?

Миссис Лоутон долго смотрела мне прямо в глаза, затем встала и, подойдя почти вплотную, протянула мне руку. Я тоже поднялся со стула и торжественно сжал ее пальцы. Сильно, но аккуратно — чтобы она почувствовала крепость рукопожатия, но не испытала боли. Несколько мгновений мы стояли так, близко друг к другу, а потом я с сожалением выпустил эту маленькую ручку.

— Что ж, благодарю за то, что вы выслушали меня, и еще более за то, что приняли мое предложение. Еще раз извиняюсь за столь наглое вторжение. — Я развернулся и двинулся в сторону окна. В тот момент, когда я протянул руку к москитной сетке, сзади послышалось едва различимое шуршание, а потом ее голос тягуче произнес:

— Князь…

— Да?

— Вы говорили, что мечтаете увидеть меня без одежды.

— Да.

— Ну так смотрите.

Я замер и чуть хрипло произнес:

— Если я повернусь, то… вам точно придется плохо.

— Ну, это мы еще посмотрим, кому из нас придется хуже.

И я повернулся…


— Ты скоро уезжаешь? — спросила она меня спустя три часа, лежа на моей руке и пуская в потолок дым от сигареты в мундштуке.

Странно, я всегда считал, что не переношу курящих женщин, а сейчас мне все равно. Я планировал, что все закончится сексом, — это нужно было для лучшего скрепления нашего договора. Женщины же эмоциональны, и она, проводив меня, могла заново накрутить себя, воспользоваться тем, что я вроде как ей доверяю, и попытаться меня кинуть. Вряд ли у нее это получилось бы, но кто знает точно. А тогда на моих планах биржевой игры на рынках САСШ можно было бы поставить крест… Секс призван был заметно снизить вероятность такой попытки. Женщина относится к мужчине, с которым она занималась сексом, совершенно иначе, чем к любому другому. Даже если они не женаты. Ну, если она, конечно, не профессионально зарабатывает этим делом… После постели мужчина уже становиться немножечко ее. Она, чаще всего подсознательно, инстинктивно, ощущениями, тянущимися из того невообразимого далека, когда еще не было ни церкви, ни ЗАГСов, ни каких-либо ритуалов типа прыжков через костер или надевания венка на голову и семья создавалась, так сказать, по факту, воспринимает его как свою собственность, а себя как имеющую право требовать от него исполнения неких обязательств. Но при этом оставляет и за ним право рассчитывать на ее помощь и поддержку. Так что секс я планировал. Но сейчас у меня в голове не было ни планов, ни анализа случившегося. Я просто лежал и… млел. Мне было хорошо. И это было так необычно, что я просто выкинул все мысли из головы и наслаждался ощущениями, о которых уже не помнил. Ну не было еще у меня здесь ничего подобного. Да и о том, что было в покинутом мною времени, я успел позабыть…

— Через неделю, — тихо отозвался я, задумчиво теребя ее спутанные волосы и лениво размышляя над тем, как сейчас мои казаки комментируют эти три часа женских криков, раздававшихся из спальни. Впрочем, и мужского рычания за эти три часа отсюда донеслось немало. Да-а-а, никогда бы не подумал, что могу так завестись. Впрочем, женщины-то у меня не было почитай с того момента, как я сюда перенесся. Почти восемь лет. То есть нет, были какие-то, случайные… Тишком, давай-давай, только чтобы сбросить напряжение в яйцах — а потом с глаз долой. По-собачьи, короче. И всего раз пятнадцать за все эти восемь лет. В среднем получается два раза в год. Почти как в анекдоте. Когда секс лучше, но Новый год чаще. Зато сейчас оторвался. Ну да с такой-то женщиной!

— И ты не можешь задержаться?

Я качнул головой:

— Нет. Я и так уже слишком задержался. У меня дома столько всего накопилось…

— Бизнес?

— Не только. Флот — я же генерал-адмирал. Армия. Сейчас весь мир переходит на бездымный порох, а мой брат-государь повесил на меня перевооружение армии. — Я поймал себя на мысли, что как бы хвастаюсь, и довольно улыбнулся. Эк меня пробрало…

— Жаль… — тихо произнесла она, а через некоторое время спросила: — А ты еще… собираешься залезть ко мне в окно до отъезда?

— Угу, — лениво кивнул я. — Сегодня же ночью. И… устроить тебе грязную месть за все, что ты сделала со мной за эти три часа. Так что если хочешь сохранить свою честь в неприкосновенности — держи револьвер наготове. И стреляй сразу, как заметишь в окне мою тень.

— Ладно, — отозвалась она. — Тогда вечером я отпущу прислугу. Они мирные люди и могут начать нервничать, услышав выстрелы в моей спальне… То есть Лили и Якоб останутся. Здесь одиноким женщинам опасно ночевать в одиночестве. Но они такие старые, глухие и слепые… Они мне уже не раз говорили, что если в этот дом поздним вечером приедет какой-нибудь одинокий джентльмен, то они этого нипочем не заметят…


Когда я выбрался наружу, младший урядник невозмутимо доложил мне, что за ночь никаких происшествий не случилось. Все в доме и пристройках спят, и даже сторож еще не проснулся. Хотя вату с «фиром» уже со всех сняли, аккурат, как услышали, что я спускаюсь с балкона (я ушел тем же путем, что и пришел, — так, мне показалось, будет правильней и… романтичней, что ли). Но глаза его смеялись. Как и у остальных казаков.

Когда мы уже отъехали от усадьбы, я остановил коня и развернулся к отряду:

— Значит, так, урядник, всем по сто рублей, тебе на червонец больше. Но если я услышу со стороны хотя бы звук о том, что здесь произошло… — Я обвел всех выразительным взглядом. Казаки тут же посерьезнели. Наказаниями я не увлекался, но если дело доходило до моего личного разбирательства, то мало не казалось никому.

— Не извольте сумлеваться, ваш сочство, — отозвался урядник, — мы — могила!

— Вот и ладно, — кивнул я, а потом добавил: — И это, выспитесь все. Ночью вам опять работа будет…

### Глава 9

— Ну что ж, господа… — Я отложил ведомости результатов стрельб последней роты, коими закончилась моя полуторанедельная инспекция Морского полка, и развернулся к полковнику Рыльскому и остальным офицерам. — На этот раз я вполне удовлетворен вашей работой. Семь лет прошли не зря. Вы добились всего того, чего я и хотел. А теперь, — я улыбнулся Рыльскому, — должен вам сказать, господин полковник, чтобы вы готовились сдавать полк.

Все удивленно воззрились на меня. Я пару мгновений понаслаждался произведенным впечатлением, а затем смилостивился и пояснил:

— А что вы думали, господа, мы лишь одним полком ограничимся? Как бы не так! Нам по такому полку на каждую из наших главных военно-морских баз надобно. И в Кронштадт, и в Севастополь, да и на Дальний Восток не помешало бы. Так что готовьтесь. Начнем разворачивать целый специальный учебный центр, командир коего будет пользоваться правами начальника над дивизией. Потому, господин полковник, вас ждут генерал-майорские погоны. А всем остальным, господа, скажу, что и ваше повышение не за горами. Ну, ежели вы меня не подведете. Чему и как учить, вы уже, я надеюсь, разобрались. Через три года я собираюсь принять рапорты от командиров полков, прибывших для несения службы на наши главные базы флота, о том, что вверенные им части полностью готовы к исполнению любых возложенных на них задач. Мне же остается только поблагодарить вас и попрощаться…


Из Трансвааля я прибыл в начале мая. И сразу же был «обрадован» сообщением о нападении японцев на племянника.[46] Правда, к моменту моего прибытия уже было ясно, что его жизнь вне опасности, так что волновался я недолго, и больше по поводу того, не было ли это неким косвенным результатом моего вмешательства. Ну плохо я знаю историю, плохо!

На следующий день после моего возвращения состоялось очередное и, как выяснилось, последнее заседание Комиссии по испытанию магазинных ружей. На этот раз представлены были три лучших образца, отобранных в прошлый раз, — Нагана, Роговцева и Мосина. Все они в прошлом году прошли расширенные испытания по программе, которую изложил мне генерал Чагин, а в этом было представлено по триста единиц каждого образца для еще более расширенных испытаний. Уже окончательных. Со времени последнего испытания все ружья претерпели изменения. И не только они. Патрон тоже весьма изменился. Пуля у него уже была остроконечной, как я и помнил, а гильза не имела закраины. Причем мое влияние на эти изменения было не таким уж и большим. Я ничего никому не приказывал и даже не советовал, а просто выразил удивление — почему, мол, снаряды пушек, кои летят со скоростью куда меньшей, чем пули, уже делают остроконечными, ибо считается, что такая форма лучше подходит для скоростей полета выше скорости звука, а в предложенном патроне используется пуля с округлой головной частью. И поинтересовался, проводил ли кто сравнительные испытания.

Испытания провели, когда я уже был в Трансваале, и пришли к выводу, что его высочество прав и пули с остроконечной головной частью выгоднее во всех отношениях. Так что полковник Роговцев переделал патрон наново, заодно поменяв и гильзу по «немецкому» образцу. То есть по образцу патрона к немецкой комиссионной винтовке образца 1888 года. А потом долго готовился убеждать меня, что таковой патрон, хоть и обходится несколько дороже и требует более жестких допусков при изготовлении, куда выгоднее во многих других отношениях. Но я, выслушав его проникновенную речь и возражения оппонентов, которые в основном свелись к двум вышеозвученным причинам, сразу же принял сторону полковника, заявив, что удорожание не столь существенно, а возражения насчет того, что его производство требует более высокого технического уровня, чем тот, каким обладают нынче наши патронные заводы, считаю скорее благом, чем недостатком, ибо культуру производства и технический уровень надобно повышать. Потому как если мы этого делать не будем, то можем снова скатиться к петровским фузеям. Так что все, что способствует этому, я считаю нужным поощрять.

А вот принятие на вооружение мосинской винтовки прошло буднично и просто. Моя практика оперировать фактами и результатами испытаний, а не пространными рассуждениями и ссылками на иностранные образцы и мнения авторитетов, прижилась в ГАУ довольно быстро и принесла свои плоды. По результатам испытания «мосинка» оказалась вне конкуренции — и по удобству, и по надежности (ну да Мосин и в той истории сделал очень неплохую машинку, а уж сейчас, после того как я его «подгрузил» с помощью зарубежной командировки и усилил людьми…), и как ни странно, по цене. Когда разговор уперся в цену, Мосин потребовал предоставить ему возможность сделать закрытый доклад, на котором заявил, что предусмотрел использование в производстве винтовки двух новых технологий — горячей и холодной «вырубки». С помощью холодной вырубки должны были производиться заготовки для ствольной коробки, крепления антабок, спусковой скобы, некоторых пластинчатых пружин и защелок, а с помощью горячей — заготовки для затвора. И в случае внедрения данных технологий стоимость производства его винтовки будет наименьшей из всех представленных образцов. Поскольку его доклад состоялся уже после обсуждения патрона и соответственно моего спича о необходимости технологического развития, вопрос о принятии на вооружение «7,62-мм магазинной винтовки Мосина», как она была названа здесь,[47] решился просто и без споров. Принятый на вооружение образец весил менее четырех килограммов, то есть был легче винтовки Бердана, имел отъемный штык, открытый прицел-планку с дальностью прицеливания до тысячи двухсот аршин и магазин на шесть патронов. После замены патрона на новый, без закраин, в тех же габаритных размерах, что занимал прежний магазин, оказалось возможным разместить шесть патронов. Так же шестипатронными стали и обоймы.

Некоторые проблемы были с выбором образца бездымного пороха. Кое-кто из членов комиссии активно проталкивал французский пироксилин, уж не знаю, искренне ли считая его наиболее подходящим либо будучи неким образом «заинтересованным» в его продвижении, но я помнил еще с училища, что он жутко гигроскопичен. Между тем Дмитрий Иванович Менделеев активно работал над другим типом пороха — пироколлоидным, причем при активной поддержке моего министра адмирала Чихачева. И я был склонен подождать результатов его усилий. Впрочем, надо было посоветоваться с Дмитрием Ивановичем и посчитать. Возможно, будет удобнее действительно сначала купить технологию у французов, оснастить производство, а потом уже просто переключиться на порох Менделеева. А пока решено было просто закупать порох у французов.

Кроме того, Главное артиллеристское управление объявило конкурс на новые полевые орудия. Новые среднекалиберные орудия для флота уже выбрали — это были 75-мм, 120-мм и 152-мм орудия французского конструктора Канэ. Они произвели на членов комиссии столь сильное впечатление простотой эксплуатации, легкостью и, главное, скорострельностью, что контракт с Канэ был заключен, еще когда я был в Трансваале. Я слегка погоревал — сам, мол, собирался двигать отечественную артиллерию, однако ознакомившись с конструкцией и характеристиками орудий, быстро успокоился. Система была вполне достойной, и чтобы создать нечто схожее по характеристикам своими силами, обойдя патенты Канэ, при существующем в мире на данный момент технологическом уровне надо было встать на уши.

После окончания работы комиссии ко мне подошел Мосин и пригласил на скромное торжество по случаю своей победы на конкурсе. Я рассмеялся:

— А не боитесь, что совсем в мои протеже определят? И так уже все вокруг говорят, что я вам одному благоволю.

Мосин улыбнулся:

— Нет, ваше высочество, не боюсь. Да и правы они. Без вашей поддержки я бы никогда такой винтовки не сделал. Многое из того, что я в ней применил, у меня в мозгах родилось после той поездки, что вы мне организовали.

— Значит, не зря съездили, — усмехнулся я и, поймав счастливого Сергея Ивановича за локоток, отвел его в сторону. — А как, кстати, дела с вашим пулеметом? Вы там про него не забывайте. Он нам нужен.

Мосин удивленно воззрился на меня:

— Но… как… у вас…

Он отлично знал, что на Сестрорецком заводе уже работает участок по производству пулеметов «Максим». Пока там шла отработка технологии и они производили по одному пулемету в неделю, причем еще под старый, с дымным порохом, патрон для винтовки Бердана. Но столь неторопливое производство имело своей причиной как раз отсутствие на вооружении патрона с бездымным порохом. После сегодняшнего решения о принятии на вооружение патрона Роговцева производство должно было развернуться до десяти пулеметов в месяц. Более масштабный выпуск я планировал начать уже на своем заводе в Магнитной, который еще только строился.

— Поймите, Сергей Иванович, пулемет Максима очень хорош. Он мощный, надежный, способен поливать противника огнем, будто из брандспойта, — только ленты меняй. Но… он тяжелый. Ваш же пулемет можно сделать легким. Таким, который способен будет переносить на поле боя один солдат, не отставая от товарищей. Подумайте, как увеличится мощь пехотного подразделения, если на его вооружении, кроме ваших винтовок, будет еще и подобное оружие. А уж кавалерия… Так что поздравляю вас и… через год жду пробный образец.

Мосин задумчиво кивнул. Похоже, он уже был весь там, в мыслях о пулемете.

— Кстати, — решился я сделать небольшую интервенцию, — на участке в Сестрорецке сейчас разрабатывается типовая металлическая лента для «Максима». Матерчатые уж больно много задержек дают. Так вот, она рассчитана на пятьдесят патронов, но ее куски можно соединять в ленту любой длинны. Так если будет возможность, сделайте ваш пулемет тоже с ленточным питанием. Я думаю, если эту типовую пятидесятипатронную ленту в какую-нибудь прицепляющуюся к пулемету коробку засунуть — самое то будет…


На следующий день после торжества у Мосина я уехал на опытовую станцию, где проторчал несколько дней. Макаров уже оттуда слинял. Дело в том, что в последнее время, в связи с регулярными экспедициями крейсерских эскадр за трансваальским золотом, бюджет флота имел ежегодную внебюджетную и, кстати, очень неплохую прибавку. Причем вся она, по моему настоянию, уходила на боевую подготовку и учебные плавания. Корабли, в основном крейсера и броненосцы, активно плавали и стреляли, расходуя за год иной раз по три-четыре комплекта снарядов, выделяемых на учебную стрельбу за счет бюджета. Большинство стрельб проводилось не просто так, а по разработанной офицерами опытовой станции и Главного артиллеристского управления программе, предусматривающей широкомасштабные исследования баллистики орудий, зависимости процента попаданий от условий стрельбы и так далее. География же походов была чрезвычайно обширной, кроме того, во время оных походов так же выполнялась большая исследовательская программа. Даже «золотой караван» при следовании в Лоренсу-Маркиш, и то занимался исследованиями плотности и солености воды, морских и океанских течений. Да что там говорить, если у меня практически все командиры крейсеров уже были действительными членами Русского географического общества…

Вот Макаров и не усидел на берегу, выпросившись все ж таки у меня в дальнюю экспедицию на Тихий океан. Опытовую же станцию возглавил Николай Евлампиевич Кутейников. Умнейший мужик оказался. Гений! Представьте себе, он запустил, наверное, первую в мире программу исследований по эргономике. Называлась она так: «Определение наименьших площади и объема, при коем расчет морского орудия при стрельбе не будет заметного стеснения испытывать». Идея была в том, чтобы создать наиболее компактную башню для морских орудий, в которой, однако, у расчетов не было бы никаких неудобств при ведении огня, а за счет снижения линейных размеров и оптимизации формы этой башни либо усилить ее защиту, либо получить возможность устанавливать на корабли более крупнокалиберные орудия. Ну и все остальные исследовательские программы, ведущиеся на опытовой станции, были им так же изрядно переработаны и скорректированы. Например, он заставил-таки Алексея Федоровича Можайского отставить в сторону разработку все новых и новых вариантов своего летательного аппарата с паровым двигателем, которые раз за разом терпели катастрофу, и заняться теоретическими разработками в области аэродинамики, для чего контр-адмирал Можайский построил на опытовой станции большую аэродинамическую трубу. А еще Кутейников привлек для работы над новыми двигательными установками инженера Кузьминского, в 1887 году начавшего разработку парогазовой турбины.

Кстати, когда я прибыл к Николаю Евлампиевичу, у него сидел человек с еще одной фамилией, которую я помнил из этого времени. Вернее, вспомнил, когда мне его представили. Инженер Шухов. Я-то знал о нем как о строителе, начавшем внедрять легкие металлические конструкции. Вон в Москве до сих пор Шуховская башня стоит. А он, как выяснилось, еще и сконструировал какой-то чрезвычайно удачный паровой котел. Вот Кутейников его к себе и вытянул с мыслью адаптировать его конструкцию под корабли…

Так что по окончании моего пребывания на опытовой станции я со спокойной душой запустил ему идею разработать для моих трансваальских конвоев проект скоростных бронепалубных крейсеров с максимальным использованием результатов тех исследовательских программ, которые уже велись. Николай Евлампиевич мгновенно загорелся.

Ну а потом я отправился к себе в Магнитную. Вернее, уже в город Магнитогорск. Здесь уже работало три завода — из числа основных, а так-то их было больше. Одних кирпичных три штуки… На главном — металлургическом — уже действовали три домны и шесть мартенов. Кроме того, начали пробную эксплуатацию прокатный и волочильный станы. Еще два — мостовых и строительных конструкций и сельскохозяйственного оборудования — только набирали обороты. Николай 19 мая во Владивостоке торжественно открыл строительство Великого сибирского пути, председателем комитета по постройке которого он был назначен, так что я надеялся воспользоваться родственными связями и урвать кусок пирога. Тем более что строительство железных дорог до Экибастуза и Джезказгана подходило к концу, обе ветки уже действовали, но в облегченном однопутном варианте. Пока их пропускная способность меня вполне устраивала, а там потихоньку реконструируем. Между тем сформированные для их строительства подразделения вполне можно было задействовать и на прокладке Великого сибирского пути, к тому же в стране только у меня имелось в наличии шесть американских экскаваторов на железнодорожном ходу. Вот теперь и я наконец начну дома зарабатывать, а не только тратить, и сроки строительства магистрали с помощью мощной техники уменьшим. Ну и мосты я тоже был готов строить… ладно, буду готов года через два. Ну так буду же…

Пироцкий и Тесла заканчивали подготовку к запуску первой в стране гидроэлектростанции и сейчас были в мыле. Потому что, кроме электростанции, оба состояли совладельцами нового завода электрических машин и приборов, который также строился здесь, в Магнитогорске. От Теслы только что уехал Попов. За год он так и не решил проблемы устойчивости сигнала, и я послал его пообщаться с Теслой, смутно припомнив, что тот вроде как тоже занимался радио. Попов пробыл здесь несколько месяцев и еще до моего приезда сообщил мне телеграммой, что со всем разобрался. И умчался отсюда, даже не дождавшись меня.

Тимирязев был в отличном расположении духа. Его хозяйство умножилось на целый табун лошадей, в основном битюгов Хреновского завода и схожих с ними силачей, закупленных в Голландии (ну так целину пахать-то надобно), но едва мы поздоровались, он тут же привычно начал просить у меня увеличить финансирование. Пришлось пообещать.

Николай добрался до меня в конце июля. Он был бодр, шутил и приобрел привычку почесывать шрам от самурайского меча. Мы объехали все заводы, наведались к Тимирязеву, посетили несколько образцовых крестьянских хозяйств из числа тех, что курировала тимирязевская опытовая станция, после чего я имел с племянником длиннющий разговор по поводу того, как я представляю себе дальнейшее развитие России. Итогом разговора стало его решение создать при себе что-то вроде Ближней рады Грозного царя, в которую он вытребовал у меня финансиста из числа подчиненных Каца. И попросил порекомендовать ему еще пару-тройку человек.

А затем пришла пространная телеграмма от Попова, в которой он просил меня непременно быть в Санкт-Петербурге 20 августа, поскольку именно в этот день он собирается устроить публичную демонстрацию нового прибора «беспроводной связи». Я чертыхнулся про себя. Ну кто ж так делает-то? Публичные показы такого рода необходимо устраивать, когда все ключевые технологии у тебя прикрыты патентами, а если это невозможно, то уж хотя бы когда готово производство, чтобы сразу после демонстрации начать продавать серийные образцы. Пришлось мчаться в Петербург и срочно заниматься патентами и производством. С патентами вышло не очень, то есть несколько ключевых узлов, которые использовал Попов в своей конструкции, были изобретены и обнародованы другими учеными. Так что в патентном зонтике, которым я старался постоянно закрывать все ключевые технологии, наличествовали изрядные дыры, позволявшие при некотором напряжении создать работающее устройство, не нарушая наших патентных прав. С производством было получше. Перед началом показа успели набрать и начать обучать персонал и даже приступили к изготовлению некоторых компонентов, например индукционных катушек.

Сам показ, на который прибыли ученые из Германии, Франции, Великобритании и Швеции (среди них был и Генрих Рудольф Герц, с чьего «электрического вибратора» все началось), произвел фурор. Попов установил связь между помещением своих минных классов в Кронштадте и аудиторий в Санкт-Петербургском университете, где делал доклад. Для этого ему потребовалось поставить в Кронштадте и Санкт-Петербурге две антенные мачты. Съехавшиеся на доклад ученые три дня игрались с изобретением Попова. Несколько человек даже умудрились сплавать в Кронштадт, для чего мне пришлось лично давать разрешение и организовывать сопровождение, и оттуда часа четыре общались с коллегами телеграфным кодом. Кроме того, удалось заинтересовать работой на вновь созданном предприятии по выпуску радиотелеграфных станций того самого Герца и по совету Попова, к которому я обратился с просьбой порекомендовать мне кого-нибудь из присутствующих, француза Бранли. Кроме приличной зарплаты, им была обещана первоклассная лаборатория, оборудованная всем, что может потребоваться. Это, похоже, и решило дело. Лабораторию планировалось развернуть и при новом производстве, и при университете. Так что вопрос с лаборантами тоже решился. Даже с избытком.

В конце ноября из Трансвааля прибыл Канареев. Он привел почти девять тысяч пудов золота. Похоже, мы вышли на пик. Прииски работали как часы. Отношения с бурами тоже нормализовались — в основном потому, что у них испортились отношения с англичанами, которые уже бесились от того, что такая река золота проходит мимо них. Что ж, по большому счету, главное Трансвааль сделал: первые заводы и вся необходимая для дальнейшего развития инфраструктура были уже построены, а для окончания строительства должно хватить и того запаса, который есть. Одна последняя поставка принесла мне в текущих ценах около ста шестидесяти миллионов рублей. Полтора миллиона уйдет флоту, еще миллионов пять — на различные сторонние проекты, около семидесяти пяти было запланировано в бюджете следующего года, остальное — излишек, запас на будущее. А ведь уже и заводы продукцию дают. Да и с прежних поступлений еще довольно много золота лежит на хранении. Вернее, даже не на хранении, а выдано в виде кредита государственной казне под три процента годовых. Негоже с родного государства большой процент брать…

Канареев передал мне письмо от Крюгера. Тот сообщал, что не стал брать с меня положенный трехпроцентный налог за этот год, но просил прислать оружия. Я немедленно отправил ему пятьдесят тысяч винтовок Бердана и миллион патронов, а также около сорока орудий. И обещал, если нужно, летом прислать еще. Все равно перевооружение на носу, а до Русско-японской мы вроде бы ни с кем не воевали. Впрочем, сейчас оставаться уверенным в том, что история пойдет так, как я ее знаю (если, конечно, считать ту скудную информацию, что имелась в моей голове, знанием), уже было нельзя. Все слишком поменялось. Но судя по текущей ситуации, наибольшая опасность ввязаться в войну у нас была только с Англией. А при имеющемся соотношении сухопутных сил в случае войны с ней нам даже не потребуется проводить мобилизацию. Наличными силами обойдемся. В море — другое дело. Тут мы им не конкуренты, а на суше… Так что уменьшение мобилизационных запасов на пятьдесят тысяч уже, считай, устаревших винтовок, миллион патронов и четыре десятка орудий, которым через несколько лет все равно предстоит отправляться в переплавку, погоды не делало. Я даже мечтал, чтобы Крюгер проявил такую достойную черту характера, как жадность, и попросил еще, — хоть что-то заработаем на этом старье.

Кроме того, Викентий Зиновьевич привез мне еще одно письмо, прочитав которое я впал в меланхолию. Даже не ожидал от себя такого. Вот черт, на следующий год надо непременно вырваться. Кровь из носу! Нельзя так поступать с женщиной. И с собой тоже… Но действительность едва не разрушила в очередной раз все мои планы.

Зима 1892 года выдалась суровой — малоснежной и очень морозной. Озимые во многих регионах повымерзли. Но и весна, и начало лета не принесли облегчения — они были ветреными и засушливыми. Разбросанные крестьянами из лукошек семена просто сдувало, а те, что все-таки принимались, быстро гибли от засухи. Правительство еще в ноябре 1891 года призвало создавать добровольные организации для помощи голодающим, и я понял, что это шанс, который никак нельзя упускать. Наши промышленные проекты шли достаточно успешно, а вот мои планы по созданию в регионе мощного сельского хозяйства пока, можно сказать, терпели крах. За все время осуществления моей переселенческой программы в регионе осело всего около двух тысяч семей. Несмотря на крайнюю перенаселенность крестьянской общины и скудость крестьянского быта, русского крестьянина оказалось очень непросто сдвинуть с места. Он цеплялся за привычную нищету руками и ногами, напрочь отказываясь что-то менять в своей жизни. Впрочем, возможно, до сего момента это было к лучшему. Уж больно скудные ресурсы я был способен выделить на сельское хозяйство до последнего времени. А вот сейчас — другое дело! Поэтому я призвал Курилицина и Каца и велел им подготовить совместную программу массового переселения крестьян в Северный и Центральный Казахстан. Надо было прикинуть примерные цифры, создать под них резерв продовольствия, семян, стройматериалов, инвентаря и оборудования, развернуть вербовочные пункты, оснастить их необходимыми материалами — фотографиями уже обустроенных ферм и крестьянских хозяйств, отзывами обустроившихся переселенцев, разработать кредитные программы, типовые кредитные договоры, подобрать персонал. Я надеялся, что начальный поток переселенцев из числа тех, у кого повымерзли озимые, пойдет уже с мая — июня, а дальше — как сложится. Если проблемы суровой зимы нивелируются успешной весной и щедрым летом — ухватим тысяч десять — пятнадцать, если нет — число переселенцев могло, по нашим расчетам, дойти и до ста тысяч человек. И их надо было успеть хоть как-то устроить до наступления зимы. Где удастся — распахать и посеять озимые, а где нет — подготовиться хотя бы к весеннему севу. Причем распахивать-то придется целину. Обычные полудохлые крестьянские лошадки ее просто не возьмут, а того табуна битюгов и голландских лошадей, который уже был у Тимирязева, хватит в лучшем случае тысяч на сорок семей.

Короче, забот было много, но подвернувшийся шанс надо было использовать по полной программе. Уж если голод не сдернет крестьян с места, то что их вообще сможет сдернуть — революция?

Чем ближе становилась весна, то есть старт программы, тем больше наваливалось всяких проблем. В феврале выяснилось, что, даже если переселенцы и будут, их просто не на чем перевозить. Пропускная способность железных дорог оказалась крайне низкой. Более того, весь невеликий резерв вагонов уже зарезервирован Министерством финансов и земствами для перевозки хлеба в интересах «оказания срочной продовольственной помощи голодающим районам». Идиоты! Ну кто же дает рыбу, а не удочку? У меня самого был некоторый резерв тягового состава, но с вагонами дело было совсем швах. Большая часть подвижного состава моей железнодорожной компании, обслуживающей заводы Магнитогорска, состояла из грузовых полувагонов, предназначенных для перевозки угля и руды. Везти в них людей дальше, чем на сто верст, было нельзя. Пришлось срочно заказывать вагоны где только можно — на Путиловском, Александровском, Сормовском заводах, в Бельгии, в Германии… Чем буду загружать подвижной состав после перевозки людей, я пока даже не представлял. Кроме того, заказал еще десять паровозов. Первые должен был получить в мае, последние — в августе. За срочность я переплачивал в полтора раза, зато вбил в договор большие штрафы за просрочку и низкое качество исполнения.

Также требовались землемеры, агрономы, ветеринары, фельдшеры, врачи, надо было планировать постройку церквей и школ, набирать священников и учителей, разворачивать торговлю. Курилицину было велено в рамках Общества вспомоществования в получении образования сиротам и детям из бедных семей резко увеличить набор врачей и агрономов, а Тимирязев дождался праздника на своей улице. Ему было выделено финансирование на открытие сельскохозяйственного училища и строительство для него на территории опытовой станции нескольких корпусов — под полеводческий, ветеринарный и лесотехнический факультеты. Кроме того, закладываемые поля надобно было срочно защищать лесополосами, а значит, требовалось гигантское количество саженцев.

В апреле пошли делегации от земств и благотворительных комитетов с просьбами о деньгах. Ну, единственное, с чем у меня не было проблем, так это с деньгами. Но не дал. Эдак они мне всех сирых и голодных накормят и обогреют, и как я тогда их с места-то сдерну? В ответ «общественность» принялась на все лады поносить «самого богатого человека России», обвиняя его в бездушии, жадности и остальных смертных грехах. Когда же я, по глупости, попытался оправдаться и опубликовал свои планы по массовому переселению и кредитованию переселенцев, вой только усилился. Теперь меня обвиняли еще и в намерении разрушить вершину человеческого социального развития — русскую общину; и оторвать основу русской духовности — крестьянина — от родных погостов, превратив его, ни много ни мало, в «Ивана, не помнящего родства». Я вспомнил все, что говорил Гумилев про интеллигенцию,[48] и просто плюнул. Но «общественность» это не остановило. На меня продолжали вешать всех собак. Какой-то придурок дописался до того, что я собираюсь наново закабалить крестьян своими кредитами и устроить в «своей вотчине» некий новый вариант крепостничества со всеми примочками типа права первой ночи. Я просто взбеленился! Нет, ну надо было вбить в подготовку проекта уже двадцать восемь миллионов рублей, чтобы потом из-за дурацких слухов все пошло прахом! Крестьяне — люди темные и привычные к тому, что их всегда обманывают, потому даже без этих бредней, просто инстинктивно будут ждать от предлагаемых им выгодных условий подвоха. Тут-то им и подкинут такие идейки…

Два вечера мы с Канареевым сидели, размышляя, как сбить эту волну вранья. Был вариант просто отловить штук пять-шесть борзописцев да повырывать им языки, и ей-богу, он был для меня самым желанным. Но от него, хоть и со скрипом, отказались — иначе ни о каком моем сотрудничестве с прессой после этого уже и речи быть не могло бы, а пресса мне еще очень пригодится в будущем. Так что пошли по более цивилизованному пути, наняв с десяток лучших юристов и подготовив обширные иски как лично к борзописцам, так и к владельцам газет. Первых я потребовал непременно разорить и посадить в долговую тюрьму, а вторых просто напугать. В общем и целом все получилось, хотя процессы затянулись почти на три года, а я получил ажно двух непримиримых врагов из числа пишущей братии. Остальные благоразумно пошли со мной на мировую.

Май прошел почти спокойно. Кое-где опаздывали, кое-чего упустили, но первые несколько тысяч переселенцев приняли и распределили по местам. Структуры, развернутые для приема, еще были достаточно скудны, но с таким потоком справились. Однако затем поток начал нарастать просто лавинообразно. В июне выяснилось, что расчет потребного транспорта недостаточен, вагонов и паровозов не хватает. Пошли поставки заказанных в Германии и Шотландии лошадей — першеронов и клейтсдалей, а также сельхозинвентаря — плугов, сеялок, конных косилок и так далее. Но все-таки справились — с трудом, со скрипом, с организацией лагерей и горячего питания в местах сбора. Кстати, в процессе выяснился интересный финт. Оказывается, бредни того репортера насчет права первой ночи сработали не в минус, как я опасался, а в плюс. Крестьяне, выслушивая о райских условиях кредитования, понимающе перемигивались между собой: знаем, мол, чаво, слышали, в чем обман. Но как выяснилось, практически все были согласны на то, чтобы «барин» портил девок в свое удовольствие, если в остальном не обманет. Ишь беду придумали! Да плюнуть и растереть! А вот без такого «обоснования» многие бы еще десять раз подумали да поискали, в чем подвох. И в конце концов не исключено, что и отказались бы…

К октябрю поток спал. Холодно, дожди, да и во многие волости наконец-то добралась продовольственная помощь. Переселенцы также все были устроены, хотя большинство — в спешно возведенных бараках. Появилась возможность вынырнуть из бешеного круговорота и подвести первые итоги. А они оказались едва ли не катастрофическими. Мы облажались почти во всем. Заранее размеченных мест под фермы не хватило, да и всего остального, что собирали и накапливали, тоже. Суммарные расходы на программу, с учетом начала кредитования с весны будущего года, взлетели почти до двухсот миллионов рублей, начисто съев все резервы. И я понял, что совершенно точно никогда не верну затраты. Даже если все переселенцы полностью расплатятся по кредитам… Зато за лето и осень заложили почти шестнадцать тысяч ферм. Но это была капля в море, потому что общее число переселенцев составило девятьсот сорок с лишним тысяч. То есть ферм требовалось в десять раз больше. От идеи сразу же строить фермерам кирпичные дома были вынуждены отказаться. Почти весь строительный материал ушел на бараки. Людей пришлось расселять где можно — вокруг Акмолинска, Павлодара, Кустаная и Кузнецка, а также строить бараки вдоль железных дорог. И не было даже представления, куда новых переселенцев по весне девать. Похоже, надо было по теплу пристраивать людей на работы на стройках, потому что разметить землю под фермы, подготовить и завезти необходимое количество стройматериалов, сельхозинвентаря, обеспечить всех скотом можно было даже по самым оптимистическим подсчетам года за три-четыре, не ранее. Ох, ну знал же, что в нашей стране сельское хозяйство всегда было, есть и будет черной дырой, так нет — ввязался…


В начале ноября 1892 года я присутствовал на закладке первого из крейсеров «золотой серии». На мой уже более-менее опытный в морской тематике взгляд, Кутейников создал шедевр. Шесть тысяч водоизмещения, двойная броневая палуба, планируемая скорость полного хода — двадцать четыре с половиной узла и дальность плавания восемь с половиной тысяч миль экономическим ходом в двенадцать узлов. Вооружение — двенадцать 152/45-мм орудий Канэ, скомпонованных по два в так называемых полубашнях, то есть в развитых орудийных щитах, оставляющих открытыми только тыльную часть. Ну да на «Варяге», помнится, такие же орудия вообще щитов не имели… В качестве противоминной артиллерии использовалось двенадцать 75/50-мм пушек Канэ. На крейсерах предполагалось установить новейшую систему управления огнем разработки Давыдова — Однера и были предусмотрены помещения под радиостанцию и для размещения полувзвода морского десанта. Я просто слюну глотал, стоя на трибуне и гадая, пойду я когда-нибудь на этом красавце в Лоренсу-Маркиш или к моменту окончания его постройки меня уже вышвырнут из Трансвааля. Впрочем, пока там все было в порядке. Крюгер затребовал еще пушек и ружей, и я ему их послал, а заодно и все двадцать восемь уже собранных пулеметов «Максим» под бердановский патрон. Шесть из них были несколько разболтаны, поскольку активно использовались для обучения расчетов из числа преподавателей и слушателей Офицерской стрелковой школы, которым предстояло стать первыми инструкторами будущих пулеметных расчетов и заняться разработкой тактики применения этого нового оружия. Ну да ничего — сойдет. В конце концов, я планировал, если все будет нормально, позже начать поставки в Трансвааль и оружия под патрон с бездымным порохом. А учиться пока будут на этом. Да и на широкомасштабное вторжение англичане пока не готовы. Ну а чтобы отбиться от тех сил, что они держат в Капской колонии, этого оружия вполне достаточно.

В конце ноября Кац доложил, что, похоже, впервые за последние три года нам снова придется брать кредит. Потому что, даже если поставка золота будет такой, как в прошлом году, нам не хватит двадцати миллионов. Либо финансирование программы по переселению надо ужимать…

И я плюнул на все и ушел в Трансвааль. Хватит, выжат как лимон — сами выкручивайтесь! Не маленькие.

Уже по прибытии в Лоренсу-Маркиш меня догнала пространная телеграмма от Каца. Он сообщал, что нашел выход из положения, немного перераспределив средства и купив два банка — Волжско-Камский и Орловский коммерческий. Так что теперь деньги возьмем у себя. Я прочитал его телеграмму и хмыкнул. Вот что значит мозги набекрень. Давно же это надо было сделать — так нет, забегался-замотался. Все, у меня отпуск.

С комфортом доехав до Крюгерсдорпа в салон-вагоне, прицепленном к блиндированному поезду, отложив все отчеты и едва спрыгнув с подножки, я велел разыскать уже знакомого урядника. Тот как знал (впрочем, вполне возможно, что и знал, чуял, так сказать) и потому отыскался поблизости. Я велел ему собирать своих людей и готовиться к ночной вылазке.

Через два с половиной часа, в темноте, я уже карабкался на балкон. Окно было открыто. Я отодвинул москитную сетку, влез в комнату… и уткнулся в направленное на меня дуло револьвера. А затем такой нежный и знакомый голос произнес:

— Ну и где тебя носило почти два года?

## Эпилог

Я стоял у гроба брата и смотрел на его осунувшееся и заострившееся лицо. Он лежал весь такой холодный, чужой. Черт, как же все-таки коротка жизнь. Я не знал этого человека в детстве, не играл с ним в прятки, салки или какие тут бывают детские игры, не зубрил вместе с ним таблицу умножения, не жаловался на него маме. Но он был моим братом. И моим государем. И вот он ушел. А я остался…

— Дядя…

Я повернулся к Николаю и, протянув руку, обнял его за плечи. Тот воспринял смерть отца очень тяжело. Впрочем, так восприняли смерть Александра III все вокруг. Даже те, кто его не любил, и то признали, что ушел великий государь. Но для Николая-то он был в первую очередь отцом.

— Терпи. Ты уже взрослый. Тебе уже двадцать шесть и… ты — государь! Теперь — ты. Он сохранил и преумножил страну. И нынче передал ее тебе, своему сыну. Теперь такая же обязанность лежит и на твоих плечах. Сохранить и преумножить. И передать сыну. А я тебе в том помогу. Если ты, конечно, захочешь принять мою помощь.

Николай сглотнул комок, стоявший у него в горле, и, гордо выпрямившись, произнес: — Я понял, дядя. Я… смогу.

«Ну дай-то Бог, мальчик, — подумал я, — дай-то Бог. В тот раз у тебя не получилось. Но ведь нынче-то совсем другая история…»

Конец первой книги

# Примечания

1

Приятно получать похвалу от человека, так же ее достойного (лат.). (Здесь и далее примеч. авт.).

2

Человеку свойственно заблуждаться (лат.).

3

САСШ — Северо-Американские Соединенные Штаты.

4

Потери России в начале XX века:

Первая мировая война — около 4 млн человек;

Гражданская война (с учетом эпидемий и эмиграции) — более 13 млн человек;

голод 1920-21 гг. — более 5 млн;

голод 1932-33 гг. — более 7 млн.

5

Это выражение часто приписывают то Людовику XIV, то Наполеону, но на самом деле оно гораздо более раннее.

6

Канкан — энергичный французский танец, часто исполняемый в кабаре. Долгое время считался непристойным. До конца XIX века выступал в виде этакого протостриптиза.

7

В конце XIX века еще существовало разделение на марксистов и классических социалистов, исповедующих идеи Фурье, Оуэна и прочих. Социалистами-утопистами классических социалистов стали называть только после победы социалистической революции в «одной отдельно взятой стране».

8

Иудей — это не национальность, а именно вероисповедание в классическом представлении. А по крови евреи — часть семитских племен, подавляющее большинство которых (от 300 до 400 млн., по разным оценкам) составляют арабы.

9

ПТО — противотанковая оборона.

10

В то время название «казахи» еще почти не использовалось. Даже Николай II называл казахов «мои киргизы».

11

В конце 1860-х годов Тимирязев был отправлен за границу Для приуготовления к профессуре, где он провел несколько лет, работая у В. Гофмейстера, Р. Бунзена, Г. Кирхгофа, М. Бертло и слушая лекции Г. Гельмгольца, Ж. Буссенго, К. Бернара и др.

12

Иловайский Д. И. — русский историк консервативных взглядов, активный противник норманнской теории.

13

Тезоименитство Александра III отмечалось 30 августа.

14

Итогом русско-турецкой войны 1877–1878 гг. должно было стать воплощение многовековой мечты русского народа — взятие Константинополя и контроль над проливами Босфор и Дарданеллы. Но такое развитие событий не устроило Великобританию, политика которой всегда была направлена на недопущение русского флота в Средиземное море (именно это и послужило одной из главных причин Крымской войны 1853–1856 гг.), поэтому России был выдвинут ультиматум, запрещающий взятие Стамбула, а к городу подошла английская эскадра. Более того, под давлением Великобритании и присоединившейся к ней Австро-Венгрии Россию заставили пересмотреть уже заключенный с Турцией Сан-Стефанский мирный договор и принудили к заключению нового Берлинского трактата, оставившего от победы России жалкие ошметки.

15

Бунге Николай Христианович — министр финансов Российской империи в 1881–1886 гг.

16

Константин Николаевич Романов (1827–1892) — великий князь, сын Николая I.

17

Бортовые торпедные аппараты.

18

Можайский Алексей Федорович — русский пионер авиации, разработавший и построивший первый самолет с паровым двигателем, испытания которого проводились в 1882–1885 гг.

19

Джевецкий Степан Карлович — русский ученый и изобретатель польского происхождения, разработчик и строитель подводных лодок.

20

Собрать «Большой шлем» («Grand Slam») — добыть большую пятерку африканских животных. В нее входят слон, лев, носорог, буйвол и леопард.

21

Двухдержавный стандарт — принятое в 1899 году положение, по которому английский флот должен был превосходить по своей мощи соединенные флоты двух следующих за Англией по уровню военно-морской мощи держав.

22

В то время практически на всех кораблях в состав вооружения входила пушка Барановского, предназначенная для вооружения десанта.

23

Дингане — зулусский вождь, чьи войска организовали избиение буров, обратившихся к нему в 1837 году с просьбой о разрешении поселиться на его землях; во время этой бойни погибло более 300 человек, среди которых были женщины и дети.

24

Арчибальд Филип Примроуз, граф Розбери — министр иностранных дел Британской империи с 6 февраля по 3 августа 1886 г.

25

Диаграммы Ганта — известный вид столбчатых диаграмм, широко используемый при планировании.

26

В советское время ходил такой анекдот: «Как-то приехал секретарь обкома в дальнюю и, как тогда говорили, бесперспективную деревню, в которой жили всего три бабки (фантастика, конечно, откуда он мог там взяться, ну дык анекдот…). И тут подходит к нему бабка и спрашивает:

— А скажи-ка, милок, кто ж эту самую социализму придумал — политики бо ученые?

— Политики, бабка, самые великие политики — Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин.

— Эх, жаль, что не ученые, — печально вздохнула бабка.

— Это почему?

— Дык те сначало-то на мышах проверяют…»

27

Ваше высочество… (англ.).

28

20 июня 1866 года более слабый австрийский флот под командованием контр-адмирала Тегетгоффа нанес решительное поражение более сильному итальянскому, широко используя такой тактический прием, как таран. Например, именно тараном был потоплен флагманский корабль итальянцев — броненосец «Ре д'Италия». После этого боя идея применения тарана как средства достижения победы надолго поселилась в головах всех флотоводцев мира. И более сорока лет все корабли — от броненосцев до легких крейсеров и миноносцев — непременно оснащались выступающим снизу тараном.

29

2,5-дюймовые (63,5-миллиметровые) пушки Барановского — первый образец скорострельных патронных (т. е. использующих патрон — унитарный заряд, в котором снаряд и метательный заряд объединены в одно целое) полевых пушек русской армии. Вследствие царивших в ГАУ устаревших воззрений, не приемлющих унитарные снаряды, была практически отвергнута армией. А вот во флоте в качестве десантных пушек, коими оснащались практически все корабли того времени, применялась весьма широко.

30

По некоторым данным, под контролем старообрядцев до революции находилось до 60 % экономики страны.

31

В бытность премьером Дизраэли, читая за утренним кофе свежие газеты, обнаружил заметку о том, что султан Египта продает акции Суэцкого канала. Сразу после этого он, даже не допив кофе, помчался в банк и, пользуясь правами премьера, взял кредит из государственного бюджета на четыре миллиона фунтов стерлингов и купил все акции канала. Причем не на свое имя, а от имени правительства. Так Англия получила контроль над этой важнейшей транспортной артерией.

32

Победоносцев К. П. — один из учителей и воспитателей Александра III, пользовавшийся очень сильным влиянием на него, обер-прокурор Святейшего Синода, отличавшийся крайней консервативностью взглядов. Всеми силами противился широкому распространению светского образования в российском обществе, зато не покладая рук работал над расширением числа церковно-приходских школ.

33

Генриетта Бельгийская — старшая дочь графа Фландрии Филиппа Бельгийского, принадлежащего к Саксен-Кобург-Готской династии, и его супруги Марии Гогенцоллерн-Зигмаринген.

34

Французы первыми в мире в 1886 году приняли на вооружение винтовку Лебеля с трубчатым подствольным магазином под бездымный 8-миллиметровый патрон.

35

Мопассан ненавидел Эйфелеву башню, громогласно поносил ее и заявлял, что она портит классическую, элегантную панораму Парижа, но обедал в ее ресторане каждый день. А когда его спросили, как это соотносится с его ненавистью, он ответил, что ресторан на башне — это, к его сожалению, единственное место, откуда она не видна.

36

Жорж Эжен Осман — барон, префект департамента Сена, в 1850–1870 гг. коренным образом перестроил Париж и придал ему современный вид.

37

Первоначальный договор с Эйфелем предусматривал демонтаж башни через двадцать лет. Ее спасло появление радио, то есть установленные на ней антенны, которые в случае демонтажа некуда было девать.

38

Сажень — 3 аршина, или 2,136 метра.

39

17 октября 1888 года царский поезд, на котором семья Александра III возвращалась из Крыма, неподалеку от Харькова потерпел крушение. Несколько вагонов были разбиты вдребезги, были многочисленные жертвы. Семья же монарха, находившаяся в момент крушения в вагоне-столовой, не пострадала, потому что Александр III держал обвалившуюся крышу вагона, пока не прибыла помощь.

40

Транссибирская магистраль. О необходимости ее строительства начали говорить еще в середине XIX века. Основная проработка проекта была проведена в 1880-х гг., а строительство началось в 1891 г.

41

Действительно, Россия за период с 1860-го по 1870 г. последовательно приняла на вооружение шесть образцов винтовок, да еще под разные патроны, что военный министр Милютин назвал «нашей несчастной ружейной драмой». Зато образованная в 1883 г. Комиссия по испытанию магазинных ружей разродилась пригодным для принятия на вооружение образцом только через восемь лет — в 1891 г., что вызывало нарекания во многих сферах. Впрочем, если учесть, что это оказалась знаменитая «мосинка», с которой русская армия прошла две мировые войны, результат ее работы можно считать отличным.

42

Калибр стоящей на вооружении винтовки Бердана № 2 составлял 4,2 линии, т. е. 10,75 мм, и конкурс был объявлен на новую винтовку более мелкого калибра с магазинным питанием.

43

«ВАЗ-2106».

44

Автомобиль действительно был самым главным советским символом достатка. На закате Советского Союза, в конце 1980-х — начале 1990-х был период, когда автомобиль, причем не какой-нибудь супер-пупер, а обычную вазовскую «Шаху» или «Волгу», можно было поменять на однокомнатную квартиру.

45

Eau de Cologne — в буквальном переводе с французского «вода из Кельна», одеколон.

46

29 апреля 1891 г. возле города Киото на русского наследника совершил покушение бывший самурай, полицейский Сандзо Цуда, вооруженный самурайским мечом.

47

В реальности принятая на вооружение винтовка не носила имени своего создателя.

48

По рассказам, когда Льва Гумилева называли интеллигентом, он взлетал в кресле и кричал: «Боже упаси, вашу мать! Я не интеллигент, у меня профессия есть!»