# Урожденный дворянин

Роман Валерьевич Злотников, Антон Корнилов

Его зовут Олег Гай Трегрей. Он подданный великой Империи. Он курсант Высшей имперской военной академии. Он владеет третьим уровнем имперского боевого комплекса и уже ступил на последнюю ступень постижения Столпа Величия Духа. И он — урожденный дворянин. Волею судеб он оказался один в мире: чужом, опасном, враждебном… не только ему, незваному пришельцу, но и собственным обитателям. Нашем с вами, читатель, мире…

## ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

### Глава 1

Ночь была теплой и тихой — по-настоящему летней. На черное-черное небо рассыпали золотой горох звезд, и оттого что звезды беспрестанно мигали, казалось, будто они перекатываются с одного края неба на другой.

Прохожих на улицах не было. Совсем. Окраинный Ленинский район Саратова этой ночью полностью оправдывал свой статус «спального».

По совершенно пустой проезжей части проспекта Строителей тащился дряхлый «бобик» — так в просторечие именуются автомобили патрульно-постовой службы полиции. И тарахтенье доживающего свой век двигателя, похожее на старческий прерывистый храп, вполне гармонично вписывалось в уютную тишину этой ночи.

— Кладбище… — зевнув, оценил обстановку управлявший «бобиком» сержант Лёха Монахов — здоровый рыжий парень с нагловатыми глазами. — А ведь лето уже, одиннадцатый час. Самая работа, казалось бы… А, Степаныч?

Сидевший рядом с водителем старший прапорщик Николай Степанович Переверзев не ответил. Он курил, отвернувшись к окну.

— Может, тормознем где-нибудь у круглосуточного, перекусим? — помолчав, снова подал голос Монахов.

Прапорщик и на это высказывание сержанта не отреагировал.

— Жрать охота, — сказал Лёха, обращаясь уже к самому себе. — А ты как, басурманин? — громче проговорил он, подняв глаза на зеркало заднего вида. — Жрать, говорю, охота!

Сержант Ибрагимов, задремавший было на заднем сиденье, откликнулся с готовностью:

— Жрать очень охота, да.

— Так я сворачиваю, значит, на Антонова? — вопросительно произнес Монахов, покосившись на прапорщика. — К той стекляшке… Ага, Степаныч?

— Продолжаем движение по маршруту, — не повернувшись, сказал Переверзев.

Монахов цокнул языком и хохотнул.

— Мрачный ты тип, Степаныч, — жизнерадостно, безо всякой досады, проговорил он. — По жизни мрачный, а сегодня что-то вообще… Может, случилось у тебя чего? Ты бы поделился с боевыми товарищами… Нет, ну, правда, слов, что ли, жалко?.. Если в натуре проблемы какие, так выговорись, легче станет. Не-ет, он молчать будет, как сыч, все дерьмо в себе держать. А от этого, между прочим, рак бывает…

Прапорщик обернулся к водителю и посмотрел на него так, что тот немедленно замолчал. Переверзев прикурил очередную сигарету от окурка и неглубоко, с отвращением затянулся.

Старший прапорщик взвода ППС Николай Степанович Переверзев был сорокадвухлетним поджарым мужчиной с изрядной «ленинской» лысиной и вислыми седоватыми усами, пожелтевшими под носом от табака. Косматые пегие брови и резко очерченные морщины на сухом лице и впрямь придавали ему вид человека сурового и неразговорчивого.

— Вас понял… — пробормотал Монахов, переводя взгляд на дорогу. — Молчим-с, ваше сиятельство-с. Где уж нам разговаривать-с…

Сержант был не прав. Переверзев сейчас, пожалуй, действительно нуждался в собеседнике. Да только не в таком, как Лёха Монахов. Уж кому-кому, а этому рыжему балбесу Николай Степанович душу распахивать не собирался. Недолюбливал товарищ прапорщик Лёху Монахова. За многое. За что, что шел тот по жизни как-то… вприпрыжку. Как первоклассник из школы. Закончил Лёха одиннадцать классов, сунулся в политехнический институт. Поступил, но через месяц бросил. Потому что, как сам охотно рассказывал, «надоело». Подал документы в школу милиции. И ведь опять поступил! Даже отучился целых два года. А потом бросил, поскольку и на этот раз — надоело. Отслужил срочную, дембельнулся, с год провалял дурака, пьянствуя и случайно подрабатывая, где попало. А потом вдруг взял, да и снова пошел учиться. И не куда-нибудь, а в духовную семинарию, словно желая соответствовать своей фамилии. Полгода обретался там, за все это время не выпив ни стакана пива, не выкурив ни сигареты — чем как-то и похвастался своему духовнику… И случилась с Монаховым история, без пересказа которой теперь не обходилась ни одна пьянка в отделении. Духовник поволок будущего сотрудника полиции к себе домой. Там усадил за стол, положил перед ним пачку сигарет, поставил бутылку водки, стопку и спросил: «Что губит род человеческий»? «Да вот эта вот гадость и губит», — простодушно ответил Монахов. «Врешь, сукин сын! — вскричал тогда духовник. — Гордыня! Гордыня губит человека, низвергая его к диаволу! Говоря мне, что полгода не курил и не пил, не гордился ли ты собой? Гордился! А значит, наливай и пей! И закуривай! Ибо должен ты победить гордыню свою!»

Честно говоря, Переверзев в правдивость этой истории не очень-то и верил, так как трепачом Монахов слыл первостатейным. Не подвергал прапорщик сомнению только то, что с того памятного разговора с духовником Лёха не уставал бороться с гордыней, пока его не вышиб ли из семинарии за «прегрешения, несовместимые с ношением духовного сана». Очутившись за воротами семинарии, Монахов малость подзавязал, а потом подался в полицию… то есть, тогда еще — милицию. И снова каким-то непостижимым образом оказался для тех, кто ведал кадрами, предпочтительнее прочих кандидатов. И переаттестацию пережил спокойно. Более того, в ту эпоху всеобщего милицейско-полицейского волнения биография Монахова пополнилась еще одним славным эпизодом — это именно он, Лёха, после вечерних осторожных посиделок бегал по коридорам отделения с эпичным воплем: «Караул, братцы, в меня вселилась бутылка водки!»

Злило Переверзева, что Монахов играючи открывал себе двери в будущее, а потом так же играючи их и захлопывал. Казалось, возжелает Лёха избраться в президенты Российской Федерации — и изберется, не особо при этом напрягаясь. А, поцарствовав недельку, плюнет, скажет свое вечное «надоело» и побредет за кремлевские ворота с ленивой мыслью — куда бы еще податься? А еще злило, что Лёха, несмотря на замаячивший уже невдалеке тридцатник, до сих пор не обзавелся семьей. То есть, трижды уже обзаводился и трижды оставлял очередную избранницу, да еще и с новорожденным дитем. И ведь треплется об этом встречному-поперечному, да как треплется — хвалится, героем себя расписывает! Вот чего Николай Степанович никак не мог понять, впихнуть в свою голову. Ведь это горе великое, когда семья распадается и дети остаются без отца, это как жизнь пополам разламывается. Для нормальных людей. А для Лёхи — все равно что в другой автобус пересесть…

И главное, что вызывало у Переверзева раздражение — отношение окружающих к сержанту Монахову. Его любили, Лёху. Как любят второстепенного юмористического персонажа какого-нибудь привычного телесериала. Дня не проходило, чтобы кто-нибудь в процессе первого утреннего перекура не спросил в курилке отделения: «Слыхали, что Монах вчера учудил?..» И жены, Лёхой оставленные, нисколько на него не обижались, навещали даже! Каждая в свой, отведенный для нее день. График их посещений Лёха на всеобщее обозрение вывесил в дежурке…

— Мистика прямо! — снова громко высказался Монахов, прервав ход мыслей Переверзева. — Никого на улице. Повымерли, что ли, все? Вот каждое дежурство бы так. Да, басурманин?

— Да, — податливо отозвался Ибрагимов.

— А если нет никого, чего тогда зря бензин жечь? Сесть бы сейчас где-нибудь на скамеечке с пивком. Да?

— Да, — подтвердил Ибрагимов.

— Только и знаешь, что «дакать», — невсерьез рассердился Лёха. — Нет бы разговор поддержать. Чурка ты с глазами… Сдохнешь тут с вами от скуки к хренам собачьим!

Лёха Монахов был, наверное, единственным в отделении, кто мог себе позволить именовать сержанта ППСП Алишера Ибрагимова «басурманином» и «чуркой». Другие с Ибрагимовым общались уважительно и аккуратно, даже старшие по званию. Вернее, старшие по званию — особенно аккуратно. Дело в том, что Алишер был, что называется, «племянником своего дяди». Дядя этот занимал немалый пост в системе областного ГУИН и юных родственников мужеского пола имел столько, что при желании мог укомплектовать ими небольшой поселок городского типа. Верный национальной традиции, дядя принимал в судьбе каждого прибывшего в Саратов члена своей многочисленной семьи самое душевное участие. Очевидно, не без основания полагая, что ему не помешают свои люди на руководящих должностях в различных сферах деятельности. Алишеру было уготовано правовое поприще. Ни для кого в отделении не было секретом, что патрулировать улицы он будет недолго — до следующего лета. И как только вузы распахнут свои двери для абитуриентов, сержант Ибрагимов подаст документы в юридический.

«И поступит, куда он денется… — угрюмо рассуждал Николай Степанович, досасывая сигарету. — Еще бы ему не поступить… А годков через десять станет… прокурором каким-нибудь… Судить нас будет…»

— Не, Степаныч, с тобой точно что-то не то! — перекинулся опять на прапорщика Лёха. — Молчишь, будто про нас хрень какую думаешь…

Переверзев внутренне усмехнулся. Надо же, угадал, пес рыжий! И почувствовал прапорщик что-то вроде легкого укола стыда. Чего он в самом деле? Монахов, конечно, балбес, но безвредный, мало ли таких… А прощается ему многое, потому что он с легкостью творит те беспутства и безобразия, которые другие, может, и рады были бы повторить, но не могут себе позволить, ибо — есть что терять. Его, Лёху, на самом-то деле пожалеть надо. А Ибрагимов — тот и вовсе парнишка старательный, тихий, воспитанный. Ни табаком, ни водярой проклятой не балуется, не матерится, ко всем, даже к одуревшим от водки и наркоты задержанным, обращается на «вы». А то что взлетит вскоре к самым верхам, заняв место кого-то, возможно, более талантливого и упорного, что ж… Жизнь такая. Ну разве виноваты парни, что на душе у Николая Степановича сейчас такая муть, что выть хочется?

— Степаны-ыч! — назойливо протянул Лёха. — Покайся, раб Божий. Внемли словам моим, брат во скорбях и горестях земных! Колись, короче, Степаныч, чего там у тебя? Облегчись, ё-моё!

Прапорщик вздохнул. Стрельнул дотлевшей до фильтра сигаретой в приоткрытое окно. Да чего тут долго говорить? Навалилось все сразу… Жена, Тамарка, перевозбудившись от слухов, что полицейским вот-вот начнут поднимать зарплату, да еще едва ли не втрое, взяла в кредит новые холодильник и плиту. Хоть бы посоветовалась, дура! Нет, говорит, сюрприз сделать хотела. А это значит, что ремонт для старенькой «девятки» Переверзева накрылся прочно и надолго. На год, по крайней мере. А за год машина, и так уже на ладан дышащая, точно в гараже сгниет. Только-только с «сюрпризом» улеглось — Ленка, дочь, преподнесла подарок. Два вечера подряд шепталась с матерью, а вчера вот объявила: «Станешь скоро ты, папочка, дедушкой, так уж вышло». Оно бы, конечно, и неплохо, но вот отец этого самого будущего внучка… как говорится, пожелал остаться неизвестным. Ничего на эту новость Николай Степанович не сказал. Спустился в круглосуточную «наливайку» и наклюкался там в одиночестве. А утром выяснилось, что, возвращаясь домой «на развезях», он посеял где-то свой мобильник… А там и Тамарка попала под горячую руку, и Ленка. Наорал на них с утра пораньше… Ну, как вот сейчас это все парням вывалить? Ибрагимов-то, конечно, из вежливости посочувствует, а Монахов точно на смех подымет.

— Телефон потерял, — буркнул он в ответ на очередной призыв настырного Лёхи поделиться проблемами.

— Хо?! — удивился сержант Монахов. — Всего-навсего? Да у меня их столько перебывало, на целый салон связи хватит. Хочешь, Степаныч, я тебе завтра подгоню по дешевке?.. А, вообще, нужно делать, как одна моя подруга. Она, короче, купила себе реальный такой «айпад», и на контакт «Папа» поставила фотку нашего начальника криминальной полиции в форме. На контакт «Дядя» — фотку районного прокурора, тоже в форме. А на контакт «Брат» — фотку здоровенного омоновца, при всем параде, естественно. Так у нее этот «айпад» три раза воровали. И три раза обратно подбрасывали. Во как!

«Бобик», пыхтя, проплыл мимо пустой автобусной остановки и свернул к аллее, называемой окрестными жителями района «Пьяной». Излишне говорить, что аллея эта пользовалась дурной славой, более того, она имела репутацию самой настоящей аномальной зоны. Действительно, почему именно это место — узкий, редко обсаженный деревцами тротуар, зажатый двумя автомобильными трассами — облюбовали местные алкаши, наркоманы и гопники? Пьяная аллея свободно просматривалась со всех сторон, и граждане, имеющие намерение спокойно выпить, украдкой ширнуться или почистить карманы зазевавшегося лоха, без труда могли воплотить греховные свои желания в жизнь где-нибудь в более укромном месте… Но почему-то предпочитали все-таки Пьяную аллею, окутанную серыми облаками выхлопных газов автомобилей, проносящихся туда-сюда совсем рядом. Наверное, и вправду каждому, кем бы он ни был, важно ощущать себя в центре кипучей жизни…

Всякий раз, когда старшему прапорщику Переверзеву случалось оказываться поблизости от Пьяной аллеи, у него сами собой сходились на переносице косматые брови. В здешних краях Николай Степанович в свое время служил участковым.

— Ты смотри! — поразился Монахов, сбросив скорость настолько, что «бобик» пополз вдоль Пьяной аллеи совсем по-черепашьи. — И здесь никого! Точно что-то неладное этой ночью творится. Ой, что-то будет — помяните мое слово, мужики!

И словно в ответ на это заявление откуда-то из темной полоски аллеи, от сутуло торчащих безглазых фонарей, от обглоданных автомобильными выхлопами деревьев, от перевернутых урн и остовов скамеек — полетел в ночное небо истошный, какой-то звериный крик. Прапорщик Переверзев встрепенулся. Сержант Ибрагимов вытянул шею.

— Началось в колхозе утро! — с непонятным удовлетворением констатировал Лёха Монахов.

Он утопил педаль газа в пол, одновременно вывернув руль. «Бобик», взревев, перевалился через бордюр, вильнул, чтобы проехать между фонарным столбом и деревом, и выкатился на аллею. Свет фар упал на выщербленный асфальт, усеянный окурками, лузгой подсолнечника, битым стеклом и жестяными лепешками раздавленных пивных банок.

— Вон! Вон! — закричал Алишер Ибрагимов, подскочив на сиденье.

— Чума! — хохотнул Лёха, тоже увидев то, что заметил коллега.

— Твою мать… — отреагировал в свою очередь и Николай Степанович.

«Бобик», прокатившись еще несколько метров, резко затормозил.

В свете фар посреди аллеи стоял совершенно голый и основательно вымазанный в земле человек. Мужчина. То есть… парень лет шестнадцати-семнадцати. Парень этот не предпринимал попыток убежать или хотя бы прикрыться. Он просто стоял, чуть щурясь от яркого света.

— Чего орем, гражданам спать мешаем?! — весело выкрикнул Монахов, высунувшись по плечи из открытого окна.

Парень посмотрел на него, но ничего не ответил.

— Пойдем, Алишер, — сказал Переверзев и, подхватив автомат, первым выскочил из служебного автомобиля. — В чем дело? — строго спросил он, приближаясь к парню.

Тот снова промолчал. Но когда расстояние между ним и прапорщиком сократилось до трех-четырех шагов, парень вдруг проделал странную вещь. Он приложил правую ладонь к сердцу, отвел левую ногу назад и, чуть согнувшись в пояснице, медленно и отчетливо кивнул. Причем, кивнул, немного повернув голову; так, что на мгновение коснулся подбородком левой ключицы. Поклонился он, что ли? И потом довольно громко и, как показалось Николаю Степановичу, излишне отчетливо проговорил:

— Будь достоин.

— Чего? — не понял Переверзев.

— Во дает! — восторженно взвизгнул Лёха с водительского сиденья.

* * *

«Не похож на пьяного, — мелькнуло в голове старшего прапорщика Переверзева, — обдолбанный, скорее… Или в шоке…»

Он не успел додумать эту мысль до конца. Чуть поодаль, в темноте, за скамейкой, на которой уцелела только одна продольная рейка, шевельнулось нечто, что Николай Степанович поначалу принял за опрокинутую набок урну. В тот же миг на другой стороне Пьяной аллеи словно из-под земли опять взметнулся хриплый воющий крик. В этом крике не было ничего угрожающего, зато явственно слышались боль и страх. Поэтому, дернув стволом автомата в направлении, откуда кричали, прапорщик коротко скомандовал: «Алишер, проверь!», а сам кинулся за покалеченную скамейку. Голый парень остался один в свете фар «бобика». Но ненадолго.

Сержант и старший прапорщик вынырнули из темени почти одновременно. Переверзев, придерживая автомат одной рукой, другой волок за шиворот отчаянно упиравшегося коротко стриженного детину лет двадцати-двадцати двух в майке-сеточке и широких белых шортах, испакощенных какой-то гадостью. Ибрагимов вел, поддерживая под локоток, долговязого парня примерно того же возраста, в застиранном спортивном костюме. Долговязый, опираясь на сержанта, подволакивал негнущуюся ногу и жалобно выл. Как только Ибрагимов отпустил его, долговязый перекосил небритую мосластую харю, шлепнулся на зад, обхватил обеими руками явно поврежденную нижнюю конечность и принялся громко стонать, закатывая глаза.

Втащив детину в шортах на свет, Переверзев двинул ему стволом автомата по ребрам, рявкнув:

— Стой ровно!

Детина коротко ойкнул и полуприсел, закрыв голову руками — словно не сомневался в том, что за первым ударом немедленно последует второй. А Николай Степанович вдруг прищурился и крепко уцепил его за подбородок, заставив поднять лицо.

— Р-руки опусти!

Детина поспешно повиновался.

— Крачанов, — проговорил прапорщик несколько удивленно. — Вячеслав Тихонович. Тебя и не узнать. Вон какой вымахал. Я уж думал, больше мы с тобой не встретимся. Давненько не виделись.

Вячеслав Тихонович Крачанов, более известный как Славик Карачун, глянул на Переверзева исподлобья. Над левой бровью Славика красовалась свежая фиолетовая шишка.

— Язык отнялся? — строго осведомился прапорщик.

— Так меня… Николай Степаныч… — забубнил Карачун, — месяц назад только по УДО отпустили…

— Достукался все-таки, придурок, — цокнул языком Переверзев, — сел. Верно говорят, таким, как ты, хоть кол на голове теши. Сколько раз я тебе предупреждал, помнишь?

— Да я… Николай Степаныч…

— Зачем пацана раздели, уроды?

Тут Карачун выпрямился и затараторил сбивчивой скороговоркой:

— Не было такого, Николай Степаныч! Мы его и пальцем не тронули! Мы с пацанами вот тут сидели, курили… А он — как набросится на нас, гнида паскудная!..

— С пацанами? — тут же уцепился за слова Карачуна Переверзев и кивнул на стонущего долговязого. — Из этого твоего дружка можно, конечно, двух поменьше выпилить, но он пока что в единственном числе. Кто еще с тобой был?

Славик досадливо поморщился.

— Давай, давай, — подбодрил его Николай Степанович. — Сам проговорился, чего теперь вертухаться? Я тебя за язык не тянул. Кто с вами еще был?

— Ну… Ну, Серега Бармалей еще…

— Где он?

— Убег, Николай Степаныч! — Славик вытаращил глаза, видимо, стремясь отобразить на лице искреннее возмущение. — Этот псих нас гвоздить стал, а Бармалей, скотина, тут же на лыжи встал. Разве так делают?

Переверзев перевел взгляд на голого. Тот смотрел на прапорщика спокойно. И молчал.

— Крачанов, — снова обратился к Карачуну Николай Степанович, — ты же Крачанов, а не Андерсен. Что ты мне здесь сказки рассказываешь? Ты что, не понял еще, что на новый срок себе заработал? Тем более, говоришь, условно-досрочно тебя освободили. Вот и загремишь по полной программе, с плюсиками. В твоих интересах не запираться сейчас, а рассказывать правду и только правду.

Славик молитвенно сложил руки и несколько раз притопнул:

— Да я и так правду рассказываю! Ей-богу! Вот век воли не видать! Чтоб я сдох! Гадом буду!.. — он бы, наверное, продолжал сыпать клятвами и дальше, но тут из «бобика» раздался насмешливый голос Монахова:

— Чего ты насел на него, Степаныч? Дай ему конфетку, а этого голожопого гаврика вяжи! Неужто не видишь, кто тут терпила, а кто преступник?

Переверзев даже не обернулся к Лёхе. Он работал. От былой его мрачной неразговорчивости не осталось и следа.

— Крачанов, потерпевший — вот он, перед тобой стоит, — продолжал он, удивляясь, между тем, что голый даже и не пытается прояснить ситуацию. — Какой смысл тебе отмазываться?

— Да не этот он… не потерпевший! — выкрикнул Славик, с ненавистью косясь на голого. — Говорю же, сидели, курили, никого не трогали, базарили между собой. А он, сука, выскочил откуда-то, не пойми откуда, и начал нам люлей раскидывать! Спортсмен хренов! Одному — на! Второму — на! Третьему — на! Четвертому… — Карачун осекся и втянул голову в плечи.

— Четвертый, товарищ прапорщик, сказал, — обратил внимание Переверзева добросовестный Ибрагимов.

— Слышу, — усмехнулся Николай Степанович. — Так вас четверо было, Крачанов? Один утек, вы двое здесь, где еще один? Только не начинай снова лепить мне, что вы — четверо здоровых лбов — огребли от парнишки. И одежда его где? Он сам, что ли, себя раздел?

— Да он и был голый! Я ж говорю, псих. Извращенец какой-то, без трусов по аллее бегает!

— Где четвертый, Крачанов?! — заревел прапорщик так грозно, что Славик вздрогнул и потухшим голосом сообщил:

— Да вон там… ну, за столбом. Саня Тузик. Этот маньяк ему башку, похоже, проломил.

— Алишер, проверь, — скомандовал Переверзев. — Твоя дылда одноногая никуда не денется… Ну, ты, упырь! — пихнул он ногой долговязого. — Хорош симулировать!

Сержант Ибрагимов побежал туда, куда указывал Крачанов. А Николай Степанович решил, что пришло время поговорить с потерпевшим.

— Тебя как зовут-то? — смягчив голос, спросил он.

— А ну, присядь, раздвинь ягодицы и предъяви документы! — дурашливо строгим голосом присовокупил Монахов.

Голый и не посмотрел на него.

— Да ты не бойся, все уже… Все кончилось, — сказал Переверзев. — Эти гоблины тебя больше не тронут.

По лицу голого и не было заметно, что он боялся. К тому же Николай Степанович сейчас только разглядел, что парень, хоть был перепачкан с ног до головы, но повреждений на теле, вроде бы, никаких не имел. В отличие от Славика Карачуна и его кореша.

— Вперво имею нужду сообщить, — произнес парень, — что не обладаю правом говорить с вами, господин полицейский. До того времени, покуда вы не изволите доставить меня к Предводителю.

Голый как-то странно говорил. Тщательно чеканил каждый слог. Старательно подчеркивал интонацией ключевые слова. Будто стремился к тому, чтобы ни частицы выданной им информации не ускользнуло от внимания собеседника. И это настолько не походило на обычную манеру разговора, что в голову Переверзева тотчас толкнулась мысль: «Иностранец, что ли?»

— Чума-а! — выдохнул Монахов.

— Я ж говорил, что он псих! — обрадовался Славик Карачун.

А Николай Степанович кашлянул и спросил:

— Ты кто вообще такой?

— Я есть урожденный дворянин, — сказал голый с таким видом, что эти его слова немедленно все объяснят.

Переверзев во все глаза уставился на голого.

Обычный парень. Невысокий, крепко сбитый. Смугловат. Темные волосы пострижены аккуратно и коротко. «Татуировок и шрамов не имеет», — машинально отметил еще прапорщик. Да не похож он на сумасшедшего! Взгляд ясный и серьезный. Стоит прямо. Ничего такого, за что можно было зацепиться взглядом — парень и парень. Но почему-то чем-то… чужим, чем-то нездешним от него веет.

Тут вернулся сержант Ибрагимов. Тот, кого он вел — коренастый молодой мужик лет уже под тридцать с густо татуированными плечами, в черной майке-«алкоголичке» и потертых джинсах, — ступал нетвердо, снуло мотал головой и имел вид только что проснувшегося с тягчайшего похмелья. Не дойдя нескольких шагов до четверых стоящих у «бобика», он вдруг шатнулся в сторону и присел на корточки, а потом его вырвало.

— Видали, как его этот чумовой уделал? — воскликнул Славик. — Саня, ты как, братан?

Вместо ответа мужик выдал еще один мучительно надрывный «залп».

— В «скорую» звонить надо, товарищ прапорщик? — предположил Алишер. — Очень плохо у него…

Голый парень вдруг тронулся с места — так неожиданно, что Николай Степанович не успел его остановить, и подошел к Тузику, покачивающемуся на корточках над лужей собственной блевотины.

— Э! Э! — предостерегающе завел было Алишер.

— Уберите его от Саньки! — взверещал и Карачун. — Вы ж менты, вы чё? Куда смотрите?!

Но и Алишер сделать тоже ничего не успел. Голый, склонившись над страдающим мужиком, запрокинул ему голову, после чего указательным и большим пальцами поочередно надавил куда-то под глазами. Тот крякнул и обмяк. Уложив Тузика на асфальт, парень развернулся к Переверзеву.

— Сюминут у него необходимость спать, — сказал парень, — и убереженным быть от всякого беспокойства.

— Ты врач, что ли? — проговорил Николай Степанович, тут же сообразив, что в силу возраста парень практикующим медиком точно быть не может.

— Сюминут… — хихикнул Монахов. — Это что — сию минуту, что ли?

И тогда в голове старшего прапорщика что-то щелкнуло. Странная речь… Манера четко проговаривать каждый звук в высказывании — это не акцент ли какой?.. И держится как-то не по-нашему. И, наконец, познания в медицине…

Да это ж иностранный студент из этого… СГМУ. То бишь, Саратовского государственного медицинского университета.

По роду своей деятельности Николай Степанович терпеть не мог всего мутного, не поддающегося объяснению. И теперь Переверзев даже вздохнул от облегчения, как вздыхает всякий человек, только что разгадавший трудную загадку.

Действительно, среди представителей среднего класса всяких Марокко, Алжиров, Индий и Танзаний находилось немало охотников отправить своих отпрысков учиться медицинским премудростям именно в Россию; в Москву, Питер, Волгоград и прочие города, где при медуниверситетах функционировали иностранные отделения. Тому имелось, по меньшей мере, три весомых причины. Во-первых, плата за обучение в России в десятки раз ниже, чем в гораздо более престижных США, Германии или Англии. Во-вторых, практика. Одно дело приноровиться щелкать кнопками на хитрых аппаратах и пичкать пациентов эффективными, но жутко дорогостоящими медикаментами, и совсем другое — уметь невооруженным глазом определить причину недуга и назначить лечение, что называется, подручными средствами. Ну и, в-третьих, что бы там не говорили высоколобые европейцы или узколобые американцы, но базовые знания российские медицинские вузы давали основательные. Иностранцам, получившим образование в России, нужно было только подтвердить на родине свою компетентность, сдав экзамены по соответствующим дисциплинам, и получить лицензию, дававшую право на практику по всему миру. Лицензия же Минздрава РФ, естественно, нигде, кроме самой РФ, не котировалась.

Правда, не всем иностранным студентам удавалось успешно закончить российские вузы. И дело тут было вовсе не в языковом барьере (для преодоления коего существовали подготовительные отделения, где иностранцев на протяжении полугода обучали русскому языку по особой программе). Дело было в том, что чужеземные недоросли, вырвавшиеся за пределы родных государств, в большинстве которых алкоголь и прочие греховные радости либо находились под запретом, либо стоили бешеных денег, пускались, как говорится, во все тяжкие. Получая ежемесячно от родителей на карманные расходы суммы, которых любому российскому студенту хватило бы на год безбедной жизни, ребятки быстро становились знатоками и завсегдатаями местных ночных клубов, баров, кафе и ресторанов. К культуре пития юные иностранцы приучены не были, вследствие чего частенько упивались до соплей и становились жертвами обмана, а также и обыкновенного разбоя со стороны таксистов, сотрудников увеселительных заведений да и просто гопников. А бывало — и не так уж и редко — сами будущие медики куролесили так, что попадали в полицию уже не в качестве потерпевших, а в качестве нарушителей общественного порядка. В общем, сотрудникам отдела полиции Октябрьского района (на территории этого района располагались общежития иностранных студентов) скучать не приходилось.

«Эк, его занесло-то, — подумал в тот момент старший прапорщик Переверзев, — наверное, к девке какой поперся. И нарвался на свою голову… А, главное, на русского как похож! Если б рта не раскрыл, не отличить… Дворянин, говорит… А, может, и правда — какой-нибудь принц, десятый сын двенадцатой жены. У папашки бабла не хватило отправить постигать науки туда, куда и старших братьев отправил…»

— Так как дело-то было? — снова спросил Николай Степанович у голого.

Тот покачал головой, упрямо поджав губы.

Переверзев нахмурился:

— Ты это… брось дурить! Тут тебе не твое Лимпопо! Дворянин!.. На родине на своей выкобениваться будешь!..

Говоря это, прапорщик глядел прямо в глаза голому парню. И заметил, что эти его слова будто бы… задели парня. Голый словно что-то хотел спросить… но снова промолчал.

— Одежда где его? — спросил прапорщик у Славика.

— Я ж говорю вам, Николай Степаныч, не было никакой одежды!

— Крачанов, не доводи меня!

— Не было одежды, Николай Степаныч!

— Алишер, проверь, — сказал Переверзев. — Фонарик возьми в бардачке…

Поиск одежды голого не принес никаких результатов.

— Который убег, он унес, — предположил вернувшийся сержант Ибрагимов.

Это было похоже на правду.

— Ладно, — сказал Переверзев Алишеру. — Поехали в отдел, там разберемся. Этих троих назад, терпилу — между собой посадите.

— Степаныч! — запротестовал Лёха Монахов. — Я с голым мужиком в одной машине не поеду!

Николай Степанович махнул в его сторону рукой, что, вероятно, должно было означать: «Хватит болтать!», и подтолкнул Славика Карачуна к «бобику».

— Да Николай Степаныч… — загундосил Славик. — Чего разбираться-то?.. И так же все ясно…

— Конечно, ясно, — подтвердил Переверзев. — Банальный гоп-стоп.

* * *

Через час Переверзев курил с дежурным сержантом Комлевым во дворе отделения, у крыльца.

— Н-да… — промычал Комлев, мусоля в пальцах сигарету. — Не получается гоп-стоп-то, а, Степаныч? Преступники есть, потерпевший есть, а дела нет. Эти охламоны в три горла орут, что это пацан их уработал. А пацан молчит, как партизан на допросе у полица… Тьфу ты! Только предводителя какого-то требует.

— Врут они, — сказал Переверзев. — Непонятно, что ли? Крачанов вообще на условном… Думаешь, ему охота обратно на зону?

— Может, врут. А, может, и не врут. Только — если терпила рот не раскроет — они так и соскочат. Неужто они так его запугали-то? Чего он молчит? Хрень какую-то плетет…

— Да не их, наверно, он боится, — проговорил прапорщик. — Он начальство свое университетское боится. Чтоб папашке не сообщили. Надо в деканат ихний звонить, пусть сами разбираются.

— Чего? — поднял брови Комлев. — Какой деканат?

— Ну как? — в свою очередь удивился Переверзев. — Он же этот… иностранный студент, да? Из медуниверситета. Слышал, с каким акцентом говорит?

Комлев покрутил головой и хихикнул.

— Степаныч, а ты вообще иностранцев-то тех видел? — спросил он.

— Издалека…

— А сам с ними лично общался хоть раз?

— Ну… — пробормотал Николай Степанович, — ни разу. Постой, ты хочешь сказать, этот голожопый русский, что ли?

— А с чего ты взял, что он нерусский?

Старший прапорщик промолчал.

— Вообще-то, да, — вдруг сказал Комлев. — Есть в нем что-то эдакое… ненашенское. Говорит-то чисто, но как-то… не так. Вроде как по-старинному, что ли… Ну уж не иностранный студент — это точно! Надо же было такое придумать!..

Он посмотрел на часы и подытожил:

— Лучше так сделать, Степаныч: ты его доставил, я его принял. Оформлять пока не будем. Пусть опера разбираются, кто он таков и почему молчит, это их хлеб. Терпила до утра посидит в обезьяннике, подумает. Может, утром сам все расскажет. Что, на самом-то деле, нам голову ломать? Мы люди маленькие, так ведь?

Переверзев кивнул — Комлев говорил дело.

— А гопоту разогнать из отделения, — согласился прапорщик. — Оформи им распитие в общественном месте. Их-то личности секрета не представляют. В случае чего, найдем. Ну… и все. На маршрут пора.

Он оглянулся на «бобик», рядом с которым со скучающим видом прогуливался Алишер.

— Монах к Нинке опять прилип, — сообщил Комлев, указав на открытое окно медпункта, откуда слышалось глупое хихиканье медсестрички Нины и всплески хохота Лёхи.

Николай Степанович свистнул. В окно выглянула рыжая косматая голова.

— Заканчивай веселье, — строго проговорил прапорщик. — Поехали.

* * *

Смена Переверзева закончилась в половину четвертого ночи. Домой он всегда ходил пешком, благо путь занимал около двадцати минут.

Хотя солнце еще не взошло, темнота быстро таяла на пустынных улицах. Дома выступали из полумрака будто освеженными, как после дождя. И с каждой минутой все громче и громче становилось щебетание невидимых птиц — словно в древесных кронах просыпались спрятанные там крохотные звонкие колокольчики. Когда Николай Степанович был моложе, он очень любил раннее утро; если ему случалось в такие часы оказаться на улице, в голове его сами собой рождались мысли о том, что жизнь-то… впереди еще длинная, и еще не поздно ее изменить к лучшему. Так было раньше. Последние несколько лет подобные думы Переверзева не беспокоили.

У подвального магазинчика с емким названием «24 часа» пыхтела грузовая «газель». Парень с мутным сонным лицом толкал в полуоткрытую дверь магазинчика деревянный поддон с хлебом. Поддон не пролезал. Снабженную тугой пружиной дверь всего-то надо было поддеть ногой, открыв пошире, но парень почему-то и не пытался этого сделать. Он упрямо таранил дверь поддоном, буханки подпрыгивали, грозя в любую секунду посыпаться на землю.

Николай Степанович спустился на несколько ступеней, протянул руку над головой парня, открыв ему дверь. Тот хрипло буркнул что-то, что могло сойти за благодарность. Николай Степанович вошел следом за ним.

Дожидаясь, пока продавщица примет товар, Переверзев остановился у одного из высоких одноногих столиков — в магазинчике, помимо всего прочего, торговали пивом и водкой на розлив. Продавщица не спешила, и Николай Степанович, опершийся локтями на столик, даже пару раз успел на несколько мгновений провалиться в дрему.

Он купил хлеб, десяток яиц, пачку сосисок и две бутылки пива. Поколебавшись немного, одну попросил откупорить — и вернулся с ней за столик.

Домой не хотелось. Вернее, хотелось домой — но только чтобы никого там не было. Ни Тамарки, которая после вчерашнего скандала будет ходить мрачнее тучи, ни Ленки, которая, конечно, закроется в своей комнате и врубит музыку. Прийти бы, поджарить яичницу с сосисками, позавтракать и завалиться на диван. Включить телевизор и под его лопотанье медленно засыпать…

Переверзев выпил обе бутылки, посматривая на часы. Когда пиво закончилось, было всего без четверти пять. Николай Степанович взял еще пару бутылок. Подумал… и погрузил их в пластиковый одноразовый пакет. Что ж теперь, сидеть здесь до половины девятого, когда жена и дочь уйдут из квартиры — одна на работу, другая в институт, на занятия по летней практике?

Он вышел из магазина, закурил на ступеньках. Поднимаясь, сощурился — в глаза бил яркий свет ослепительно-желтого солнца. День обещал быть жарким, и Николай Степанович порадовался тому, что время до обеда проведет на диване, в комнате с опущенными шторами. Прапорщику оставалось пройти один квартал и свернуть во двор собственного дома.


Ни прохожих на тротуарах, ни автомобилей на проезжей части еще не было. Хотя… проморгавшись, Переверзев увидел, что впереди, шагах в двадцати, идет девушка… Идет неуверенно, сильно сгибая ноги при каждом шаге, несуразно взмахивая руками в попытках удержать равновесие… Легкое облако обесцвеченных волос колыхалось из стороны в сторону в такт шагам.

«Шалава… — устало и беззлобно подумал Николай Степанович. — Явится сейчас домой… тоже кому-то сюрприз будет…»

Позади Переверзева родился и окреп мощный рокот. Прапорщик невольно оглянулся. По пустой дороге на бешеной скорости летел громадный черный автомобиль, сверкая на солнце необычно широкой радиаторной решеткой. Николай Степанович был старым автолюбителем и разбирался в машинах, но марку этого автомобиля так вот с ходу определить не смог.

Черная громадина пронеслась мимо Переверзева, но на первом же перекрестке резко, с визгом, затормозила. И сдала назад.

В животе прапорщика заворочался колючий комок. Он сразу понял, что сейчас произойдет. Поморщившись, ругнул себя за то, что его угораздило выпереться из магазина вот именно сейчас. Не пил бы это проклятое пиво, был бы уже дома…

Автомобиль остановился рядом с девушкой. Дверца со стороны водительского сиденья распахнулась, на тротуар шагнул рослый широкоплечий мужчина в черном костюме и белой рубашке, расстегнутой до середины груди. Мужчина с удовольствием потянулся, подняв лицо к небу и раскинув руки, а потом легко нагнал ускорившую шаг девушку и схватил ее за локоть. Не похоже было, чтобы он что-нибудь говорил. Он просто подтащил девушку к машине, открыл дверцу пассажирского сиденья…

Девушка, завизжав, сильно подалась назад. Вырваться ей удалось, но при этом она брякнулась на задницу. Нелепо раскинув ноги, снова завизжала — пронзительно, противно, без слов. Мужчина подождал, пока она перевернется, встанет на четвереньки, чтобы подняться… Наклонился и взял ее за волосы — прочно захватил, намотав пряди на кулак.

До черного автомобиля оставалось меньше десяти шагов. Теперь Переверзев мог рассмотреть лицо девушки… Да какой там девушки! Этой соплячке было лет пятнадцать, не больше. Неумело и щедро наложенный макияж не делал ее старше, наоборот, демонстрировал глупое детское желание выглядеть точно так, как более зрелые дуры на телеэкранах и страницах журналов.

Мужчине на вид было лет двадцать пять. В его лице, хорошо выбритом, по-юношески свежем, не было ничего зверского или жестокого. Николай Степанович отметил, что он даже довольно красив, этот молодой человек — красотою редкой, тонкой, что называется, породистой. Бросалась в глаза аккуратная, идеально посередине подбородка ямочка — такая аккуратная, что можно было подумать, будто молодой человек не родился с ней, а приобрел позже, стараниями пластических хирургов. «Как артист какой-то прямо… Бабам такие нравятся», — мелькнула в голове Переверзева мысль.

— Эй! — крикнул Николай Степанович строгим, «рабочим» голосом. — Что здесь происходит?

Молодой человек не ответил. Мельком оглянулся на старшего прапорщика, нисколько не ускорил движения и вообще никак не показал, что принял к сведению окрик. Без усилий поднял девицу за волосы и подтолкнул ее к открытой дверце. А вот девица, увидев Переверзева, заверещала еще громче:

— Милиция! Помогите, милиция!

«Какая тебе еще милиция…» — зло подумал Николай Степанович. А вслух сказал, немного замедлив шаги:

— Я к вам обращаюсь, мужчина! Прекратить!

Молодой человек глянул на Переверзева, задержав на его лице взгляд немного дольше, чем в прошлый раз. И тут же, пригнув голову девушке, сильно пихнул ее в машину. Но девушка растопырила руки, сумев уцепиться за проем двери.

— Милиция! — вопила она так истошно, что у Николая Степановича вибрировали барабанные перепонки. — Помогите же, милиция!

Из автомобиля выскочил еще один парень — худощавый, чернявый, горбоносый.

— Стой-стой-стой, командир! — заторопился он, выговаривая слова с едва заметным кавказским акцентом. — Все нормально! Это сеструха его, понимаешь? Искали ее, командир, всю ночь, а она бухала где-то. Дома семья волнуется, командир!

Николай Степанович остановился. У него малость отлегло от сердца. Как и все нормальные люди, от перспективы стычки с двумя молодыми и здоровыми мужиками он в восторге не был.

— Документы покажите! — голосом уже менее строгим потребовал он.

— Какие документы? — развел руками чернявый. — Мы же не в сберкассу собрались, правильно?

Он вплотную приблизился к прапорщику, с обычной южной фамильярностью приобнял его, оттирая от автомобиля. И, видимо, почуяв запах пива, заговорил уже более настойчиво, с наглинкой:

— Ты ж не при исполнении, командир, зачем волну поднимать? Говорят тебе, все нормально. Ты бы шел, куда шел, а мы тоже по своим делам поедем. Спешим, тем более… Понял, что ли, командир?

— Сейчас вызову наряд, а, если успеете уехать, сообщу номера автомобиля, куда следует…

— Вызывай, командир, вызывай. Сообщай, что хочешь и куда хочешь. А нам некогда, понял, нет?..

Переверзев сбросил руку чернявого с плеча. Молодой человек в костюме уже затолкал хрипло визжащую малолетнюю дуру в машину и наполовину влез в салон сам… Автомобиль два раза сильно качнуло… И визг прервался. Николай Степаныч отступил от чернявого, оттолкнул его.

— Вы уж совсем оборзели, парни… — выдохнул он.

Чернявый, кажется, и сам не ожидал от товарища подобных действий. Он на какое-то время растерялся. А молодой человек в костюме выбрался наружу, захлопнул дверцу, одернул пиджак и, не удостоив прапорщика взглядом, буркнул:

— Поехали, Артур.

Кавказец Артур побежал садиться.

В голове Николая Степановича мелькнула мысль о том, что если сейчас промедлить всего несколько секунд, то эта нарядно поблескивающая черная громадина укатит, оставив его одного на пустой улице. В конце концов, он же не прошел мимо, как поступили бы на его месте многие… Он ведь подошел, затеял разбирательство, хотя мог бы и не делать этого, поскольку рабочий день его давно уже закончен. Можно сказать даже, он разобрался… Вполне вероятно, что загулявшая девица и впрямь сестра этого… в костюме…

Но… Николай Степанович был в форме.

Для балбеса Монахова и юнца Ибрагимова это обстоятельство, скорее всего, не сыграло бы в данной ситуации существенной роли. Переверзев же отработал в органах не один год. И понимание того, что форма — это не просто тряпочки, а безоговорочный знак принадлежности к особой касте, давно стало для него привычным. Человек в форме, тем более, в полицейской — всегда выше человека в гражданской одежде. И окружающие просто обязаны относиться к нему уважительно. Ни на секунду не должны забывать, что за плечами, на которых лежат погоны, — могучий и грозный механизм, называемый государством.

А этот молодой верзила из никогда не виданной Николаем Степановичем машины не то что не выказывал уважения… Он эту форму и самого старшего прапорщика Переверзева, помещавшегося в ней, попросту не замечал.

— А ну, стой! — рявкнул Николай Степанович и ухватил молодого человека, уже открывавшего дверцу водительского сиденья, за рукав.

Тот резко развернулся. Так резко, что Переверзев не успел догадаться о его намерениях. Сноп огненных искр взорвался в голове Николая Степановича, и прапорщик на мгновение провалился во тьму. А когда тьма выпустила его, ощутил себя лежащим на асфальте. Кряхтя, прапорщик приподнялся, еще не вполне отчетливо припоминая, что же, собственно, произошло. Правый глаз до сих пор не видел ничего, кроме каких-то пульсирующих разноцветных червячков, копошащихся в черной каше… А левым, здоровым, глазом Переверзев углядел все того же молодого человека. Он вытирал носовым платком костяшки кулака, стоя у открытой автомобильной дверцы.

О том, что делать дальше, Николай Степанович не раздумывал. Всколыхнувшаяся в груди злость подбросила его. Подбросила и потащила за собой.

Тонко тренькнули чудом не разбившиеся бутылки в пакете, ручка которого закрутилась на запястье правой руки прапорщика. Пакет взлетел вверх, как палица, описал в воздухе молниеносный полукруг и с тяжким лопающимся звоном врезался в лоб только начавшего оборачиваться к Переверзеву молодого человека.

Молодой человек повалился на тротуар.

Кровь текла по лицу Николая Степановича, кровь стучала в его голове, во всем теле, распирая его изнутри. Он подскочил к неподвижно лежащему телу с намерением добивать и добивать его, но тут выскочил из машины чернявый Артур.

— Ты что сделал? — заорал он. — Ты что сделал, гад?!

И Николай Степанович бросился к Артуру. Кавказец побежал от него вокруг машины, на ходу вереща что-то в мобильный телефон.

Переверзев, рыча, гонялся за кавказцем, но никак не мог догнать. Наверное, со стороны это выглядело забавно, но ни тому, ни другому было не до смеха.

Николай Степанович не заметил того момента, когда к месту драки подкатили еще два автомобиля. Кто-то, возникнув откуда-то сзади, с профессиональной точностью сшиб его с ног. И сразу же тело Переверзева прочно распластали на асфальте, скрутив руки за спиной, защелкнув на них наручники, утвердив колено на шее… От боли прапорщик взревел.

Несколько минут он не соображал совершенно ничего. И ничего не слышал, кроме барабанного боя пульса, сотрясавшего слуховые нервы. И ничего не видел, кроме куска серого асфальта и фрагмента бордюра.

Потом давление на шею ослабло. В поле зрения Николая Степановича возникли безукоризненно начищенные ботинки.

— Переверзев Николай Степанович… — спокойно и размеренно выговорил кто-то, наверное, обладатель этих самых ботинок. — Та-ак… Поднимите.

Прапорщика поставили на ноги.

Перед ним стоял невысокий худощавый наголо бритый мужчина в легком светлом костюме. На вытянутом узкокостном лице мужчины поблескивали очки без оправы, и из-под стекол очков колюче смотрели внимательные водянисто-синие глаза. В руке мужчины Переверзев увидел собственное служебное удостоверение, которое узнал по отломленному кончику темно-коричневой обложки. Переверзев попытался вспомнить, когда его успели обыскать, и не смог.

У обочины тротуара стояли: серебристая «двенадцатая» и довольно сильно потерханный черный внедорожник «хонда». Рядом с внедорожником курили трое мужчин очень серьезного телосложения. Все трое одеты были просто, в майки и джинсы, но внутренним чувством прапорщик тут же определил в мужчинах сотрудников. Действующих или бывших, но — сотрудников.

Позади Переверзева находился еще кто-то, придерживая его за цепочку наручников и дыша кисловатым табачным перегаром.

— Что же вы, Николай Степанович? — все так же спокойно и вроде бы даже доброжелательно продолжал мужчина в очках. — Старший прапорщик патрульно-постовой службы, по долгу обязанный защищать общественный порядок, этот самый порядок и нарушаете? Да еще в нетрезвом виде? Нападаете на людей, наносите им… серьезные травмы… Вы же понимаете, коллега… — мужчина выделил последнее слово, — что такое не может остаться без последствий.

Прапорщик почему-то только сейчас заметил, что громадного черного автомобиля, в который запихнули девицу, нигде рядом нет. Как нет и кавказца Артура и его товарища. Ну и самой девицы, естественно…

Злость давно уже перегорела в груди Переверзева. Перегорела, выжегши все остальные чувства. Николай Степанович был полностью опустошен. Просто ничего не чувствовал. И ему было все равно, что произойдет теперь.

Щелкнули наручники. Прапорщик, уставясь в землю, стал потирать ссаженные запястья. Сколько раз он надевал наручники на других, но никогда не мог и подумать, что такое ему придется испытать самому.

— Идите, Николай Степанович, — сказал мужчина в очках, пряча удостоверение во внутренний карман пиджака. — Вы ведь, я так понимаю, недалеко отсюда живете?

— Ксиву… — хмуро попросил Переверзев. — Ксиву-то отдайте…

— Можете быть свободны, — словно не расслышав просьбы, сказал мужчина, — пока… Больше вас не задерживаю.

— Ксиву… — повторил Николай Степанович.

— Разберемся, — услышал он в ответ.

Переверзева толкнули сзади в плечо, так сильно, что он тронулся с места и пробежал пару шагов.

— Оглох, прапорщик? — осведомился тот, кто стоял за его спиной. — Вали отсюда, нечего тут отсвечивать…

Николай Степанович обогнул мужчину в очках и, даже не оглянувшись на того, кто его толкнул, пошел по тротуару. Бездумно пошел домой. Сильно болела голова. Да еще лупило по глазам Переверзева рассветное солнце, заливавшее ярчайшим желтым светом, будто раскаленным маслом, окна окрестных домов. Окна, во многих из которых торчали разбуженные шумом горожане — досматривали до конца, чем же завершится бесплатное уличное развлечение.

### Глава 2

Старший лейтенант Ломов отвел взгляд от сидящего перед ним через стол задержанного. Мысленно досчитал до пятнадцати, надеясь, что приступ раздражения поутихнет. Прием этот помог плохо. Длинно выдохнув, Ломов побарабанил ручкой по столу.

На задержанном, который был помладше Ломова всего-то лет на пять, красовались старые и грязные камуфляжные штаны с пузырями на коленях, резиновые шлепанцы на пару размеров больше, чем требовалось, и камуфляжная же куртка, надетая прямо на голое тело. Несмотря на это маскарадное одеяние, парень вовсе не выглядел смешным. Вероятно, потому что держался так, будто это он являлся хозяином кабинета, а старший лейтенант Ломов был задержанным, приведенным сюда для допроса.

— Поехали еще раз с самого начала, — проговорил Ломов, — значит, вы, Олег Гай Трегрей, четырнадцати, как вы утверждаете… — он заглянул в бумагу, — среднеимперских лет…

Тут Ломов замолчал и выжидательно уставился на парня.

Парень не шевельнулся. Он сидел на стуле прямо, смотрел на Ломова спокойно, серьезно и… как-то… даже не как равный на равного, а несколько снисходительно. Это-то Ломова и бесило больше всего.

— Ну? — едва сдерживаясь, поторопил лейтенант.

— Господин полицейский, — произнес парень. — Все, что я сообщил, есть абсолютный максимум необходимой вам информации.

— Вот даже как? Абсолютный максимум? И добавить больше нечего?

— Я требую сюминут доставить меня к Предводителю, — тут же и «добавил» парень.

Старший лейтенант откинулся на стуле.

— Опять двадцать пять… Со своим предводителем. Ну, если нечего сказать, так меня послушайте… Олег Гай Трегрей, — с нажимом заговорил он. — Во-первых, личность вашу все равно установят. Пальчики-то откатали? Личико сфотографировали? Ну, вот. Будут сделаны запросы, и очень скоро мы узнаем — что вы за Тре… Трегрей, и сколько вам на самом деле лет. Уж никак не четырнадцать. И тогда уже будем разговаривать по-другому. Лично я думаю, что возраст вы занижаете, чтобы уйти от уголовной ответственности. С той же целью скрываете и настоящее имя. Только хочу вас предупредить… — нажим исчез из речи лейтенанта, голос его зазвучал почти дружелюбно и, вместе с этим, как-то… весомее. Двадцатитрехлетний старлей очень хотел, чтобы этот непонятно по какой причине высокомерный задержанный, выглядевший почти ему ровесником, ясно прочувствовал всю силу его слов. — Хочу вас предупредить, что дача ложных показаний при производстве предварительного расследования является уголовным преступлением и предусматривает наказание в виде исправительных работ на срок до двух лет. Так что наговорили вы здесь уже на статью. Это-то понятно?

Олег Гай Трегрей чуть улыбнулся и качнул головой, каковой знак можно было растолковать: я, конечно, сказанное вами к сведению принял, но…

Старший лейтенант скрипнул зубами. Да что с ним такое, с этим задержанным?! Кого он из себя строит? Почему и от кого скрывается?

На оперативной работе старлей Ломов находился уже второй год, но за это довольно все-таки короткое время успел навидаться всякого. Доставляемые в отделение задержанные, имеющие причины утаивать свои биографии от всевидящего ока МВД, чего только не вытворяли, чтобы поскорее улизнуть на волю, не раскрывая при этом свое инкогнито. Бились в истерических корчах, пытались перегрызть себе вены, симулировали припадки сумасшествия — лаяли, выли, кусались, пели… некоторые — самые отчаянные и небрезгливые — даже мочились и гадили под себя, стремясь как можно больше извозиться в нечистотах. Словом, готовы были на всё в надежде, что полицейские, которые, конечно, тоже люди, плюнут и откроют решетчатую дверь «обезьянника» со словами: «Пошел вон отсюда, рванина, возиться еще с тобой…» Говорят, подобное иногда срабатывало… Но самым распространенным приемом было, естественно, предложение взятки. Сам Ломов сбился бы со счета, если б вознамерился подсчитать, сколько раз за два года ему предлагали «договориться». Много раз. И, надо сказать, всегда безуспешно.

Старшего лейтенанта Никиту Ломова в родном его отделении называли карьеристом. Он, безусловно, и являлся таковым. Карьеристом, да. Но — особого разбора. Он не распускал слухи, не наушничал, не искал повода услужить вышестоящим, хотя и не упускал случая в нужную минуту оказаться поближе к начальству. Никогда не брал взяток — не исходя из каких-либо принципов, а просто потому, что не считал это нужным. Он хотел настоящего успеха, а не сиюминутной сомнительной прибыли. И уж точно он не стал бы выколачивать показаний даже тогда, когда вина задержанного была очевидна. Потому что считал это уделом ленивых и бесталанных. Да и такой метод ведения работы неизменно привел бы к созданию соответствующей репутации, а для того, кто намеревается подняться к самым верхам, положительная репутация — вещь необходимая. Не имея знакомств и связей, он признавал лишь один путь достижения цели. Работать. Добросовестно, не делая себе поблажек, не жалея сил. И еще, конечно, так, чтобы достижения его были всегда замечаемы начальством… Справедливо полагая, что особо выделяющихся из коллектива этот самый коллектив не всегда любит, Ломов время от времени позволял себе участвовать в общих пьянках… ну или поддержать какое-нибудь из мероприятий… Вроде того, что устроили по весне одному типу, которого прихватил наряд неподалеку от отдела, в гаражах, куда тот завел возвращавшуюся из школы пятиклашку… Парни девочку отпустили домой, записав предварительно ее данные, а типа, конечно, забрали с собой. И в отделе только сообразили, что предъявить-то типу нечего. С девочкой он ничего сделать не успел, она даже и не поняла, чего хотел от нее этот дядя… Оказавшийся, кстати, старым знакомым, уже дважды судимым за то же самое… Оставалось гада отпустить, но тут выяснилось, что проживает он неподалеку — снимает комнату в студенческом общежитии. Каким образом извращенец далеко не студенческого возраста оказался в этом общежитии, стало ясно, когда туда наведался «летучий отряд», в составе которого был и старший лейтенант Ломов. Схема известная: студент, которому полагается комната, живет где-нибудь у родственников, имея дополнительный доход от комнаты, снимаемой приезжим, а комендант ежемесячно получает на лапу и помалкивает. Любителю малолетних девочек замаячил штраф за нарушение паспортного режима, но… что такое этот штраф? И тогда «летучий отряд» прямо на месте принял решение: замочную скважину в комнате извращенца наглухо забили спичками и залили клеем. Отпущенный восвояси рецидивист вернулся домой, попытался попасть в комнату, но — не тут-то было, парни постарались на совесть. А в тот момент, когда он ломиком выломал замок и открыл-таки дверь, на этаже откуда ни возьмись нарисовался участковый… В общем, поехал через пару месяцев злодей на зону по обвинению в совершении кражи со взломом. Комендант-то, не желающий себе проблем, от всего открещивался, да и со студентом поговорили начистоту…

Ну и в делах, менее безобидных, приходилось Никите Ломову участвовать. Тут уж никуда не денешься — жизнь есть жизнь, и против коллектива идти никогда не стоит. Полицейские, действующие только и исключительно в рамках закона — такого даже в бесчисленных телевизионных сериалах не встретишь. Главное, определив для себя границы допустимого, лейтенант Ломов всегда знал, как ему следует поступать, чтобы не хуже других — а лучше! — делать свое дело.

И тут этот Олег Гай… Его раскусить не получалось. Можно подумать, он и впрямь нисколько не хочет покидать отделение, пока сотрудники не свяжутся с этим его «предводителем». Может, он и на самом деле псих? Когда его ввели, коротко поклонился невиданным каким-то поклоном. Выговор у него странный, да и построение фраз… необычное. Да еще и эти «среднеимперские» года. Да еще имя… Вдруг действительно с головой не все в порядке? С настоящими-то сумасшедшими Ломов никогда дела не имел…

Но, взглянув на задержанного, лейтенант от мысли, что Олег псих, мысли, закружившейся вокруг его головы, словно надоедливая муха, тут же отмахнулся. Не псих он, скорее всего, Олег Гай Трегрей или как его там… Придуривается, играет. И это, кстати, у него очень хорошо получается.

— Ладно, — вслух проговорил Ломов, — разберемся. А вам, Олег Гай, придется еще у нас погостить.

Он поднял телефонную трубку, набрал внутренний номер и сказал:

— Саш, давай этого… раннюю пташку.

Через несколько минут в кабинет ввели низкорослого мужичонку в пухлом, не по погоде, свитере и замызганных длинных шортах, босого. Глаза мужичонки метались из стороны в сторону, как у испуганной ящерицы. Сходство с земноводным дополнялось бледной, с коричневыми пятнами давних ожогов, лысиной. Нижняя губа мужичонки была рассечена, на подбородке и на шее виднелись следы засохшей крови. Походка у лысого была какой-то дерганой, будто он каждую секунду был готов к прыжку.

Заведя лысого, дежурный спросил, указав на парня:

— Этого куда? Обратно в «обезьянник», или как?

— В камеру.

— Да камеры, Никит… это… моют сейчас. Пусть тут посидит немного, а то гулять с ним туда-сюда…

— Ну, погодите здесь пока, — разрешил Ломов. — А вы, Олег Гай, пересядьте вон к стене.

Парень молча переместился на короткую скамейку. Лысого усадили на его стул. Дежурный со скучающим видом утвердился на подоконнике.

Лейтенант подвинул себе несколько исписанных бумажных листов, неторопливо и внимательно прочитал первый, пробежал глазами остальные. Все это время лысый дергался и косился по сторонам, словно сидел не на стуле, а на нагревающейся сковороде.

— Сергей Александрович Романов? — поднял глаза от протокола лейтенант. — Прописан: улица Немецкая, один, квартира пять?

— Да! — почему-то с вызовом выкрикнул лысый.

— Проживаете по месту прописки?

— Проживаю!

— Надо же, — удивился дежурный, — проживает он. Шикарно устроился, в самом центре. А на вид — бомж бомжом. Тут с тремя спиногрызами в съемной однушке паришься годами, пока до тебя очередь дойдет на квартиру, а эти синерылые царствуют в собственных хатах. Там же, на Немецкой, одни «сталинки»… А зачем ему «сталинка»? Я бы таких вообще вывозил бы куда-нибудь за город, в бараки.

Ломов неодобрительно глянул на дежурного, и тот замолчал. Но через несколько секунд не удержался и снова обратился к задержанному:

— Слышь, болезный? А хата у тебя сколькикомнатная?

— Тр-рех! — отчеканил Романов.

— Во, гад! — ахнул дежурный. — Правильно вас на квартиры кидали… кидают и будут кидать. По справедливости!

— Сержант, ты что вообще?! — опять вскинул глаза на дежурного лейтенант.

— Молчу, молчу, ладно… Нет, обидно просто, Никитос! Вон у меня сеструха, литературе учит детишек в школе, взяла хатку-малосемейку в ипотеку — по социальной, сука, программе от правительства области. Так ей рассчитали: двадцать пять лет по ползарплаты ежемесячно относить. В итоге получается — в три с половиной раза переплатит. Если доживет, конечно. Четыре года платила исправно, приходит ей очередная бумажка-уведомление — и знаешь, на сколько она сумму реального долга скостила? На неполных пять косарей! А этот калдырь, падла… Все, Никитос, молчу…

— Курите, Сергей Александрович? — после паузы осведомился старший лейтенант у задержанного.

Романов замотал лысой головой.

— Это хорошо, — одобрил Ломов. — И я не курю… Ну, что ж, Сергей Александрович, начнем? Итак, сегодня, около шести утра вы вошли в круглосуточный продуктовый магазин по адресу Немецкая, дом три и, воспользовавшись отсутствием охранника, а также тем, что работник магазина спала на рабочем месте, совершили хищение продуктов на сумму две тысячи двадцать три рубля. После чего были задержаны вернувшимся в магазин охранником и переданы сотрудникам полиции, приехавшим по вызову. Так было дело, Сергей Александрович?

Лысый шмыгнул носом и шумно задышал.

— Не брал я ничего! — тонко выкрикнул он. — Этот козел, как вошел, сразу меня крутить начал — ни с того ни с сего! Продавщица зенки разлепила и тоже орать стала! Они меня вдвоем там чуть не убили! А эти… макароны и бутылки разные… с прилавка попадали, когда эти гниды меня пластали!

Он даже приподнялся со стула, прижимая руки к груди, дабы придать своим словам больше искренности.

— Сядь! — окрикнул его дежурный.

— Я матерью клянусь, командир, ничего не брал! — брякнувшись на стул, пискнул еще Романов.

— Заткнись! — велел дежурный.

Старший лейтенант потер двумя пальцами переносицу.

— Сергей Александрович, — негромко проговорил он, — сотрудничество со следствием вам обязательно зачтется на суде…

— Я ничего подписывать не буду! — лицо лысого теперь злобно исказилось. — Ничего я не брал! Докажите сначала! На суде!..

— Да и доказывать нечего, — сказал Ломов. — Во-первых, задержали вас непосредственно на месте совершения преступления, чему есть два свидетеля. Во-вторых, помимо трех бутылок водки, бутылки коньяка, двух пачек макарон, которые действительно первоначально находились на прилавке, при вас обнаружили еще три упаковки замороженных пельменей, которые на прилавке никак не могли оказаться. Вы их, Сергей Александрович, из холодильника вытащили.

— Ничего я не вытаскивал! — взвизгнул лысый, снова подскакивая. — Не докажете!

— А, в-третьих, — размеренно договорил Ломов, — помещение оснащено камерами видеонаблюдения. Показания с камер снимут, вы и тогда будете отпираться?

— Не работают там камеры! — торжествуя, крикнул Романов. — Это все в округе знают! Чё, на дурачка хотел, да, командир? Так, для вида висят, камеры-то! Не докажете ничего!

Отдуваясь и перебирая руками на коленях, он оглянулся по сторонам и наткнулся на свирепый взгляд дежурного.

— Мудохать будете?! — снова взвился лысый. — Сейчас времена не те, понятно? Только пальцем троньте — я вас сам посажу, мусора поганые! Сразу заяву прокурору накатаю! И за вот это вот — видите? — он ткнул пальцем в рассеченную губу, — тоже ответите!

— Вот урод! — искренне возмутился дежурный. — То ж не мы, а охранник!

— А докажите! — ощерившись, предложил Романов. — Все знают, что в ментовке людей мучают, показания выбивают! Заяву накатаю, сукой быть! И это… на первый канал напишу, Малахову! На всю страну вас ославят, мусоров вонючих!

— Ну, сука… — изумился дежурный.

Лейтенант Ломов сплел пальцы на тонкой стопке бумаг.

— Сергей Александрович, — терпеливо произнес он. — Вину вашу доказать никакого труда не составит. Но если вы сами сейчас дадите признательные показания, суд это учтет…

— Хер вам! — провизжал лысый, сделав соответствующий жест в сторону Ломова. — Не буду сидеть! Не буду!

— Потише! — пристукнул старший лейтенант ладонью по столу. — А то еще и оскорбление сотрудника при исполнении оформим. Подпишите вот здесь, и отправляйтесь обратно в камеру подумать.

— Ничего подписывать не буду! Дурака нашел?! Я ни с чем не согласен, что вы там напридумывали!

— Ваша подпись лишь подтверждает то, что вы прочитали протокол. Если не согласны с протоколом, отметьте это над подписью.

— Не буду, сказал!

— Последний раз предупреждаю! — несколько возвысил голос Ломов. — Не усложняйте себе… и нам жизнь. Вы прекрасно понимаете, что виноваты, и отвертеться не получится…

— Да без толку, Никит! — махнул рукой дежурный. — Я таких типов знаю. Истерить будет до последнего. С такими разговаривать бесполезно. Таких учить надо.

Тут дверь отворилась, и в кабинет просунулась рыжая голова сержанта Монахова.

— Чего шумим? — весело осведомился он, быстро обшаривая наглыми глазами пространство. — О, нудист! — увидел он парня у стены. — Смотри-ка, прикинулся модно. Ну что, выяснили, из какого зоопарка он сбежал?

— Молчит, — неохотно ответил Ломов. И взглянул на наручные часы. — Лёш, у тебя своих дел нет? Тебе на патрулирование разве не нужно собираться — половина третьего уже.

— А Степаныча на ковер дернули, — сообщил Монахов, входя в кабинет. — Ждем-с… А это, — кивнул он на лысого, — что за чудо такое?

— Тоже в отказ идет, — сказал дежурный. — Хотя на месте прямо взяли, магазин выставил. Даже протокол подписывать не хочет, зануда.

— Зануда? — глаза у Монахова заблестели. — Никитос, давай, я с ним побазарю, а?

— Да надо бы, — поддержал дежурный. — Никит, правда? Борзый он очень. Возиться с ним будешь до посинения. А мы быстренько.

Коротко брякнул телефон на столе Ломова. Лейтенант поднял трубку, проговорил в нее:

— Да, Михал Михалыч, я помню, уже иду, — и поднялся из-за стола.

— Убирай обоих в камеру, — складывая бумаги в ящик стола, сказал он дежурному. — И ты, Лёша, иди, делом займись. У Михалыча опять с компом что-то, просил посмотреть.

— Во, — сказал Монахов. — Старшим по званию помогать — святое дело. Ты Михалычу поможешь, а мы тебе. Все правильно.

Он с хрустом размял пальцы, выразительно поглядев при этом на задержанного Романова.

— Заяву накатаю! — забеспокоился лысый. — На вас на всех накатаю! На первый канал позвоню! Только попробуйте тронуть!

— Зассал? — нехорошо сощурился на лысого дежурный. — Будешь показания давать, гадина?!

И вдруг лысый мужичонка вскочил на ноги, пинком отшвырнул стул и пронзительно завопил, обернувшись к открытому зарешеченному окну, разодрав на груди свитер:

— Убивают! Помогите, меня мусора убивают!

От неожиданности Монахов даже подпрыгнул. Дежурный Саша слетел с подоконника. Ломов поморщился.

Лысый мужичонка вопил недолго. Монахов и Саша навалились на него почти одновременно, скрутили руки за спиной. Лёха защелкнул на запястьях мужичонки наручники, и тот моментально замолчал. Только хрипел, вращая бешеными глазами.

— Видал, Никита? — осведомился Лёха, упираясь коленом в спину корчащегося на полу Романова. — Ну не хочет он русского языка понимать, никак не хочет. Орет, оскорбляет… Такого спускать никак нельзя. Честь мундира ведь замарана.

— Точно, — поддакнул снова дежурный.

— В камеру! — идя уже к двери, повторил старший лейтенант. — Чего непонятного-то?

— Ты ж нормальный пацан, Никитос! — крикнул ему в спину сержант Монахов. — Когда закончишь чистюлю из себя строить? Карьерист, блин…

— В камеру, сказал! — произнес еще раз Ломов и вышел из кабинета, оставив дверь открытой.

Монахов поднялся. Они с дежурным переглянулись — тот понимающе кивнул.

— Ничего, обтешется, человеком станет… Сейчас, погоди минутку! — с веселым азартом, словно мальчишка, затеивающий проказу, проговорил Лёха и выбежал из кабинета.

Вернулся он скоро. В руках у него был… карандаш. Но не обычный, а громадный, видимо, сувенирный — длиной больше метра и на вид очень увесистый. Исполинский карандаш этот изготовлен был довольно реалистично, наличествовала даже резинка-ластик на нерабочем конце.

Монахов закрыл дверь кабинета, щелкнув фиксатором на ручке, запер ее и, осклабившись, поигрывая карандашом, подошел к сопящему на полу закованному в наручники Романову.

Дежурный, несильно пнув лысого, произнес:

— Ну вот, не хотел по-хорошему, будет как всегда.

— Заяву напишу! — пискнул снова Романов, но уже безнадежно. Все истерическое бесстрашие слетело с него в тот момент, когда он оказался в наручниках.

— Пиши, — согласился Лёха. — Писали уже такие… Пиши подробней — чем именно тебя истязали. Это самое главное. А то прокурор не поверит. И побои… — он перевернул карандаш резиновым набалдашником и пару раз замахнулся, примериваясь. — Жаль, что следов побоев зафиксировать не удастся. Потому что нечего будет фиксировать.

— Будешь показания давать?! — рявкнул дежурный.

— Бу… буду… Не бейте меня!

— Молодец, — похвалил Лёха. — Только за оскорбления сотрудников при исполнении все равно придется ответить. «Мусора», говоришь? Хоть знаешь, откуда это слово пошло? Не от бытовых отходов, как всем вам кажется, а от Московского уголовного сыска, МУСа, то есть. Который только после революции стал МУРом.

— Серьезно? — удивился дежурный. — А я и не знал.

— Век живи, век учись, — сказал на это Монахов и замахнулся карандашом.

Ударить у него не получилось.

Парень со странным именем Олег Гай Трегрей, про которого оба присутствовавших в кабинете полицейских благополучно успели забыть, перехватил занесенное орудие. Не сообразив еще толком, что, собственно, произошло, Монахов с силой дернул карандаш на себя — раз, другой… Но парень мало того, что не выпустил карандаша, даже не шелохнулся.

— Очумел?! — взревел Лёха.

— Я решительно это возбраняю, — сказал Олег и, чуть крутанув, легко отобрал карандаш, а потом швырнул его в угол.

Глаза сержанта округлились. Он ринулся на парня, отведя правую руку для удара. Парень подался ему навстречу.

Дежурный, разинув рот наблюдавший за этим, не понял, что случилось в следующее мгновение. Монахов вроде бы и ударил парня, только тот в самый момент удара чуть ушел в сторону, коротко вздернул локти — и сержанта подбросило как на трамплине. Лёха, перевернувшись в воздухе, спиной врезался в стену и головой вниз обрушился на пол.

— Ты! — рявкнул дежурный, нашаривая кобуру на боку. — Ты чего?!

Олег развернулся к нему. Лицо парня было, хоть и бледно, но вроде спокойно, зато сощуренные глаза жгли яростью, а на левом виске, точно живая, задергалась вена. Полицейский обомлел. Взгляд парня пригвоздил его к месту. Дежурный никогда не испытывал ничего подобного. Из него словно молниеносно выкачали все силы, тело стало чужим. Руки обвисли вдоль туловища, а в голове стало пусто-пусто, и в брюхе заворочался беспричинный животный страх.

* * *

Начальник отделения полковник Михаил Михайлович Рыков был крайне немногословен. Когда Переверзев вошел в его кабинет, полковник в ответ на приветствие лишь коротко кивнул и указал на стул. И, только старший прапорщик присел на краешек стула, двинул Рыков к нему уже заготовленный бумажный листок.

Переверзев не удержался от судорожного вздоха. Что ж… в принципе, именно этого он и ожидал. Тем не менее, Николай Степанович помедлил минуту в дурацкой надежде, что все на самом деле не так плохо…

— Пиши, — коротко сказал Рыков. И надежда Переверзева рухнула.

Николай Степанович взял ручку, повертел ее в руках.

— Михал Михалыч, как так-то? — тихо спросил он.

Полковник, надув щеки, смотрел куда-то в сторону. Потом тяжело пошевелился, неловко скользнул взглядом по лицу Николая Степановича, на мгновение задержавшись на подбитом глазе. И проговорил:

— Как… Сам знаешь, как… Или ты пишешь по собственному, или я пишу. Звонили мне… — пояснил он еще, но не стал уточнять вслух, кто звонил и откуда. Вместо этого выразительно ткнул пальцем в потолок.

Прапорщик раскрутил дешевенькую ручку и скрутил ее снова.

— Может, перевестись куда? — спросил он.

Рыков отрицательно качнул головой. Этот вопрос Переверзева был уже лишним. Оба они — и полковник, и прапорщик — служили давно. И обоим все было ясно.

— Пиши, — вздохнул Михаил Михайлович. — Удостоверение… можешь не сдавать, конечно. Оно у меня уже.

Николай Степанович начал писать. Вывел шапку. Под шапкой коротко черкнул: «Заявление». Еще ниже: «Прошу уволить меня по собственному желанию…»

Полковник, надувая щеки (точно играя на невидимой трубе), следил, как на листе бумаги косо склоненные буквы связываются в строчки.

— Дату не ставь, — в нужном месте предупредил он.

— Задним числом? — глухо спросил прапорщик.

— Задним числом…

Переверзев закончил писать, поставил подпись. Вот и все. Теперь можно вставать и уходить. Но он почему-то сидел, ссутулясь, глядя на только что написанное заявление. Михаил Михайлович вздохнул и поднял из-за стола свое большое тело. Качнулся к сейфу, открыл незапертую дверцу, достал пузатую бутылку. Из ящика стола извлек две крохотные стопки. Молча разлил коньяк, подумал, двигая густыми бровями… Сунулся опять в стол и вытащил оттуда початую коробку конфет.

— Давай-ка, — пригласил он, поднимая свою стопку.

— Не чокаясь? — дрогнул усами Николай Степанович.

Полковник не ответил.

Они выпили, Рыков тут же налил еще.

— Михал Михалыч… — спросил Переверзев, прожевав конфетку. — А кто… этот?

Рыков негромко назвал фамилию. Прапорщик поднял голову, лицо у него вытянулось, он присвистнул.

— Вот так, — подтвердил Михаил Михайлович. — Что ж ты, Степаныч?.. Не узнал. Телевизор надо чаще смотреть. И с ним был еще… — он назвал еще одну фамилию. — Да-да, сынок того самого, хозяина всех наших овощных, а также и вещевых рынков. Давай-ка…

Они снова выпили. И снова Рыков налил еще.

— Можно сказать, тебе еще повезло, — хмыкнул он. — Но ты это… на всякий случай бы уехал куда-нибудь… в деревню к родственникам. Временно.

— Да куда я уеду-то… — буркнул Николай Степанович.

Полковник потянулся к бутылке, привстал и спрятал ее обратно в сейф, давая понять, что аудиенция окончена. Переверзев выпил, посмотрел на конфеты и закусывать не стал. Злость — та самая, что кинула его вчера в драку — снова заклокотала в нем. И с тяжелой отчетливостью забилось сердце.

— Михал Михалыч, да что ж такое-то? — сбиваясь, заговорил он. — Откуда они такие берутся? Почему им все можно? А нам… кем бы ни были… даже посмотреть в их сторону нельзя?..

— Ну, хватит, — грубовато оборвал его полковник. — Ты еще заплачь тут у меня. Взрослый умный мужик, понимать надо. Ничего тут уже не поделаешь. Считай, что тебя… трактор переехал. Да, и кстати, чтобы никому о том, что было. Будут спрашивать, скажи, мол, место предложили где-нибудь… в охране, в банке, например. С хорошей зарплатой. Понял? — кажется, в первый раз за все время разговора Рыков взглянул на прапорщика прямо. — Это в твоих, между прочим, интересах.

Николай Степанович угрюмо молчал, а потом взглянул на полковника исподлобья. Тот отвел глаза. Переверзев понимал, что надо уходить, но почему-то не мог заставить себя встать со стула. И Михаил Михайлович, видно, понял его по-своему. Он завозился, вытащил бумажник, отсчитал несколько тысячных бумажек. Поколебался и добавил еще столько же.

— Бери, бери, — подтолкнул он их к прапорщику. — И не надо думать, что я… зверь какой. Ты ж меня знаешь, Степаныч. Если бы что-то можно было сделать, я бы сделал. Но тут… — он развел руками. — Против ветра не плюнешь.

— Да времена вроде бы уже не те, — сказал Переверзев.

— Времена не те, — быстро согласился полковник. — А что толку? Мы-то — те. И они… всё еще те.

Переверзев сгреб бумажки со стола. Вот теперь точно следовало встать и уйти. Но прапорщик все равно не двигался с места. Ему казалось… что-то еще осталось невысказанным. Или не сделанным. Но понять до конца, что именно, или как-то это выразить, он не умел.

В дверь кабинета постучали.

— Да! — громко и, как показалось Николаю Степановичу, с облегчением, крикнул полковник Рыков.

В кабинет заглянул старший лейтенант Ломов:

— Можно, Михал Михалыч?

— Заходи, заходи, Никита! — бодро разрешил Рыков. — Понимаешь, такое дело — включаю компьютер, гудит, все дела, а монитор не горит. Что такое опять?

— Сейчас посмотрю, — сказал лейтенант, протягивая руку Переверзеву.

Николай Степанович, наклонившись, чтобы не так сильно был заметен подбитый глаз, пожал руку Ломову, пробурчал невнятно приветствие и вышел.

— Да у вас штекер просто отошел, — сказал лейтенант, мельком глянув на монитор, стоявший к нему тыльной стороной.

— Да хрен его знает, штекер или не штекер, — ответил полковник. — Ни черта я в них не понимаю…

* * *

Дверь кабинета дрогнула от толчка. Потом в нее забухали чьи-то кулаки. Задержанный Романов на полу дернулся и заверещал. Заворочался и застонал у стены, приходя в себя, Лёха Монахов.

— Ты что, упырь?.. — прокряхтел он, приподнимаясь. — Ты понимаешь вообще, что сделал? Запрещает он… Санек, ты чего стоишь?! Ствол доставай! Ствол!

Дежурный Саша вдруг ощутил, что способен двигаться. Негнущимися ногами он шагнул к столу… хотел опуститься на стул, стоявший рядом, но вместо этого сломался пополам и навалился грудью на стол. Форменная рубашка тут же прилипла к мокрой от пота спине.

Парень подошел к двери, щелкнул фиксатором. Дверь распахнулась, и порог перешагнул Ломов. Окинув взглядом кабинет, он без лишних слов распахнул пиджак и вытащил из нагрудной кобуры пистолет.

— Руки на стену! — скомандовал он Олегу. — Быстро!

— Ты покойник, урод! — хрипел Монахов. — Вали его, Никитос! Вали прямо в башку!.. Ты кем себя, козел, возомнил? Ты зачем это сделал?

— Потому что вам не должно творить такое, — ответил Олег, подняв руки и шагнув к стене.

Дежурный выпрямился. Оторопь растаяла, силы вновь вернулись к нему. Но ноги еще дрожали. Он провел ладонью по лбу — и вытер мокрую ладонь о рубашку. «Это что такое со мной было?» — с недоумением подумал дежурный, глядя на то, как лейтенант Ломов, не выказывая никакого намерения окаменеть на месте, подходит к стоящему у стены парню.

— Наручники дай! — прикрикнул лейтенант на дежурного.

Тот, стараясь ступать прямо и уверенно, приблизился к Ломову и протянул ему наручники. На парня дежурный при этом старался не смотреть.

Олег не сопротивлялся, когда на него надели наручники. Старлей отвел его к стулу, на котором сидел Романов, усадил. И только тогда, спрятав пистолет опять в кобуру, развернулся к Монахову:

— Что тут у вас творится?

— Я скажу! — неожиданно подал голос лысый на полу. — Я все скажу! Я все видел, и я все скажу!

— Ты смотри, как разговорился! — усмехнулся лейтенант Ломов. Но сразу посерьезнел. — Лёша, это что такое? — осведомился он, указав на валявшийся в углу громадный карандаш. — Я ж говорил вам, а вы за свое…

Монахов поднялся, ощупал себя. Как только прозвучал вопрос лейтенанта, он сразу вскинул голову:

— Не в том дело, Никитос! Не о том говоришь! Ты бы видел, что здесь этот обсос устроил! Шарахнул меня так, что… Сзади подбежал, гад.

— Он — тебя? — усомнился лейтенант.

— Они меня бить хотели! — завыл с пола лысый Романов. — А парень заступился!

— Захлопни пасть! — рявкнул на него Лёха. — Ты, сука, еще свое получишь. И не только ты…

— Тихо, сержант Монахов! — тоже повысил голос лейтенант.

Леха неохотно замолчал. Дежурный решился-таки посмотреть в лицо Олегу. Ничего необычного он не увидел. Лицо как лицо, нормального уже цвета, не бледное. Но взгляд… Ярости в нем уже не было, но даже закованный в наручники, парень смотрел на полицейского несколько свысока.

Кулаки дежурного сжались сами собой. Но тут же почувствовав, как в животе снова ворохнулся необъяснимый страх, полицейский поспешно отвел глаза и отошел к окну. «Черт знает что, — подумал он. — Не дай бог опять такой… приступ… И ведь скажешь кому — не поверят…»

— Задержанный… Трегрей, — вспомнил Ломов необычную фамилию парня, — насколько я понял, вы только что совершили нападение на сотрудника полиции, находящегося при исполнении своих служебных обязанностей.

— Я ему сейчас, падле, покажу нападение, — засопел Монахов, двинулся к Олегу, но на полпути был остановлен жестом лейтенанта… и повернул обратно.

— Это не так, господин полицейский, — ровно ответил парень.

— Отпираться еще будет! — крикнул Лёха.

Олег посмотрел на него, потом перевел взгляд на старшего лейтенанта. И заговорил отчетливо и ясно:

— Сотруднику полиции запрещается прибегать к пыткам, насилию, другому жестокому или унижающему человеческое достоинство обращению. Сотрудник полиции обязан пресекать действия, которыми гражданину умышленно причиняются боль, физическое или нравственное страдание. Закон о полиции, статья пятая, пункт второй.

Монахов скривился:

— Глянь, как исполняет!

Дежурный криво усмехнулся. А потом вдруг засмеялся — громко и нервно. Монахов и Ломов удивленно на него уставились.

— Это Комлев, — отсмеявшись, объяснил полицейский. — Он, когда смену сдавал, мне рассказывал, что этот типчик у него книжку выпросил — справочник какой-то о законах РФ. Ну, на столе валялась, толстая вообще-то. Наверное, всю ночь читал, не спал. Даже вызубрил, знать.

Старлей помял чисто выбритый подбородок. Ну и денек сегодня выдался! А этот Олег Гай Трегрей — личность, как выясняется, еще более интересная, чем ему казалось раньше. Неужто правда это он четверым гопникам по морде настучал, а не они ему?

— Так, — сказал он, — задержанного Трегрея отвести в камеру. А с задержанным Романовым мы еще поработаем. Раз он внезапно вознамерился сотрудничать.

— А и правильно, — неожиданно согласился Монахов. — Не надо ублюдку нападение на сотрудника мотать. Он ведь все по закону сделал. Спас меня, можно сказать, от совершения преступления. Веди его в камеру, Саша.

Лёха помедлил и многообещающе подмигнул парню.

— Не думай, что я такую услугу забуду, — сказал он. — Я добро помню. Еще встретимся, мальчик…

* * *

Рабочий кабинет Предводителя Дворянства был идеально круглым, словно располагался внутри верхушки башни. За высокими окнами кабинета неслышно перекатывал ленивые волны океан. То и дело мимо окон проносились, резко вскрикивая, снежно-белые чайки. Из-за далекого-далекого горизонта всходило солнце, и от его лучей, насыщенных желто-красным тяжелым теплом, неторопливые океанские волны маслянисто поблескивали.

Но Предводитель на эту красоту не обращал ровным счетом никакого внимания. Он работал. Руки его скользили над поверхностью стола, представляющей собой сенсорный экран, на котором, подчиняясь молниеносным движениям пальцев Предводителя, выстраивались сложные фигуры из букв, цифр и каких-то диковинных знаков. Выстраивались и снова рассыпались…

Пискнул сигнал универсального передатчика, настроенного на голосовое управление. Предводитель, чуть сдвинув брови, пробормотал:

— Разрешить прием.

— Будь достоин, — зазвучал слышимый только Предводителю голос из невидимых динамиков передатчика — крохотного прибора, пластиковой блестящей гусеницей удерживающегося на его ухе.

— Долг и Честь, — ответил Предводитель.

Голос из передатчика принадлежал ректору Высшей имперской военной академии, полковнику Игнатию Рольф Кантору. И голос этот звучал так необычно встревоженно, что Предводитель окончательно отвлекся от работы — буквы, цифры и значки послушно замерли, когда он отнял руки от стола. Предводитель проговорил:

— Разрешить видеоизображение.

Перед его глазами появилась небольшая, ясная, но не мешающая обозревать окружающий мир картинка: ректор — немолодой мужчина, седоволосый и прямой, как штык, — стоял во внутреннем дворе Академии. На одной из аллей Сквера Размышлений, как тут же определил Предводитель. Ректор опирался на тонкую трость, неуловимо напоминающую шпагу (формально по давней военной традиции право на такую трость получали высшие морские офицеры, прошедшие через горнило боевых действий; фактически же трость выполняла не только декоративные функции). Полковник последние годы испытывал известный дискомфорт при движении. Титановые протезы, поставленные два десятилетия назад, еще во время Последней Войны, как средство компенсации ампутированных конечностей, давно уже морально устарели, но Игнатий Рольф наотрез отказывался снова ложиться под лазерные скальпели военных хирургов. «Новые ноги? — говорил он, когда на офицерских собраниях заходила об этом речь. — Благодарю покорно. Время скакать молодым козлом для меня минуло. Тем паче, что боевые шрамы надобно носить с гордостью не меньшей, чем ордена…»

— Что за злополучие приключилось, полковник? — прямо спросил Предводитель, глядя на лицо ректора, изборожденное застывшими сейчас, точно заледенелыми морщинами.

Игнатий Рольф тоже не стал тратить лишних слов.

— Пропал один из моих курсантов, — сказал он. — Урожденный дворянин Олег Гай Трегрей, обучающийся на втором курсе. Отсутствие зафиксировано второго дня на вечерней поверке. Опрос курсантов и преподавателей ничего не дал. За территорию Академии Трегрей не выходил, все помещения корпусов проверены той же ночью с должным тщанием. Обнаружены лишь личный универсальный передатчик курсанта Трегрея и его одежда, вплоть до нижнего белья. Городские власти предупреждены сюминут после начала поисков. Кроме того, в город высланы курсантские патрули. Но и в городе Олега найти пока не удалось. Курсант Олег Гай Трегрей напросте исчез. Растворился в воздухе.

Предводитель откинулся на спинку кресла.

— Олег Гай Трегрей, — проговорил он медленно. — Позвольте, полковник, это ведь тот самый Трегрей, не так ли?

— Да, — подтвердил Игнатий. — Тот самый. Наш уникум. Непредставимо даровитый, прочимый на блестящую будущность.

Предводитель вздохнул:

— Да-да, припоминаю… Побег? — произнес он и тут же сам усмехнулся нелепости предположения. — Но… зачем?

Полковник пристукнул тростью по гладкой минерало-металлической поверхности аллеи.

— Именно — зачем! — проговорил он несколько даже оскорбленно. — Наша Академия — наилучшая во всей Империи. Великая честь обучаться в ней выпадает далеко не каждому юному сыну Отечества, лишь лучшие из лучших достойны Академии, за всю историю коей не было ни одного побега. Бежать? Курсанту Трегрею? Неописумейшая нелепость!

— М-м-м… — промычал в ладонь, приложенную ко рту, Предводитель. — Если исключить возможность какого-либо несчастья… Остается только одно. Похищение.

— Исходя из этого соображения, я и связался с вами столь прескоро. Вам известно, кто отец курсанта Трегрея?

— Трегрей?.. — на мгновение Предводитель задумался. И вспомнил. — Трегрей! Да, — серьезно кивнул Предводитель. — Дело может принять всеимперский масштаб. Я сюминут извещу Канцелярию.

— Если нам удастся что-нибудь выяснить, я вам сообщу, — сказал Игнатий. — Засим позвольте откланяться.

Прервав связь, Предводитель тут же отдал команду передатчику активировать новое соединение. Закончив разговор с Канцелярией, он встал из-за стола, подошел к окну, сложив руки за спиной.

Над океаном поднимался ветер. Волны погрузнели, стали больше и темнее, на верхушках их появились белые пенные гривы. Хоть окна и были закрыты, Предводитель явственно ощущал тревожащий и резкий солоноватый холодный запах — явный предвестник грядущего шторма. Предводитель щелкнул переключателем, расположенным на панели пониже окна, дезактивировав оконную голограмму, и пейзаж за оконными стеклами моментально и разительно изменился. Теперь у ног Предводителя лежал огромный город — полуденное солнце заливало жидким огнем окна и стены высотных зданий в несколько сотен этажей, пускало стремительные красные искры по извивам пневмотоннелей, скользящих между высотками. И соленый ветер океана Предводитель больше не чувствовал. Нажатием кнопки он приоткрыл окно и глубоко вдохнул запах нагретых солнечным теплом металла и пластика.

Олег Гай Трегрей.

Предводитель вспомнил один из своих многочисленных визитов в Академию. Да… два года назад. Церемония приема новых курсантов. До предела заполненный Зал Торжеств. Гомон многих сотен юных голосов, всплески музыки, смех… Только что зачисленные на первый курс юноши в новенькой форме по одному появлялись на высокой сцене, и тогда шум в Зале смолкал, ибо священный ритуал произношения клятвы верности Государю и Империи требовал полнейшей тишины.

Вспомнил Предводитель и приглушенную скороговорку полковника Игнатия Рольф, наклонившегося к его уху:

— Олег Гай Трегрей, урожденный дворянин… — сообщил полковник, указывая взглядом на невысокого мальчишку, бегом поднимавшего по ступенькам на сцену. — Весьма талантлив, весьма. Находясь на домашнем обучении, сумел постичь первую из трех ступеней Столпа Величия Духа. Сдается мне, оставшиеся три он способен постичь куда как раньше своих сверстников…

Стоя сейчас у окна своего кабинета, Предводитель напряженно размышлял, покусывая губу.

Похищение? Вероятнее всего… Но, если дело обстоит именно так, значит, вскорости положение непременно разъяснится.

А если нет?

Отчего-то Предводителю казалось, что в этом случае внешние враги Империи ни при чем. Он и сам не смог бы объяснить, откуда взялось в нем это предчувствие…

* * *

Камера предварительного заключения этого отделения полиции выглядела так же, как и подобные камеры многих прочих отделений. Располагалась она в подвале, окон не имела, как не имела и нар. Почти половину пространства занимало сколоченное из досок возвышение, напоминающее подиум. На этом «подиуме» лежал, закинув руки за голову, парень, которого уже несколько человек в этом городе, в этой стране и в этом мире знали как Олега Гай Трегрея. И это имя было его подлинным именем.

Глаза Олега были закрыты, и дышал он ровно и размеренно. Но если бы кто-то находился в этой камере, кроме него самого, и если бы этому кому-то пришло в голову взглянуть в лицо Олегу, он бы сразу убедился в том, что Олег не спал. Ну не может быть у спящего такого лица — собранно сосредоточенного. Подобное выражение застывает на лицах людей, вынужденных разбираться в какой-либо очень сложной проблеме.

Короткая морщинка подрагивала между бровями парня — словно вложенная в тетиву стрелка, нацеленная к переносице.

Неожиданно Олег открыл глаза, и стрелка исчезла с его лба.

Сначала тихо скрипнул щиток дверного глазка. Потом дверь камеры распахнулась. На пороге возник дежурный полицейский, тот самый Саша, который был свидетелем небывалой сцены в рабочем кабинете старшего лейтенанта Ломова.

— Олег Гай Трегрей, на выход, — проговорил полицейский голосом, нарочитая ленца которого явно прикрывала напряжение.

Олег поднялся, спустил ноги на пол.

— Руки за спиной! — предупредил дежурный.

Олег сложил руки за спиной и двинулся к двери. Но полицейский остановил его у двери:

— Лицом к стене!

Парень выполнил и это приказание. Дежурный торопливо надел на него наручники, постаравшись потуже затянуть браслеты. После этого полицейский расслабленно выдохнул и отступил в сторону.

В камеру, толкаясь, ввалились полицейские. Один из них тоже был знаком Олегу — сержант Монахов. Двух других он видел впервые.

— Закрывай, Санёк! — скомандовал Лёха. — А то дует.

Дежурный вышагнул в коридор и закрыл за собою дверь. Дважды с лязгом провернулся ключ в замочной скважине.

— Вот, мужики, это наш умник-законник, — представил Олега Монахов своим коллегам. — Да ты повернись к нам. Невежливо гостей жопой встречать.

Парень повернулся и коротко, четко поклонился незнакомым полицейским — каждому по разу, произнеся при этом:

— Будьте достойны.

Полицейские весело переглянулись.

— Я ж говорил, он стебанутый, — заметил Лёха. — Утверждает, что он этот… дворянин. Прирожденный.

— Я — урожденный дворянин, — сказал Олег. Он смотрел на своих «гостей» безо всякого страха. С серьезным интересом, словно ждал от этих «гостей» какой-то информации, которая поможет ему в разрешении мучающей его проблемы. — О чем предупреждаю вас, господа.

Полицейские дружно заржали.

— Влип ты, ваше сиятельство, — сообщил один из них, грузный мужик с мощными черными бровями, бритый наголо. — Сейчас мы тебе будем семнадцатый год устраивать.

— Золотые слова, Миха, — хлопнул грузного по плечу Лёха.

— Чего-то он на геракла совсем не похож, — сказал второй полицейский, невысокий, круглолицый, крепко сбитый казах, — стоило его в браслеты упаковывать? А то ты, Лёха, расписал его — прямо какой-то терминатор.

— Я тебе, Нуржанчик, врать, что ли, буду? Навернул мне так, что я с минуту очухаться не мог. Правда, врасплох застал, гад.

— Спортсмен? — спросил Нуржан Олега. — Чем занимался? Боксом, борьбой?

Олег чуть помедлил с ответом.

— Я владею третьим уровнем имперского боевого комплекса, — ответил он. — А также нахожусь на стадии постижения третьей ступени Столпа Величия Духа.

— Чего-о?!! — в один голос переспросили Миха и Нуржан.

Олег повторил свой ответ.

— Ну ладно… — сдвинув фуражку на затылок, проговорил Нуржан, — боевик, блин, духовитый… Теперь меня послушай. Ты что сделал? Ты сотрудника полиции унизил. Фи-зи-чески! А за это ответить надо. Я лично ничего против тебя не имею. Но… надо — значит, надо.

— И спасибо скажи, что мы по доброте своей тебя вот так только поучим, — вполне даже участливо присовокупил Миха. — Лучше было бы, если б тебе срок намотали? Применение насилия в отношении представителя власти — триста восемнадцатая статья УК РФ. До пяти лет. Это если по закону.

— Он же у нас законник, — напомнил Монахов и подмигнул Олегу. — Истину ли глаголю, сын мой? Думаешь, я на тебя бумагу не накатал, потому что ты, типа, полицейскому произволу воспрепятствовал? Да хрен ты что докажешь, понял?!

Олег качнул головой.

— Не совершенно разумею, — серьезно ответил он.

— Ага. Ну, так сейчас это… взразумеешь совершенно, — сказал Лёха. — Ну что, други мои, начнем воспитательно-просветительную работу?

Он взглянул на своих коллег, но не увидел на их лицах готовности немедленно перейти к задуманной экзекуции. И Миха, и Нуржан озадаченно разглядывали Олега. Его поведение было непонятно им, а потому вызывало опаску. Одно дело, если бы он затравленно скулил в ожидании расправы, или наоборот — воинственно вопил бы, как тот самый Романов. Но начать избиение человека, который держит себя с достоинством, никак не провоцируя на рукоприкладство… На такое способен разве что какой-нибудь отморозок. Сержант Монахов снова развернулся к задержанному.

— Что, сучонок, храбрый? — начал он заново, накручивая себя, чтобы добрать решимости ударить спокойно стоявшего перед ним парня. — Храбрый, я спрашиваю, а? Кто ты такой, говнюк, чтоб нас учить, как нашу работу делать, а? Не много на себя берешь, а?

— Представитель власти, — сказал на это Олег, и его голос зазвучал тверже, — есть поборник закона. Потому никак не должно полицейскому нарушать установленные правила своей работы.

— Чего-о? — выпучил глаза Лёха. — Ты совсем дурак, что ли? Ты откуда такой вылез? Этот баран плешивый… Романов виновен — сто процентов! А изгаляется, душу нам мотает! Как ты сейчас! Да я б таких вообще давил без суда и следствия! Неделю, что ли, с ним валандаться? Вмазать разок — и все дела. Быстро все напишет и подпишет! Всегда так было и всегда так будет.

— Нам зарплату такую не платят, чтобы все по закону делать, — поддакнул и Миха. — Законы законами, а жизнь — есть жизнь. Ее в закон не втиснешь. Скажешь, не так, что ли?

— Вестимо, нет, — сказал Олег, и в глазах его мелькнуло удивление. — Неработающие либо неправильно работающие правовые нормы следует бессомненно отменять. Ибо они подрывают уважение к закону и власти.

— Гляди, какой… — проворчал Нуржан. — Прямо из камеры законы отменять собирается…

Сержант Монахов с удовольствием отметил, что отношение полицейских к задержанному изменилось. Теперь наставительный тон речи Олега явно раздражал Миху и Нуржана.

— Ты, что ли, гаденыш, отменять законы будешь? — подхватил Лёха. — Или мы? Наше-то дело — десятое. Пусть министры думают, что отменять, а что вводить. Нашелся здесь…

— Если вы ясно разумеете несовершенство правил, — произнес на это Олег, — что вы конкретно сделали, чтобы изменить положение? Вы подавали прошение своему начальству?

— Вот дурак… — усмехнулся Миха. — Начальству что, больше всех надо? Там, наверху, тоже люди сидят. Чего толку в этих… прошениях?

— Почему вы решили, что толку не будет? Вы пробовали ли?

— Не пробовали… ли-ли! — со злобой передразнил Лёха Монахов. — Ты, я гляжу, совсем дебил. Что за тараканы у тебя в голове?

Олег вдруг улыбнулся.

— Тараканы в голове? — повторил он. — Интересная идиома… Но сюминут вернемся в нашей беседе, господа… Практика — есть мера истины. Покуда не приложишь старания попробовать самому — ни в чем не можешь быть уверен. Посему все ваши аргументы — суть объяснение вашей собственной боязливости.

— Боязливости? — нахмурился Нуржан. — В смысле — трусости, что ли?

— Ты кого трусом назвал?! — взвился Монахов, поняв, что ситуация накалилась до нужного градуса. — Ты чего вообще нам здесь… зубы заговариваешь?

— Ты за свои слова отвечаешь? — рыкнул и Миха.

— Бессомненно, отвечаю, — подтвердил Олег. — Ложь противна дворянской чести.

Миха и Нуржан снова недоуменно переглянулись, а сержант Монахов решительно выступил вперед:

— Ну так, значит, огребешь сейчас, придурок полоумный. Стоит здесь… понос нам в уши льет…

Лёха шагнул вплотную к Олегу, подняв кулак. Миха и Нуржан чуть отступили, давая товарищу место развернуться. Но ударить задержанного у Монахова снова не вышло. Наткнувшись на прямой взгляд Олега, словно на нож, он вдруг скривился всем телом и, ойкнув, взялся за живот.

— Ты чего, Монах? — спросил его Нуржан. — Прихватило, что ли?

— Обосрался не вовремя! — гоготнул Миха.

Держась за живот и поскуливая, Монахов досеменил до двери и замолотил в нее кулаком. Дверь с лязгом отворилась.

— Чего такое? — сунулся в камеру дежурный. — Вы что, все уже?

Лёха шмыгнул мимо дежурного в коридор.

— Что это с ним? — слегка побледнел дежурный. — Что… он с ним сделал?

— Да он его пальцем не тронул, — поскреб щетину на щеке Миха. — Ты-то чего так испугался?

Тот не ответил.

Все трое одновременно повернулись к парню. Олег стоял, чуть покачиваясь. Плотно стиснутые губы его подрагивали, на левом виске вспухла необычно остроугольным зигзагом, похожим на букву «Z», вена. Олег несколько раз выдохнул и жестом человека, приходящего в себя от сильного напряжения, провел ладонью по глазам.

— Тоже, что ли, заболел? — проговорил Миха.

И тогда задержанный Олег Гай Трегрей выкинул еще одну штуку, чем окончательно оглоушил полицейских. Он вынул из-за спины руки, на одной из которых болтались наручники. Наложил ладонь на удерживающийся на запястье браслет, коротко повернул — и снял его. И протянул наручники дежурному:

— По моему разумению, в них и не было никакой нужды.

— Вот так фокусник… — выдохнул Миха. — Я такое только по ящику видел.

— Ничего не фокусник, — с некоторым сомнением сказал Нуржан. — Просто кое-кто браслеты надевать не умеет. А, Саша?

Дежурный Саша, втянув голову в плечи, снова промолчал.

— Я рад тому, что вы пришли ко мне, господа, — проговорил между тем Олег. — Я и сам желал говорить с вами, но… у меня есть основания полагать, что вы не воспринимаете мои слова на серьезе. И это весьма удивляет меня…

* * *

Под конец рабочего дня старший лейтенант Ломов здорово устал, но домой собираться не спешил — надо было еще поработать с кое-какими бумагами. Да и, честно говоря, не очень-то его и тянуло домой, в пыльную тишину пустой квартиры. Что там делать-то, дома? Прилечь с бутылкой-другой пива перед телевизором? Никита редко позволял себе такое, а, когда позволял, уже через полчаса начинал испытывать смутную тревогу. Ему уже двадцать три года, время уходит, а он ничего такого особенного в своей жизни еще не добился. Ну, старший лейтенант; ну, на хорошем счету… И только-то? Для кого-то это, может быть, и много, но уж никак не для Никиты Ломова. Пройдет каких-нибудь десять лет, и впереди уже замаячит пенсия. Времени мало. Разбег он взял хороший, теперь нужно достойно выдержать дистанцию. А полежать с пивом перед телевизором — это еще успеется…

Он поднялся, потянулся с хрустом и вытащил из-под стола гирю-двухпудовку. Встал напротив открытого окна и, размеренно дыша, принялся жать гирю вверх от плеча.

Обычно подобные упражнения, предназначенные, чтобы придать ясность мыслям и бодрость телу, отвлекали его и успокаивали. Но не сегодня. Из головы старшего лейтенанта все не шел этот странный парень, Олег Гай Трегрей. Кто он такой на самом деле? Действительно душевнобольной или?.. Впрочем, сейчас альтернативу психическому заболеванию Олега Никита придумать не мог. После того, что произошло в его кабинете утром, он сомневался, что на Олеге висит какая-нибудь криминальная история, по причине каковой он и вынужден скрывать свою истинную личность. Скорее всего, парень и вправду болен… Живет в своем собственном мире, в своей этой «империи». Случай, кстати, вполне классический. Раньше психи мнили себя наполеонами и иоаннами грозными, потом — рэмбо и терминаторами, а теперь — эльфами, хоббитами и прочими… грозными воителями всяких межзвездных империй.

«А здорово все-таки он врезал этому балбесу Монахову! — подумал Никита. — Хотел бы я посмотреть, как оно все было…»

Ломов усмехнулся и сбил ритм дыхания. «Качнул» гирю еще пару раз и снова поставил ее под стол.

В кабинет заглянул капитан Шелгунов, сосед старлея по коридору и тоже опер.

— Не ушел еще? — осведомился капитан. — Слушай, у тебя бумаги для принтера нет?

— С возвратом, — сказал Никита, вынимая из ящика стола початую пачку. — Тебе сколько?

— Сколько не жалко, — откликнулся капитан и тут же уточнил, — листов двадцать.

Пока Ломов отсчитывал требуемое количество листов, Шелгунов присел на край стола.

— Черт-те что в конторе творится сегодня, — проговорил капитан, вытирая вспотевшую шею извлеченным из внутреннего кармана пиджака платком. — Слышал, Степаныч уволился? Говорит, какое-то место козырное нашел, но… чует мое сердце, врет он. Рыков на маршрут другой экипаж поставил, Ибрагимов домой спать пошел, а Монах весь день по этажам гуляет, язык чешет. Да, кстати, у тебя-то что произошло?

— У меня?

— Не у меня же… Монах трепанул. Говорит, задержанный барагозил. Молодой, борзый, даже в драку полез. А Монах его, вроде как, угомонил.

Старлей хмыкнул.

— Теперь он, Лёха, то есть, мужиков подговорил — малость парня уму-разуму поучить, — продолжал капитан. — Ждали, пока Рыков уедет, а тот все сидит. Ну, не утерпели. Я их вот только в коридоре встретил…

— Что значит — «уму-разуму поучить»?! — вскинулся Никита. — Охренел он, что ли? Это ж мой клиент!.. Если вдруг что-то… меня же подтянут!

— Чего ты так дергаешься-то? — несколько даже удивился Шелгунов. — Монахов не дурак ведь. Следов не оставит. Первый раз, что ли? Так… поучит немного. В натуре, Никита, ну не оставлять же это дело без последствий! Пусть спасибо скажет клиент твой, что дела ему не накрутили. Если каждый начнет кулаками сучить и сотрудников мордовать, как тогда работать будем? Согласен?

С этим Ломов был, конечно, согласен. И, если бы дело касалось какого-нибудь другого задержанного, которым занимался бы какой-нибудь другой опер, Никита на весть, принесенную ему капитаном Шелгуновым, никак бы не отреагировал. Но Олег был — «его клиент». Так что мстительные действия сержанта Монахова вполне могли отрицательно сказаться на репутации Ломова.

И к тому же, этот парень, Олег Гай Трегрей, чем-то зацепил старшего лейтенанта. Неожиданным своим поступком зацепил. Не сказать, что Никита чувствовал к нему симпатию, просто… ему не хотелось бы, чтобы этот парень пострадал. И еще — лейтенант Ломов почему-то был уверен, что с Олегом процедура обучения «уму-разуму» не пройдет так гладко, как с другими. Что-то Никите подсказывало, что зря сержант Монахов связался с Олегом…

— Ну, давай! — попрощался капитан Шелгунов. Взял бумагу и удалился, бросив на прощанье: — Да не парься ты, все нормально будет! Этот народ по-хорошему не понимает. Только по-плохому.

«Не будет нормально», — мысленно возразил капитану Ломов.

Он скорым шагом вышел из кабинета и спустился по лестнице. Уже на входе в подвал, на лестничной площадке, Ломов столкнулся с сержантом Монаховым. Лёху мотало из стороны в сторону, он шел, обхватив руками живот, тоненько постанывая.

— Лёш! — окликнул его Никита. — Ты… что там у вас такое?

Монахов поднял на старлея глаза, и Ломов увидел, что глаза эти совершенно безумны. Из полуоткрытого рта сержанта поползло, будто фарш, густое хриплое сипение, и тут же смолкло, словно горло намертво стиснул спазм. Потом сержант Монахов подмигнул лейтенанту и доверительно, словно сообщая какую-то тайну, прошептал:

— Тараканы…

— Что?

— Тараканы, — повторил Лёха и упер указательный палец себе в лоб. — Тараканы у меня здесь…

Проговорив эту чушь, сержант дико улыбнулся и, снова взявшись за живот, поковылял вверх по лестнице. Ломов проводил его изумленным взглядом и остаток пути до камеры предварительного заключения преодолел бегом.

У открытой двери камеры топтался дежурный, вертя в руках наручники. Завидев лейтенанта, как-то странно пожал плечами и отступил в сторону. Ломов не стал тратить времени на разговор с ним, вошел в камеру и остановился, проделав лишь пару шагов от порога. Встреча с обезумевшим Монаховым подхлестнула воображение лейтенанта, и в уме последнего одна за другой ярко вспыхивали сюрреалистические картины мутных ужасов, могущих происходить сейчас в КПЗ.

Но действительность оказалась куда безобиднее.

В центре камеры, под забранной решетчатым «намордником» лампой, спиной к двери стоял человек, известный старлею Ломову под именем Олег Гай Трегрей. Его спокойно-разъясняющий голос, приглушенный толстыми бетонными стенами, разносился по камере:

— …как ни несносно вам будет слышать это, но подобные деяния служат только подрыву авторитета власти и самого Государя.

Двое полицейских, стоявших напротив Олега, вид имели растерянный и раздраженный — точно они и сами не понимали, какого черта они все это выслушивают.

— Да о каком государе ты говоришь-то, чумовой?! — рявкнул Миха, едва Олег замолчал. — Совсем, что ли, больной? Ты сам понимаешь, в каком мире живешь? Или полностью поехавши?

— Даже если таковой должности в настоящей системе власти и нет, — не сбился Олег, — в смысловом пространстве место для него и было испокон веку, и доднесь есть, и всегда будет. И посему блюсти честь государства и Государя — наипервейшая обязанность любого служилого человека. Каковыми вы, господа, и являетесь.

Миха, видно, мало что понявший из сказанного, махнул рукой. Нуржан, морща лоб, открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут заметил лейтенанта и тоже махнул рукой.

— Я тебе отвечаю, Никита, — произнес Миха, — этот твой клиент реально ненормальный. Его и трогать-то грешно. В дурку его — вот что! Пошли отсюда, Нуржан!

Миха, сплюнув на пол, круто развернулся и вышел вместе с товарищем. А вот Никита ненадолго задержался. Он заметил, как Олег посмотрел в спины полицейским, и глаза парня на мгновение… будто постарели. Как у зверя, внезапно осознавшего, что из западни, в которую он попал, нет выхода. По крайней мере, именно такое сравнение пришло в голову Ломову. Впрочем, взгляд Олега быстро прояснился. Он холодно и четко поклонился Никите — точно так, как и тогда, когда впервые увидел его, — коснулся подбородком ключицы, приложив ладонь к сердцу.

Старший лейтенант не нашелся, что сказать Олегу, и молча вышел. Дежурный запер дверь камеры.

— Чего он вам заливал? — спросил Ломов.

— Да пургу какую-то нес, — ответил Миха.

Они, вчетвером, двинулись по коридору.

— Ну, не так, чтобы уж пургу… — проговорил вдруг Нуржан. — Вроде бы правильные вещи говорил, с которыми не поспоришь. Но… Это как тебе говорят: «Нехорошо гадить на улице!» С одной стороны, конечно, нехорошо. А с другой — куда деваться, когда в радиусе десяти километров ни одного доступного сортира, и при этом все вокруг только и делают, что под кустиками присаживаются? Не в карман же себе класть? Вот так примерно…

Миха было засмеялся, но тут же замолчал. Сверху, сквозь бетонные перекрытия, прорвался в подвал пронзительный крик.

— Монах, что ли? — испуганно прошептал он.

* * *

Когда они бегом добрались до коридора первого этажа отделения, сержант Лёха Монахов уже не вопил. Он катался по полу, дрыгал ногами, колотил кулаками воздух и хрипло шипел сорванным горлом. Вокруг него колыхалась негустая толпа из полицейских, сбежавшихся со всех трех этажей.

— Что смотрите?! — крикнул Нуржан, еще только свернув с лестничной площадки. — Поднимите его! Он же голову себе расшибет!

— Ага, — ответили ему из толпы. — Иди, сам поднимай.

Причину такого нетоварищеского поведения коллег Ломов с компанией поняли, когда подбежали поближе. Миха зажал себе нос и толкнул Нуржана в плечо:

— Накаркал со своими примерами!

Монахов вдруг перестал биться. Лежа на животе в темной зловонной луже, он высоко поднял рыжую голову, отчего стал похож на гигантскую ящерицу, огляделся и прохрипел:

— Тараканы… Тараканы у меня в голове… Вытащите их оттуда! Вытащите тараканов!

— Допрыгался, — проговорил капитан Шелгунов, тоже стоявший в толпе. — Белая горячка.

Кто-то неуверенно хохотнул, но этот смех не поддержали. Среди полицейских взметнулся и тут же истаял шепоток:

— Михалыч идет!

Полковник Рыков с большим черным портфелем в руках широким начальственным шагом подошел к расступившейся толпе. С минуту он разглядывал хрипящего Монахова, постепенно багровея мясистым лицом.

— Сегодня что, магнитная буря, что ли, разразилась? — заговорил он наконец. — С утра самого — все кувырком! Сержант Монахов, твою мать! Встать!

— Уберите… тараканов… — хрипнул еще тише Лёха. — Уберите их совсем из моей головы…

— Допился, болван, — устало констатировал Рыков. — То бутылки в него вселяются, то тараканы…

— Да не пил он сегодня, товарищ полковник, — сказал Нуржан. — И вчера тоже. И вообще, давно за ним такого не замечалось.

— Какого же дьявола он тогда здесь валяется?!

— Помутилось у него, видать, малость, — вступился за сержанта и Миха. — Ну, истерика, что ли… Заразился от того психа. Я слышал, бывают такие штуки — массовая истерия называется.

Монахов вздрогнул, опустил голову и затих.

— От какого еще психа?! — рявкнул Рыков.

Тут навстречу начальнику привычно выступил Ломов:

— Разрешите обратиться, товарищ полковник?

— Обращайтесь, лейтенант.

— Гражданин Олег Гай Трегрей был задержан сотрудниками патрульно-постовой службы Переверзевым…

— Это что за Трегрей такой? — не дослушал Рыков.

— Тот, который отказывался личные данные предоставлять, товарищ полковник.

— Так. Клиент твой. Ночью приехал. Помню. Выяснили личность?

— Никак нет. Сообщил только имя и возраст. И то, и другое, скорее всего, не соответствует истине. Результатов дактилоскопии пока нет. Но… на мой взгляд, товарищ полковник, парень явно болен. Называет себя урожденным дворянином, требует доставить его к какому-то предводителю, в общем, ведет себя крайне неадекватно. Предварительный медицинский осмотр признаков алкогольного или наркотического опьянения не выявил.

Рыков посмотрел на впавшего в бессознательное состояние Монахова и брезгливо сморщился.

— Если псих, — сказал он, подняв взгляд на Никиту, — пишите сопроводительную — и в дурку. На хрена он нам тут нужен? У нас своих идиотов хватает… Отнесите эту падаль в медпункт! — снова отвлекся полковник на Лёху. — А как прочухается, пусть рапорт на стол мне несет. Вместе с удостоверением… Да и еще! Лейтенант Ломов, в сопроводительной сделайте особую отметку о том, что задержанный — буйный. Поместят в отделение с особым режимом. На тот случай, если что-то по этому Олегу обнаружится — чтобы он никуда от нас не делся. Все понятно?

— Так точно, товарищ полковник!

— Ну, а там как раз и разберутся: сумасшедший он, или только хочет таковым казаться. Вопросы еще есть какие, лейтенант?

— Никак нет!

— Выполняйте!

Когда полковник Рыков покинул коридор, Миха вполголоса сказал Нуржану:

— Чего разбираться-то? И дураку понятно: больной этот Олег на всю голову. Чистой воды псих.

Нуржан как-то неопределенно пожал плечами, ничего не ответив. А старшему лейтенанту Ломову пришла в голову мысль: при случае поговорить с Нуржаном и выяснить подробнее — что и как Олег Гай Трегрей пытался внушить полицейским в камере предварительного заключения?

### Глава 3

В служебном коридоре Саратовской областной психиатрической больницы святой блаженной Ксении стоял густой запах хлорки. Быкоподобный санитар, чья наголо бритая голова напоминала синеватый, обточенный водой камень, усадил Олега на скамью и встал рядом. Санитар помолчал несколько минут, оценивающе оглядывая Олега, затем, не спеша, закатал рукава белого халата, обнажив мощные татуированные предплечья, и лениво выговорил:

— Буйный, значит? Ну смотри. Буянить будешь — я те быстро пятки к затылку подтяну. Тут те не ментовка. Тут — порядок, — голос у санитара был неприятно тонкий, с режущей хрипотцой.

Олег в ответ промолчал. Он смотрел на плакат, прикрепленный к стене напротив: «Насмешки, оскорбления и даже побои персонал обязан сносить безропотно, как проявление болезни пациентов». Полосатая пижама, которую выдали парню после посещения помывочной, ощутимо жала.

Вскоре к скамье подошла медсестра, маленькая и полная, похожая на тумбочку.

— Вставай… пошли, — перебив фразу зевком, сказала она и первая двинула по коридору, обмахиваясь листком бумаги и переваливаясь на ходу с ноги на ногу, как утка.

Сопровождаемый санитаром и медсестрой Олег поднялся на второй этаж больницы. Пахло здесь еще отвратительней — к резкой до свербения в носу вони хлорки примешивались запахи застоявшегося табачного дыма и мочи. Сомнамбулически бродившие по этому коридору люди в таких же, как у Олега, матрасно-полосатых пижамах, при появлении персонала медленно и заученно выстроились вдоль стен, крашенных мутно-зеленой масляной краской. Кому не хватило места у стен — втянулись в палаты. Входные двери в палатах отсутствовали; о том, что они когда-то там были, говорили сохранившиеся на косяках петли.

За поворотом Олегу и его конвоирам преградила путь решетчатая стена от пола до потолка, отсекавшая лежащий впереди участок коридора. Высоко на этой стене, под самым потолком, поблескивала металлическая табличка: «Отделение усиленного надзора». По ту сторону решетки стоял стол с допотопным дисковым телефонным аппаратом.

Санитар громыхнул кулачищем по прутьям запертой на громадный навесной замок двери в центре решетки. Затем шагнул к стене и нажал кнопку звонка. Где-то в глубине полутемного коридора глухо затрещало.

Спустя пару минут из полумрака выплыла невообразимых размеров бабища, завязывая на ходу поясок халата.

— Все гуляем, Зина? — осведомился санитар.

Буркнув что-то невразумительное, исполинская Зина просунула пухлые руки между прутьями и отперла замок.

— В какую? — спросила она, когда Олега ввели в отделение.

— В седьмую, — ответила медсестра, кладя на стол бумажный листок.

Зина протянула санитару ключ с привязанным к ушку грязным обрывком бинта резиновым номерком. В отличие от всей прочей больницы, палаты отделения усиленного надзора были снабжены дверями.

Седьмая палата оказалась последней перед поворотом, через несколько шагов за которым коридор заканчивался тупиком.

Отперев металлическую, снабженную глазком дверь, отличавшуюся от двери КПЗ только тем, что она была покрашена не зеленой, а белой краской, санитар втолкнул Олега в палату.

Парень по обыкновению коротко поклонился, но никто — ни находящиеся в палате, ни санитар — на его поклон никак не отреагировали.

Палата была небольшой, в одно окно (конечно, зарешеченное), на четыре койки. Две койки у окна оказались заняты. На одной лежал похожий на труп иссохший старик с восковым лицом, на другой сидел, несуразно поджав под себя ноги, мужик средних лет, обрюзгло толстый, в грязной и рваной пижаме. Толстяк этот мелко тряс косматой головой и тупо, явно ничего не видя, смотрел прямо перед собой.

Санитар подвел Олега к одной из свободных коек. На крайних продольных скобах этой койки (как и на других койках, впрочем) были закреплены широкие кожаные ремни, по два с каждой стороны — для рук и для ног.

— Ложись, — проговорил санитар и зевнул. — Щас я тебя… зафиксирую…

— Это столь необходимо? — спросил Олег.

— В сопроводилке написано — буйный, — пояснил санитар. — А кто проверять будет, я, что ли? Врачи только в понедельник появятся. А сейчас у нас что? Правильно, суббота. Полежишь немного, отдохнешь… Укольчик тебе сделаем. А к обеду отвяжем. Правила такие в надзорке. Ложись, говорю. Или помочь?

— Не стоит, — сказал Олег и улегся.

Верзила-санитар прикрутил руки и ноги парня к койке. Отступил, вроде как полюбоваться своей работой. И, словно вспомнив о чем-то, цокнул языком:

— На толчок тебя сводить надо было… Прямо из головы вылетело. Ну ладно, потерпишь до обеда.

Отворив незапертую дверь, в палату вошла медсестра со шприцем.

— Мне угодно знать, что это за препарат, — приподнял голову Олег.

— Ишь ты… угодно ему… — безразлично усмехнулся санитар.

— Хлорпромазин, — сказала медсестра.

— Мне угодно знать фармакологические свойства этого препарата, — не отставал Олег.

Медсестра насмешливо посмотрела на привязанного к койке парня:

— Ну, послушай, если угодно. Хлорпромазин блокирует рецепторы допамина в гипотоламусе и ретикулярной формации, контролирует чрезмерную моторную и психическую активность, контролирует мышечный спазм, потенцирует действие анальгетиков, снотворных, алкоголя… Что еще? Обладает также слабым атропиноподобным, антигистаминным, ганглиоблокирующим и хининоподобным действием. Достаточно, сударь?

Санитар хихикнул.

— Я вообще только два или три слова понял! — сообщил он.

А Олег, выслушавший медсестру внимательно, проговорил:

— Вполне достаточно. Но этот препарат мне не надобен.

— Какие пациенты умные пошли! — изрекла медсестра. — Скоро они нас лечить начнут, а не мы их… — и наклонилась, чтобы сделать укол.

Резким рывком Олег поднял правую руку. С хлестким щелчком лопнул в месте прострочки прочный кожаный ремень на скобе. Санитар, вскрикнув, отшатнулся. Медсестра в изумлении уставилась на свою пустую ладонь, в которой только что был шприц. А потом, разинув рот, посмотрела на парня, держащего в кулаке этот шприц. Олег ловко перебрал пальцами, надавил на поршень, выпустив тонкой струйкой из иглы весь препарат без остатка, и протянул шприц обратно медсестре.

— Я ведь говорил — мне не надобен этот препарат, — веско произнес он. — Я совершенно здоров.

— Ты офонарел, козел?! — кинулся было к Олегу санитар, но… остановился на полпути. Видно, сообразил, что человек, с легкостью порвавший такой ремень, способен оказать очень даже не слабое сопротивление.

Впрочем, Олег не выказывал никакого намерения подраться. Он спокойно улегся, удобно положив освобожденную руку под голову. Медсестра, ни слова больше не говоря, выскользнула за дверь. А санитар отошел на несколько шагов, поскреб пятерней бритую макушку и снова вернулся к койке.

— Ты это… братан… — неуверенно начал он. — Ты это… косишь, что ли?

Олег повернулся к нему, непонимающе сощурился.

— Ну, в смысле — не в натуре псих, а просто косишь под психа? — уточнил санитар. Выдержал паузу, на протяжении которой всматривался в лицо парня. — Не переживай, братан! — заговорил он быстрее и четче, вероятно, утвердившись в своем прозрении. — Я тут давно работаю, а ты не первый такой пациент. Недели две назад одного парнягу выписали. Ну, как водится, ментам на лапу сунул, и сюда отдыхать приехал. Главврач тоже от него свое получил. Сто одиннадцатая — умышленное причинение тяжкого вреда здоровью — парняге маячила. Веселый пацан был. Мы тут с ним сла-авно зажигали…

Он коротко оглянулся на больных и махнул рукой:

— При этих придурках можешь свободно говорить. Все равно ничего не соображают. Как тебя, ты говорил, зовут? Меня — Егор.

— Олег Гай Трегрей, — представился Олег, пожимая протянутую руку.

Санитар Егор, хмыкнув, игранул бровями, показывая, что прекрасно понимает: имя парень назвал явно вымышленное.

— Повезло тебе, Олежа, — ласково проговорил Егор, — что я тут работаю. Если чего понадобится — что угодно — курево, пиво, водка… ну или… посерьезней чего, сразу ко мне. Я все достану. Ну, сам понимаешь, не за просто так… А кормят тут нормально. И хавчик человечий, и порции большие. Я уж на что — вон какой — мне двух порций за глаза хватает… Так, значит, по рукам, Олежа?

Олег внимательно смотрел на него.

— Вы напрасно полагаете меня скрывающимся от правосудия преступником, — сказал он.

Санитар подмигнул ему и усмехнулся — уже несколько укоризненно. Мол, чего там осторожничать, я же все-таки свой человек. Со всей душой к тебе, а ты не веришь…

— Но если вам угодно услужить, примите, пожалуйста, просьбу…

— Ага! — навострился Егор. — Валяй. Какую?

— Мне надобны газеты и книги. Какие угодно и как можно больше.

Егор захлопал глазами:

— И только-то?.. Ладно, посмотрю сейчас. В комнате отдыха чего-то такое валялось. Или в магазин смотаюсь, на крайняк. А ты, братан, отдыхай. Насчет препаратов не беспокойся. Витаминчики будешь принимать, я подшустрю. Пока Адольф Маркович не вышел, главврач наш. Он уже в курсе насчет тебя или пока нет?

— Этого я не могу знать наверное, — ответил Олег.

Взгляд санитара отвердел настороженностью. Но — только на мгновение. Потом, вероятно, Егор вспомнил о том, какое преимущество дарит прислуживание состоятельным пациентам-псевдобольным, и эти сладкие воспоминания затмили возникшее было подозрение. Он снова улыбнулся Олегу:

— Ну, если еще не знает, так узнает скоро. Пойду я, Олежа…

У самой двери он душераздирающе зевнул и сказал, обернувшись:

— Спать охота — сил нет. Прямо с ног ведет. Больным же нейролептики колят, испарения потом по всей больничке… За то и надбавка за вредность нам, персоналу, полагается. Отдыхай, братан, я скоро…


Вернулся санитар через час. Он приволок с собой целую кипу газет — и старых, и относительно свежих, несколько сильно потрепанных журналов «Советская психиатрия», пару детективов в ярких обложках, с которых целились из пистолетов в читателя железноскулые хмурые парни, и толстенный том без обложки.

— Вместо ножки у шкафа был, — пояснил Егор происхождение тома, усаживаясь на край кровати с явным намерением поговорить.

Олег (к этому времени он освободился от ремней, удерживающих его ноги и левую руку) сел на кровати. Первым делом он взялся за газеты. Принялся ловко тасовать их, рассортировывая заново.

— Почитать любишь? — начал санитар. — Тот, который до тебя был, не очень-то читал… Я ему ноут подогнал, мы фильмы смотрели. Само-собой, под пивасик или дудку. А что тут еще делать-то? Эти-то пассажиры… — он кивнул на двух других больных, — всю дорогу в коматозе. Как мебель. Пару дней полежишь, вообще на них внимание обращать перестанешь. А дня через три их отсюда в обычное отделение переведут. На самом деле в надзорке… то есть, в отделении усиленного надзора — спокойнее всего. Никто по коридорам не шлендает, палаты запираются. Пациенты или обколотые, или к кроватям привязанные. Сюда только тех конопатят, кто набарагозил лишнего. Ну, вроде как карцер в тюрьме. Хотя условия другие, конечно… Тишина и мир… — он замолчал, с удивлением обнаружив, что Олег переложил газеты в новую стопку. Внизу оказались более свежие, наверху — старые, порванные и измятые.

Закончив сортировку, Олег раскрыл газету, которой только что завершил стопку. Не больше секунды он вглядывался в текст, затем перевернул страницу… и еще через секунду перевернул другую.

— А ты что делаешь, Олежа? — осведомился санитар. — Картинки, что ли, смотришь?

— Я читаю, — не поднимая глаз, ответил ему парень.

— Так быстро?

— Это метод масштабного чтения, — оторвавшись от газеты, сказал Олег. — Разве он не знаком тебе?

— Да не… первый раз слышу.

— Постигнуть этот метод не представляет исключительной сложности. Вперво ты учишься видеть разом одну, две либо три строки. Засим — половину страницы. Спустя время — целую страницу, и к концу — весь разворот, — объяснил Олег. — Испробуй.

Он протянул санитару газету. Тот встряхнул ее и, сморщившись, зашевелил губами.

— Не так! — сразу остановил его Олег. — Ты разбираешь каждое слово. Так читают только малые дети. Ты, видно, дурно учился?

Егор нисколько не обиделся. Хмыкнул и вернул газету.

— Нормально учился, как все, — сказал он. — Даже, может, и получше других. Девятилетку, между прочим, кончил…

Олег кивнул и снова взялся за чтение. На каждую газету он тратил около восьми-девяти секунд.

— И что — все запоминаешь? — понаблюдав немного, решился задать вопрос санитар.

— Вестимо.

— Прикольно! — оценил Егор. — Слушай, я давно хотел спросить: а чего ты так странно разговариваешь?

Олег как раз расправился с очередной газетой. Ему осталось прочитать менее половины стопки, которая, когда он начал, была в локоть высотой.

Он посмотрел на санитара прямо, чуть сощурившись. Выпукло обозначился на его виске венозный зигзаг. Олег очень медленно проговорил:

— Ужели тебя это так занимает, Егор?

Егор мигнул несколько раз подряд и ответил, интонируя речь точно так же, как Олег:

— Нимало меня это не занимает.

— Хорошо, — улыбнулся парень.

Санитар дернулся, тряхнул головой и провел рукою по глазам.

— Черт… — сказал он, — башка закружилась. Все от испарений… Хрена ли нам надбавки эти? Здоровье не купишь… О чем мы говорили-то?

— Ты имел милость уведомить меня, что близится время обеда.

— А, ну, да… Через час, даже скорее. Это отделение в столовку не ходит, мы прямо сюда хавчик привозим. Так что — обслуживание тут первый класс. Ну, лады, давай тогда, до встречи…

* * *

В очередной раз санитар Егор наведался в палату к Олегу накануне ужина. Принес целлофановый пакет, полный книг, газет и журналов, и эмалированный чайник, из короткого изогнутого горлышка которого поднимались тонкие струйки пара.

— Вот, братан, пользуйся, — сказал он, шлепая пакет на койку и ставя чайник на подоконник. — А это — забирать? — указал Егор подбородком на тумбочку, где громоздилась немалая башня уже прочтенных Олегом печатных изданий.

Получив утвердительный ответ, санитар принялся наполнять только что опорожненный пакет. Справившись с этим, проговорил:

— Гляди, чай спроворил. Не такой, как в столовке, а нормальный — крепкий, горячий, с сахаром, с молоком. Я в Казахстане служил, на Байконуре. Там научился у местных чай заваривать — прямо в чайнике. По-хорошему, надо бы с кобыльим молоком, а не с коровьим, но где ж его взять — кобылье-то?.. Будешь?

— Пожалуй, — согласился Олег. — Не откажусь, — и снова принялся первым делом рассортировывать газеты.

— Все, это последняя порция, — сказал санитар, — со всей больнички сгреб бумажки эти. Больше нет. Любишь ты почитать…

— Да, — согласился парень.

— Не пойму все-таки, Олежа, — хмыкнул Егор. — Обычно люди если что-то любят — занимаются этим с чувством, толком, расстановкой, как говорится. А ты — будто голодный еврей на мацу — на эти книжки накидываешься. Прямо без передыху — одну за одной.

Олег поднял голову и потер покрасневшие глаза. Кажется, беспрерывное чтение несколько утомило его.

— Очутившись в незнакомой ситуации, в первую голову следует с наилучшим тщанием изучить эту ситуацию, — туманно высказался он. — А уж засим — изыскивать пути выхода.

— Как это? — непонимающе наморщился Егор.

Олег улыбнулся.

— Зачитался, что ли? — усмехнувшись на эту улыбку, проговорил санитар. — Во, о чем я и говорю. Хлебни чайку, расслабься…

Егор вытащил из карманов халата два небольших стакана из мягкого пластика, разлил по ним чай. Поднимая свой стакан, охнул — пластиковые борта смялись, обжигающая жидкость плеснула на пальцы.

— Гадство… — зашипел он сквозь зубы, поспешно ставя стакан обратно на тумбочку. — Год назад один больной разбил чашку и осколком вены себе вскрыл. Придурка-то спасли, а вот бьющуюся посуду с тех пор запретили строго-настрого. И железные кружки заодно — чтобы психи черепа ими себе не проломили ненароком. Вот и пьем из такого дерьма. Одно время одноразовые стаканчики были в ходу, но они того… надолго их не хватает, в общем.

Олег с видимым удовольствием пил чай, удобно устроившись на койке, привалившись спиной к стене, и слушал Егора.

— А так-то здесь неплохо, в больничке-то в этой, — ободренный вниманием парня, продолжал санитар. — Зарплата, конечно, грошовая, зато работа непыльная.

Словно иллюстрируя свои слова, Егор подошел к старику на соседней койке, наклонился, прислушался.

— Живой пока что, — констатировал он. — Такие хрены замшелые часто во сне загибаются. Утром зайдешь — а он уже холодный. Только… замшелый-то он замшелый, а на прошлой неделе медсестру покусал в столовке. Да так, что швы ей накладывали.

Проговорив это, Егор, видимо, на всякий случай покосился на толстого мужика, который все так же безмолвно тряс головой, разглядывая на голой стене то, что было видно только ему самому.

— К тому же, — закончил Егор, подмигнув Олегу, — хоть зарплата и грошовая, всегда подработать реально. А?

— Возможно, — сказал Олег. — Как же?

— А то ты не понимаешь, братан! — захихикал санитар. — У нас же препаратов на армию нарколыг хватит. А как списать их, препараты, последний даун догадается. Самое простое — лекарства подменить или вообще пустой физраствор кольнуть. Но это так — мелочевка. Главные дела повыше делаются, — он многозначительно указал пальцем в потолок. — У нас коллектив дружный подобрался. Потому и живем хорошо.

Олег пошевелился. Между бровями у него вновь обозначилась короткая и острая, как стрелка, морщинка.

— Не опасливо ты рассказываешь о своих деяниях, Егор, — медленно проговорил он, внимательно глядя на санитара. — Что мне удивительно.

— А чего ж бояться?! — усмехнулся тот. — Я же и говорю, коллектив у нас дружный подобрался. Да и ты пацан честный; по всему видно, не сдашь…

— Честный, потому и не… сдам? — немного озадаченно произнес Олег. — На серьезе говоришь ли?

— А то! — сказал санитар. Вдруг в глазах у него снова мелькнула искорка подозрительности, которая тут же и погасла. — На понт берешь, что ли? — расхохотался он. — Ты ж сам что тут делаешь-то? Не от тещи ведь прячешься? А? Твои-то дела, наверное, посерьезнее наших будут, а?

Олег не поддержал его веселья.

— Жалованье — есть достойное награждение наших умений и стараний, — сказал он. — Кои всегда можно развить. Тем самым заслужив и более высокое жалованье.

— Чего-о? — усмешливо протянул Егор. — Иди — заслужи! Вон, врачи — с высшим образованием, а чуть побольше меня получают. Ты прямо как маленький, братан. У нас тут везде так: чтобы хоть что-то иметь, нужно похитрить и покрутиться.

— Мне сюминут пришло на мысль, что ты полагаешь государство недругом, у коего блага надобно скрытно похищать?

Санитар недоуменно посмотрел на парня, потом опять расхохотался:

— Прикалываешься! С такой серьезной рожей еще… А что ж мне это твое государство — другом, что ли, это самое… полагать? Государство само по себе, а мы — сами по себе. Государство тебе это кто? Добрый дядя, в Кремле сидящий? Государство — это такие же люди, как и мы… ну, которым еще и повезло больше. Они ведь понимают, что на наши зарплаты нам ни в жизнь не прожить… Они, как и мы, тоже жрать хотят, правда, аппетит у них куда больше нашего. И они хитрят и крутятся, потому что тоже на одну зарплату жить не хотят. И все всё понимают. Такая вот нор-маль-на-я система. Ладно… — свернул он тему. — Я вот чего хотел сказать: я на выходные сменяюсь, выхожу только в понедельник. Если что тебе надо, ты мне заранее скажи. Вот до вечера подумай и скажи, а я притараню в свою смену. А то на выходные Кузин выходит, а он того… неповоротливый. Чего посулится сделать — обязательно спалится, как тот дурак, которого Богу заставляют молиться. Ну, не приспособлен Кузин для таких дел, братан, не приспособлен. Да и напарник его, надо сказать, далеко от него не ушел. И вообще, Олежа, тебе повезло, что ты меня вовремя встретил. Я тут вернее всех на теме сижу. Так что — только ко мне обращайся, от души тебе говорю. Договорились, Олежа? — осведомился санитар Егор, кося в сторону, наверно, для того, чтобы нельзя было прочесть в его глазах неглубокую подоплеку сказанного — что он просто не хотел делить ни с кем предполагаемые барыши.

— Благодарю тебя, но я более ни в чем не нуждаюсь.

— Вона как! Ну, ты подумай все равно. Ладно… Мне сейчас идти надо, а ночью… Я тебе, братан, та-акой сюрприз приготовил — умрешь! Отвечаю, Олежа, тебе понравится.

С хлюпаньем втянув в себя остатки чая, Егор сунул стакан в карман и направился к двери.

— Жди, братан! — обернувшись на пороге, торжественно провозгласил он.

Несколько минут Олег размышлял, поглаживая подбородок. Потом снова взялся за чтение.

* * *

Егор явился к полуночи, когда Олег как раз покончил с последней порцией чтива. Санитар выглядел возбужденным. Он то и дело хихикал, просто так, без причины; подмигивал парню и щелкал пальцами.

Они покинули палату, прошли по коридору. Равнодушная великанша Зина отперла им решетчатую дверь отделения.

Первым поднявшись этажом выше, Егор обернулся к Олегу:

— А тут у нас столовая.

На том месте, где должна была быть дверная ручка, в двери красовалось аккуратное отверстие. Санитар извлек из кармана желтую никелированную ручку, вставил, повернул, толкнул открывшуюся дверь… пропустил в столовую парня и щелкнул выключателем. Яркий желтый свет явил просторную комнату, уставленную столами, на которых ножками вверх помещались стулья. Черные окна снаружи были защищены решетками. Зарешеченным оказалось и окошко раздачи.

— Вот мы и на месте, — сказал санитар, снимая со стола один из стульев, — присядь пока, братан. Подожди меня, я быстро. Только я запру тебя. Не в обиду, а сам понимаешь — мало ли что…

Ждать Олегу пришлось недолго. Минут пять спустя дверь открылась. Но не санитар Егор вошел в столовую. Опустив голову, охваченную бинтовой повязкой, из-под которой свисали лохмы грубо обесцвеченных волос, порог медленно и неуверенно перешагнула девушка в длинном халате из такой же серой в синюю полоску ткани, что и пижама Олега.

Парень вскочил, поклонился. Егор, бесцеремонно втолкнув замешкавшуюся на входе девушку, вошел следом и запер за собою дверь.

— Принимай гостей! — хохотнул санитар.

Рядом со здоровенным Егором гостья смотрелась совсем девочкой. Да она и была девочкой, лет пятнадцати-шестнадцати — как убедился Олег, когда она подняла перебинтованную голову. Черты лица ее были наивно-детские, нежные — какие-то кукольные, и оттого несуразным несоответствием смотрелась и нелепая повязка-шапочка, и выглядывавшие из-под нее изуродованные перекисью волосы.

— Знакомьтесь! — скривясь ухмылкой, предложил Егор, для чего-то освобождая ближайший стол от стульев.

— Олег Гай Трегрей к вашим услугам, сударыня, — проговорил парень, снова поклонившись.

Полуоткрытый рот девочки не дрогнул в ответ на приветствие. Олег, нахмурившись, шагнул ближе, заглянул ей в глаза. Окаймленные темными кругами подкожного кровоизлияния глаза девочки оказались пусты и совершенно безмысленны.

— Да не расшаркивайся перед ней, братан! — подсказал санитар. — Сейчас-то под психа косить необязательно — перед ней-то. Я ей галоперидола дозняк кольнул, она не понимает ни хрена. Вон — еле шевелится.

— В таком случае… — спросил его парень, продолжая внимательно всматриваться в лицо незнакомки, — зачем она здесь?

— Прикидываешься или правда не понимаешь?

— Не понимаю, — признался Олег. Вонзив взгляд в глаза девушки, он вытянул руку и коснулся ее щеки. Незнакомка шевельнулась лишь тогда, когда он отнял руку — настолько заторможенны были ее реакции. — Чем она больна?

— Да ничем, — хмыкнул Егор, заложив могучие руки за спину, чтобы развязать тесемки халата, — ее из травмпункта привезли… за день до тебя. Прямо у дверей там валялась с разбитой башкой. Наверно, из машины выкинули. Ни черта не помнит — кто она, откуда, зачем. Башку просветили, вроде ничего такого серьезного не обнаружили. Решили, что шок, и вследствие этого — временная амнезия. К нам отправили. Ну, в понедельник ее Адольф Маркович посмотрит, там дальше решится. А пока она в бессознанке — грех такое дело упустить.

Санитар снял халат, обнажив широченную волосатую грудь и выпуклое брюхо. Пошарил в кармане джинсов, вытащил упаковку презервативов.

— Свеженький бабец, — пробормотал он, вскрывая пачку. — Небось, еще несовершеннолетняя, а уже на тачках катается со всякими… озорниками. Шалава малолетняя. Ты чего столбом стоишь, Олежа? Снимай с нее халат, да укладывай на стол. Не бойся, я ее после ужина в помывочную сводил. Да и гинеколог ее осматривал при поступлении, она чистая. Эти озорники ее даже не попользовали. Видать, брыкалась чересчур — потому и получила по тыкве. Да и резинки у меня есть…

Кажется, только сейчас до Олега дошло, в чем же именно заключается обещанный ему сюрприз. Лицо парня исказилось.

— Я решительно это возбраняю, — сказал он.

Он хотел что-то еще добавить, но… видимо, не нашел слов. Или понял, что слова тут излишни.

Удар, который он нанес санитару Егору, был молниеносен и жесток. Здоровенный детина, не успев понять, что произошло, получил боковой в челюсть — его развернуло на сто восемьдесят градусов, и он рухнул спиной вперед прямо на Олега. Тот в самый последний момент, кажется, инстинктивно, подставил ногу под затылок Егора, что и спасло санитара от неминуемой тяжелой черепно-мозговой травмы.

Девушка с запоздалым испугом медленно закрыла лицо руками и отступила в угол.

Олег подошел к ней. Минуту он внимательно вглядывался в ее лицо, отведя для того ее руки, затем еще несколько минут круговыми движениями водил ладонями над забинтованной головой девушки. Остановившись, парень с явным неудовольствием нахмурился.

Впрочем, странные манипуляции Олега все же возымели какое-то действие. Взгляд девушки несколько прояснился. Она огляделась, увидела неподвижно громоздящуюся на полу тушу санитара и вздрогнула.

— Не бойтесь, сударыня, — мягко приглушив голос, проговорил Олег. — С этой минуты никто более вас не обидит, клянусь честью, — он чуть запнулся, явно припоминая усвоенную недавно формулировку. — Я отвечаю за свои слова.

Девушка молчала.

— Как зовут вас? — осторожно спросил ее парень.

Она несколько раз моргнула и чуть слышно ответила:

— Не помню…

Олег немного подумал, затем взял ее за руку.

— Пойдемте, сударыня, — сказал он. — Вам надобно отдыхать.

* * *

Этой же ночью еще два сотрудника областной психиатрической больницы испытали настоящее потрясение.

Во-первых, охранник Вова. Его, мирно дремавшего на проходной, разбудили бесцеремонным толчком в плечо. Испуганно вскинувшись, Вова увидел перед собой пациента в полосатой пижаме. Пациент тут же принялся строго выговаривать ему, пеняя на служебное нарушение. Речь пациента была странна — хорошо знакомые, общеупотребительные слова в ней мешались с какими-то малопонятными. Вова подумал, что он еще спит, поэтому и решил досмотреть диковинный сон до конца. И «снилось» ему дальше, что пациент повел его на второй этаж, в столовую, где на полу сидел, держась рукой за вспухшую челюсть, санитар Егор. В столовой псих в пижаме разразился еще одной речью, из которой охранник Вова понял, что Егор покушался на чью-то честь. Причем сам Егор косноязычно скулил на тему, что больше никогда так поступать не будет и умоляет его простить. Тут Вове неожиданно ударило в голову: все, что происходит с ним, происходит на самом деле, и никакой это не сон. Он вытаращился на нахального психа, потянулся было к дубинке на поясе, но заметил, что санитар молча и отчаянно сигнализирует ему: мол, не перечь. Вова, по своей натуре не отличавшийся сообразительностью, разинул рот и почесал затылок. Но парня в пижаме на всякий случай трогать не стал. Когда пациент покинул столовую, оставив его наедине с Егором, последний в ответ на законный вопрос: «Что такое творится?» — поморщился и пробурчал:

— Не твоего ума дело. Иди, досыпай. Сам разберусь. И никому ни слова, понял?

Охранник Вова сказал, что понял, и побрел обратно на пост.

Во-вторых, дежурная медсестра Зоя Петровна. Отворилась дверь в сестринскую. Подняв глаза от газетки со сканвордами, Зоя Петровна с удивлением увидела, как в кабинет входят новенькая из женского отделения и незнакомый (видимо, тоже новенький) молодой пациент.

— Эт-то почему мы гуляем?.. — начала Зоя Петровна, но не закончила.

Странный пациент, поклонившись, шагнул к столу медсестры и вдруг, ни с того ни с сего, начал говорить — тоном, каким обычно читают лекции. Сначала Зоя Петровна даже подумала, что этот парень — вовсе не пациент, а какой-нибудь невесть откуда взявшийся интерн, по каким-то причинам переодевшийся в пижаму… Мало ли чего бывает. Даже главврач Адольф Маркович, на памяти Зои Петровны, как-то раз, когда больницу ремонтировали, полдня щеголял в брюках от больничной пижамы, потому что на него бестолковый рабочий банку олифы опрокинул… Тем более, что говорил парень очень даже толково… правда, несколько странно интонируя и малость необычно складывая слова в фразы.

— Диссоциативная амнезия, — наставлял парень хлопавшую глазами Зою Петровну, — имеет причиною психологические или эмоциональные перенапряжения. И заглавное место в лечении отводят психотерапии, тогда как лекарственная терапия играет незначительную роль…

Но когда парень в пижаме, закончив вещать, адресуясь к ней, обратился уже к пациентке с вычурными прощаниями и заверениями, что он, дескать, теперь берет ее под свою защиту и в конце даже поцеловал в поклоне вялую руку больной, Зоя Петровна поняла, кто перед ней.

Вслед за этой парочкой она вылетела из сестринской с намерением позвать санитара, но тут же крик застрял в ее глотке. Потому что медсестра увидела Егора, идущего по коридору, пошатываясь и держась рукой за лицо. Парень, проводив девушку до дверей женского отделения, спокойно двинулся по направлению к отделению мужскому, причем Егор шарахнулся от него, прижавшись к стене.

— В чем дело-то? — только и проговорила Зоя Петровна, когда санитар добрался-таки до сестринской. — Семен в комнате отдыха спит, позвать, что ли?

— Не надо… — едва шевеля челюстью, прохрипел Егор. — Все нормально…

— Как нормально? — не понимала все еще медсестра. — Да ты что? С какой стати больные разгуливают по больнице?

— Нормально, я сказал! — зарычал Егор. — С этим субчиком… потом поговорю… я сам, лично. Что он тебе говорил?

— Да он на тебя бросался?! Что с мордой?

— Ничего с мордой… — ответил санитар, трогая пальцами зубы. — Никто на меня не нападал. Что он тебе говорил, я спрашиваю?

— Чушь всякую нес… Доктором он себя возомнил, что ли?

— А она? Она говорила что-нибудь?

— Да что случилось-то в конце концов? Он говорил, она говорила… Ты в зеркало на себя посмотри — на кого похож!

— Я сам упал! — отрезал Егор. — Все, Петровна, отбой. Работай себе… И это… Помалкивай, ладно? Я в долгу не останусь.

Не удивилась только великанша Зина, восседавшая на страже надзорки. Заранее предупрежденная Егором об особом статусе нового пациента, она без разговоров отперла парню дверь и пропустила в палату. После чего вернулась на свое место, зевнула во весь рот и погрузилась в привычную дрему.

* * *

Утром в понедельник на лестничной площадке первого этажа Саратовской областной психиатрической больницы святой блаженной Ксении курил санитар Руслан Кузин. Настроение у Кузина было прекрасное: смена кончилась, и на законные выходные у санитара планировалась рыбалка. К тому же в багажнике его «шестерки», стоявшей на больничном дворе, потихоньку подтаивали пять кило замороженных куриных окорочков, лежали литровая банка молока, несколько буханок хлеба… ну и еще кое-что по мелочи — чем, как обычно, удалось разжиться на кухне. Санитар Руслан Кузин поигрывал необычно большим и тяжелым металлическим брелоком, мурлыча себе под нос. Заслышав внизу частые приближающиеся шаги, он перегнулся через перила и увидел своего сменщика, Егора.

— Здорово! — бухнул в лестничный пролет Руслан.

Тот поднял голову, ненароком продемонстрировав громадный синяк на левой скуле — сине-черный, по краям уже начавший желтеть.

— У-у, какой красивый! — весело оскалился Кузин. — Зубы все целы?

— Здорово, — пробурчал Егор, проигнорировав замечания относительно внешнего вида и целостности зубов.

— А я уж слышал, что ты с новеньким схлестнулся, — радостно сообщил Кузин.

Егор остановился, потянул из кармана сигареты. Он не сомневался, что удержать в тайне происхождение синяка на скуле не удастся, и надеялся только на то, что хотя бы о причине ночного происшествия никто не узнает.

— Угораздило тебя, — продолжал балагурить Кузин. — Надо ж все-таки в людях разбираться, Егорша, а не размахивать руками направо-налево, как ты обычно делаешь. Олег ведь… — он понизил голос, — не простой пациент.

— Это кто сказал? — наструнился Егор.

— Да все наши говорят. Зина… Ну, все, короче… А ты разве не знаешь?

Пострадавший санитар испытал могучий приступ злобной досады при мысли о том, что сам же этот слух об Олеге и пустил. Он скрипнул зубами и тотчас скривился от боли в челюсти.

— Адольф Маркович его смотрел, что ли? — прикурив, спросил Егор.

— Как полагается, — кивнул Руслан. — Сегодня с утра. Его и другую новенькую из женского отделения. Настю…

— А с чего ты взял, что она Настя? Она же не помнит ни хрена — амнезия же у нее…

— Ну вот — вспомнила. Это Олег с ней нянчится. Прямо как врач заправский, — ответил Кузин, усмехнувшись.

— И… что же она вспомнила? — спросил Егор, несколько изменившись в лице.

— Да немного, — беспечно ответил Руслан. — Имя только… И какие-то еще мелочи. Я точно не знаю. А! Отчество вспомнила. Прикинь, какое у нее отчество: Ам… Амвросиевна! Во, нарочно не придумаешь.

Егор расслабился.

— Ну, а с этим-то что? — осведомился он. — С Олегом-то?

— Шизофрения, что еще… — пожал плечами Кузин. — Отрицание реальности, идея высокого происхождения — дворянином себя считает… Смотрит на всех, как на дерьмо гусиное. Ну и так далее. Из надзорки его, кстати, перевели.

— А… это… Слышь, Руслан, насчет Олега Маркович особых указаний не давал? — осторожно поинтересовался Егор.

Тут Руслан Кузин многозначительно поднял брови и заговорил почти шепотом:

— Тут, Егорша, такое дело. Маркович, конечно, никаких указаний не озвучивал. Обычное лечение назначил. Но… препаратов Олегу не давай. Не надо. Не нравятся ему препараты. Говорит, что здоров. И Насте, он говорит, препараты не нужны… — он прервался, чтобы затянуться сигаретой.

Егор хмуро уставился на Кузина, ожидая продолжения.

— Гляди! — сказал Руслан, подкидывая на ладони свой брелок.

Егор присмотрелся к брелоку и открыл рот. Никогда раньше санитару не приходилось видеть массивную пряжку армейского ремня, перекрученную несколько раз на манер диковинной металлической бабочки.

— Понял? От моего ремня-то. Олегу укол пошли делать, он воспротивился. Меня позвали, я ему навтыкать хотел — ну, как обычно. А он — под халатом у меня ремень углядел, хвать его с меня! И… вот. Сувенир мне замастырил какой. Ясен пень, мы тут же друг друга поняли.

— Выходит… — не нашедши, что еще сказать, пробормотал Егор, — ты тоже, Руся, в людях не очень-то разбираешься…

— Я полчаса в себя прийти не мог, — поделился Кузин. — Все думал, как такое возможно-то? Помню, в армейке со мной тоже такой самородок служил — гвозди узлом завязывал, но тот бугаина был, как ты и я вместе сложенные. А Олег — совсем пацанчик на вид. Бывает же в жизни… Ну и насчет Насти он тогда предупредил…

— А Адольф Маркович что? — внезапно охрипшим голосом спросил Егор.

— А что Адольф Маркович? Ничего. Он как раз не в курсе. Не будешь же ему докладывать обо всем об этом, правильно? Он сразу орать начнет: свою работу не делаете, поувольняю к чертовой бабушке… Нам больше всех надо, что ли? Нам лишний геморрой, что ли, нужен? Да еще какой геморрой… — Кузин снова продемонстрировал свой брелок. — Так что… препараты экономятся, начальство не нервничает, персонал спокоен. И всем хорошо. Ну, бывай… — он ткнул окурок в стоявшую на подоконнике банку из-под консервированного горошка, что выполняла роль пепельницы, — пора мне. Постой… Мне тут анекдот свежий рассказали. Короче, психи захватили дурдом и выдвинули требования: миллион вертолетов и один доллар… Хе-хе… Ладно, счастливо отдежурить.

* * *

Егор переодевался и заступал на смену в какой-то тревожной оторопи. Кто же такой этот Олег… Гай Трегрей? Имя, скорее всего, выдуманное — то есть, по крайней мере, фамилия с отчеством… Если, конечно, «Гай» — это отчество… Будь он из крутых бандитов, так Адольфу Марковичу наверняка позвонили бы его братки, предупредили бы. В первый раз, что ли? Главврач областной психушки — человек в городе известный… в определенных кругах. Или Олег на самом деле псих? А, может, он… одиночка какой, за которым никто не стоит? Но все равно — если он действительно косит, почему так явно… фигурирует? В то время как ему нужно вести себя потише?..

В общем, ничего путного санитар Егор не надумал, только еще больше запутался. Весь день он старался на глаза Олегу не попадаться. Как только замечал парня, сразу менял курс. И убеждал себя при этом поменьше думать на тот счет, как это он — санитар! — да вынужден скрываться от какого-то пациента… Сумасшедшего! Или не сумасшедшего? Обычно на этом вопросе мыслительный процесс Егора заклинивало, и все опять начинало вертеться по кругу: кто он такой, этот Олег?.. и так далее.

Во время завтрака и обеда санитар наблюдал за парнем издали, со спины. И постепенно наливался злобой.

Между прочим, разнополым пациентам психиатрической больницы настрого запрещалось контактировать друг с другом — во избежание известных последствий. Больные мужского и женского отделений встречались только в столовой или на телесеансах — и только под бдительными взорами персонала. Впрочем, и этих коротких свиданий некоторым особо озабоченным вполне хватало, чтобы ухитриться условиться о встрече где-нибудь в укромном уголке. Недаром больничному гинекологу вменялось в строгую обязанность проводить осмотр женского отделения не реже, чем раз в неделю… Тем не менее этот урод Олег и малолетняя шалава Настя — как прекрасно видел Егор — свободно общались, даже в столовой сидели за одним столом. И медсестры, и другие санитары не обращали на это ровным счетом никакого внимания. Как будто так и надо.

«Стукануть, что ли, Адольфу? — с ненавистью подумал Егор. — А то скоро пацан вообще всю больничку под себя подомнет. И, главное, сам же все это запустил. Эх, и дурак… Да разве ж я знал, что так выйдет?»

Самое ожидаемое пациентами мероприятие — просмотр телепрограмм — проводилось ежедневно, обычно после тихого часа, и занимало два-три-четыре часа, в зависимости от поведения больных и настроения персонала. Сегодня начали примерно в половину пятого вечера. Собравшиеся в холле у дежурного поста больные, возбужденно гомоня, наблюдали за привычным, но неизменно будоражащим ритуалом: медсестра неторопливо отпирала большой настенный шкаф в отгороженном столом углу, отворяла широко створки… В шкафу, над ведрами, швабрами и емкостями с моющими средствами, на полке помещался телевизор.

— А ну, не напирайте на стол! — покрикивала медсестра. — А то вообще ничего не будет!

Пациенты рассаживались перед экраном: передние ряды прямо на пол, средние — на корточки, а задние вынуждены были стоять.

Когда-то телесеансы проводились в столовой, и зрители цивилизованно сидели на стульях, почти как в зале кинотеатра. Но год назад свихнувшийся на политике пациент Овсов по кличке Кобыла, чрезмерно взволновавшись выступлением какого-то министра, с кулаками набросился на экранное изображение чиновника. Буяна чудом перехватили, отволокли в надзорку и привязали на сутки к койке. Кобыла успокоился, но, как выяснилось позже, мстительных намерений своих не оставил. Выйдя из надзорки, он во время тихого часа прокрался в столовую, открыв дверь стыренной заранее ложкой, и в прах раскурочил телевизор стулом. Наверное, прямо как Карлсон, полагал, что ненавистный министр именно там и затаился. Самое интересное, что Кобылу так и не наказали. Напротив, целый месяц прятали его в надзорке, потому что абсолютно все лишенные единственного окошка в мир пациенты горячо и искренне желали Овсова линчевать.

И с тех пор новый телевизор (то есть, конечно, старый телевизор, привезенный Адольфом Марковичем с личной дачи) поставили под замок на дежурном посту и охраняли пуще зеницы ока. И трудно было сказать, кто больше в этом усердствовал — персонал или сами больные…

И на телесеансе Олег был с Настей. Сам того не замечая, Егор покусывал губы, следя за тем, как оба этих пациента стояли бок о бок в заднем ряду, негромко переговариваясь. Так санитар и смотрел около часа, пока его не вызвали на первый этаж: выковыривать из помывочной чифиристов, забравшихся туда, чтобы под шумок предаться пагубной своей страсти.

Егор и сам понимал: долго так продолжаться не может — то, что он держится в сторонке от Олега. Рано или поздно встретиться им придется. И что тогда? На этот счет санитар не имел ни малейших представлений. Он знал только то, что после известных событий симпатии к нему этот парень не питает. И еще, что он, Олег Гай Трегрей, вполне способен взять и перекрутить здоровенную тушу Егора бабочкой — как пряжку ремня Кузина. То, что Олег не расправился с ним до сих пор… или прямо там, на месте, в ночной столовке, ничего для Егора не значило. Как и все подобные ему люди, он действия окружающих привык определять по самому себе. «Олег с этой Настей вроде как отношения замутил, — прикидывал в уме Егор. — Я бы лично не удовлетворился одной лишь оплеухой типу, который мою девку едва при мне не отодрал…»


Встреча состоялась в тот же самый день.

Примерно за час до ужина санитар волок в надзорку Колю Мастерка, пойманного с поличным на том, что пытался удавиться, привязав к лестничным перилам несуразную петлю из собственных разодранных на полосы штанов. Голый ниже пояса Коля Мастерок по кличке Фуфел, сухой и скрюченный, словно древесный корешок, старик, за долгую свою жизнь растративший по тюрьмам и зонам здоровье, рассудок и человеческий облик, истошно визжал и пытался кусаться.

Крепко держа бьющегося в припадке Колю, Егор слишком поздно заметил идущих навстречу Олега с Настей. А заметив — остановился, ослабив захват. Фуфел, воспользовавшись моментом, провизжал на всю больницу:

— Зимой и летом стройная! Зеленая была! — и коварно лягнул Егора голой пяткой в бедро, но тот даже не почувствовал боли. Втянув голову в плечи, санитар смотрел в лицо парню, не в силах отвести глаз.

Девушка испуганно замерла. А Олег… не прекращая движения, тронул ее под локоть, чуть подавшись в сторону — освобождая санитару путь. И, проходя мимо, взглянул на Егора, коротко кивнул ему, произнеся свое:

— Будь достоин.

— Ага… — растерянно брякнул санитар.

Только и всего.

Но этот взгляд парня в смешной полосатой пижаме… По гроб жизни не забыть Егору этого взгляда. В нем читалось спокойное превосходство и такое… немое предупреждение: мол, я не забыл про тебя, я слежу за тобой. У Егора даже руки затряслись. Он оттащил Фуфела в надзорку и там, в палате, от души прошелся кулаками по худосочной спине, вымещая свой испуг и свою злость. Привязав потом Колю к койке, Егор вытер мокрые ладони о халат и шумно выдохнул.

— Вот значит, как… — вслух проговорил он. Убедившись, что прямая физическая расправа ему не грозит, Егор несколько успокоился. Вернее… страх его иссяк, а вот злость — даже, кажется, усилилась. И как-то само собой пришло санитару решение, что Олег Гай Трегрей обязательно ответит за то ночное унижение. Должен ответить. Не отвертится, сволочь, кем бы он ни был…

### Глава 4

— Ничего не помню… Чернота одна, а в ней разноцветные пятна плавают. Как бензин в луже. Кажется, немного поднапрячься — и у меня получится. Кажется, вот-вот все станет ясно… И… опять чернота.

— Вдругорядь говорю тебе: не натужь разум. Так ничего не выйдет. Память обязательно вернется. Нужно просто обращать внимание на всякую мелочь — и прислушиваться к себе. Вскорях образы внешнего мира совпадут с твоими потаившимися воспоминаниями. Метод ассоциативной памяти — самый действенный при лечении амнезии.

При первых звуках этого разговора Егор осторожно, стараясь даже дышать потише, опустил приготовленные уже сигарету и зажигалку. В больнице шел тихий час, блаженное для персонала время, когда пациенты распиханы по палатам со строгим наказом: до особого распоряжения с коек не слезать. Обычно в тихий час Егор покидал больницу: либо прогуливался до ближайшего магазина — купить сигареты, шоколадный батончик или еще какую-нибудь мелочь, либо просто усаживался где-нибудь на солнышке на больничном дворе. Дышал, освобождая легкие от вони испарений, и голову — от надоедливой сонливости. Вот и сегодня, выйдя за проходную, он уселся на удобный пристенок под открытым окном помывочной. Вытянул ноги, зажмурился. Приготовил сигареты, только хотел прикурить, как прямо над его головой — в пустой и гулкой помывочной — послышались чьи-то шаги… а потом и голоса:

— Здесь сыро…

— Здесь — покойно. Никто не помешает. Нам это и надобно.

«Вот сучонок! — со злостью и с некоторой даже завистью подумал санитар. — Затащил-таки кралю в укромный уголок… Смотри-ка, на „ты“ с ней стал. Сблизились, значит. Сволочь, мне вломил, когда я ее разложить хотел, а сам сейчас в одну харю попользует…»

Но начавшийся вслед за этим разговор разуверил Егора в его предположениях.

— Дом, в коем я жил, довольно большой, — медленно и четко говорил невидимый санитару Олег. — В два крыла. Южное и западное крыла имеют по одному этажу, а центральное строение — два. Однако прислуги у нас немного. Кроме садовника и кухарки, еще две горничных. Отец всегда настаивал, чтобы за чистотой своих комнат следил я сам, но последние два года я проживал в казармах Высшей имперской военной академии, и домой приезжал лишь в отпуск… Более всего я любил отцовскую библиотеку, — после небольшой паузы заговорил снова Олег. — Одни из самых дорогих сердцу воспоминаний детства — вечера, проводимые там с отцом… Мой столик для чтения стоял рядом с его столом. Отец всегда активировал оконную голограмму «Полная луна в безветренную ночь», изредка предпочитая ей «Сентябрьский листопад в солнечный полдень»… Это помогало ему сосредоточиться. Когда мне стало десять, отец уже очень редко появлялся дома.

Парень замолчал. Как показалось Егору — выжидающе. Потом раздался голос Насти, тоненький и неуверенный.

— Мой дом… — говорила она, — дом, где я жила… Он… тоже большой… Три… Да, три этажа. И там всегда шумно. Потому что… много людей… Много детей! — поправилась она и резюмировала несколько удивленно: — Я жила в семье, где было много детей… Очень много. Библиотека… не помню. То есть, я помню, что это такое, но не помню, была ли она в моем доме… Мама… — перейдя почему-то на шепот, произнесла Настя. И, помолчав, спросила: — А где… твой дом… был?

— Далеко, — чуть помедлив, ответил Олег. — Очень далеко отсюда. Хотя… даже не знаю, верно ли употреблять это слово — «далеко»?

Минуту было тихо, потом снова заговорил Олег:

— Мои родители… Прошу меня извинить, но я не имею права рассказывать многого об отце. Он служит Империи — но за пределами Империи. Он — один из достойнейших мужей нашего времени, и я говорю так вовсе не потому, что он — мой отец. Кстати сказать, он заслужил дворянский титул в неполных семнадцать среднеимперских лет. Сам Государь ценит его… А матушка, она — врач. Специалист по психологической подготовке для действий в условиях резкого изменения обстановки в составе экипажей кораблей и расчетов коллективного оружия.

— Она — тоже дворянин… дворянинка?

— Матушка? О, нет. Она оставила службу, когда родился я. А как неслужилый человек может заслужить дворянство?

— А ты — заслужил?

— Ты не разумеешь… Отец — личный дворянин. А я — урожденный. Это разновеликие понятия. Титул достался мне по наследству, потому что я — отпрыск дворянина. Мой статус урожденного дворянина — есть дань уважения, доверия и благодарности Государя моему родителю. Родителю, но не мне! — специально подчеркнул Олег. — А что до меня: единственная возможность не подвести отца перед Государем — заслужить личное дворянство, и как можно скорее. Тем более, что мой статус дает мне некоторые изначальные преимущества перед прочими подданными Империи — как то: возможность поступления в какую-либо из Высших имперских академий лишь на основании коллоквиума с преподавательским составом. Излишне напоминать, — добавил еще парень, — что я избрал Военную Академию, имея примером обоих своих родителей. Хотя старший брат мой, Иван, положил для себя целью жизни обучать детей. Невдавне Государь жаловал его золотым крестом за выдающиеся заслуги перед Империей… А я… Отец часто говорил матушке: «Мария, попомни мое слово, наш Олег…»

— Мария… — туманным каким-то голосом отозвалась Настя. — Мария… Мария Семеновна…

Олег молчал, явно боясь сбить собеседницу с мысли.

— Моя мама — Мария Семеновна, — говорила Настя. — Вспомнила: Мария Семеновна! Я ее звала… Когда… когда…

Слушавший все это санитар Егор, хотя и не мог видеть говоривших, прямо нутром почувствовал, как мучительно искривилось при этих словах лицо девушки.

— Всю ночь музыка… — продолжала девушка озвучивать всплывающие в голове мысли-образы, — очень-очень громко… И вокруг меня музыка, и даже внутри меня музыка — такая громкая. И темнота… Но не обыкновенная, а она как бы… пульсирует ярким светом. И мне весело, потому что всем вокруг весело. И так хорошо! А потом… все куда-то подевались. И я осталась одна. Мне уже не весело. Мне плохо. Голова… как пустая кастрюля, в которой бултыхают половник… а он по стенкам бьет. Очень плохо. Но не только поэтому, а еще потому что… я маму… Марию Семеновну обманула. И мне нужно домой, а куда идти я не знаю. И я иду… а улица кружится, кружится… Ставлю ногу, а нога куда-то проваливается. Потом… Машина, такая большая. Меня туда тащат, а я не хочу. Мне мама говорила: туда нельзя, в такие машины… Всем нам говорила, часто говорила. Страшно. Страшно! Очень страшно! Никогда не было так страшно… Это как… Как если бы много раз видела кошмарный сон, и вдруг он сбывается на самом деле. А потом… Свет вдруг вспыхивает и гаснет. И так… два раза. И больно… Сначала больно, а потом… очень хочется спать. И… все.

Закончив говорить, Настя задышала громко и прерывисто.

— Пойдем, — мягко сказал Олег. — Сегодня больше не будем разговаривать. Ты устала. Пойдем, тебе надобно спать.

— Мама меня вытащит отсюда, — убежденно проговорила еще Настя. — Я уверена. Не знаю, почему, но — уверена. Я ведь не больная, не сумасшедшая. Я просто не помню ничего.

Егор услышал, как Олег коротко вздохнул:

— Мне сдается, что ты полагаешь сумасшедшим — меня.

— Нет! — поспешно воскликнула девушка. — То есть… Разве сейчас есть империи? И эти… дворянины?.. Они ведь у нас в стране только раньше были, давно.

— Место дворянству имеется в любом пространстве и времени, — ответил на это парень. — Единственно… именоваться такие люди могут по-разному. Потому как без них существование общества невозможно. Однако пойдем. Тебе надобно отдохнуть.

Когда стихли удаляющиеся шаги, Егор наконец прикурил. И усмехнулся, выдыхая дым.

С девкой-то все понятно. Свалила из дома в какой-нибудь клубешник, там нажралась, потерялась в пространстве и времени. Ну ее и прихватили по дороге такие же гуляки, только, конечно, мужского пола. Перебздела, а тут еще и по башке настучали. И готово дело — шок и, как следствие, амнезия. Да черт с ней с девчонкой, не в ней дело.

А вот этот Олег… Гай Трегрей! В двухэтажном доме жил, говорит, с прислугой. В Имперской Академии, вишь ты, учился… Папаша у него — по рассказу выходит — джеймс бонд прямо. Главное, у самого мозги набекрень, а он еще и подругу свою лечит — долечил до того, что та тоже в трехэтажном особняке «поселилась».

Санитар снова усмехнулся. За вчерашний день он успел разузнать у старшей медсестры, как проходил осмотр пациента Трегрея. Больной на вопросы врачей о самом себе отвечать отказывался, кроме имени и возраста (явно заниженного) никакой информации не выдал. Скрывал, значит. Вот он, оказывается, что скрывал! Трехэтажный особняк, где на окнах голограммы всяких «лунных листопадов» выставляются! Секретного папашку и мать — специалиста по психологической подготовке… каких-то там коллективных экипажей. Врачей дурить — это одно дело, а соске своей такого рода лапшу на уши вешать — совсем другое.

Явный псих этот Олег Гай Трегрей, тут и сомневаться больше нечего. А он-то, Егор, его сначала за нормального принял… Тьфу, даже вспоминать противно!

Санитар и впрямь густо сплюнул себе под ноги.

Да… попутался поначалу он славно. Но зато теперь все понятно. Парень — законченный шизик. А раз ты, братец, шизик, да еще без роду-племени (что-то незаметно, чтобы парня какие-нибудь реальные родственники разыскивали), значит, и разговор будет с тобой соответствующий. Серьезный будет разговор.

Теперь, когда все разъяснилось, даже небывалая сила Олега не пугала санитара Егора. Напротив, она служила еще одним доказательством ненормальности парня. Егор помнил немало случаев, когда больные демонстрировали неординарные физические способности. В прошлом году, например, один белогорячечный пациент, спасаясь от только ему видимых инфернальных сущностей, целиком втиснулся в прикроватную тумбочку, да еще и умудрился дверцу за собой закрыть. Правда, извлечь его обратно получилось, лишь разобрав тумбочку на составляющие. Ну и, конечно, полдня потом страдальцу вправляли вывихнутые суставы… В том же году еще один герой, стремясь на свободу, вышиб окно и, пока в палату бежал на шум персонал, успел отогнуть прутья решетки настолько, что поймали его уже только чудом — за ноги. Да это что — еще и похлеще бывало… Правда, подобные подвиги пациенты совершали исключительно во время припадков, но… что с того? С этими психами никогда не знаешь, чего ждать…

Егор поднялся, затоптал окурок и направился к больничному крыльцу. Он уже не сомневался, что Олег поплатится за тот ночной удар, причем — в ближайшее время. Оставалось только придумать — как?

* * *

После тихого часа мужское и женское отделения Саратовской областной психиатрической больницы святой блаженной Ксении как обычно смотрели телевизор.

…Громадный белый особняк с колоннами напоминал величественный фрегат, покоящийся на шумливых зеленых волнах древесных крон. Сходство дополнялось еще и обилием российских флагов, развевавшихся почти под каждым окном на длинных металлических древках, стилизованных под средневековые шпаги. Оператор выдержал картинку пару секунд, наверно для того, чтобы зрители успели в полной мере впечатлиться зрелищем (и впрямь, кстати, довольно внушительным) — и тут в кадр с нарочитой легкостью впрыгнул корреспондент, худощавый паренек лет двадцати. Как и многие провинциальные тележурналисты, паренек явно полагал себя проводником модных тенденций в массы, потому имел аккуратно растрепанную прическу, очень даже заметный макияж в стиле эстрадных певцов восьмидесятых, а допотопный микрофон размером почти что с бейсбольную биту держал двумя пальцами, далеко оттопырив мизинец — как жеманные девицы в ресторанах держат вилку.

— Не напоминает ли твой родной дом? — шепнул Олег стоящей рядом с ним Насте.

— Не-е… — протянула, чуть улыбнувшись девушка. — Это уж вообще… дворец какой-то… И белый, будто его с мылом каждый день моют. А на твой дом не похоже?

— Нет, — отказался и парень. — Это дом чересчур велик для одной семьи, даже и очень большой.

Коля Мастерок по кличке Фуфел, только сегодня выпущенный из надзорки, снуло топтавшийся близ пары молодых людей, пошлепал ладонью по лысой голове и доверительно сообщил Олегу:

— Мой дом — тюрьма, — а потом ни к селу ни к городу громогласно продекламировал: — Мы делили апельсин! Много нас, а он один!

Кто-то из передних рядов телезрителей заржал. Медсестра, сидевшая за столом под шкафом, где стоял телевизор, нащупала взглядом нарушителя и предупредила:

— Мастерок! Обратно захотел?

— Опять к койке привязать, Фуфел? Не успокоился еще? — добавил и Егор, стоявший скрестив руки у стены, позади сгрудившихся возле телевизора пациентов.

Коля притих.

— Более ста лет здесь были лишь обугленные развалины, поросшие сорняками, — изобразив на своем подвижном лице светлую печаль, тонко застрекотал корреспондент с экрана, — но все это время многие поколения местных жителей называли это место — Елисеевский дворец, хотя последние годы мало кто уже помнил, откуда пошло это название. А название это пошло от фамилии помещика, кому некогда принадлежали эти земли.

Корреспондент, сопровождаемый оком камеры, медленно двинулся куда-то в сторону, кося одним глазом себе под ноги, чтобы не споткнуться.

— Граф Афанасий Афанасьевич Елисеев принадлежал к древнему и славному дворянскому роду, — тараторил в микрофон паренек, — это он являлся последним хозяином так называемого Елисеевского дворца…

Бредя вдоль полузакрытых деревьями белоснежных стен особняка, корреспондент вкратце рассказал о жизни и деятельности давно почившего Афанасия Афанасьевича. Из рассказа этого выходило, что граф Елисеев был невероятно образованным, неутомимо трудолюбивым и бескорыстно добрым человеком. Крестьянам из деревень, располагавшихся в его имении и поблизости, он устроил поистине райскую жизнь, в которой не доставало разве что бесплатных аттракционов. Что, тем не менее, не помешало неблагодарным селянам в семнадцатом году подпалить особняк своего благодетеля, а самого Афанасия Афанасьевича заколоть вилами в его же собственном саду.

— Но два с половиной года тому назад, — согнав широкой улыбкой с лица скорбь, завел новый сюжет корреспондент, — начались работы по восстановлению удивительного памятника русской архитектуры — Елисеевского дворца. И кто бы вы думали взялся за возрождение особняка? Прямой потомок Афанасия Афанасьевича Елисеева, несмотря на свою молодость хорошо известный в области бизнесмен и меценат — Ростислав Юлиевич Елисеев!

— Он по улице ходил! По-турецки говорил! Кр-роко-дил! Крокодил! Кр-рокодилович! — опять не утерпел Коля Фуфел.

— Рожу начищу! — громко пообещал Егор. — Заткнись!

Картинка сменилась. По экрану один за другим, поплыли кадры современных зданий на фоне пасторальных пейзажей, бескрайних, кинематографически красиво колосящихся полей, ярко раскрашенных, похожих на игрушечные, коровников и свинарников… Оставшийся за кадром корреспондент голосом оптимистично-деловитым излагал вехи славной биографии теперь уже Ростислава Юлиевича Елисеева:

— Закончив с отличием Поволжский университет управления и бизнеса, Ростислав открыл свою хлебопекарню. Буквально через год юный предприниматель стал уже собственником целой сети пекарен, а еще через год — увлекся фермерским делом. Как сам Ростислав Юлиевич неоднократно пояснял представителям средств массовой информации, выкупить земли, на которых располагалось имение графа Афанасия Елисеева, его заставило желание отдать дань уважения своему славному предку и возродить старинные семейные традиции. И вот уже больше двух лет прошло с тех пор, как село Елисеевка вновь обрело своего покровителя и заступника…

— Не ты ли говорила, что в этой стране в нынешние времена истинных дворян не встретишь? — с полуулыбкой, но серьезно, тихо спросил у Насти Олег.

— Да он ведь, типа, не по-настоящему, — не совсем уверенно ответила девушка. — Потому что ну… как это… для имиджа.

— Не совершенно разумею термин «имидж».

— Это… ну как… чтобы больше нравиться людям.

— Урожденный дворянин признает свой титул, чтобы больше нравиться людям? Вот теперь совершенно не разумею, — еще тише проговорил парень.

— Ната-аш! — заныли из передних рядов, взывая к медсестре за столом. — Ната-аш! Переключи на «Букиных»! Они ржачные!

Медсестра бездумно подняла руку с пультом.

— Позвольте досмотреть репортаж, Наталья Михайловна! — через головы зрителей громко обратился к женщине Олег. — Будьте любезны!

В тоне парня отчетливо слышалось даже не просьба — требование. Медсестра невольно опустила руку.

— Дай досмотреть! Дай досмотреть! — закаркал, поддерживая, Коля Мастерок.

— Залепи дуло, полудурок! — рявкнул сзади Егор. Можно было подумать, что он обращается к Фуфелу… Но смотрел санитар в спину Олега. — Последний раз тебе говорю!

— Дай досмотреть! Дай досмотреть! — закричали, заражаясь нервическим задором от Коли, сразу несколько пациентов, среди которых были и те, кто секунду назад просил переключить.

Тем временем на экране снова возник корреспондент. Теперь он стоял вполоборота к камере, уступая центр экспозиции крупному молодому человеку в светлом костюме. Рядом с щуплым корреспондентом молодой человек этот смотрелся очень внушительно. Моментально становилось понятно, что в объективе камеры появился герой сюжета.

На заднем фоне посверкивала на солнце золотыми куполами церковь, которую, как можно было понять из репортажа, тоже на свои средства построил бизнесмен и меценат Елисеев.

— Ростислав Юлиевич, — обратился к молодому человеку паренек с микрофоном, — ни для кого не секрет, что региональные предприниматели, достигнув определенного уровня, стремятся перебраться туда, где больше возможностей для развития. В столицу, например…

Последнюю фразу корреспондент произнес с вопросительной интонацией. Молодой человек заговорил спокойно и уверенно. И уверенность в его голосе была не наигранной для камеры или не плебейской наглой уверенностью деляги, случайно хапнувшего много денег. В голосе Ростислава Елисеева явственно слышались сила и достоинство. Так говорят люди, никогда и ничего не привыкшие бояться.

— Хотите спросить, не планирую ли я перебираться в Москву? — осведомился предприниматель Елисеев. И улыбнулся, отчего ямочка на его подбородке обозначилась четче. — Не скрою, в моих планах это есть. Но, предвосхищая ваш следующий вопрос, скажу: здесь, в Елисеевке — мой дом. И люди, проживающие на земле, которой когда-то владел мой предок — мои домочадцы, моя семья, моя родня. А Елисеевы даже в самые темные для нашей страны времена никогда не бросали своих родных на произвол судьбы.

— Довольно необычное решение на сегодняшний день, когда большинство молодых успешных людей связывают свое будущее с заграницей…

— Ни о какой загранице не может быть и речи. Я здесь родился, здесь учился — хотя, конечно, была возможность окончить гораздо более престижное иностранное учебное заведение — здесь и буду работать. Я — русский… не побоюсь этого слова, патриот. И для меня, как для патриота, сделать все, что в моих силах, для Родины — дело чести.

— Что ж… — закатил глаза корреспондент, — такой позиции можно только поаплодировать. У нашей редакции к вам еще один вопрос. Как нам стало известно, недавно близ Елисеевки вы начали строительство очередного реабилитационного центра для наркозависимых. Не кажется ли вам, что такое соседство…

Олег успел за плечи подхватить Настю, начавшую оседать на пол. Держа девушку на руках, он несколько раз сильно дунул в ее побелевшее застывшее лицо.

— Ай! Ай! — пронзительно завопил первым после Олега заметивший происшествие Коля Мастерок. — Я ежу! Я ежу! Бегемотика рожу!

— Я тебя предупреждал, Фуфел! — взревел санитар Егор, резко оттолкнувшись локтями от стены. И на этот рев всколыхнулись пациенты, вскинулась и медсестра.

Трегрей перехватил обмякшее тело Насти — теперь он держал ее на руках. Больные повскакали со своих мест и, словно встревоженный пчелиный рой, бестолково закружились… то ли вокруг Олега с Настей, то ли вокруг Коли Мастерка, который приплясывал рядом с парой и продолжал истошно верещать уже что-то совсем бессмысленное:

— Ай! Ай! Однажды два ежа!.. Упали с дирижа!..

— Егор! — морщась от шума, выкрикнула медсестра Наталья. — Давай шприц! У нее припадок! Да уймитесь вы, черти!

Олег, держа на одной руке Настю, второй звонко шлепнул ее по щеке. Настя открыла глаза.

— Это он, — изумленно проговорила она только ему одному, Олегу. — Я вспомнила… Я все вспомнила… Шестьдесят два… двадцать два… девяносто девять… Нужно позвонить… маме… Марии Семеновне…

Парень шагнул по направлению к столу медсестры, на котором громоздился дисковый телефонный аппарат. Больные расступились перед ним.

— Надобен телефон, — сказал он оказавшейся прямо перед ним Наталье.

— Что? — растерянно переспросила она. — Там… это… служебный… для внутренней связи…

— Где телефон с выходом во внешнюю сеть?

— В сестринской… — так же растерянно ответила медсестра.

Олег круто развернулся. Дорогу ему заступил растолкавший больных Егор. В руках у него был шприц. Санитар стоял набычившись, он не смотрел в лицо Олегу, глаза его бегали.

— Куда собрался? — хрипло выговорил он.

Парень молча обогнул его, скорым шагом, неся на руках девушку, двинулся по коридору. Егор, поколебавшись мгновение, устремился за ним.

Дверь в сестринскую открылась навстречу Олегу. Он, повернувшись, без труда протиснулся мимо взвизгнувшей старшей медсестры Зои Петровны, которая косо застряла в дверной проеме, и аккуратно спустил Настю с рук. Придержал ее, пошатнувшуюся, за плечи.

В холле метались, вопя и визжа, взбаламученные пациенты. Тон задавал Коля Мастерок, выплясывавший дикий танец и издававший резкие и отрывистые крики, похожие на собачий лай.

— Нельзя! — заорала Зоя Петровна, обернувшись и увидев, как Настя, торопливо и неуверенно набирала номер на клавиатуре телефона. — Нельзя! С ума сошли, что ли?!

Она бросилась было обратно, но Олег протянул к ней руку, в предостерегающем жесте выставив ладонь. На его левом виске зигзагообразно вздулась и запульсировала вена.

Медсестра замерла, точно завязнув в молниеносно затвердевшем воздухе. Позади нее маячил со шприцем Егор. Он почему-то не решался войти в сестринскую.

— Марию Семеновну… — звеняще тонко выпела в трубку Настя. — Мария Семеновна?.. Мама! — выпалила она.

Ей что-то ответили.

— В больнице! — выкрикнула девушка. — В психиатрической областной!

И разрыдалась.

* * *

Крадучись, он добрался к лестничной площадке третьего, последнего, этажа. Постоял немного, прислушиваясь.

Ничего не слышно, ни шагов, ни голосов. Тихий час в самом разгаре; персонал, кроме дежурной медсестры, разбрелся кто куда. Семен, второй санитар в смене, наверняка завалился дрыхнуть в комнате отдыха, что он проделывал с завидной регулярностью — каждый тихий час. «Личный пример — главный принцип педагогики», — говорил он, если кто-нибудь пытался его пристыдить.

Егор помедлил еще минуту. Глянул, задрав голову, вверх — на люк, ведущий на чердак. Люк был открыт. Санитар вздохнул и поставил ногу на деревянную строительную стремянку, стоящую здесь так давно, что лестничную площадку без нее представить было уже невозможно.

Он влез по стремянке на чердак, огляделся в пыльном сумраке.

Олега санитар увидел сразу: в широком луче света, падающем из зарешеченного чердачного окна, тот полусидел-полулежал, привалившись спиной к высокой стопке старых журналов. Такие стопки, сложенные из увязанных в тючки газет, журналов и книг, громоздились на чердаке в немалом количестве. Этот бумажный хлам пылился здесь с тех незапамятных времен, когда персоналу каждого учреждения вменялось в обязанности ежеквартально сдавать в пункты приема энное количество килограммов макулатуры, дабы посильно помочь родной деревоперерабатывающей промышленности. Но последний вклад сотрудников Саратовской психиатрической областной больницы по каким-то причинам до приемного пункта так и не добрался. А вскоре персонал, как все граждане этой страны, с удивлением обнаружили, что временной период, который они переживают, называется «перестройкой» — и больничным санитарам, медсестрам и врачам резко стало не до макулатуры в частности и деревоперерабатывающей промышленности в целом.

Уже неделя прошла с того дня, как Настю забрали из больницы, и, оставшись один, Олег почти все время проводил на чердаке, разбирая окаменевшие напластования печатных изданий. Егор и сам знал о складе макулатуры, но вовремя не вспомнил о нем. Олегу рассказал о сокровищах чердака кто-то из медсестер.

Егор подошел ближе, нарочито громко шаркая ногами. Кашлянул. Олег не двинулся. Голова парня была опущена на грудь, глаза полузакрыты…

До сих пор все задуманное санитаром воплотилось в жизнь легко и просто. Он и раньше частенько подменял кухарку на выдаче — сегодня во время обеда ему нужно было только появиться в поле ее зрения со скучающим видом. Сыпануть приготовленный заранее порошок размолотых таблеток в тарелку, предназначенную Олегу, труда тоже никакого не составило…

Правда, следующие полтора часа санитар поволновался, следя за парнем — тот вроде бы не выказывал никаких признаков сонливости. И почему-то не стремился снова подняться на чердак, как обычно. Почувствовал что-то подозрительное? А, может, препарат на него не подействовал?.. Такое было маловероятно, но… кто его, этот типа, Трегрея, знает, от него всего можно ожидать. Только когда Олег, натужно зевая, направился на третий этаж, Егор вздохнул с облегчением. Все идет по плану.

Санитар подошел к чердачному окну, достал из-под щербатого подоконника спрятанный накануне кусок арматуры… Одним резким и сильным движением сорвал с решеток замок (по правилам пожарной безопасности решетки в больнице должны были запираться, а не представлять собой единый, врезанный в проем окна блок).

Затем Егор вернулся к Олегу. Постоял еще минуту, глядя на одурманенного, бесчувственного парня.

Санитар не колебался. И никаких угрызений совести по поводу того, что собирался сейчас сделать, не испытывал. Он был уверен в своей правоте. Да и, если здраво рассудить, как могло быть иначе? Зря, что ли, говорят: в чужой монастырь со своим уставом не суйся. И уж тем более, не устанавливай там этот свой устав. А этот Трегрей… На медсестер смотрит, будто проверяющий из министерства, даже врачам нотации читает. В прошлую смену напарник Егора Семен треснул по затылку Толика по кличке Жирный за то, что тот жрал объедки из помойного ведра — а Толик побежал жаловаться Олегу. Неизвестно, как и что там у них было, у Олега с Семеном, но Семен с тех пор даже покрикивать на пациентов не смел, не то что руку поднимать… С легкой руки Жирного и все прочие больные стали бегать к Олегу — ябедничать на медсестер и друг на друга. Да что там больные!.. Егор самолично слышал, как уборщица баба Алла, старая ведьма, угрожала санитару Семену, которого подозревала (не без основания, кстати) в регулярном хищении подведомственной ей бытовой химии:

— Ты что, ирод, думаешь, на тебя управы нет? Вот я Олежке-больному скажу, он тебе пропишет… горчичник под хвост!

Со всем этим надо было кончать. Медсестры, хоть и ворчали, но жаловаться на Олега Адольфу Марковичу не осмеливались. Поступи они так, непременно всплыл бы тот факт, что назначенных уколов и таблеток пациент Трегрей не принимает. Потому что лечиться не желает, ибо считает себя полностью здоровым. Такового оправдания главврач точно бы не принял, и кое-кому в худшем случае пришлось бы искать новое место работы.

Егор легонько толкнул ногой в бок Олега. Тот чуть шевельнулся, но головы не поднял.

— Дремлешь? — со зловещим присвистом осведомился санитар. Он уже начал чувствовать, как разворачивается в его груди тугой клубок ненависти. — Сейчас ты у меня, сука, как голубь мира порхать будешь. Урод! — он пнул парня еще раз, сильнее. — Один мудак всю больничку перебаламутил! Думал, все перед тобой так и будут на задних лапках бегать? Не-ет… Не на того напал, паскудина. Ты ж на Егора Валетова граблю свою задрал! А Егора Валетова никто, никогда и нигде безнаказанно по морде не бил! Егор Валетов привык сдачи давать! Понял?

Санитар пнул Олега еще, тот бессильно завалился набок, откинув голову — словно сознательно подставлял лицо под удар. И Егор не удержался. Наклонившись, он размахнулся и, хекнув, швырнул кулачище в челюсть парня.

Удар не достиг цели. Санитар изумленно-испуганно вскрикнул, поняв, что кулак его перехвачен крепкой рукой Олега. Инстинктивно Егор рванулся назад, выдергивая руку — и упал навзничь, хотя тут же вскочил. Запястье его ныло, на коже отпечатались сине-красные следы пальцев Олега.

Пациент Трегрей, с усилием подняв голову, мутно посмотрел на него. И снова уронил голову.

Санитар отер со лба выступивший пот. Он несколько раз обошел вокруг лежащего неподвижно парня, напряженно приглядываясь и прислушиваясь. Потом все-таки решился приблизиться и ткнуть Олега носком кроссовки. Тот никак не отреагировал.

— Спекся! — с удовольствием констатировал санитар.

Сначала он бил парня ногами, опасаясь все-таки наклоняться. Потом, раззадорившись, пару раз ударил Олега кулаком по лицу. Когда из носа парня потекла кровь, Егор, тяжело дыша, выпрямился. Вот теперь он чувствовал себя удовлетворенным. Но еще не вполне.

Отдышавшись, санитар подтащил обмякшее тело к чердачному окну. Осторожно выглянул наружу. Во дворе никого не было. Стараясь далеко не высовываться, он посмотрел вниз с высоты трех этажей.

«Газончик, — подумал Егор, — кусты и деревья. Хорошо… Убиться — не убьется, а кости поломает изрядно. А уж в гипсе-то кулаками не помашешь. И главное: никаких вопросов. Больной сам забрался на чердак — что он здесь каждый день пасется, все знают — сорвал замок и… Готово. Попытка суицида, обычное дело. Ну, а если башку свернет, что ж… значит, судьба такая у пацана. Выживет — ничего толком рассказать не сможет. Поднялся на чердак, вырубился, ничего не помнит. А нейролептики в крови… У кого ж тут их нет? Даже у меня есть. Вот так вот…»

Санитар поднял Олега на руки. На мгновение в голове его мелькнула мысль о том, что, может быть… не стоит. Но мысль, последовавшая следом, накрыла предыдущую, словно одна волна другую.

«Меня-то не шибко жалели, — вот, что подумал санитар Егор Валетов, — а я что, самый добрый? К тому же, сегодня я слабину дам, а завтра он мне руки-ноги повыдергивает. Так оно обычно и бывает. Нет, нельзя обратку включать. Никогда нельзя. Сожрут…»

Он чуть присел, готовясь к броску… И замер на полусогнутых ногах, услышав шум со стороны люка. Напарник Егора, Семен, уже наполовину вполз на чердак и теперь, щурясь, вертел туда-сюда коротко стриженной круглой головой.

— Эй! Трегрей! — натужно прокряхтел Семен. — Сказали, ты здесь… Тьфу, пылища-то… Олег, ты…

Увидев Егора, держащего на руках тело парня с окровавленным лицом, Семен дернулся, как от удара. Егор поспешно опустил руки и шагнул назад. Семен молчал еще несколько секунд, переводя изумленный взгляд с вытянувшегося на полу Олега на своего напарника — и обратно. Потом плюнул в сторону и проговорил хрипло:

— Уломал-таки парня? Силен, братан…

Егор нервно улыбнулся. Он вдруг сообразил, что Семену от люка не видны раскрытые створки решетки.

— Не вовремя только, братан, очень не вовремя, — добавил Семен.

— А чего? — спросил Егор. — Маркович, что ли, приехал?

— Приехал. С ним баба какая-то и мужик. Серьезные такие, с бумажками оба. За этим вот, за Олегом приехали. Забирать.

— Как это — забирать? Они родственники, что ли? У него ж… ни документов, ничего. Где жил, где учился — никто не знает. И имя это… явно сам себе выдумал. Откуда они, эти родственники, нарисовались?

— А я почем знаю? Мне сказали найти пациента Олега Гай Трегрея и привести в кабинет главврача. А потом к выписке готовить.

— К выписке?! — еще сильнее удивился Егор. — Его?!! У него ж в башке черти краковяк пляшут! Его на улицу-то страшно выпустить, того и гляди на людей кидаться начнет!

— Ты-то что волну поднял? Твое, что ли, дело? Да и… всем будет лучше, если он уйдет. Не нужен он здесь.

— Дураку понятно, что не нужен, — проворчал Егор. — У меня до сих пор челюсть скрипит, когда жру. И тебе, кстати, тоже от него досталось. Вон как морду от него воротишь, я же вижу. Куда он тебе вдарил?

— Кто тебе сказал, что он мне вдарил? — моргнул Семен. — Мы это… побазарили только.

— Побазарили? А, на испуг взял? — догадался Егор.

— Да при чем тут — на испуг? — поморщился его напарник. — Он это… ну… по понятиям все разложил, что я неправ был. Только не по таким, нормальным пацанским понятиям, а… Короче, не знаю, как объяснить, — закруглил Семен, не вдаваясь в подробности.

— Чего ж ты тогда шарахался от него всю дорогу, если он тебе не вломил? — все не мог понять Егор.

Семен только махнул рукой.

— Стыдно было, — все же признался он. — То есть, сначала. А теперь, ничего, отошло. Сейчас только об этом и разговаривать. Все ты не вовремя делаешь, братан.

Он снова посмотрел на Олега. Цокнул языком:

— Привести, сказали. А как его теперь приведешь? Его только нести… Вон ты его как уделал. Что Маркович скажет-то? Да еще и эти… которые с ним приехали…

Егор соображал недолго.

— Да где я его уделал-то? — проговорил он наконец. — Нос разбит — и все дела. Больной выглядел возбужденным, его и кольнули. А он, пока препарат не подействовал, успел сюда забраться. Потом его вырубило, он и упал. Нос расшиб. Ничего страшного. Кровянку надо только с рожи его подтереть малость.

— Сам будешь Марковичу объяснять, — предупредил Семен. — Я не при делах, так и знай. Отмазывать тебя не буду — ничего не видел, ничего не слышал.

— Ладно, не парься. Я его сейчас к люку подтащу, а ты принимай.

Волоча Олега по полу, санитар Егор вдруг понял, что он даже и рад неожиданному появлению напарника. А что? Выбросить пациента из окна третьего этажа — дело все-таки грязненькое, на котором при наихудшем раскладе, говоря откровенно, можно и погореть. А так — удачно все разрешилось. Сквитал Егор Валетов свой долг Олегу Трегрею — и даже не запачкался.

«Везучий, сука, — подумал еще Егор, — пару бы минут, и торчал бы сракой кверху из куста. Интересно только — кому ты такой понадобился, что подсуетились тебя, психа ненормального, из больнички вытаскивать?»

## ЧАСТЬ ВТОРАЯ

### Глава 1

Около одиннадцати часов вечера в квартиру Переверзевых позвонили.

— Господи! — вздрогнула, оторвав взгляд от телевизора, Тамара Тимофеевна. — Это кто еще в такое время?.. Лен! — крикнула она. — К тебе кто-то?

Дочь ее, Лена, вышла из кухни с большой чашкой чая в одной руке и с тарелкой бутербродов — в другой. Никогда раньше не позволила бы себе Лена Переверзева съесть хотя бы кусочек печенья после шести вечера, но теперь ей приходилось, что называется, «питаться за двоих», чем она невозбранно занималась от рассвета до сумерек. И занималась, надо сказать, с большим энтузиазмом, ибо категории «хочется» и «надо» в нашей жизни совпадают не так уж и часто.

— Почему сразу ко мне-то? — сказала Лена. — Мне бы сначала на телефон позвонили. И потом — мои знакомые по ночам в гости не шастают, не то, что некоторые…

— Чего ты заводишься опять? — проворчала, поднимаясь с дивана, Тамара Тимофеевна. — Не к тебе, значит, не к тебе. Я спросила просто.

Лена Переверзева как-то очень осмелела с того дня, как объявила родителям о своей беременности. Новоприобретенный статус автоматически воздвиг ее на самый верх семейной иерархической лестницы. Получилось это сразу и само собой: мать по отношению к Лене изначально заняла позицию: «не нужно девочку дергать, ей и так несладко, получилось и получилось, зато теперь внуков понянчим…» А отец, когда его уволили со службы, и вовсе потерял право голоса. Причем, не только в переносном, но и в прямом смысле этого выражения. Николай Степанович целый день возился в гараже со своей дряхлой «девяткой», приходил после обеда осунувшийся и мрачный, молча обедал, ложился поспать пару-тройку часов, вечером уезжал «бомбить», возвращался ранним утром, спал до полудня и снова спешил в гараж — подлатывать вскрывшиеся раны своего железного коня, чтобы тот с наступлением темноты мог опять выкатиться на улицы города. Часто бывало такое, что Тамара Тимофеевна и Лена голоса Николая Степановича не слышали по нескольку суток…

В дверь квартиры Переверзевых позвонили снова — длинно, настойчиво.

— Открою, — сказала Тамара Тимофеевна, шаркая тапочками в прихожую.

— В глазок посмотри! — крикнула ей Лена, усаживаясь на диван и ставя тарелку на колени. — И спроси: чего, мол, надо, кто такие?

Тамара Тимофеевна, проворчав что-то, приникла к дверному глазку. На лестничной площадке стояли двое мужчин: один студенческого вида молодой человек в больших очках, второй — крепкий седоволосый мужик. «Студент» прижимал к груди большую папку.

— Кто? — спросила Тамара Тимофеевна.

— Представители саратовского предприятия городских электросетей, — подробно ответил «студент», — снимаем показания счетчиков.

— С ума сошли, что ли? — искренне удивилась Тамара Тимофеевна. — Ночь на дворе! Какие счетчики?

— Хозяина пускай позовет, — густо и раздраженно проговорил седоволосый, — разговаривать еще с ней… Пока весь участок обойдешь — не то что стемнеет, рассветет! Не с утра же ходить, когда на работе все.

Тон седоволосого сразу успокоил Тамару Тимофеевну.

— За то вам и деньги платят, чтоб работу свою делали, — сказала она, отпирая дверь. — Нету хозяина. Я за него.

— Включите свет, пожалуйста, — попросил «студент» сразу, как переступил порог. Голос у него был трескучий, тихий.

Тамара Тимофеевна, чтобы не толкаться в тесной прихожей, отступила назад, в комнату, щелкнула выключателем. «Студент», сняв почему-то очки, мельком глянул на счетчик и вписал что-то в свою папку.

— Полгода за свет не платили, — сказал он. — Во избежание отключения электроэнергии рекомендуем заплатить.

— Какие полгода? — появилась, жуя, за спиной Тамары Тимофеевны Лена. — В прошлом месяце ходили платить, да, мам?

— Платили! — убежденно заявила Тамара Тимофеевна. — Мы каждый месяц платим!

«Студент» заглянул в папку.

— Тридцать шестая квартира? — полуутвердительно произнес он. — Никаких платежей в этом году от вас не поступало.

— Да как так-то? — обескураженно переспросила Тамара Тимофеевна.

— Это уж мы не знаем, как, — сердито сказал седоволосый. Плотно прикрыв дверь за своей спиной, он уверенно двинулся в комнаты. Мать и дочь посторонились, пропуская его: Тамара Тимофеевна растерянно, а Лена — протестующе хмурясь.

— Приборы повышенного энергопотребления есть? — спросил, оглядывая гостиную, седоволосый.

— Какие такие приборы? — охнула Тамара Тимофеевна. А Лена, проглотив едва прожеванный кусок, прикрикнула на седоволосого:

— Куда не разувшись? На ковер прямо…

— Я разуюсь, вам же хуже будет, — огрызнулся седоволосый. — Целый день на ногах, а на улице жара… Это что такое?! — вдруг рявкнул он, указав на «пилот», все шесть розеток которого были заняты. — Ты, мамаша, нормальная? Кто тебе сказал, что так проводку перегружать можно?!

— Не ори, — тихо протрещал из прихожей «студент».

— А в чем дело-то? — Тамара Тимофеевна терялась все больше и больше. Уж очень уверенно вели себя эти представители. Чересчур уверенно. И вместе тем как-то… необычно. — Всю жизнь так делаем, и ничего никогда не это… не перегружалось.

— А чего ты голос повышаешь! — начала наступать на седоволосого Лена. — Контролер тут явился! Начальству твоему позвонить, а?

— Позвони! — оскалился в ответ седоволосый. — Видал я таких звонарей… знаешь, где?

— Начальство спит давно, девушка, — примирительно проговорил «студент». Постукивая папкой по колену, он тоже вошел в гостиную. — Просим прощения за поздний визит, но ничего не поделаешь… — он развел руками. — Работа такая. Участок большой, людей не хватает, вот и приходится беспокоить жильцов в неурочное время.

— Да вы объясните толком, что за приборы ищете? — попросила Тамара Тимофеевна. — Повышенного потребления какого-то… Первый раз о таких слышу.

— Сами не знают, чего ищут! — не могла никак угомониться Лена. — Придраться к чему — вот чего ищут! Сейчас, мам, посмотри: штраф какой-нибудь придумают.

— Никакие штрафы мы накладывать и принимать не уполномочены, — нисколько не раздражаясь, ровно и тихо ответил «студент». — Позвольте осмотреть квартиру. Чем быстрее мы закончим, тем быстрее избавим вас от нашего присутствия. Уважаемая, — обратился он к Тамаре Тимофеевне, — покажите пока кухню. А мы, — он повернулся к воинственно подбоченившейся Лене, — пройдем во вторую комнату. Так быстрее будет.

Лена фыркнула и первой вошла в комнату. Ударила ладонью по выключателю:

— Смотри! Что тут смотреть-то?

Тамара Тимофеевна провела седоволосого на кухню.

— Электрочайник, микроволновка, тостер, кофеварка… — недовольно и хрипло начал перечислять седоволосый, — понакупят приборов, а потом жалуются…

— Да когда мы жаловались-то? — всплеснула руками Тамара Тимофеевна. — И кому? Что ж нам, на костре варить? Двадцать первый век…

В комнате, куда удалились Лена со «студентом», раздался негромкий глухой стук. Тамара Тимофеевна, подняв брови, отчего ее лицо приняло удивленно-настороженное выражение, подалась было к выходу из кухни, но на пути ее стоял седоволосый и, словно не понимая, что хозяйка хочет пройти, сторониться не собирался.

— Жаловаться будете, когда сгорите к чертовой матери! — взмахнул рукой седоволосый. — Дома старые, проводка с советских времен еще — она мощности современных приборов не выдерживает.

— У нас одних, что ли, такие приборы? — проговорила Тамара Тимофеевна, все меньше понимая, что происходит. — А чего это там… Лена! — позвала она. — Лена!..

Седоволосый быстро и точно, не размахиваясь, но очень сильно ударил женщину в живот. Задохнувшись, Тамара Тимофеевна согнулась и повалилась набок. Глядя, как она корчится на полу, мужчина вытащил из кармана и быстро надел белые нитяные перчатки. Затем, пробормотав:

— Куда ж ты, мамаша… — подхватил ее за руку и за плечо и мягко усадил на пол. Тамара Тимофеевна опрокинулась на спину, как тяжелая тряпичная кукла. Седоволосый, наклонившись, посмотрел ей в лицо и присвистнул.

— Пойдем, поможешь мне, — прозвучал позади него тихий голос «студента».

Седоволосый рывком выпрямился.

— Неаккуратно, — глянув на неподвижное тело женщины, оценил «студент». — Живодер ты, Борман.

На руках «студента» тоже появились перчатки.

— Да живая она, — хрипло сказал седовласый. — Дышит.

— Пока — дышит.

— Очухается. Но нескоро.

— Пойдем, говорю.

Вслед за «студентом» Борман пересек гостиную и вошел в комнату, где рядом с большой кроватью лежала лицом вниз Лена.

— Здоровая какая, кобыла, — безо всякого выражения сказал «студент», — давай ее вот сюда.

Вдвоем они переложили девушку на кровать, перевернув на спину — так, что стала видна багровая вдавленная полоса на ее горле. Лицо Лены было густо-красным. «Студент» достал из кармана моток клейкой ленты, бросил седоволосому Борману. Тот, видно отлично знавший, что от него требуется, раскинул девушке ноги, спустил правую и принялся приматывать ее к ножке кровати. Когда он перешел ко второй ноге, «студент» уже успел связать Лене руки тонкой бечевкой, которой он, судя по всему, и придушил девушку. Двумя оборотами клейкой ленты «студент» накрепко залепил Лене рот. И только после этого стал, широко размахиваясь, бить ее по щекам. Очень скоро девушка открыла глаза… и замычала.

— Чего встал? — деловито расстегивая брючный ремень, обернулся «студент» с седоволосому. — Иди, работай.

— Делов-то… — пробурчал Борман, покидая комнату, — на две минуты. Тут и взять нечего: три ложки, две вилки… Не мебель же выносить? Телевизор погромче сделать? — спросил он, задержавшись на дороге.

— Нет. Не надо. Иди уже.

«Студент» разделся догола, аккуратно сложил свою одежду на стул рядом с кроватью. Взгромоздился на постель — Лена дернулась и изо всех сил, надрывно, закричала. Крик этот, приглушенный двумя слоями клейкой ленты, был едва слышен, но от этого не менее страшен. Она крикнула еще несколько раз, пока не стала задыхаться. Пока она кричала, бешено вращая выпученными глазами, «студент», склонив голову, смотрел на нее сверху: спокойно и очень внимательно, как будто хотел запомнить все происходящее до малейшего звука, мимического движения… до самых крохотных деталей выражения глаз. Когда Лена замолчала, со всхлипом, натужно дыша через раздутые ноздри, «студент» распахнул ей халат, одним рывком сорвал с девушки лифчик. Колыхнулись высвобожденные крупные груди, и «студент» непроизвольно, как-то по-звериному, оскалился. Лена поймала взгляд его сузившихся глаз, и снова закричала. Крик ее заклокотал, свернувшись в отчаянное мычание, когда «студент», быстро наклонившись к ее правой груди, сжал зубами темный сосок. Голая худая спина его, на которой резко обозначились острые бусины позвонков, моментально покрылась каплями пота. Дважды передернув плечами, «студент» выпрямился — его рот и подбородок были в крови. Резко запрокинув голову, так что капельки крови изо рта попали ему на горло и грудь, он судорожно задвигал кадыком, проглатывая крохотный кусочек плоти. Лена уже не видела ничего этого, она вновь потеряла сознание.

«Студент» улыбнулся окровавленными губами и опять принялся бить девушку по щекам.

…Уходя из спальни, седоволосый захватил с собой клейкую ленту, которой, вернувшись на кухню, скрутил Тамару Тимофеевну, так и не пришедшую в себя, предварительно сняв с нее все золотые украшения. Затем он начал обшаривать подоконник, кухонные полки и холодильник, проверяя каждую банку, каждый пакет, вытряхивая даже землю из цветочных горшков. Действовал он ловко и быстро и через несколько минут перешел в гостиную. Здесь он задержался дольше, сидел на диване, бездумно пялясь с телевизор, морщась каждый раз, когда из спальни доносились мычащие вскрики. Потом зачем-то пошел в прихожую.

— Ну и как? — спросил его появившийся из спальни «студент». На нем были одни брюки, рубашку он держал в руках. Покрытая каплями крови худосочная грудь лоснилась от пота.

— Кошкины вошки, — непонятно ответил Борман, отводя глаза. — А ты чего-то другого ожидал?

— Двигай туда, — «студент» мотнул головой назад. — Только смотри… не задерживайся.

— И не собираюсь там задерживаться… — пробормотал седоволосый, поднимаясь с дивана.

Пока седоволосый Борман был в спальне, «студент» сходил в ванную, вернувшись оттуда, неторопливо застегнул рубашку; подойдя к зеркалу в прихожей, пригладил волосы и надел очки.

— Она живая вообще? — выйдя из спальни, серьезно осведомился Борман. — Ну зачем это опять понадобилось?..

— Что у тебя? — перебил его «студент».

Седоволосый протянул ему облупленную деревянную шкатулку, лубочно расписанную «под хохлому». «Студент» открыл шкатулку, запустил в нее длинные худые пальцы… выбросил на пол несколько колечек и сережек, бормотнув:

— Бижутерия… — и ссыпал то, что оставалось в шкатулке, в карман брюк.

На кухне послышался шорох и сдавленное мычание.

— Очухалась, — хрипло констатировал седоволосый. — Ё-моё, только время зря потратили — пара грошей, кучка рыжиков, две трубки… да и те позорные. Ну и ты еще… развлекся.

— Не ной, — остановил его «студент». — Папку принеси мою. И пошли отсюда.

Пока седовласый ходил за папкой, он быстро и умело протер рукой в перчатке ручку на входной двери — видимо, чтобы уничтожить отпечатки пальцев. Затем огляделся и проговорил непонятно к кому обращаясь своим тихим трескучим голосом:

— Вовремя оплачивайте счета за потребление электроэнергии, граждане.

* * *

Мария Семеновна подняла жалюзи и открыла окно, чтобы в ее кабинете стало так же солнечно, шумно и тепло, как во дворе. Она немного постояла у окна, глядя, как на детской площадке — там, внизу — возятся воспитанники младшего отделения. Анечка Петрова, взлетая на качелях, первой увидела ее.

— Мама! Мама! — закричала Анечка, показывая пальцем.

Те, кто возились в песочнице, подняли головы.

— Мама! — запищали и они.

Валерик Романов, с игрушечным автоматом в руках подкрадывающийся к своему брату Ромке, выскочил из-за горки и замахал Марии Семеновне — чем себя полностью демаскировал. Ромка, не отказав себе в удовольствии сунуть пригоршню песка Валерику за шиворот (это, очевидно, означало, что Валерик «убит»), тоже — предварительно отбежав, впрочем, на безопасное расстояние — запрыгал и завопил:

— Мама! Мама!

Немолодая воспитательница младшего отделения, клевавшая носом на скамейке, заслышав шум, встрепенулась, хлопнула себя по коленям и принялась озираться, шаря руками рядом с собой, заглядывая под скамейку… Клубок шерстяных ниток она обнаружила почти сразу — им играли в футбол на краю площадки стайка малолетних спортсменов. Воспитательница резво заковыляла к ним, сделав по дороге вынужденную остановку, чтобы отнять у девочек недовязанный шарф, который использовался в качестве скакалки. А вот спицы она в тот день так и не обнаружила: их надежно припрятал в ближайших кустах Валерик Романов, чтобы потом всласть пофехтовать с братом.

Мария Семеновна, улыбаясь, помахала рукой малышам, чуть нахмурилась по адресу воспитательницы, и отошла от окна.

Младшие воспитанники — почти все, за исключением, разве что, новичков — обращались к ней: «мама». И старшие так же называли Марию Семеновну, но между собой. И говоря на встречах выпускников, что это «мама», звучащее из уст детей (лишь по рассказам и телефильмам имеющих представление о настоящей семье), есть высшая награда, которую только может заслужить директор детского дома, Мария Семеновна нисколько не лукавила, не пустословила. Да и кому на этих встречах приходило в голову, что эти ее слова — высокопарность, приукрашивающая действительность? Вероятно, только журналистам, случайно туда затесавшимся…

Мария Семеновна вернулась за свой стол и, стерев улыбку с лица, серьезно и твердо взглянула на того, кто сидел напротив нее.

— Нет, Олег, — сказала она, продолжая прерванный разговор. — Здесь ты не прав. Молодой еще — потому и не прав.

— Не разумею… То есть… не понимаю, при чем здесь мои года, Мария Семеновна? — ответил на это Олег. — Вина не должна оставаться без кары, ибо иначе она перестает быть виной. Суть кары по закону — в поучительстве прочим. Если урожденный дворянин, человек, долженствующий стать элитой общества, презирает закон, какое поученье следует всему обществу? — в спокойном тоне речи Трегрея явно поблескивали стальные нити назидательности, и смотрел он директору в глаза безо всякой робости и стеснения. Будто равный равному.

Марии Семеновне в который уже раз очень захотелось одернуть воспитанника. Почему манера речи этого Трегрея так раздражает? Он ведь не хамит, не хитрит, не пытается оскорбить… Она улыбнулась — немного через силу.

— Боже ж ты мой, Олег, Олег… Где ты такого нахватался-то только? Ты пойми меня: да, с Бирюковой… с Настей случилось несчастье. Которое… — он подняла вверх указательный палец, — является, кстати, следствием ее поведения.

Она встала из-за стола, прошлась по кабинету: немолодая и полная, она двигалась, тем не менее, упруго и быстро.

— Бирюкова и еще две воспитанницы после отбоя, тайно, безо всякого разрешения… уж не говоря об увольнительной, — заново начала Мария Семеновна официальным тоном и тут же с него сбилась, — покинули территорию детского дома… Проще сказать: сбежали. Потанцевать девочкам захотелось в клубе. Как их еще туда пустили — им всем троим по пятнадцать лет! И мало того, надрызгались еще в этом чертовом клубе, как… хрюшки. До такой степени надрызгались, что друг друга потеряли. Эти две… любительницы попрыгать и поскакать добрались к утру домой, а Бирюкова… — Мария Семеновна вздохнула. — О том, что Бирюкова самым прямым и непосредственным образом виновата в случившемся, мы повторять не будем, ведь так? Идем дальше…

Олег ждал, когда она закончит мысль. Потирал переносицу, на которой слабо желтел уже рассасывающийся кровоподтек.

— Пойми меня правильно, Олег, — сказала директор, усаживаясь снова за стол. — То, что произошло, — безусловно, чудовищно. Двое взрослых ублюдков… и маленькая девочка… — она передернула плечами. — Ты ведь понимаешь, что они могли с ней сделать? И — слава Богу — не сделали… Так что, можно сказать, Насте повезло. Ну… условно говоря. Досталось ей, конечно, ого-го как… Так вот теперь самое главное: чтобы Настя поскорее забыла о пережитом, обо всем этом ужасе. Поскорее оставила это в прошлом и жила дальше — нормальной полной жизнью. А ты не даешь ей сделать этого! — закончила Мария Семеновна довольно резко. — Ты толкаешь ее и толкаешь в эту… помойку! Толкаешь своими беспрестанными напоминаниями! Требованиями раздуть эту безобразную историю!

Резкость директора не смутила Олега. Возможно, еще и потому, что он понимал: не настоящая это резкость, неискренняя. Задействованная ради того, чтобы он отказался от своих намерений.

— Не раздуть историю, — сказал он. — Закончить ее. Будьте любезны, Мария Семеновна, предоставить мне и Насте увольнительные для визита в полицейское отделение. Вы ведь сами разделяете справедливость моих слов. Вы просто боитесь, — добавил он. — Разве не так?

— О, боже… — вздохнула директор и снова встала из-за стола, подавив очередной приступ раздражения. Прошлась по кабинету, остановилась у зеркальной створки шкафа, сложив руки на животе. В отражении она видела Олега Гай Трегрея, нового воспитанника детского дома номер четыре города Саратова. Он сидел прямо, руки положив ладонями вниз на стол перед собой. «Как сфинкс», — невольно подумала директор детдома. На лице парня читалось ожидание — не волнительное, когда человек терзается мыслями о том, что же ему ответят, и заранее подбирает новые доводы для возражений. Это было ожидание спокойное. Парень сказал все, что считал нужным. И был уверен, что рано или поздно добьется своего.

«Вы просто боитесь…» — проговорил он. Разумеется, она боялась. Не за себя. За своих воспитанников. За тех, кто радостно приветствовал ее: «Здравствуй, мама!» И за тех, кто называл ее мамой только в мыслях. И всегда смотрела на любую проблему с позиции: как бы не стало хуже — им. Кому, как не ей, знать о том, что в схватке власть имущего с бессильным никогда не побеждает последний. Будь тысячу раз прав бессильный и тысячу раз неправ власть имущий. Все, на что может рассчитывать бессильный — отстоять великими боями малый осколочек своей правды. И то, если ему позволят.

И, разумеется, она прекрасно понимала, что Олег — прав.

Ух, как она ненавидела всех тех, кто покушался на здоровье, честь и благосостояние ее питомцев, нынешних и бывших. Ненавидела всех тех, кто принципом существования положил для себя выискивать среди окружающих слабых, робких и малознающих — с тем, чтобы вгрызться в их жизни и вырвать себе кусок пожирнее. Сколько раз она — в достопамятные девяностые — скрепя сердце подписывала мутные ведомости и накладные представителям откровенно подозрительных благотворительных организаций (черкните подпись, Мария Семеновна, вашим деткам разве двести килограммов макаронных изделий не требуется?). И она «черкала», хотя в бумагах фигурировали никакие не макаронные изделия, а строительные материалы или транспортные средства — куда деваться, если деткам действительно тогда требовались макароны. Сколько она воевала (и по сей день воюет) с чиновниками, тасующими ордера на квартиры, полагающиеся выпускникам детдома, — тасующими так ловко, что добротные жилплощади исчезали невесть куда, а ребятам доставались комнаты в бараках, предназначенных к сносу. Сколько бегала по милицейским-полицейским начальникам, пытаясь хоть чем-то помочь тем из своих подопечных, выпущенных в жизнь, у кого и эти несчастные барачные комнаты отнимали… да вот так точно и не скажешь, кто отнимал: по документам — добропорядочные предприниматели, а по сути — самые обыкновенные мошенники, действующие только не супротив закона, а по закону. Сколько обивала пороги банков, выдававшие кредиты, поручителями в которых выступали ее беспечные, не привыкшие к самостоятельной, ответственной жизни выпускники.

И сколько раз слышала этот ответ — твердокаменно-окончательный, справедливо-жестокий: «А кто им виноват? Они же сами виноваты…»

Виноваты, да. Не поспоришь.

Бесследно исчезнувшая в прошлом году четырнадцатилетняя Света Селиверстова тоже была «сама виновата». Не знала она, что ли, что нельзя верить доброжелательным дяденькам и тетенькам, которые предлагают покататься на машине, поесть мороженого или «просто так» сфотографироваться в настоящей студии? Знала, конечно. Как знали и все прочие воспитанники многих других детдомов, вот так вышедшие среди бела дня в город и обратно уже никогда не вернувшиеся… Мария Семеновна вдруг вспомнила, как огрызнулся на нее дежурный в отделении полиции, куда она примчалась писать заявление: «Да что ж вы идиотиков каких-то растите?! Как вы их там воспитываете у себя? Второй случай в городе за месяц! Здоровые дылды — тринадцати, четырнадцати лет, — а за мороженку на все готовы!» «При чем здесь мороженое?» — закричала тогда, срываясь, Мария Семеновна — и тут же осеклась. За свои двадцать с лишним лет работы в детдоме, она полностью уверилась: невозможно обычному человеку понять, что это такое — с малых лет не иметь родных по крови людей и расти в казенном учреждении. Разве дело в мороженом или в автомобильной прогулке? Дело в том, что детдомовцу чрезвычайно важно почувствовать, что ты действительно интересен и нужен кому-то по ту сторону забора… Никакая детдомовская «мама» никогда не станет воспитаннику истинно родной. Всегда ему будет казаться, что где-то там, в гигантском бурлящем котле мира, рано или поздно обязательно найдется особый, предназначенный только ему одному человек. Ведь еще полгода после исчезновения Селиверстовой старшие девочки шептались о том, что на самом-то деле Светке повезло. Якобы, проговорилась она как-то накануне исчезновения о модельном агентстве, офис которого расположен то ли на Каймановых, то ли еще на каких других сказочных островах. И ждали — вот-вот появится Светка на экране телевизора преобразившейся королевой мирового подиума…

Мария Семеновна развернулась к Олегу. «Что? — спросила она у себя. — Сесть за стол и произнести теперь самой тот сакраментальный ответ — „она сама виновата, и ничего больше тут не поделаешь“? Да по сути я этот ответ уже и произнесла. Только другими словами…»

Она села за стол, и заговорила сухо:

— Свидетели происшествия были?

— Настя запамятовала это, — сказал Олег.

— Она на все сто процентов уверена, что человек, пытавшийся похитить ее, тот самый Елисеев Ростислав Юлиевич?

— Вестимо.

— И кто ей поверит? Девчонка из детдома, жаждущая внимания, придумала остросюжетную историю с явным сексуальным подтекстом, причем главный фигурант истории — респектабельный и широко известный в области человек. Молодой и красивый, к тому же. Всплывет факт пребывания Бирюковой в психиатрической больнице, и… Все. В полиции даже дела заводить не станут. А если каким-то чудом и заведут, то хода этому делу не будет. Мы только зря будет травмировать девочку. И потом… ты-то сам, Олег, считаешь, что Настя… ничего не выдумывает? Понимаешь… этот Ростислав Елисеев — очень большой человек. Известный человек. Меценат, который немалую часть своей прибыли отдает на благотворительность. Сомневаюсь, что он — с его возможностями, с его репутацией и прочим… пойдет на такое мерзкое преступление.

Олег помедлил с ответом.

— И мне сомнительно, — сказал он, — что урожденный дворянин способен на подобные паскудства.

— Вот видишь!

— Но оставить это дело без внимания мы напросте не имеем права.

— Да ничего у нас не выйдет! — воскликнула Мария Семеновна. — При любом исходе пострадаем мы! Мы, а не Ростислав Елисеев! Неужели ты этого не понимаешь, Олег?

— Не понимаю, — искренне ответил парень. — Вы ведь и не пытались еще ничего предпринять, а уже делаете выводы.

Следующую фразу он проговорил быстро и четко, так, словно слышал и воспроизводил ее уже не один раз:

— Практика — есть мера истины. Пока не приложишь старания попробовать самому — ни в чем не можешь быть уверен. Посему все ваши аргументы — суть объяснение вашей собственной боязливости.

Мария Семеновна вдруг подумала, что, наверное, поняла, почему ее — да и не только ее — так раздражает манера Трегрея вести беседу (помимо, конечно, уверенного и несколько даже снисходительного тона). Он произносит вслух то, что обычно оставляют за скобками разговора. То, что и так понятно собеседникам, а потому не стоит упоминания. Но отчего-то получается так, что это нестоящее и становится главным доводом.

— Ну вот… — устало сказала Мария Семеновна после паузы, — какой ты… Прямо не воспитанник, а самый настоящий воспитатель. Эх, Олег, Олег… Откуда ж ты взялся такой? Я иногда думаю… не обижайся, пожалуйста, может, ты и впрямь пришелец из какого-нибудь параллельного мира? — она не целенаправленно сменила тему, это получилось само собой.

— Тутошний психолог, равно как и врачи психиатрической больницы, не разделяют вашего мнения, Мария Семеновна, — безо всякой обиды подтвердил Олег.

— Неудивительно. Дворянское происхождение, двухэтажный особняк с прислугой… Олег, я знаю, что брошенные родителями дети часто выдумывают себе сказочно прекрасное прошлое, и потом эти фантазии так въедаются в память, что… не выветриваются долго. И, тем не менее, они осознают, что эти выдумки — всего лишь выдумки. Какими бы дорогими сердцу они ни были… Я хочу сказать, что подобная ситуация… не такая уж и ненормальная. Меня беспокоит только, что обычно, повзрослев, дети забывают о своих фантазиях. А ты ведь, Олег, уже не ребенок.

— Как мне и было рекомендовано, я посещаю психолога ежеденно.

— Да… Я говорила с Илоной Давыдовной. Твоя речь меняется, становясь более… естественной. Только заслуга в этом вовсе не Илоны Давыдовны, а твоя собственная. Ты работаешь над собой сам. А на сеансах психоанализа молчишь о своем прошлом. Не нужно закрываться от психолога, она хочет тебе помочь.

— Изначально я изволил предупредить Илону Давыдовну: я не могу говорить с ней о том, о чем не имею права.

— Ну вот, и я о том же! — рассмеялась Мария Семеновна. — Впрочем, — посерьезнела она, — кем бы ты ни был, в психушке тебе не место. Когда Настя, рассказывая о тебе, поведала мне о тамошних порядках… — директор непроизвольно фыркнула, словно от внезапного озноба. — До сих пор мурашки по телу, когда я вспоминаю, в каком виде тебя приволокли в кабинет к главврачу. А ведь я многое повидала… И рассказам про «сам упал» давно уже верить отвыкла. Впрочем… в таких делах очень трудно что-либо доказать. Выцарапали тебя оттуда — уже хорошо. Нет уж, потерявшиеся дети, не имеющие, куда пойти, ни за что не должны оказываться в таких местах. В тюрьмах, психушках, притонах… — теперь она говорила, будто бы вдруг перестав замечать Олега. — Дети должны жить там, где о них заботятся. Пусть — как могут, но заботятся. И пока я еще в состоянии работать…

Она замолчала. Словно, ненадолго отвлекшись от посетителя, вот только вспомнила, что в кабинете не одна.

— Ну-с, — с несколько преувеличенной бодростью заговорила снова Мария Семеновна, — у вас ко мне все, воспитанник Олег Гай Трегрей? Если это, конечно, ваше настоящее имя…

— Не вы ли уведомили меня, что вскорях я смогу получить паспорт? — улыбнулся Олег. — Теперь поздно сомневаться в подлинности моего имени и моей… новой биографии… Олег Гай Трегрей, — принялся он воспроизводить текст наизусть. — Дата рождения 19… год, предположительно, апрель. Место рождения, предположительно, город Саратов. Данные о родителях отсутствуют. Подкидыш. С месячного возраста воспитывался в Саратовском детском доме номер четыре…

— Постоянно говорю воспитанникам, что врать нехорошо, — выслушав Олега, сказала Мария Семеновна, — и… постоянно мне самой приходится делать это. Что называется, из благих побуждений. Нужны ведь тебе хоть какая-то биография и хоть какие-то документы. Ты ведь далеко не первый, для кого вот так приходится писать жизнь с чистого листа. Если бы не кое-кто из моих выпускников, занимающих не последние места в соответствующих учреждениях… Ладно, Олег. Заболтались мы с тобой. Иди, мне нужно работать. Сегодня хоть и суббота, но рабочее время у нас ненормированное. А ты бы… — отвлеклась директор, — с ребятами, что ли, пообщался? Неплохо бы тебе, Олег, сойтись с кем-нибудь поближе — с мальчишками, я имею в виду. А то, как мне известно, ты ни с кем, кроме Насти, особо и не разговариваешь, — Мария Семеновна невольно усмехнулась сама себе: «Куда ему, такому, со здешними пацанами общие интересы найти?..»

Директор припомнила первый день Олега на новом месте жительства. В детдоме номер четыре для воспитателей давно уже существовало неписанное правило: контакты новоприбывших со своими воспитанниками контролировать как можно строже, конфликты пресекать сразу же по их возникновению, и виновных в этих конфликтах карать моментально и сурово. Все это делалось для того, чтобы новички скорее адаптировались в коллективе, и вероятность побегов (особенно высокая в первые дни пребывания ребенка в незнакомой для него обстановке) снизилась до минимума. «Старенькие» воспитанники — из числа тех, кто в силу своего характера полагал забавным малость потравить-пошпынять новичка, растерянного и оглоушенного резкой жизненной переменой, — памятуя об этом правиле и о мерах, грозящих за его нарушение, волей-неволей вынуждены были встречать новоприбывших доброжелательно. Большинству же ребят лишний раз напоминать о том, что новеньких обижать не стоит, не надо было. Каждый (кого доставили сюда в сознательном возрасте) помнил свои первые часы в детдомовских стенах.

Отлежавшись первый день в медчасти, Олег к вечеру следующего дня, после длительного ознакомительного разговора с Марией Семеновной, появился в комнате отдыха, где в тот момент присутствовал и Евгений Петрович, воспитатель старшего отделения и физрук по совместительству.

— Какие люди! — приветствовал новенького Евгений Петрович. — Помнишь меня, Олег? Это я тебя забирал из дур… из больницы. Как себя чувствуешь? Судя по тебе — нормалек!

Олег общо поклонился и произнес:

— Благодарю вас, со мной все хорошо, — и добавил, здорово удивив и ребят, и физрука. — Будьте достойны.

— И тебе не хворать, — решив пока не обращать внимания на странное поведение новенького, отозвался Евгений Петрович. — Ты как насчет в футбол погонять? Бегать тебе еще не стоит, а на воротах постоять можно.

— Благодарю вас, — снова проговорил Олег. — Но сюминут я предпочел бы заняться другим делом. Извольте проводить меня в библиотеку.

Такого никто не ожидал.

— Эх ты, опти-лапти, — отреагировал физрук.

— Ботан! — восхищенно выдохнул Сергей Жмыхарев, подросток из «трудных», сверстниками называемый чаще Жмыхой. — Вот так ботанище!

— Жмыхарев! — одернул его Евгений Петрович. Потом посмотрел на новенького, озадаченно прикусил губу и сказал: — Прямо по коридору и налево. Только там закрыто. Открывается по требованию, в учительскую надо подниматься. Она на втором этаже, прямо напротив входа с лестницы.

— Премного благодарен, — ответил новенький и, снова поклонившись, покинул комнату отдыха.

— Рано его из дурдома отпустили, — хохотнул еще Жмыха.

А Евгений Петрович направился к Марии Семеновне, чтобы поведать эту историю, присовокупив в конце высказывание, по смыслу схожее с репликой Жмыхарева. «Вполне адекватный парень, — ответила тогда физруку на это директор. — Несколько странноватый, да, опти-лапти. Но, думаю, это пройдет… А что вы предлагаете — обратно его сдавать в психушку?»

Через несколько часов Евгений Петрович опять оказался в кабинете Марии Семеновны. Рассказал он следующее: в столовой неугомонный Сережа Жмыхарев, оказавшись в очереди сразу за новеньким, не устоял от искушения отвесить последнему пендель. В результате чего отлетел от него на несколько шагов, крутясь и размахивая конечностями, прямо как пропеллер. Новенький умудрился как-то предугадать намерения Жмыхарева, полуобернулся и перехватил ногу, которой Сережа хотел его пнуть, резко дернул ее верх, закрутив при этом… «Между прочим, — говорил физрук с плохо скрываемым восхищением, — в другой руке у Олега поднос был, на котором стакан с компотом стоял. Так вот компот даже не расплескался… Сережка сидит на полу, глазами хлопает, все хохочут, опти-лапти. А Олег посмотрел так на него… как на лягушку, и сказал, мол, жду от тебя извинений…»

— После уроков — библиотека или Интернет в компьютерном классе. Нельзя же так… — проговорила Мария Семеновна после паузы, посмотрев на новичка, сидящего перед ней.

— Что дурного в желании постигать окружающий мир? — удивился Олег.

— Да ничего дурного! Не в этом дело! Просто — все в меру должно быть… — директор перешла на шутливый тон. — Видишь же, наши парни только и знают, что в стрелялки резаться, в футбол гонять, трепаться между собой да курить на заднем дворе. Ты бы и увлек их книжками. А они тебя — футболом.

— Хорошо, — вполне серьезно согласился Олег. — Я радостью и охотой исполню ваше пожелание.

Мария Семеновна моргнула несколько раз. Она не поняла, шутит ли новичок или на самом деле намерен развернуть в детдоме воспитательную кампанию.

— Ох, как здорово было бы, если бы это желание и вправду исполнилось, — искренне проговорила она. — Хотя… вряд ли у кого бы то ни было получится ребят книжками увлечь. Скорее всего, это они тебя увлекут… — взглянула на Олега директор, — да как бы и не футболом вовсе… Стара я, наверное, стала… Трудно сейчас работать. Думаешь, побег Бирюковой — единственный случай? Бегают наши воспитанники. Курят. Выпивают даже, и… не так уж редко. Школьные занятия для них — дело десятое. Как уж тянем их учиться — мало что получается. Евгений Петрович пытается физкультурой их занять, да куда там… А ведь он у нас в прошлом спортсмен с мировым именем. А в настоящем — тренер высшей категории. Просто влюбленный в спорт человек. Да… а воспитанники… Как ни пытаемся мы привить им верные жизненные ориентиры, у масс-медиа это получается удачнее, только ориентируют они детей на другое… Да что там говорить! — она снова вздохнула. — Можно подумать, живущие в семьях дети намного лучше. Ну, там хоть родительский пример перед глазами… А здесь… Вчера иду по коридору, навстречу Саша Синицын, уже познакомился с ним?.. Несет в руках куртку. Спрашиваю его: «Куда, мол?» А он мне так серьезно отвечает: «Пуговица отлетела, несу завхозу…» Я ему: «Неужто сам пуговицу пришить не можешь, это же на пять минут дело! Здоровый парень! Пуговицу пришить! По программе трудового обучения должны это проходить. Вот с какой стати завхоз тебе пришивать пуговицы будет?» А он так посмотрел на меня… усмехнулся и сказал: «Да я просто новую куртку возьму, и все. Там их навалом…» Вот так, Олег. Бьемся с подобной позицией, бьемся… Да все без толку.

— Я ведь уже дал вам свое обещание, Мария Семеновна, — просто сказал Олег.

«Он что, серьезно, собирается что-то предпринимать? — испугалась директор. — А впрочем, — вдруг засомневалась она. — Не знаю, где и кто воспитывал парня, но воспитан он безукоризненно…»

— И… как же ты собираешься действовать? — осторожно поинтересовалась она.

— Вестимо, как, — ответил Олег, пожав плечами. — Словесными убеждениями и личным примером.

— Надо же… — усмехнулась Мария Семеновна. — Тогда — ладно.

«Он еще и педагог, — подумала она. — Ну… пусть. Вреда не будет. По крайней мере, ближе сойдется с ребятами…»

— Да и… Извольте написать мне и Насте увольнительные, Мария Семеновна, в самые приблизкие дни, — упрямо напомнил Трегрей. — Для визита в полицейское отделение.

Мария Семеновна потерла пальцами виски.

На этой неделе воспитанник Олег Гай Трегрей заходил к директору уже дважды — с одной и той же настырной просьбой. Мария Семеновна собиралась уже, как и в прошлые посещения, отправить Олега восвояси со словами: «Никаких увольнительных, не морочь мне голову, Трегрей» — при этом внутренне удивляясь тому, почему этот парень не плюнет на формальности и не попытается попросту сбежать в город, если уж ему так приспичило — но сегодня отчего-то задумалась. Странный вышел сегодня разговор у нее с воспитанником. Вдруг Мария Семеновна не то что подумала — почувствовала, что Олег не столько хочет добиться разрешения на выход в город, сколько убедить ее, директора детдома, в необходимости написать заявление в полицию. А что, если на самом деле получится?..

— Это очень серьезное решение, Олег, — проговорила Мария Семеновна. — Самые серьезные решения приходится принимать, когда дело касается не тебя, а других людей… В любом случае, если кто-то куда-то и пойдет что-то писать, то только со мной. Понятно?

— Вестимо, — ответил Олег. И, поднявшись, в странной своей манере по-военному коротко поклонился.

### Глава 2

— Недолго им гулять осталось. Повяжем в ближайшем времени. Почему так говорю: действуют уж больно нагло. Лиц не скрывают, на дело идут практически в открытую. Хотя отпечатки уничтожили профессионально, да и сработали быстро и ловко…

Старший лейтенант Никита Ломов замолчал, потому что почувствовал: сидящий напротив него Николай Степанович его не слушает.

Сцепив руки на коленях, Переверзев сидел ссутулившись, вперив взгляд в пол.

— Наверняка гастролеры, — заговорил снова Ломов. — В последнее время в городе преступлений с таким почерком не совершалось. Видно, недавно в гости к нам прибыли.

Переверзев и на это никак не отреагировал. Вот уже минут десять, наверно, он сидел так — не двигаясь, весь сжатый, словно стянутый невидимыми путами, какой-то потемневший и уменьшившийся. Никита, пока вел допрос, прямо-таки заставлял себя смотреть в глаза отставному прапорщику. Ломов знал такой взгляд, встречающийся у многих потерпевших: боль, недоумение и растерянность были в этом взгляде. Но одно дело — допрашивать чужого человека, все случившееся с ним воспринимая материалом для работы, и совсем другое — когда через стол от тебя сидит тот, кого ты давно и хорошо знаешь. Невольно переносишь на себя его несчастье, подспудно примериваешь: «А если бы и со мной так?..» А от таких мыслей кому угодно сделается жутко.

Впрочем, все, что от него требовалось, Николай Степанович рассказал четко и дельно; правда, голосом отстраненно глухим, механическим, точно говорил не о себе и своих родных, а о совершенно посторонних людях. Когда вопросы у Никиты иссякли, Переверзев застыл на стуле. Будто аппарат, отработавший необходимые действия.

— Найдем мы их, Степаныч, — негромко выговорил старший лейтенант. — Никуда они от нас не денутся. Пробьем по смежным регионам, узнаем, откуда прибыли, кто такие… Явно эти твари недавно в городе. Только начали свою «серию».

Переверзев молчал.

— Ты бы шел домой, — неуверенно сказал Ломов. — Если что вдруг — я сразу же тебе сообщу.

Николай Степанович пошевелился, поднял голову.

— Понимаешь, Никит, меня тогда как сердце позвало домой, — безжизненно выговорил он. — Вот потянуло и все. Приезжаю, открываю дверь: что такое? Свет включен, телевизор бубнит, а в гостиной никого нет. Времени — около часу. На кухне они, что ли, чаевничают? Только на кухню двинулся, из спальни мычание какое-то… Я туда свернул. А там… Понимаешь, вся кровь, какая во мне была, в голову ударила. Стою, башка гудит, глаза распирает. И двинуться не могу. А Ленку я даже не узнал поначалу… Лицо все распухшее, красное. Ноги голые, все в синяках… и кровь… Кусали ее зверюги эти… А Тамара. Врачи скорой, когда приехали, сказали: еще бы несколько минут — и все. Вроде как внутреннее кровотечение у нее. Сразу на операционный стол.

— Живы ведь все остались, — глядя на свою руку, выводившую бессмысленные кривули на чистом лице бумаги, произнес Никита. — Это… большое везение. Легко могли бы прирезать, чтобы свидетелей не осталось.

— Как будто это меня изнасиловали, — проговорил Переверзев. Он, видно, и сейчас не слушал старлея, говорил будто сам с собой. — Как будто надо мной надругались… Как же так можно, а? Да пусть бы лучше квартиру спалили, а их не тронули…

— Ты бы… шел домой, Степаныч, — снова предложил Никита. — Отдохни. Вон, на себя не похож. Выпей малость, чтобы полегчало. Все уже случилось, ничего не изменишь. И все-таки… могло ведь и хуже быть…

Он и сам соображал, что говорит ерунду, но ничего другого в голову не приходило. Да в подобных случаях редко кому что толковое приходит в голову, поэтому обычно и говорят — одну и ту же ерунду. Ломов мельком глянул на Переверзева, и вдруг остро почувствовал, как тому не хочется идти домой, не хочется оставаться наедине с самим собой. Жена и дочь в больнице, квартира до сих пор хранит следы произошедшего (тут уж как не прибирайся, все равно останется что-то, что будет напоминать о страшном событии).

«Навалилось на мужика, — подумал Никита, мучаясь от того, что Николай Степанович до сих пор находится в кабинете, распространяя волны тоски и безысходности — ощущаемые до того ясно, что Ломов едва справлялся с желанием встать и открыть настежь окна и двери. Будто сквозняк способен разогнать черные эти волны. — Сначала увольнение, теперь — вот это…»

Несмотря на то что отставной прапорщик никому не говорил об истинной причине своего увольнения, все отделение уже было в курсе, с кем именно его угораздило схлестнуться, и даже — откуда звонили Рыкову, требуя Николая Степановича наказать. Черт его знает, каким образом распространяются подобные слухи.

— Да… — сказал Переверзев, поднимаясь, — пойду…

Он вытащил сигареты, прикурил (Никита в который раз отметил, как дрожат его руки). И, ссутулившись еще резче, замер у стола. Что-то мешало ему уйти.

Ломов тоже встал — как бы проводить Переверзева.

— Степаныч, — сказал Никита, — ты же сам понимаешь, никто от такого не застрахован. А я тебе обещаю: все, что от меня зависит, сделаю, но гадов этих найду. Михалыч твое дело на свой учет поставил. Велел ему напрямую обо всем докладывать. Понимаешь?

— Ага, — кивнул Николай Степанович как-то невнимательно. — Ну, пока…

Уже у двери он обернулся… И вернулся обратно к столу.

— Я вот, что думаю, — заговорил он. — Если работали профессионалы, какого черта тогда они ко мне полезли? Профессионалы без наводки редко работают. Что у меня брать-то? Мы давно в том доме живем, все знают, что бриллиантов у меня нет.

— Так, — терпеливо проговорил Никита. — Я же тебя спрашивал, может, мстит кто-то? С кем по работе пересекался. А ты сказал…

— Да с кем я пересекался-то по работе?! — перебил его Переверзев. — Я с шушерой одной пересекаюсь. Ты вот почему меня уволили, слышал? — напрямую задал вопрос он.

— Ну-у… — даже несколько растерялся старлей. — Погоди… Ты что, на Елисеева думаешь? — он невольно усмехнулся. — Брось, Степаныч, ему это надо, что ли? Фигня какая-то… Он… извини, конечно… но это не его уровень. Я тебя понимаю, ты сейчас в таком состоянии…

— Ни хрена ты меня не понимаешь! — с неожиданной злобой выговорил Переверзев. — При чем тут мое состояние?!

— Нет, если ты ведешь к тому, что…

— Я веду к тому, что все версии рассматривать надо! — хрипнул Николай Степанович и смял сигарету в кулаке.

— Ты… успокойся, Степаныч.

Но Переверзев уже потух. Так же быстро и неожиданно, как и вспыхнул. Махнув рукой, он вышел из кабинета.

Оказавшись на крыльце отделения, отставной прапорщик остановился и закурил. Он стоял, потирая ладонью лоб, глядя в землю, морщась от уличного шума. Куривший неподалеку сержант ППСП Нуржан Алиев, увидев Переверзева, неловко потоптался на месте, потом решился подойти к нему.

Они поздоровались за руку.

— Держись, Степаныч, — сказал Нуржан. — Все мужики за тебя переживают. Вот попадутся нам в руки эти упыри — ух!.. — он оскалился и помотал головой.

— Когда еще попадутся они, — устало произнес Переверзев.

Сержант постоял немного, явно придумывая, что еще сказать. Потом, неуверенно улыбаясь, заговорил снова:

— А Монах-то, слыхал, что опять учудил? Его тут чуть не уволили, ты знаешь?.. — Нуржан пересказал отставному прапорщику историю о том, как они во главе с Лёхой Монаховым ходили «учить уму-разуму» странного беспамятного задержанного, и как потом с Лёхой случился припадок безумия. Закончил сержант так:

— На следующий день Монах к Рыкову примчался с какой-то справкой медицинской. Мол, он не виноват, что такое с ним произошло, это все от перенапряжения на службе, от нервов и все такое… Ну, само собой бутылку коньяка притаранил. Полчаса Михалыча укатывал, сам знаешь, у Монаха язык без костей. И тот в конце концов увольнять Лёху не стал. Но выговор влепил, конечно, как без этого… И премии лишат, это как пить дать.

— Это ведь… — вдруг медленно проговорил Николай Степанович, — убийство получается.

— Какое убийство? — не понял Нуржан. — Ты что? Я слышал, все твои живы, в больнице. Ты о чем?

— У Ленки там что-то нарушилось по женской части… И теперь — все, детей больше иметь не сможет. Вот и получается, что те подонки внуков моих убили. Не будет у меня теперь внуков…

Переверзев посмотрел в глаза Нуржану, и у сержанта похолодело под ложечкой от этого взгляда.

— Вот так, — сказал Николай Степанович и, щелчком отправив окурок в урну, пошел прочь.

* * *

…Пятнадцать лет тому назад упаковщица формовочного цеха Энгельсского мясокомбината Ирина Бирюкова долго не могла определиться в выборе отчества для новорожденной дочери, ибо не была уверена, кто же все-таки на самом деле ответственен за факт появления крохотной Насти на свет. Ирка-Пылесос (таковое прозвище получила на районе Настина родительница вовсе не за любовь к домашней уборке) колебалась между тремя вариантами: Николаевна, Сергеевна и Ашотовна. Она совсем было уже склонилась к варианту последнему, как вдруг ей пришло в голову, что самому Ашоту, почтенному отцу большого армянского семейства, эта ее идея вряд ли понравится. Подумав, Ирка-Пылесос решила, что Настя вполне может быть Сергеевной, но тут же вспомнила, как полгода назад супруга вышеозначенного Сергея гнала ее по двору мусорным ведром, вопя при этом: «Чтоб я тебя, шалаву, и рядом с мужем не видела»! Может, тогда — Николаевна? Нет, и Кольку тоже приплетать не стоит, вою потом не оберешься. Он ведь жадный, гад, тут же распсихуется насчет алиментов…

«Напишу просто — Ивановна, — решила Ирка-Пылесос. — Чтобы никто придраться не мог…»

Но и это решение пришлось откинуть, так как вспомнила Ирина двухгодичной давности скандал. Старшая сестра Бирюковой, Светлана, арендовала кафе близ мебельной фабрики, на которой трудилась мастером лакокрасочного цеха — дабы отпраздновать двадцатилетие крепкой и счастливой семейной жизни. Пригласила и Ирину — тогда Ирку-Пылесос еще приглашали на семейные торжества. За столом Бирюкова-младшая, которую изнутри подсасывал злой червячок зависти, все хихикала, подталкивая локтем сидящего рядом пузатого и красноносого Иван Анатолича, Светланиного мужа, отпуская шуточки на тему: «Как это — за двадцать лет и ни разу налево не сходил? Ну, признайся, Анатолич, ведь было же, а? Ты ж по снабжению работаешь, командировки каждый месяц. А в командировке и погулять не грех, какой же командировочный не гуляет?..»

Иван Анатолич пыхтел и хмурился, конфузясь.

Ирка знатно выпила в тот вечер. И когда постепенно подогревавшийся праздник вскипел разудалыми танцами, вдруг оказалась, наскакавшаяся и потная, в туалете — в компании с Иван Анатоличем, который, уже нисколько не сконфуженный, словами и действием выражал явное желание подтвердить мнение Ирины о своем моральном облике. Правда, Иван Анатолич не преуспел. Бдительная Светлана начала поиски куда-то исчезнувшего супруга, быстро определила место его дислокации и, поняв, что Иван Анатолич в туалете не один, пошла на штурм… Что было дальше, Ирина помнит не очень отчетливо. Единственное, что сохранилось в памяти, это как она спасается бегством, теряя туфли… А вслед ей несется визг Светланы: «Кто додумался ее рядом с Ваней посадить?..» После того юбилея сестры больше не встречались.

«Нет, — припомнив эти события, сказала себе Ирка-Пылесос, — Ивановной тоже нельзя. А то еще решат, что мы до сих встречаемся… Надо вот как сделать! — осенило вдруг Ирку. — Надо дать Настьке отчество не по имени мужика, с которым у меня когда-то что-то было!»

И принялась Ирка-Пылесос перебирать известные ей мужские имена. Часто встречающиеся «Александр», «Владимир», «Денис», «Василий», «Петр» и прочие она отмела сразу.

«Эдуард? — размышляла Ирина. — Не пойдет… Эдик Маслов из третьего подъезда на восьмое марта заходил, это все знают. Игнат? Тоже не пойдет. Игнат Альбертович, наладчик наш, два раза на дачу приглашал, когда жена его болела. О, Альберт!.. Нет, ни в коем случае. Альберт Гамлетович, брат Ашота… Да и еще, кстати, заодно: Роберт Гамлетович, Артур Гамлетович, Арнольд Гамлетович, Ричард Гамлетович… и сам Гамлет Ромуальдович, прыткий старичок…»

Долго мучилась Ирка-Пылесос, пока, наконец, ход мыслей ее не был прерван звонком в дверь. Явился в гости сантехник с нестоящим внимания именем Федор — Ирка познакомилась с ним два дня назад, когда у нее прорвало трубу в ванной. Федор был настроен меланхолически и философски. Поставив на стол початую бутылку водки, он проговорил со вздохом:

— Жизнь наша… Вот, смотри, Наташка…

— Я — Ира.

— Смотри, Ирка, комар, да? Шлепнул по нему — и нет его. Всего-то и пожил пару минут. Вот и мы живем — тоже две минуты.

— Это как? — не поняла Ирина.

— А так. По сравнению с космическим бесконечным пространством. Две минуты. А, может, и того меньше. Это я сегодня по телеку передачу смотрел. Поп выступал. Отец… как его?.. Отец Амвросий, вот!

«Амвросий! — как ударило Ирину Бирюкову. — Точно! Вот оно! И никто не придерется. Анастасия Амвросиевна… А что, красиво звучит. Так и запишем…»

Впрочем, сама Настя ничего этого не знала. Мама Ира исчезла из ее жизни, когда Насте исполнилось три года. Повстречала Ирка-Пылесос какого-то мужичка из Норильска, которого невесть каким ветром занесло в Поволжье. Мужичок по достоинству оценил темперамент новой подруги и позвал ее с собой — на Север. Настю Ирина отвезла в саратовский детдом, предупредив директора Марию Семеновну, что — самый крайний срок — через полгода вернется за дочерью. Мол, обжиться надо на новом месте. Излишне говорить, что больше Мария Семеновна Ирину Бирюкову не видела. А у Насти от того переломного периода жизни осталось только одно воспоминание: когда кто-то ее спрашивал о том, где же ее мама, она неизменно и серьезно отвечала фразой, которой ее научили в первый же день пребывания в детдоме более старшие воспитанницы. «На ней волки в овраг срать уехали», — говорила малышка Настя. Для нее самой это объяснение маминого отсутствия звучало успокаивающе. В овраг — это ведь не так далеко. Да и само вышеозвученное мероприятие обычно много времени не занимает. А значит — мама скоро вернется.

Но маму, равно как и других своих родственников, Настя так больше и не увидела. И получила Настя от родительницы в наследство только диковинное отчество да манеру легко и беспечно плыть по течению жизни — куда вынесет. Она росла в детдоме, как и все остальные дети — постигая реальность большого мира через кривую призму телевидения и рассказы других детей, основанные, как правило, на тех же телеисториях. Информацию, предоставляемую педагогами на занятиях и внеучебных мероприятиях, воспитанники в большинстве своем расценивали как мало имеющую отношение к действительности. Уж очень не похоже было то, как понимался мир авторами учебников и книг, обязательных к прочтению, на то, о чем горланил с утра до вечера неизмеримо более простой и понятный телевизор. Воспитатели-педагоги видели эту разницу опасной трещиной, которую не всем выпускникам дано будет преодолеть, не провалившись. Поэтому занятиям, посвященным основам социальной адаптации, уделялось немалое количество учебных часов. Но… что такое были эти часы? «Все равно как рыбок, живущих в аквариуме, время от времени выпускать поплескаться в бассейн — дабы подготовить к вольной жизни в море, — говорила на этот счет Мария Семеновна на последнем педсовете. — Из всех воспитанников хорошо если десятая часть воспринимает эти занятия должным образом. И то… на уровне отвлеченных понятий. Дети с пеленок привыкли к тому, что все блага даются даром. И что, если чего-то не хватает, нужно требовать. Потому что им — обязаны. К сожалению, очень трудно привить им понимание того, что вне стен детдома эти правила не действуют… Взять вот старших девочек. Абсолютно убеждены в том, что смазливой мордашки и умения жеманно складывать губки и закатывать глазки вполне достаточно для обеспечения себе благосостояния. И не думаю, что это чудовищное… из ряда вон выходящее происшествие с Бирюковой хоть кого-то из них в этом разубедит…»

В этом Мария Семеновна не ошибалась. Воспитанницы старшего отделения воспринимали случившееся с Настей Бирюковой не как нечто ужасное, а как вполне приключенческую, сдобренную изрядной порцией романтического сиропа историю. Главным героем которой являлся новичок Олег Гай Трегрей.

* * *

На заднем дворе, громко называемом воспитанниками детдома «садом» (где росли только несколько тополей и яблонек), у одной из двух наличествовавших там скамеек (одна традиционно «пацанская», другая, соответственно, «девчачья») собрались девочки из старшего и среднего отделений. Полдюжины «карасей» — так величали мальчишек-младшеклассников — тоже вертелись вокруг «девчачьей» скамейки, привлеченные темой разговора.

— А видали, что он на физре выделывал? На брусьях? Евгеша опупел. «Где, — говорит, — ты занимался? Кто тебя тренировал? Я такие упражнения вообще первый раз вижу…»

— Да, а Евгеша-то у нас — сам гимнаст, мастер спорта. У него одних кубков две полки, а медалей…

— А англичанка-то вчера!.. Помните? «Что ты мне говоришь, я половину слов не понимаю»! А Пузырь с задней парты: «Я тоже так могу, как новенький»! И пошел белиберду нести. Вот ржач был!

— Настен, а правда этот Олег в психушке одному санитару ноги и руки переломал, когда тот к тебе полез?

— А я верю! Как он на брусьях крутился — куда там Джекки Чану. И мышцы у него, у новенького, вон какие… Да, Настюх?

— А правда он заграницей вырос? И у него батя реально международный шпион?

— А что вы хотите, если батя шпион, новенький по-любому в специальной школе, где юных шпионов готовят, учился. Там и не таким штучкам учат. Как в фильме «Дети шпионов», да? Настен, ну скажи!

— Настюх, а он в психушку спрятался, потому что за ним спецслужбы следят, да?

— Насть, а Насть! А правда, он поклялся, что никому тебя в обиду не даст?

— А вы уже целовались?

— Ты что! Ему на самом деле только четырнадцать, а выглядит он так — на семнадцать, — потому что ему особые препараты вводили.

— Настюх, а ты передатчик его уже видела?

— И какой у него передатчик? Нормальный?

— Заткнитесь вы, дуры! Чего ржете? У Насти с новеньким реально ведь отношения. Скажи же, Насть?

Настя только и успевала, что оборачиваться на каждый вопрос и поддакивать либо отмахиваться — в зависимости от степени серьезности вопроса. Все, что она могла рассказать, она уже рассказала. Все, на что хватило фантазии допридумать, допридумала. Она прекрасно понимала, что все эти смешки-дразнилки, которыми ее бомбардируют, лишь форма выражения почтительной зависти. Кукольное личико ее сияло. Изредка она кидала делано-равнодушные взгляды в сторону второй, «пацанской» скамейки, оккупированной старшими пацанами. Взгляды эти предназначались Сереже Жмыхе, который пару-тройку недель назад считался «ее парнем», но еще до известного происшествия с самовольной ночной отлучкой в клуб отказался от этого статуса — то бишь, попросту подло Настю «бросил». Девушка была уверена, что коварный Жмыха теперь скрытно страдает от своей опрометчивости. Градус популярности Насти взлетел до самого верхнего предела, да и новый парень Олег (никто из воспитанников не сомневался, что у новенького с Настей действительно «отношения») куда как круче этого несчастного Жмыхи.

— Идет, идет! — загомонили, приглушая голоса, девчонки. — Вон, Насть, смотри, твой идет!

Настя, как от нее и ожидали, кокетливо надула губы и чуть подалась навстречу приближающемуся Олегу.

Проходя мимо «пацанской» лавочки, Олег чуть замедлил шаг и поклонился. Ему не ответили, но в спину кто-то недоброжелательно процедил: «Выделывается, сука…»

Девочек Трегрей также приветствовал коротким поклоном.

— Я вдругорядь посетил Марию Семеновну, — сказал он, обращаясь к Насте. — Может статься, что уже в понедельник мы отправимся в полицейский участок.

— Хорошо! — улыбнулась ему Настя. По тону ее голоса было, впрочем, понятно, что причина предстоящего похода к полицейским ее мало интересует.

Олег, наклонившись, внимательно взглянул Насте в глаза.

— Сонливость и головная боль не беспокоят ли еще? — спросил он.

— Да все нормально! — махнула рукой девушка и, наверное, чтобы подтвердить истинность своих слов, помотала головой. — Ты садись с нами, чего ты стоишь!

— Сожалею, но меня ждут дела, — попытался было отказаться Олег, но со всех сторон затрещали девочки:

— Посиди, чего ты!..

— Какие еще дела?..

— Насть, скажи ему, пусть посидит!..

Олегу тут же освободили место рядом с Настей и чуть ли не насильно усадили на скамейку.

С «пацанской» скамейки долетело невнятное высказывание в облачке издевательского хохотка. Жмыха — это он отпустил по поводу новенького шуточку — вынул из кармана пачку сигарет и демонстративно закурил. Вслед за ним закурили еще несколько мальчишек.

Олег бросил на них долгий взгляд. Потом перевел взгляд на шепчущихся о чем-то между собой «карасей». Между его бровями обозначилась острая стрелка морщинки — видимо, какая-то серьезная мысль пришла ему в голову.

Девочки завязали между собой вялый малозначащий разговор, то и дело прерываясь, чтобы подмигнуть или толкнуть потихоньку Настю: мол, чего ты мямлишь, к тебе он пришел, тебе и карты в руки… Но Настя сейчас, когда они с Олегом были не одни, а напротив, находились в центре внимания, неловко сникла. В больнице, когда у нее никого во всем мире, кроме Олега, не было, или уже здесь, но без чужих ушей и глаз, ей с Олегом было намного проще. Можно было болтать о чем угодно, даже не задумываясь над темой разговора и, честно говоря, не особенно-то вникая в то, что говорит ей он. А теперь диалог не клеился. Никак не шел дальше глупых: «Чем сегодня занимался?» или «Как тебе у нас?»

Кто-то из воспитанниц, прицепившись к последнему Настиному вопросу, заполнила набухающую паузу кокетливым:

— А наши девочки тебе нравятся?

— Вполне, — ответил Олег и совершенно неожиданно обратился к одному из «карасей», увлеченно рассказывавшему что-то группке приятелей.

— Простите, что вмешиваюсь… Вы называете это явление «барабашкой»? — спросил он.

Мальчишка на мгновение смутился.

— Ну да, — ответил он. — Все так называют.

— А еще — «полтергейст»! — авторитетно заявил его собеседник.

— Шумный дух, — перевел Олег.

Настя слегка обиженно насупилась, но Олег успокаивающе пожал ее руку, лежащую в его ладони.

— Когда папку еще не посадили, у нас дома житья не было от этого барабашки, — окрыленный тем, что на него обратил внимание старший, добросовестно принялся пересказывать только что проговоренную историю «карась». — Ночью постоянно посуда звенела. И еще окна часто хлопали. А как-то раз, я помню, я один дома остался, потому что мамка загуляла где-то, а папка ее искать ушел, и на два дня пропал… вот, а я дома был один — очень страшно! То есть, днем еще ничего, днем еще можно жить, а ночью, когда барабашка просыпался, — вообще жуть! Первый день все полы скрипели, как будто кто-то ходил по квартире. И по стенам так — бам-бам… Потом снова — бам-бам… Мне казалось, что это кто-то невидимый головой бьется…

— Свет включил бы, — посоветовал собеседник рассказчика. — У меня вот тоже как-то раз… ночью из-под кровати тихий такой свист… и прямо тянуло свеситься, посмотреть, что там такое…

— Ага, свет включи! Когда у нас электричество давно уже отрезали за неуплату!

— А я бы на улицу выбежал, — тихо проговорил еще один пацаненок. — Там все-таки не так страшно. Чего дома сидеть, дрожать?

— Папка дверь запер, — пояснил рассказчик. — На всякий случай. Два дня я еле-еле выдержал. На третью ночь точно бы из окна сиганул, но мамка вернулась. А папка — только через неделю. Мамка, как пришла, дверь мне открыла, а сама пошла его искать.

— Зачем сигать? — снова встрял пацаненок, советовавший переживать беспутства барабашки с включенным светом. — Простыни можно связать и по ним вылезти. Я так два раза из дома сбегал.

— Мы на седьмом жили, — отрезал рассказчик. — Никаких простыней не хватит. Тем более, у нас только одна и была… Так вот! — перешел он к финальной части. — Мне потом бабки во дворе рассказали: в нашей квартире жила до нас одна старуха. Все время ходила согнутая, в землю смотрела. Все думали, этот… ревматизм у нее. А когда она померла, ее разогнули, и увидели, что глаза у нее… черные-черные, огромные и мягкие, как гнилые яблоки. Потому что ее прокляли, и на кого она посмотрит, тот непременно умрет. Вот она в землю и смотрела. Значит, это она после смерти по нашей квартире гуляла. И сейчас, наверное, гуляет…

«Караси» испуганно притихли. Даже девчонки не сразу начали хихикать.

— Покойная старуха здесь положительно не при чем, — спокойно возразил Олег. — То, что вызывало в тебе страх, есть частный случай феномена эфирных колебаний.

— Ну-у… — протянул один из «карасей», — какой еще феномен? Просто проклятый дух. «Битву экстрасенсов», что ли, не смотрел? Там все очень просто объясняют. Если барабашка завелся, значит, привидение виновато. Или там демоны какие-нибудь…

— Удивительна для меня, — улыбнулся Трегрей, — эта привычка объяснять объяснимое необъяснимым. Действительно, я имел неосторожность ознакомиться с содержанием этого телевизионного проекта… Скажи, как твое имя?

— Виталька… Виталий.

— В твоей семье ведь не было мира, Виталька? — предположил Олег.

Формулировка этого вопроса ненадолго поставила пацаненка в тупик.

— Ну, как… — наморщился он. — Был мир. Только воевали они чаще. Как папка напьется, мамка его метелит. Мамка накидается — от папки огребет. А меня они не били, — Виталька гордо оглядел пацанят, большинство из которых, вероятно, не могли похвастаться тем же.

— Феномен эфирных колебаний — суть побочный эффект психо-эмоционального напряжения, — сказал Олег. Странно, но объясняя это малышам, он вовсе не выглядел высокомерным, как бывало, когда он вынужден был что-то объяснять взрослым. Теперь он был похож на терпеливого учителя. — Выплеск энергии человеческих эмоций создает возмущение эфирных волн в межпространстве, — продолжал он, — которое закономерно возвращает колебания обратно в пространство.

Олег обвел взглядом непонимающе раскрывших рты пацанят и девочек, уже начинавших терять интерес к разговору, и снова улыбнулся.

— Сложно, однако, для вас, — сказал он. — Я ознакомился со школьным курсом физики, но не нашел там упоминания о теории межпространства. Должно быть… — он вдруг смолк, не договорив своего предположения по поводу того, почему это в школах теория межпространства не преподается.

— Это… — неуверенно заговорил, выдвигаясь из-за спин товарищей, светловолосый мальчишка в очках с мутными, захватанными пальцами стеклами, — не очень сложно… Получается, вся злость, которую родители Виталика… ну… выбрасывали в воздух… она просто так никуда не исчезала. Уходила в это… межпространство, а потом обратно — к ним в квартиру. В виде барабашки… То есть, полтергейста.

Мальчишки задвигались.

— Во, Валька, профессор! — шумно одобрил очкастого «карась», который дважды сбегал из дома по связанным простыням. — Дотумкал!

— Благодарю тебя, Валька, — сказал Олег, дотронувшись рукой до плеча паренька. — Вестимо, педагог из тебя куда как лучше, чем из меня.

Очкастый «Валька» смущенно зашмыгал носом, но вернуться обратно, в задние ряды слушающих, намерения не выказал.

— Да не, — сказал Олегу стоявший между Валькой и Виталькой пацаненок с цыпками на подбородке — это обращаясь в первую очередь к нему рассказывал свою историю Виталька. — Не может быть. На понт берешь, да? Если мы маленькие, над нами прикалываться можно, да? Вон у меня мамаша с батей круглые сутки собачились. А когда они уставали, бабка включалась. А уж если бабка заведется, тогда вообще капец всему… Во! — продемонстрировал он давний темный короткий шрам на предплечье. — Клюшкой своей меня саданула. Кровь хлестала, как из крана — я аж сознание тогда потерял… Круглые сутки, говорю, в квартире вой стоял, хоть не приходи домой. Соседи замучились жалобы катать, куда только можно… И ничего. Никаких тебе барабашек с полтергейстами.

— Сомневаться в услышанном — непременное дело, — отреагировал на это Олег. — Но уличать старших во лжи — весьма скверно… — он сделал паузу, вопросительно взглянув на строптивого «карася».

— Ванек его зовут, — подсказал Виталька.

— Изволь послушать, Ванек. Лгать — недопустимо человеку, питающему уважение к себе и прочим. А дворянину — тем паче, — произнес Трегрей построжевшим голосом. — Я никогда не лгу, не солгал и теперь. Дело в том, что возмущение эфирных волн в межпространстве далеко не всегда возвращает колебания именно в тот пространственный статис, откуда истекало психо-эмоциональное напряжение. Но суть феномена эфирного колебания в том, что всякое явление — всякое явление, — подчеркнул Олег, — даже самое малое — возвращается обратно в тот мир, откуда происходит родившее его психо-эмоциональное напряжение.

Все, кто слушал Олега, обернулись к Вальке — очевидно, ожидая от него пояснений.

— Ну… — шмыгнув носом, проговорил Валька, — выходит, кто-то ругается, дерется… или делает что-то плохое… а потом из межпространства всякие страхи являются кому-то другому?

— Приблизко, так, — одобрительно кивнул Трегрей. — И, кстати сказать, чем сильнее напряжение, тем сильнее колебание.

— А если, — вдруг спросил Валька, — хорошие будут, эти… эмоции? Если не страдает человек, а наоборот — радуется? Ему… или кому-то еще из межпространства возвращается хорошее?

— Вестимо.

— То есть… Вот я получил пятерку… ну, не просто пятерку, а — годовую. Порадовался, а кому-то где-то эта моя радость вернулась… Например, этот кто-то пятьсот рублей нашел. Или я — пятьсот рублей нашел.

— Пятьсот за пятерку многовато, — усомнился Виталька.

— Ну, сто… — сбавил Валька.

— Вестимо, — повторил Олег.

— Несправедливо это! — высказалась Настя, давно желавшая вставить свое слово в этот странный и сложный разговор. — Кто-то набедокурит, нашумит, наделает делов — и ему все может сойти с рук…

— А может и не сойти, — серьезно вставил Виталька.

— А хороший человек живет себе, никого не обижает, и тут — на! Валится на него из этого… межпространства всякая фигня.

— А что? — зашумели девчонки теперь, когда разговор вышел на более понятные плоскости. — Разве так не бывает? Сколько угодно. И с хорошими людьми несчастья случаются. Казалось бы, за что? Чем они их заслужили?

— Наш сосед снизу герычем торговал. Полрайона в могилу свел. А сам ничего, не кололся, жил нормально так — особняк себе за городом купил…

— Я вот так считаю: если творишь зло, оно тебе обязательно вернется.

— Да не тебе! А кому-нибудь другому, говорят же! Слушать надо!..

В общем шуме очкастый Валька несмело потянул Олега за штанину новых, выданных при поступлении джинсов:

— А в чем же тогда?.. — спросил он, морщась, чтобы правильнее сложить фразу. — Где же тогда… закономерность? Получается, все на свете — случайно? Ведь правда же несправедливо.

— Вперво, не бывает случайностей, — сказал Олег. — А справедливость… Будь добр к людям и миру, и мир и люди будут добры к тебе — так ли видится тебе справедливость? Кто желает и ждет воздаяния за своеличные добродетели, вовсе не заслуживает справедливости. Лишь понуждая и других быть добродетельными, уча их этому, вразумляя, мы зачинаем путь к истинной справедливости. Понимаешь меня, Валька?

Валька снял очки, протер их подолом замурзанной футболки и, водрузив их обратно на нос, ответил:

— Наверное, понимаю… Если эмоции, которые в межпространстве это… колебают эфир, будут хорошими… Ну, положительными… То и возвращаться в мир будет только хорошее. И, то есть, чем больше добра, тем больше будет… добра. Во всем мире, целиком… А если все эмоции будут положительными?.. — он недоговорил. — Ух ты!..

— Приблизко, так, — кивнул Олег. И улыбнулся парнишке как-то по-особенному… Словно вознаграждая его за то, что он все понял совершенно правильно… И даже, кажется, больше того, чем ожидал сам Олег.

А девчонки уже болтали, кто во что горазд, все дальше и дальше съезжая с темы. Им раньше, чем малышам, надоело напрягать извилины, чтобы понять то, о чем говорил Олег.

— Не, сложно все это, — мотнув головой, высказался Ванек. — И неинтересно. Вот, когда барабашка происходит от привидений всяких или чертей каких-нибудь — тогда интереснее.

— Желаешь интересного? — услышал его Олег. — Изволь… Что я говорил — суть философическое разумение феномена эфирных колебаний. А есть и практическое.

— Это как? — поинтересовался Ванек.

— Люди способны влиять на мир не только физически, но и психо-эмоционально, через межпространство. Это — факт. Но если допустимо влияние несознательное, возможно ли влияние — сознательное? Возможно ли, чтобы возмущение эфирных волн в межпространстве возвращало колебания точно в тот пространственный статис, откуда психо-эмоциональное напряжение и истекало? Невдавне ученые доказали, что возможно.

«Караси» снова притихли. Девчонки вовсю трещали между собой, даже Настя не обращала внимание на то, что говорил Олег.

— Это дело весьма трудное. И объяснять, как все это работает, мне придется долго. Куда как проще показать. Но, если желаете, я попытаюсь объяснить…

— Лучше покажи! — закричали мальчишки в несколько голосов.

— Извольте… Надобно что-нибудь… маловесомое и правильной формы. Ага!

Олег поднялся на ноги и вдруг уверенно направился к «пацанской» скамейке.

— Не будешь ли ты любезен, — проговорил он, остановившись перед настороженно замершим Жмыхой, — угостить меня сигаретой?

Жмыха пожал плечами, хмыкнул, но все же достал из кармана пачку:

— Ну, на…

— Премного благодарен.

Олег огляделся, бормотнув: «Надобна ровная поверхность», — и пошел к врытому между деревьями низкому столику. За ним посыпались «караси», потом потянулись девчонки. Потом, переглядываясь, подошли и пацаны, которые не могли не слышать, как младшие возбужденно говорят о том, что новенький сейчас «что-то будет показывать».

Трегрей положил сигарету на стол. Вытянул над ней ладонь и принялся легонько ею покачивать. Через секунду-другую сигарета шевельнулась.

— Фигня! — громко сказал Жмыха. — Стол толкнул.

Олег уже проделывал ладонью кругообразные движения — сигарета, дрогнув, стала поворачиваться, как стрелка на часах.

— Фигня… — прокомментировал Жмыха. — Он ее воздухом толкает. Рукой-то машет, вот она и…

— Тихо! — пихнул его в бок кто-то из сверстников.

Олег начал медленно поднимать ладонь. И сигарета… оторвалась от поверхности садового стола. Олег поднял повернутую ладонью вниз руку выше головы. Сигарета зависла в воздухе на уровне его лица. Очень тихо стало в «саду».

— Фигня, — шепотом проговорил Жмыха. — Это просто он ее на леске…

Он протянул руку и пошарил ею в пустом пространстве между сигаретой и поверхностью стола, сжал и разжал кулак, словно пытаясь схватить что-то… Ничего не поймав, Жмыха озадаченно хмыкнул и отступил.

На виске Трегрея проступил синеватый зигзаг вздувшейся вены. Лицо сильно побледнело и покрылось мелкими капельками пота. Он медленно, очень медленно обвел рукою вокруг зависшей сигареты и остановил ладонь под ней. И, слегка согнув пальцы, послал сигарету вверх. Выше, еще выше… Она поднималась до тех пор, пока ее не стало видно на фоне сочного синего неба. Тогда Олег быстро перекрестил мизинец и большой палец. Через несколько минут ему на ладонь опустились две половинки переломленной пополам сигареты. Но самое удивительное было в том, что эти половинки плавали в прозрачном облачке из табачной пыли.

Олег стряхнул сломанную сигарету на землю и шумно, с хрипом, выдохнул. Его шатнуло, он ухватился за стол, чтобы не упасть. Впрочем, быстрее, чем он это сделал, его поддержали сразу с двух сторон и сзади — Настя и стоявшие рядом с ним Виталька, Ванек и Валька.

— Как ты это сделал? — изумленно спросила Настя. — Вот это да…

— Вперво, в уме определил по формуле отношение мощности и точки приложения психо-эмоциональных векторов, — заговорил Олег с заметной хрипотцой. — Засим — привел в единство частоту мышечных импульсов и степень психо-напряжения. И послал заряд.

— В межпространство! — восторженно ахнул Валька.

— Подобной природы заряды лишь межпространством и воспринимаемы. Лишь действуя через межпространство возможно обойти физические законы. Я ведь объяснял вам…

— Да что вы его слушаете! — Жмыха первым опомнился от приступа удивления. — Вы что, фокусов никогда не видели? Он же фокусник, этот новенький! А эти ребята еще и не такое могут показать. Он же голову вам морочит! Такие фокусы, когда предметы летают, я сто раз видел! Это очень просто!

— Это очень трудно, — не согласился Олег, повернувшись к нему, — не физически воздействовать на неживую материю. Трудно… настроиться. На психическую систему живого существа: человека или животного — настроиться куда проще.

— Ты что, и с людьми можешь, как с сигаретами? — спросила какая-то девчонка из-за спины Насти.

— Как с сигаретами — не могу, — бледно улыбнулся Олег.

— Ну, ни хрена себе! — оценил кто-то из старших пацанов. — У нас экстрасенс свой появился. Ты, новенький… Олег… ты экстрасенс, что ли?

— Отнюдь. Умения, которыми обладаю я, способен постичь любой. Это называется восхождением на Столп Величия Духа. Восхождение подразумевает три ступени.

— Какие? — жадно спросил Виталька.

— Первая ступень: познать свое тело, подчинить себе свое тело, стать полным его хозяином. Вторая ступень: обучиться контролировать разум и эмоции. Третья ступень: сложив в единое эти умения, изучать основы применения теории феномена эфирных колебаний практически. Если пожелаете, я могу побеседовать с Евгением Петровичем, дабы он дал позволение постепенно вводить в учебную программу по физической культуре упражнения из специального комплекса упражнений. Так мы зачнем восхождение на первую ступень. Кто желает?

«Караси» взметнули руки вверх одновременно. Пацаны постарше поднимали руки вразнобой. Подняли руки даже кое-кто из девочек (и Настя в их числе). Последним, словно нехотя, показал ладонь Олегу Жмыха.

— А всем обязательно первую ступень проходить? — раздвинув впереди стоящих, к Олегу пробрался крепкий парень в майке без рукавов — чтобы всем были видны мускулистые плечи. — Здорово… Меня Боряном зовут. Я вот не пью и не курю, и хозяин своему телу. Значит, мне уже сразу на вторую, наверно, можно. Глянь!

Не дожидаясь ответа, он шагнул к яблоне, на рогулях ветвей которой ровно лежал металлический прут, выполнявший, видно, функции перекладины на турнике. Подпрыгнув, Борян повис на пруте на правой руке и, левую заложив за спину, с кряхтеньем, дважды подтянулся. «Караси» восхищенно зашелестели.

— Во, — спрыгнув, сказал удовлетворенный произведенным эффектом парень. — Каждый день тут занимаюсь, утром и вечером. Я не в том смысле, что такой крутой и лучше других. А в том смысле, что мне в армию скоро. Ну, чтоб быстрей все ступени пройти, короче. А то не успею.

Олег, кажется, уже полностью оправился от последствий перенесенного напряжения.

— Не имею права и не буду вам лгать, господа… — сказал он.

— Господа! — глупо хихикнул кто-то из старших пацанов, но его тут же заткнули его же товарищи.

— …что каждый из вас вскорях сумеет делать то, что умею я, — не обратив внимание на весельчака, продолжил Олег, — обучение весьма трудно и долго. И я постиг его еще не полностью.

— А сколько обучаться? — опять перебили его, и на этот раз Трегрей отвлекся, чтобы ответить:

— Приблизко, пять-шесть лет.

— У-у-у… — разочарованно заныли сразу несколько ребят. — У нас занятия в школе до конца июня, а потом по летним лагерям будут развозить… Шесть лет — это долго…

— Да, — подтвердил Олег. — Но разве результат того не стоит? Покуда хватит у меня сил и времени, я буду обучать вас. Но… не могу не предупредить, что задерживаться в детском доме на столь длительный срок я не намерен.

— У тебя и не получится, — сказал Борян. — Тебя в старшее отделение записали, да? Через год — армейка.

— Но я могу указать вам путь, следуя которым, вы рано или поздно добьетесь желаемого. В первую голову, дабы полностью подчинить себе свое тело, вы должны отказаться от привычек, это тело разрушающих. Я говорю об употреблении сигарет и алкоголя.

— О, лекции пошли. Да ни черта это никакое не умение, а просто фокусы! Сначала замануху кинул, а потом на попятный — семь лет, мол, учиться! Я вас, мол, не научу, а просто на путь наставлю… — хмыкнул Жмыха. — Пацаны, это его наверное Семеновна запрягла, чтоб он насчет здорового образа жизни пропаганду разводил! Не зря он у нее в кабинете всю дорогу трется! — теперь ему дали договорить до конца.

После финального заявления Олега большинство ребят поостыли в своем намерении учиться, предпочтя, вероятно, как и Жмыха, замаскировать страх перед трудностями объяснением, что новенький все-таки обычный фокусник. Наверное, если бы Трегрей предложил именно в этот момент объявиться желающим начать восхождение на первую ступень, руки подняли бы далеко не все. И Олег явно понимал это. Но почему-то возражать Жмыхе не спешил.

— Ты на мой вопрос-то не ответил, — напомнил Борян. — Мне уже на вторую ступень можно, а? Я ведь телом-то своим полностью владею, как ты и говорил.

— Не владеешь, — спокойно ответил Олег.

— Как это? — удивился парень. — Да я любого здесь положу! Ты чего, братан?!

— Вам приходилось слышать о случаях, когда люди в экстремальных ситуациях совершали такое, чего в обычной жизни не могли повторить? — задал неожиданный вопрос Олег.

— Это когда бабулька поднимает машину, под которой ее сын лежит, у которого домкрат сломался? — сказал Борян. — Недавно по телику показывали. Ну, типа, да, слышали. И что?

— Когда вы будете уметь активировать скрытые резервы организма по собственному желанию и в любое время, — ответил на это Трегрей, — это и будет означать, что вы взошли на первую ступень.

— В смысле? — нахмурился Борян.

— Показываю, — сказал Олег.

Он подошел к импровизированному турнику, подпрыгнув, снял с рогулек металлический прут, и без видимых усилий согнул прут так, что концы его перекрестились. Потом коротко выдохнул и завязал прут узлом.

Эта демонстрация произвела на зрителей гораздо более сильное впечатление, чем предыдущая — с сигаретой. Борян взял металлический узел и принялся обалдело вертеть его в руках. Попробовал было разогнуть, но не смог внести в полученную фигуру даже незначительные изменения.

— И это — только первая ступень? — охнул он.

Олег подтвердил его предположение:

— Первая. Самая простая. Требует лишь года или двух лет обучения.

Некоторое время ребята перешептывались и переглядывались. Наконец кто-то из старших пацанов проговорил:

— Не, ну если год или два, то еще можно попробовать…

Жмыха пренебрежительно покосился на высказавшегося и достал пачку сигарет. Затем подбросил ее несколько раз на ладони… и, пожав плечами, спрятал обратно, так и не раскрыв.

### Глава 3

Самым страшным было — осознание собственной беспомощности. За последние двое суток отставной прапорщик ППСП Николай Степанович Переверзев столько раз слышал это долженствующее быть успокаивающим: «Все уже случилось, ничего не изменишь, хорошо, что все живы остались», что и на самом деле начинал находить в этой фразе некоторое утешение. Действительно, обошлось ведь без жертв. А могло быть и намного хуже: Николай Степанович мог вовсе лишиться семьи. Но мысль, неожиданно обжегшая его на крыльце родного отделения, снова все перевернула. Эти… недочеловеки ради собственного минутного грязного удовольствия, справленного походя, как бы… в порядке необязательного бонуса, оторвали кусок его будущей жизни. Ту часть, в которой появились бы его, Николая Степановича, родные внуки… Теперь Переверзев почему-то очень ясно представлял этих карапузов, которым уже никогда не суждено появиться на свет — пухлощеких, с прозрачными пузырями на губах, что-то бессмысленно и забавно лопочущих…

И фраза: «Ничего уже не изменишь…» — приобретала теперь иной, зловещий смысл.

Ну, поймают этих гадов рано или поздно. Раскрутят на максимальное количество эпизодов, осудят. На сколько? Если мокрухи за ними не обнаружится, то лет на семь-восемь. Ну, может, больше, но не намного. Они отсидят и выйдут. И по давней традиции, которую сам Переверзев до недавнего времени считал справедливой, будут оскорбляться, когда им начнут тыкать в нос их судимостями. Мол, чего об этом говорить, за это мы уже полностью расплатились… И все. И весь мир, кроме нескольких людей, которых сотворенное этими сволочами зло коснулось, будет считать, что счет покрыт. И они сами, подонки, тоже будут так считать. А какое наказание для них было бы совместимым с содеянным? Тотчас Переверзев нашел ответ на этот вопрос: чтобы злодеи полностью поняли и почувствовали, что на самом деле совершили, чтобы так почувствовали — до последней капельки, от начала до конца…

Николай Степанович шел по улице, медленно и прямо, глядя себе под ноги. Люди обходили его, но он их не видел, как не чувствовал и жарящего сверху солнца. Что теперь делать? Как все исправить? Ему хотелось выть, кричать, орать так, чтобы его услышали как можно больше людей. Чтобы вняли этой невыносимости, мучающей его.

Он вдруг остановился, ударенный еще одной мыслью. Очень простой, казалось бы, мыслью.

Совершенное зло всегда больше, чем полагает тот, кто его совершает.

Переверзев снова двинулся по улице. Сунул в рот сигарету, но сразу забыл о ней. Ростислав Елисеев. Да, скорее всего, он не стоит за этим ограблением, погорячился с горя насчет него Николай Степанович. Не станет же такой большой человек размениваться на какого-то прапора, оказавшегося не в то время не в том месте. Но ведь с другой стороны: именно Елисеев в этом ограблении и виноват. Не пристал бы он к девочке — не встретился бы с Переверзевым. Не получил бы по башке. Не уволили бы Николая Степановича из органов, не пришлось бы ему бомбить по ночам. И, значит, в ту ночь находился бы Николай Степанович дома. И не случилось бы того, что случилось. Того, что невозможно теперь исправить. Да, совершенное зло всегда больше, чем полагает тот, кто его совершает.

И нередко — неизмеримо больше.

И сразу отставному прапорщику стало легче. Немного легче. Впереди замаячила конкретная цель, которую он, если очень захочет и постарается, сумеет хоть как-то, хоть чем-то уязвить. Если он пока не может достать тех двух подонков, то этот-то высокопоставленный сопляк на виду.

Дальше Николай Степанович размышлял лихорадочно.

Проскользнуть, прорваться через охрану, пырнуть припрятанным под одеждой ножом. Или шмальнуть из ствола, ствол-то достать не так трудно. Не до смерти, но чтобы на шкуре своей холеной почувствовал.

Нет, не то, совсем не то. Глупо, очень глупо, по-мальчишески глупо. Кто останется заботиться о Ленке и Тамарке? Да и главное — вряд ли поймет Елисеев, за что ему досталось, вряд ли осознает. А если и осознает, то — только он один, больше никто. Для всех остальных он останется прежним глянцевым юношей, перенесшим нападение какого-то психопата, которого из тюрьмы хрен кто и слушать будет.

Журналисты? Это, пожалуй, да. Они всегда с жаром хватаются за подобные сенсации. Но Николай Степанович только представил, как мальчики и девочки, привыкшие поверхностно и невнимательно сопереживать чужим трагедиям, будут выспрашивать у него подробности, а потом эти подробности старательно приукрашивать… и ему стало противно.

Вот если бы знать такого журналиста, который был бы способен искренне вникнуть в то, что произошло с Николаем Степановичем…

Стоп. Да есть же такой журналист! В памяти Переверзева тут же появился образ сухонького подвижного мужчины с лихой молодежной стрижкой, с неизменными рюкзаком через одно плечо и фотоаппаратом — через другое. Витька Гогин, одноклассник! Только, кажется, он уже оставил работу в прессе, причем довольно давно. Ну да ладно, Витьке Николай Степанович все расскажет, а тот посоветует, к кому обратиться, замолвит словечко… Витька — он человек пронырливый, знакомств у него во всех сферах полно. Да и вроде бы, после областной газеты он куда-то в городскую администрацию устроился. В общем, подскажет, с чего начать. И человек он понимающий, хороший, не отмахнется…

Переверзев резко свернул к автобусной остановке, припоминая адрес одноклассника. А, черт, ему же позвонить можно, уточнить! Отставной прапорщик вытащил телефон.

* * *

Витька Гогин оказался дома. Он шумно обрадовался звонку одноклассника (Николай Степанович не стал по телефону объяснять цель своего визита) и пригласил немедленно заходить, прихватив по дороге бутылочку «чего-нибудь покрепче чая». На вопрос Переверзева, не будет ли против жена, Витька жизнерадостно ответил, что никакой жены у него вот уже второй год как нет.

Дверь Николаю Степановичу открыл бородатый толстяк, на шишкообразном багровом носу которого громоздились массивные очки в тяжелой роговой оправе. По округлым плечам толстяка рассыпались черные, с густой проседью, пряди длинных и явно давно не мытых волос. Футболка с надписью: «Хочешь меня, детка? Улыбнись!» была замызгана настолько, что с первого раза надпись прочитать было трудновато. Помимо футболки на толстяке красовались полосатые «семейные» трусы.

«А говорил, что один дома, — неприязненно подумал Переверзев, ступая в тесную и темную прихожую. — А тут тип какой-то ошивается…»

— Колян! — возрадовался толстяк звенящим и подпрыгивающим голосом Витьки Гогина. — Тебя прямо не узнать! Постарел, брат совсем…

— Гога? — изумился Переверзев. — Это тебя не узнать… Ты на кого похож стал? Это ж… надо же, как тебя расперло! А борода! Патлы!..

— Проходи, проходи! — отступал Витька, смешно переваливаясь на кривых волосатых ногах. — Давай на балкон сразу, а то у меня жарко. Где балкон, помнишь?

Где располагался балкон в квартире Гогина (или просто Гоги, как называли Витьку еще в школе), Николай Степанович, конечно, помнил. Вслед за хозяином он прошел через всю квартиру, мимоходом удивившись обилию дорогой техники на фоне обшарпанных стен и унылой мебели еще советского производства. Особенно странно смотрелась громадная плазменная панель, водруженная просто так, без ножки-подставки, на тумбочку с косо повисшими створками и прислоненная к стене. Чтобы панель не сползала, ее удерживали вколоченные в тумбочку пара гвоздей.

На балконе, полутемном от тени нависших над ним тополиных крон, было действительно прохладно. Гога, пыхтя, уселся на низкий стульчик, стоявший у столика, на котором располагался открытый ноутбук, и указал на такой же стульчик у противоположной стенки.

— Давай сначала бахнем за встречу, — распорядился хозяин, доставая из-под столика мутные фужеры для вина.

— Давай, — согласился Николай Степанович, с непрошедшим еще удивлением оглядывая так разительно изменившегося приятеля.

На крытом разнокалиберными кусками линолеума полу балкона рядом с бутылками и фужерами появилась коробка с несколькими ломтиками подсохшей пиццы. Они выпили по первой, сразу же по второй.

— Слушай, — отдышавшись, начал было Переверзев, — я к тебе не просто так…

— Пото-ом! — уверенно остановил его Гога. — Все разговоры только после третьей. Святая традиция, брат!

После третьей Витька заговорил сам:

— Как служба-то?

— Да уволили меня, — дернул плечом Николай Степанович, — я вот как раз с этого и хотел…

— А, — махнул рукой, жуя пиццу, Гога, — произвол начальства, служебные интриги, подковерные игры… Неинтересно, брат. Давай-ка, знаешь, что? Давай-ка еще…

— Куда ты так гонишь? — проворчал Переверзев. — Нас через полчаса ложкой с пола собирать можно будет.

— Да ладно! — беспечно усмехнулся Витька. — Помнишь, как мы на выпускном поспорили, что я пузырь засосу за пять минут, без закуски, без ничего? Ага! Так и получилось, что у всех был выпускной, а у меня не было. Ни хрена не помню. Только звери какие-то мелькали перед глазами… Олени, зайцы…

Губы отставного прапорщика сами собой растянулись в улыбке. Он даже удивился тому, что, оказывается, еще способен улыбнуться.

— Это потому что мы тебя под сцену актового зала засунули, — сказал он. — Где старые декорации к новогодним утренникам хранились.

— Сволочи! — хохотнул Гога. — Засунуть засунули, а достать забыли. Я утром сторожа до икоты напугал.

Выпив, он выдохнул, сощурился на солнечные проблески в тополиной кроне и сладко проговорил:

— Хорошо…

Переверзев неуверенно кивнул. Он впервые за последние дни ощутил себя не то, чтобы хорошо, а… нормально. И ему вдруг захотелось хотя бы пару часов еще не возвращаться в тот жуткий омут. Хотя бы пару часов представить, что все как всегда, и не случалось еще того… непоправимого. А там уж ухнуть в омут… потому что никуда от него не денешься.

— Так ты чем сейчас занимаешься? — крутя в руках фужер с водкой, спросил он Гогу.

— Угадай! — предложил тот.

Переверзев пожал плечами:

— Не знаю. В попы, что ли, подался?

Гога подергал себя за патлы.

— Мимо, — сказал он. И вдруг, настороженно оглянувшись по сторонам, очень серьезно спросил: — Ты слышал, на Улешах труп нашли?

Николай Степанович вздрогнул:

— Ты чего это? Что случилось-то?

— С трупом? Посуду он грел, паскуда, вот, что! — захохотал Гога. — Пей давай, не тормози.

Переверзев опрокинул в себя содержимое фужера.

* * *

Через пару часов несколько осоловевший Витька Гогин, попирая ногами уже две опорожненных бутылки, увлеченно рассказывал:

— Чего я из газеты ушел? Понимаешь, когда я на журналиста учился, то думал, что меня ждет жизнь такая — кипучая, интересная. Расследования там, разоблачения, и все такое. Думал, это как у врачей или у вас, в полиции — реально людей спасать и негодяев наказывать. Влиять, понимаешь, на окружающую действительность, изменять ее! В лучшую, понимаешь, сторону!..

Переверзев слушал, время от времени кивая отяжелевшей головой. Не надеясь даже вставить слово… да пока не очень-то и желая этого.

— Вот сижу я перед ним, — легко перескочив на другой сюжет, говорил Гога, — задаю вопросы обычные: типа — что вас сподвигло на этот поступок, да было ли вам страшно?.. А сам думаю: какого хрена? Парень лежит на больничной койке, бинтами замотанный с ног до головы, обезболивающим обколотый, а все равно вздрагивает и морщится от каждого слова… И ведь отвечает мне. А я продолжаю интервью. И ни мне, ни ему по сути ничего этого не надо. Как будто играем в какую-то игру… бессмысленную. Ведь и без всяких вопросов все понятно: деревня загорелась — помнишь, в тот год жарень страшная стояла? — и парень на своем тракторе несколько рейсов сделал, считай, почти что всех своих односельчан из огня вывез. Поначалу собирался имущество свое спасать, для того и трактор завел, который на отшибе стоял, вдалеке от домов. Ну, а по дороге сосед до него докричался… Так он несколько ходок сделал, пока движок у трактора не отказал. Спрашиваю его: жалеет ли он о своем поступке? Ну, нормальный такой заключительный вопрос, на который есть только один ответ: ни в коем случае, если бы все вернуть назад, точно так и поступил бы. Он, конечно, мне именно это и сказал. Но я по глазам-то вижу: он сказал, чтобы я отстал поскорее. Больно ему говорить, от легких два лоскутка остались… А самому себе, должно быть, он другое говорит… Подвиг, да. По первому велению сердца, да. Иначе поступить не мог — конечно. Но в итоге-то: добра своего не спас, трактор восстановлению не подлежит, собственное здоровье угробил. Что дальше? Доживать на крохотной пенсии по инвалидности. А парню… лет двадцать, по-моему, было. Не женат еще. И какая за него пойдет, когда у него на лице кожа лохмотьями сползает? А? Вот драма-то, брат Колян! Вот — жизнь! А я, получается, так… мимо проходил, на диктофоне кнопочку нажал-отжал, и всего делов. Я и интервью-то это мог бы сам написать, не встречаясь с героем, потому как насобачился.

— А как же эти… — встрял, воспользовавшись паузой, Переверзев, — горячие репортажи? Когда всяких взяточников на чистую воду выводят? Это ж… нужное дело.

Гога нехорошо рассмеялся.

— Нужное, — подтвердил он. — Это точно. Только — кому? Вот, когда тот, кому нужно, команду дает — выводим на чистую воду. А по собственному почину в журналистике ничего никогда не делается. Почему так? Да потому что каждая газетка, каждая передача, журнальчик каждый — созданы на чьи-то деньги. И редактор с самого начала точно знает, о чем можно писать, о чем нельзя. Он ведь тоже наемный работник, как и его репортеры. Журналисты работают по за-да-ни-ю. Ой, да чего я тебе объясняю? Это ж любой ребенок знает!

— Погоди… Это как?.. Да по ящику то и дело кого-нибудь разоблачают. Как же тогда?..

— Так издания не одним-единственным человеком проплачиваются. Спонсоров много, а среди этих дядей полным-полно конкурентов или просто — личных врагов. Это я про региональную прессу говорю. Да и центральная… там то же самое почти. Только масштабы другие. Понимаешь? А нам это все в ином виде представляют. В каком? Вот точно в таком, как ты мне сейчас и описал. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил Николай Степанович с некоторым облегчением. — То есть, чтобы какого-нибудь гада высокопоставленного в прессе обставить, надо его врага найти?

Но Витьке Гогину эта тема уже стала неинтересна.

— А через полгода я в том же районе оказался, в районном центре, — заговорил он. — Зимой дело было. Приехал вместе с областным правительством. Такие визиты — милое дело: сначала официальные мероприятия, концертик какой-нибудь, а потом банкет, после которого журналюг в «газельку» вповал грузят. Так вот, накануне тамошний мэр центральную площадь, на которой высокое начальство обычно выгуливают, в рамках борьбы с гололедицей посыпал таким термоядерным составом, что у нашего губернатора кожа на ботинках полопалась. Понимаешь, у всех делегатов, у журналистов — обувь в порядке, а у губера чуть ли не пальцы наружу торчат. Как он орал тогда, губер! Мои — орет — ботинки, знаешь, сколько стоят?! Больше трехсот тыщ! Ты — на мэра того орет — из своего кармана мне платить будешь! Я еще подумал: сгоряча ляпнул про триста штук, или понтуется просто. Ну что за ботинки такие по цене автомобиля? Ладно бы, у киркорова какого-нибудь, а то губер… в сущности, простой мужик, что называется, от сохи. А потом выяснилось: действительно, где-то в Италии есть такая мастерская — единственная во всем мире! — где изготавливают (вручную, само собой) эксклюзивную обувь. Ну и стоит она соответственно. Почему мастерская — единственная в мире? Потому что реально круто обуваться именно в этой мастерской и ни в какой другой. То есть, люди договариваются за несколько месяцев или даже лет, приезжают специально для того, чтобы с них мерки сняли, потом приезжают еще раз для примерки… Вот, брат Колян, это тоже жизнь. И не поймешь, драма или комедия… Я, например, за все свои сорок с лишним за границу так и не сподобился съездить. И все, что я могу, — это одним глазком в эту жизнь заглянуть. И тут я мимо! Наливай!

Разлив водку по фужерам, Николай Степанович присовокупил к двум опорожненным бутылкам еще одну.

— В общем, побегал я журналистом… сколько?.. больше десяти лет. Надоело, — продолжал Гога. — Получается, люди вокруг заняты своим делом, важным для всех или неважным… или важным для них одних… Кто-то деньги зарабатывает, кто-то людей из огня спасает, кто-то спектакли ставит. А я пристаю к ним со своими тупыми вопросами. Поулыбаюсь, диктофоном пощелкаю, блокнотиком пошеле… это… пошелестю — и бегу к кому-то еще. Так я себе свою жизнь представлял? Предложили в пресс-службу правительства области идти, согласился. Хоть денег заработаю, подумал. Там только год выдержал. Тоска смертная! С девяти до шести в костюме при галстуке, мотаешься вместе с губером и его свитой по городам и весям… И каждый день одно и то же. Тьфу ты! Лучше б действительно на врача поступал. Или в юридический — на следователя. Или в военное училище пошел. Или в пожарники… Уволился на хрен! Несколько лет… чем только не занимался. Торговать пытался. Фильм даже снял… почти. Рекламу делал. Ну, бывало и грузчиком приходилось работать, но это так… Чтобы перебиться какое-то время, когда у меня ничего стоящего под рукой не было. Я, понимаешь, брат Колян… — Витька Гогин качнулся вперед, едва не сверзившись со своего стульчика. — Мне, понимаешь, все это неинтересно было. Потому ничего и не получалось. Я такое дело хотел, чтобы… вот заниматься им и видеть — что я что-то меняю в этой окружающей нас действительности, на самом деле меняю, понимаешь? Чтобы кто-то искренне меня поблагодарить мог за мою работу… Чтобы… как это сказать… не скользить по поверхности, а жить полной жизнью. В самом ее, понимаешь, бурлении. Только… времени, брат Колян, я много упустил… Времени жалко, впустую потраченного…

— Ну а сейчас-то чем занимаешься? — прервал словоизвержения бывшего журналиста бывший прапорщик.

— Сейчас? Наливай еще! А… кончилось… Сейчас я, брат Колян, писатель.

Такого Переверзев не ожидал.

— Ты-ы? — протянул он. — Как это?.. Это что же… Книжки пишешь?

— Ага.

— И их… печатают?

— Издают, да.

— Нет, серьезно, что ли? Ты, Гога, писатель? И… сколько написал уже?

— Двадцать семь книг, — гордо ответил Витька. — За четыре года. Двадцать восьмую пишу.

— Это… — морщась от того, что выпитая водка мешала быстро соображать, подсчитал Переверзев, — получается… по шесть-семь книжек в год. Ни хрена себе собрание сочинений! Через пару лет уже отдельный шкаф покупать придется. А о чем пишешь-то? Детективы, поди?

Гога икнул. Он как-то внезапно начал наливаться опьянением.

— Ос-с-стросюжетная литература называется, — сказал он. — Пр-р… приключенческая. Детективы, ага. Боевики. Фантастика еще. В общем, брат Колян, такие книги, где хорошие парни, если с несправедливостью какой столкнутся, вострят мечи или… заряжают пистолеты. Моментально! И принимаются гвоздить злодеев и в хвост и в гриву. А их женщины честно делят с ними невзгоды и лишения… А не сбегают, — помрачнев, добавил Гога, — с соседями по лестничной клетке в какую-нибудь Ялту… Ну да, ладно, черт с ней… Там все просто и понятно, в книжках моих… вот враги, а вот друзья. Друзья голову за тебя сложат, а не продадут. А злодей — такой злодей, что, когда пишешь, у самого зудит: когда же тебя, гада несчастного, изничтожат! И, конечно, в финале добро, которое вот с такенными кулаками, неизменно побеждает гунявое зло, которое супротив добра оказывается жидковато… Скажешь, банальность и пошлость? А я считаю, что такой мир, где всегда понятно, как следует поступать, где мужчины не забывают, что они мужчины, а женщины не превращаются в один прекрасный момент из верных подруг в меркантильных стерв, получше нашего… болота.

Он снова икнул и договорил:

— В общем, живу полной жизнью, как и мечтал. Только не взаправдашней жизнью, а выдуманной. Сублимация, брат Колян! Ну… так лучше, чем вовсе никак… Чем хомячком в колесе от юности до старости крутиться, пока лапки ревматизмом не поломает. Вот, глянь…

Гога, пыхтя, достал из-под столика несколько новеньких книг карманного формата в красочных мягких обложках:

— Глянь… Это последние: «Смертельный вояж»… «Огненный дождь»… «Последняя обойма»… «Выстрел в темноту»… «В преисподнюю и обратно»… Хочешь, подпишу тебе какую-нибудь? А то и сразу все. Один хрен, мне их девать некуда.

— Давай, — согласился Николай Степанович.

— Потом, — решил Витька, — а то сейчас руки что-то того… плохо слушаются. Пойдем-ка в магазин еще сходим, а?

Дальнейшие несколько часов проскакали в каком-то горячечном тумане. Очнувшись поздним вечером на продавленном диване все в той же квартире Гогина, Переверзев долго лежал, пялясь в потолок, затянутый сумерками, и матерясь про себя от стыда и тошноты.

Он смутно припоминал, как, нагрузившись по самые бельма, он, запинаясь, начал рассказывать однокласснику о случившейся с ним беде. Как потом его прорвало до того, что он аж на короткое время протрезвел от боли и злости. Как слушал его Гога, выпучивая глаза и сжимая пухлые кулаки на толстых голых коленках. Вспомнил и то, что вместо того, чтобы давать деловые советы, Витька вдруг вскочил с места, стал размахивать руками и орать, брызжа слюной — призывать вот прямо сейчас собраться и поехать разбираться с обидчиками… Гога даже принялся одеваться, но, едва справившись с молнией на джинсах, бросился, колыхая пузом, рыться в шкафу, разыскивая подаренный кем-то сувенирный японский меч — катану.

«Совсем с катушек съехал со своими книжками… — подумал, приподнимаясь на диване, Николай Степанович. — Разумный же человек был… Зря я, наверное, к нему пришел…»

Он огляделся. В квартире было пусто и полутемно.

«Неужто на самом деле рванул куда-то с пьяных глаз?» — испугался бывший прапорщик и тут вдруг услышал, как в ванной шумит вода.

Вскоре, щелкнув выключателем, в комнате появился Витька — в одних трусах и с полотенцем на голове.

— Проспался? — неожиданно бодро осведомился он. — Сейчас чайник поставлю. Да… дали мы сегодня жару, брат Колян. Или, может, лучше… вместе по двести? Там еще осталось…

Переверзев болезненно скривился и замотал головой.

— И правильно, — согласился Гога. — Водочки хватит уже. Расслабляться потом будем. Когда дело наше закончим.

— Какое дело? — осторожно спросил Николай Степанович.

— Ты чего? — присаживаясь рядом на диван, спросил Гога. — Забыл, что ли, все?

— Забыл, — честно признался Переверзев после паузы, в течение которой пытался распутать вялую мешанину собственных мыслей.

— О, как… — удивился Гога. — А я, между прочим, уже кое-кому позвонил, как и обещал…

— Вить! — взмолился Николай Степанович. — Давай по порядку, ладно? Кому ты обещал? Кому ты звонил-то? И когда успел?

— Пока ты дрых. Я-то раньше на пару часов проснулся. Профессиональная привычка — еще с эпохи журналистики. На банкете нарежешься, в редакции добавишь, потом дома… А наутро — будь любезен статью в номер сдать. Бывало, что неделями киряешь, а спишь всего по паре часов в сутки. И работаешь при этом.

— Понял, понял. Так кому ты звонил?

— Мужичку одному, — пояснил Гога. — Полезный такой мужичок, все про всех знает в области. Журналюга. Правда, то, что он расскажет, натрое делить надо, но… все равно я с ним связи не прерываю. Знаешь, какие он мне сюжеты подкидывает! Значит, мы Елисеева потопить хотим, ага? Так вот, про твоего Елисеева он мне кое-что нашептал. Ну, о том, чей он сын, говорить не нужно, да? И так это всем известно.

— Да, честно говоря… мне неизвестно.

— Темный ты, Колян, — поцокал языком Витька. — Юлий Александрович Елисеев — тебе это имя ничего не говорит, что ли?

— Постой… Прокурор области бывший!

— Точно. В позапрошлом году на повышение пошел — в Москву. При таком папаше чего Ростиславу Юлиевичу предпринимателем-то не стать? Тут тебе и стартовый капитал, и зеленый свет где угодно. Поэтому какую-либо инфу о нечистоплотности в делах Елисеева-младшего искать бесполезно. Если что и было когда — все надежно прикрыто и следов не осталось. Тут надо с другой стороны заходить. Нашептал мне мой мужичок, что есть такой слух, будто Ростислав Юлиевич очень даже неравнодушен к девочкам-школьницам. Вот и твой рассказ этот слух подтверждает. Понимаешь, что к чему?

— Ну… — протянул Николай Степанович, — извращенец, сука. А дальше что? Ты статью-то про него напишешь?

— Да погоди ты со статьей! А дальше вот что. Чем Ростислав Юлиевич в нынешнее время занимается? Отстраивает и расширяет свое родовое гнездо, так? Понавозводил реабилитационных центров, церквей, сельхозпредприятий на выкупленной территории. Прямо государство в государстве получилось… Это ж какие бабки нужно за строительство выкладывать? Куда как дешевле нелегалов нанять, все так и делают. Только не афишируют, конечно. А что это значит?

— При чем здесь нелегалы? — не понимал Переверзев. — Вот про то, что он, тварь, педофил — вот про это писать надо! А потом и про мое дело рассказать! Дались тебе эти нелегалы!

— А это значит, — воздел к потолку указательный палец Гога, — что ничего сложного нет в том, чтобы в поместье Елисеева проникнуть. Ему беспаспортные работяги нужны, так прикинемся работягой. Дошло? Понимаешь?

Переверзев молчал, хлопая глазами.

— Зачем туда проникать? — спросил он наконец.

— Ну, брат Колян, ну ты даешь! — хлопнул себя по коленкам Гога. — Неужели все забыл? До сорока лет дожил, а пить не умеешь. Нельзя так. Чаще тренироваться надо!

— Да не трепись ты! Дело говори!

— Говорю дело: я начинаю первое в своей жизни действительно независимое расследование. Еду в Елисеевку, устраиваюсь там на работу и принимаюсь выспрашивать и вынюхивать. А уж пото-ом!.. — Витька рывком поднялся и в возбуждении прошелся по комнате. Глаза его блестели.

— Вот она — настоящая жизнь, брат Колян! — проговорил он, рубанув воздух рукой. — Вот она!

— Ты что, серьезно все это? — спросил Николай Степанович.

— Да ведь мы с тобой все уже обговорили! — удивился в свою очередь и Витька. — Ты сам говорил, что именно так и следует поступить.

— Я?.. — растерянно проговорил бывший прапорщик.

Да, что-то такое он теперь и впрямь начал припоминать. Но идея, в пьяном бессознании казавшаяся очень удачной, теперь смотрелась глупо. И… даже почему-то несколько оскорбительно для Николая Степановича.

Или…

Почему бы, собственно, и нет?

— А попроще как-то нельзя? — спросил Переверзев, понимая, впрочем, что ни за что теперь не уговорит Гогу отступить. Не уговорит, потому что предстоящая авантюра была нужна в первую очередь самому Витьке — это было прекрасно видно. — Как-то это все… несерьезно… Какая-то… забава получается, — нашел он слова, чтобы выразить то, что чувствовал.

— Чего попроще? — замахал руками Гога. — Почему несерьезно? Какая забава? Факты нам нужны! Факты, брат Колян! А я тебе эти факты предоставлю.

— Вить, — растирая обеими ладонями лысину, сказал еще Николай Степанович. — Ты все-таки подумай. Ты же не герой этих своих… смертельных вояжей… Ты как-то… не совсем в форме.

Гога шлепнул себя ладонью по выпуклому животу.

— Я, может быть, к такому делу всю жизнь шел, — сказал он — то ли серьезно, то ли полушутя. — А ты про какую-то форму… Значит, так, — подводя итог, распорядился Витька. — Ночуешь ты сегодня у меня. Поговорим с тобой более конкретно, я еще позвоню кое-кому. На утро у тебя какие планы?

— К своим пойду, в больницу, — сказал Переверзев. — Или нет, сначала заскочу в отделение, узнаю, может, какие новости есть, а уж потом в больницу. Там только с двух часов пускают.

— Так, ага. В отделение я с тобой тоже схожу. Чтобы личное впечатление составить. Ты не против?

— Н-ну… нет.

— Вот и хорошо. «Девятина» твоя не сгнила еще?

— Нет, бегает. На ходу машина.

— Отлично. Выпишешь доверенность, дашь ключи. Я потом смотаюсь к Елисеевке, покатаюсь там, посмотрю, что к чему. Надо еще удочки надыбать — в случае чего скажу, мол, рыбак. Конспирация не помешает. Мужичок мой нашептал мне, что охрану своих поместий Ростислав Юлиевич на широкую ногу поставил. Вечером встретимся, обсудим, как дальше быть. Думаю, денька два-три на подготовку мне хватит. Ну, может, чуть побольше.

Николай Степанович поскреб жесткий от щетины подбородок.

— Все-таки… — неуверенно проговорил он, — как-то оно все… Прямо как в кино каком-нибудь… про шпионов. А у нас же не кино, Вить, у нас — жизнь.

— Жизнь, понимаешь, она похлеще всякого кино бывает.

— И потом: если уж по справедливости — мне туда это самое… внедряться надо, а не тебе. Мое же дело. А ты…

— А я, значит, опять — мимо проходил? — неожиданно резко вскинулся Гога. — Ну уж — хрен тебе, брат Колян. Это как раз по мне. Это у меня получится — я прямо задницей чую!

— Вот отстрелят тебе твою чувствительную… — невесело усмехнулся Переверзев. — Фу ты… Никак не могу поверить, что ты это все серьезно.

— О! — поднял палец Гога. — А днем еще прекрасно во все верил. И чтобы уверенность в тебе эту возродить, давай-ка за пивком сгоняем? Водку — ну ее, а пиво можно. По паре бутылочек холодненьких, а?

— Давай, — вздохнул Николай Степанович.

* * *

Вчера с соседями Переверзевых работал, Михал Михалыч, — начал свой доклад полковнику Рыкову старший лейтенант Никита Ломов.

— Так, так, — энергично и деловито покивал крутолобой головой полковник. — Результаты?

— Да обычные результаты. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Добротно сработали парни. Без шума и пыли. Только вот, Михал Михалыч… квартира над квартирой Переверзевых…

— Ну? — бодро вклинился в крохотную паузу Рыков. — Что тебе там сообщили?

— В том-то и дело, что ничего. Потому как некому сообщать. Пустая квартира, хозяева в отъезде. И судя по тому, что газеты из почтового ящика переполненного вываливаются — довольно давно в отъезде. А дверь в той квартире хорошая — знаете, такие делают: стальные, мореным деревом обитые, с чугунными ручками. Сигнализация и камера наблюдения стоит.

— Я себе тоже сигнализацию с камерой поставил, — сообщил Рыков. — Жена упросила. Я ей: на хрена это надо? И дорого, и… Короче, сам знаешь, если очень захотеть, можно любую дверь вскрыть и любую сигналку отключить… Ну и что?

— Я потом у соседей поспрашивал, — сказал Никита, — что там за семья над Переверзевыми живет. Состоятельная, оказывается, семья. Строят дом за городом, последние месяцы в этой хрущевке доживают… — Ломов кашлянул и продолжил: — Михал Михалыч, к Степанычу же не гопники-наркоши влезли, правильно? Серьезные люди там побывали, профессионалы. Неужто они не могли по подъезду пройтись, примериться? Уж такого-то лакомого кусочка, как квартира под сигналкой, не упустили бы. Если охраняют, значит, есть что охранять…

— Мне рассуждений твоих не надо, — с отеческой грубоватой строгостью произнес полковник. — Ты мне выводы сразу давай. Я побольше твоего понимаю. Хочешь сказать, что преступление заказное? Так?

— Так, — кивнул Ломов. — В пользу этого говорит еще и то, что преступники шли на дело, не прихватив с собой никаких сумок. Будто знали, что брать особо нечего.

— А потерпевший… тьфу, Степаныч-то что об этом думает. Подозревает кого?

Никита посмотрел в лицо начальнику. И никакой потаенной мысли в глазах полковника Рыкова не прочитал.

— Подозревает, — сказал старший лейтенант.

— Так? — ожидающе кивнул Рыков.

— Елисеева он подозревает, — договорил Ломов. — Вы же знаете, Михал Михалыч, что с Переверзевым произошло… накануне увольнения…

Полковник несколько раз моргнул, потом откинулся на спинку жалобно крякнувшего стула и фыркнул:

— Ты, Никит, съел что-то не то, да? Ты соображаешь, что говоришь? Где Елисеев, а где наш Степаныч!

— Просто версия, Михал Михалыч. Проверить надо.

— Ты такие версии себе знаешь куда засунь! Проверяльщик! Ну-у, Никита, я думал, ты умнее… — Рыков усмехнулся, но в глазах его, насторожившихся после заявления Никиты, никакого веселья не обозначилось. — Ты как себе представляешь эту проверку? Да меня прокурор с дерьмом съест, если в каком-нибудь подобном деле фамилия Ростислава Юлиевича появится… хоть каким-нибудь боком! Он папаше его обязан по гроб жизни и даже больше! Да и вообще — это мыслимо, чтобы такой человек с отставным прапорщиком связывался? Мстил ему! И думать забудь! — полковник постучал растопыренной ладонью по столу. — Степаныч вклепался по глупости своей — и получил за это. А ты… Шерлок Холмс, блин! Детективов, что ли, начитался? Да-а, Никита… А я-то хотел тебя в заместители к себе… А ты… вроде и умный мужик, а как чего-то скажешь — прямо пацан пацаном.

Михал Михалыч хмыкнул и махнул рукой, как человек, услышавший глупость.

— Давай, что там еще у тебя? — проговорил он.

— Да больше, в общем-то, ничего существенного. Отпечатков нет, фотороботы составлены. Кличка Борман… С начала девяностых у нас по базе четырнадцать бандюков с такой кличкой проходили. Но сейчас в городе ни одного Бормана не осталось. Кого убили — тогда еще, кто до сих пор сидит… Кто вышел и сгинул. Хотя, проверять надо. Вполне возможно, что какой-нибудь местный Борман вернулся в город. Или неместный залетел.

Минут через десять, когда старлей Ломов, закончив доклад, собрался уходить, полковник Рыков жестом остановил его.

— На будущее тебе, Никита, — сказал он. — Ты парень перспективный, но… молодой еще. Зеленый. Ты одну вещь должен понимать: в нашем деле, чтобы чего-то добиться, никогда не нужно стремиться прыгнуть выше головы. Или расшибешь эту голову раньше времени. Я ведь, Никита, пожил уже, я жизнь понимаю. И людей понимаю. И тебя вот… понимаю. Ты не как все остальные. Ты… далеко намерен пойти. И пойдешь — это я тоже понимаю — потенциал в тебе хороший. Только вот… — полковник наставительно покачал пальцем перед носом Ломова, — для таких, как ты, всегда велика опасность разинуть рот на тот кусок, который проглотить не в силах. Не торопись. Не суетись. Не лезь поперек батьки. Не занимайся, короче говоря, самодеятельностью. Смотри по сторонам и слушай руководство. Как другие поступают, так и ты поступай — если, конечно, особых указаний сверху не будет. А самому решения принимать… это, знаешь, чревато… Да даже президенты самолично ничего не решают, если хочешь знать. Важно, Никита, свое место знать. Понял меня? Когда каждый свое место знает, и свою работу делает так, как требуется от него, тогда в стране стабильность и порядок. Понял, что ли, Никита?

— Да, Михал Михалыч, — серьезно ответил Ломов.

— Ну иди тогда. Да! Насчет заместителя — это я не ради красного словца сказанул! Это я планы тебе свои раскрыл… Приоткрыл, то есть. Чтобы у тебя пища для размышлений появилась… — Полковник Рыков хохотнул и коротко махнул кистью: — Ну, иди-иди. И разговор этот наш… почаще вспоминай. Когда у тебя опять шило в жопе зашевелится…

* * *

В коридоре Ломову встретился капитан Шелгунов.

— Здоров! — тиснул Шелгунов руку лейтенанта. — Как там дело Степаныча движется?

Никита неопределенно пожал плечами:

— Работаю.

— Давай-давай. Прихватим этих уродов, мало им не покажется… Слушай, ты Алимханова сегодня видел? — резко свернул с темы капитан.

— Какого Алимханова?

— Нуржана, сержанта пэпээсника.

— А-а… Нет, не видел.

— Тут такое дело… Короче, парни из ППС Нуржану бойкот объявили. И нас попросили поддержать по-братски. Я считаю, правильно они поступили. Так вот, предупреждаю тебя, Никит: Нуржанчику руки не подавать и в разговоры с ним не вступать. Пусть подумает над своим поведением.

Ломов поморщился.

— Что случилось-то? — спросил он.

— Ну, если вкратце… — Шелгунов глянул на часы на руке. — Помнишь, у нас Балабан работал? То есть, Сёма Балабанов… конопатый такой? Он сейчас участковым на пятом квартале.

— Это который самогон носил на праздники? И сейчас еще передает…

— Во! — цокнул языком капитан. — В самую суть! У него бабка самогон гонит. Ну, пенсии старушке не хватает, подрабатывает она. Так вот, вчера из ее дома жильцы наряд вызвали — алкота во дворе передралась. Парни приехали, синерылых растащили, бабка балабановская в окно высунулась, поздоровалась со всеми, начала докладывать, как и что было. Алкота-то у нее зелье брала. А Нуржан этот ни с того ни с сего вдруг как упрется рогом: типа, оформлять бабку надо. По закону, дескать, полагается. Парни сначала не поняли, что с ним такое. Думали, шутит. Сам же, гад, в прошлом месяце этот самогон жрал и ничего, не гундосил. А тут… Когда поняли, что он все это серьезно, стали его увещевать. А он — ни в какую! Оформлять, говорит, и все! Ну… Миха его в сторонку отвел и малость того… чтоб в себя пришел. Тот в драку. В общем, стыд и позор. Жильцы из окон высовываются, малолетки на лавочках ржут, на телефоны снимают, как сотрудники друг за другом по двору гоняются. Хорошо хоть, что темно уже было, лиц не разобрать. Еле-еле утолкали Нуржанчика в машину… Так он до конца дежурства не успокоился. Нервы помотал парням, как надо. И, главное, понять невозможно, что с ним случилось! Как с ума сошел! Вот пэпээсники и положили: бойкот ему, чепушиле, пока не надумает извиняться. Ты сам посуди, Никит: разве можно такие истерики устраивать? Это понятно, если просто у Нуржанчика бзик какой приключился психический… А если он серьезно? Тогда его вообще гнать надо из коллектива. Потому что если мы друг за друга стоять не будем, тогда грош всем нам цена… Ну, давай, Никит, — закруглил свой рассказ капитан Шелгунов, — побегу я, дела. Короче, я тебя предупредил!

Глядя в спину капитану, Ломов потер лоб. Чудеса какие-то творятся. Сначала Монахов, потом вот Нуржан…

И тут же Никите вспомнился парнишка в несуразной одежде, о котором он в связи с последними событиями и думать забыл… Как его? Олег Гай Трегрей. Вспомнились и слова, услышанные им от парнишки: «…как ни несносно вам будет слышать это, но подобные деяния служат только подрыву авторитета власти и самого Государя…» И пробудилась в сознании старшего лейтенанта какая-то мутная мысль — что случившееся с Нуржаном, вероятно, гораздо серьезнее, чем предполагают сотрудники отделения. Нуржану он посочувствовал, но о том, как поведет себя, столкнувшись с ним, почему-то не подумал.

По дороге в свой кабинет Ломов сделал крюк, чтобы зайти в туалет. Уже на пороге он почувствовал резкий запах табачного дыма и успел даже удивиться: кому в голову пришло нарушить строгий запрет на курение где бы то ни было, кроме специально оборудованных для этого на этажах курилок?

Нуржан, стоявший у приоткрытого окна, обернулся не сразу. Никита заметил набрякшую темной кровью нижнюю губу сержанта. Мгновением позже они встретились взглядом, и Ломов сразу почувствовал: Нуржан понял, что Никите уже известно о бойкоте. Сержант без слов отвернулся. Видимо, как предположил старший лейтенант, чтобы облегчить ему задачу не здороваться с собой.

— Привет! — сказал Никита, слегка хлопнув Нуржана по плечу.

Сержант развернулся к нему, теперь уже полностью.

— Здорово! — буркнул Нуржан, со скрываемым облегчением пожимая лейтенанту протянутую руку.

— Зря ты так… — брякнул, почти не думая, Никита.

— А как?! — резко спросил Нуржан.

— Ну… — Никита не нашелся, что ответить. И спросил сам: — Это из-за пацана того, да?

Сержант нахмурился, глубоко затянувшись сигаретой.

— Да надоело просто! — сказал он. — Я давно уже думал, как так получается: всю жизнь мы думаем одно, а говорим и делаем другое? А? Правда, почему так? А пацан тот… Олег… Ну, можно сказать: да, из-за пацана. Он как бы… подтолкнул. Я первый раз вообще такого человека видел. Я после того случая — помнишь, в камере? — подумал вдруг: он… как будто из другого мира. Правильного мира! Представляешь, есть такое место, где все так, как и должно быть. Где люди — все люди! — живут по чести, закону и совести. А почему мы-то так не можем? Кого мы боимся? Получается — друг друга боимся, больше некого. Ну, я и… сорвался. Слово за слово… А за слова отвечать надо — меня так с детства учили.

Нуржан говорил сбивчиво и горячо, не подбирая слова. Так делятся наболевшим. Никита Ломов почувствовал это. Поэтому не отделался банальным: «держись!» и не отошел прочь, втайне гордясь собой, что возвысился над толпой. Никита спросил серьезно… словно бы даже примеряя эту ситуацию на себя:

— Ну а дальше что?

— А мне все равно — что, — сказал сержант. — Если сильно достанут, уволюсь, наверное. Только отступать не буду. Мне отец так говорил: если затеял дело, стой до конца, пусть даже дело твое глупое и ненужное. Тех, кто на полдороги виляет, никто уважать не станет… Самогонщице бизнес ее я все равно прикрою, тут уж пусть, что хотят, делают. Это она для своих самогон нормальный оставляет, а дрянь всякую, димедролом разбодяженную, и технический спирт — в продажу пускает. Ты, если хочешь, подними архивы, посмотри, сколько мужиков в том районе от отравления алкоголем прижмурилось. И скажешь мне тогда, прав я или нет?!

— По совести — прав, — рассудительно начал Никита, — а…

— Чего «а»? — прервал его Нуржан. — Если я по совести прав, то неправ — по чему тогда? По подлости?

«Верно же», — подумал Ломов. Но вслух ничего не сказал. А сержант вдруг улыбнулся.

— Ты вот жалеешь меня, наверное, — проговорил он. — Дураком считаешь. Попер, мол, с шилом на танк. А я себя теперь так чувствую… необыкновенно. Как будто… с рождения с опухолью ходил, а теперь эту опухоль вырезали. Я человеком себя почувствовал, понял?


Старший лейтенант Никита Ломов, возвращаясь к себе в кабинет, думал не столько про сержанта Алимханова, сколько про того парня… Олега Гай Трегрея. Нелепое предположение Нуржана о том, что Олег — пришелец из какой-то альтернативной реальности, почему-то взволновало Никиту. Должно быть, потому что дурацкое это предположение как-то очень ладно могло объяснить личность странного парня и его поведение.

«Интересно, что с ним, где он сейчас, Олег Гай Трегрей, — размышлял Никита. — В дурке? Или… еще где-то?»

Ответ на этот вопрос старлей получил сразу же, как только свернул в коридор, где располагался его кабинет.

На узкой и неудобной казенной лавочке рядком сидели: полноватая невысокая женщина средних лет со старомодными серенькими кудряшками на голове, малолетняя крашеная блондинка с маловыразительным кукольным лицом, в ярких и коротеньких — будто на пляж собралась — топике и шортиках, и… Олег Гай Трегрей. Одетый в нормальную, соответствующую его размеру одежду: джинсы, футболку и кроссовки — и оттого выглядящий повзрослевшим.

Олег поднялся навстречу старшему лейтенанту.

«Сейчас поклонится…» — обалдело подумал опер.

Парень четко поклонился и проговорил:

— Будь достоин.

А когда Никита пробормотал в ответ приветствие, Олег раздельно и ясно проговорил:

— Мы к вам по делу, господин полицейский.

* * *

Ломов довольно долго молчал, когда закончили говорить его посетители. Он бездумно постукивал по клавиатуре, выстраивая стройным заборчиком на экране монитора буквы… доводил заборчик до конца строки и стирал его.

Странно он себя чувствовал, старший лейтенант Никита Ломов.

Он прекрасно понимал: вот он тот самый момент… переломный. Что ему сейчас делать? Принять заявление? Или отказать?

Если принять — судьбы сразу нескольких людей (и его собственная судьба в том числе, кстати) пойдут по одному пути. Откажет — по другому. И поэтому, кроме вполне оправданного страха, в душе его поднималось чувство захватывающее, незнакомое — гордость вершителя судеб.

Заместитель начальника районного отделения полиции — место очень, очень хорошее. И к тому же в звании перед назначением непременно повысят… Михал Михалыч зря говорить не стал бы. Если упомянул о повышении, значит, действительно его планировал.

«А что потом?» — подумал вдруг Никита.

Жизнь по методу, озвученному полковником Рыковым, с оглядкой на большинство и по указанию вышестоящего начальства? Еще недавно старший лейтенант Ломов подобную стезю считал единственно верной, но сейчас ему почему-то казалось, что, начав идти по ней, он все дальше и дальше будет отдаляться от чего-то… неизмеримо более важного. От чего-то… совсем настоящего.

В конце концов, он ведь знает точно: он лучше образован, умнее и настойчивее любого в отделении — и, конечно, самого Михал Михалыча. Так какого черта тогда погружаться в общую массу? Ведь спустись ты в этой массе на самое дно или вынырни наверх — ничего, по большему счету, не изменится.

Настоящего успеха достигают те, кто идут наперекор большинству. Это не закон жизни. Это закон истории.

И еще кое-что чувствовал Ломов. Поступи он сейчас так, как хотел бы этого Рыков, он потом всю жизнь будет искать оправдания этому поступку и вряд ли когда успокоится. А приняв решение дать ход заявлению этой… Анастасии Амвросиевны Бирюковой — нужно будет идти до конца. Потому что, потерпев поражение в этой битве, он потеряет все. Как там говорил Нуржану его отец?..

Воспоминание о неожиданном для всех поступке сержанта Алимханова вдруг придало Ломову уверенности.

Старлей поднял глаза на посетителей.

Женщина — директор детдома Мария Семеновна — смотрела на него встревоженно-ожидающе. Девчонка Настя уставилась в окно, рассеянно высматривая там что-то. А во взгляде Олега читалась спокойная убежденность в том, что он, старлей Ломов знает, как ему следует поступить, — и, конечно, поступит правильно.

— Товарищ лейтенант… — заговорила Мария Семеновна, — мы ни слова не выдумали. Если вы думаете, что это какая-то провокация, вы очень ошибаетесь! Да ведь факты и проверить легко! Достаточно найти свидетелей происшествия! Самое главное — найти свидетелей! Вот того самого полицейского, который за Настю вступился!

Ломов не успел ответить.

Дверь в кабинет приоткрылась, впустив бывшего прапорщика Переверзева в мятой гражданской одежде и с мятым же, явно похмельным лицом. За спиной Переверзева маячила какая-то бородатая физиономия.

— Ты занят, Никита… — полувопросительно проговорил Николай Степанович, скользнув глазами по сидевшим перед столом старлея посетителям. — Так я подожду…

В первую очередь Переверзев узнал Олега. Он приоткрыл рот и дернул плечом. Но когда взгляд бывшего прапорщика остановился на Насте, Николай Степанович вздрогнул — так сильно, что можно было подумать, будто его толкнули сзади.

И Настя узнала Николая Степановича.

— А вот он! — звонко удивилась она. — Тот самый полицейский! Только не в форме! Вот он, Олег!

Трегрей, поднявшись со стула, поклонился:

— Будь достоин.

— Всегда дос… — хрипнул Николай Степанович и замотал головой. — Тьфу, то есть… А что здесь у тебя, Никита? Ты?..

Он сглотнул, не договорив. Он понял — что здесь. А Ломов вдруг почувствовал облегчение.

— Входи, Степаныч, — сказал старлей. — Будешь свидетелем по еще одному делу проходить.

— Ты… серьезно? — не трогаясь с места, спросил Переверзев.

— А похоже, что я шучу? — без улыбки осведомился Никита.

Николай Степанович быстро вошел, плотно прикрыл за собою дверь и, не найдя свободных стульев, уселся на скамейке у стены. Дверь тут же открылась снова. Очень крупный бородатый длинноволосый мужик смело ступил в кабинет.

— Я с Коляном! — заявил он.

Ломов вопросительно глянул на Переверзева.

— Это со мной, — подтвердил Николай Степанович. — Он не посторонний, Никит, я за него отвечаю.

— Проходите, — разрешил Никита, — присаживайтесь.

Бородач приземлился рядом с бывшим прапорщиком, шепнув ему:

— Я пока молчать буду, не переживай…

Переверзев запустил руки в остатки пегой шевелюры, собираясь с мыслями, наморщился, стянув на лбу узлы морщин.

— Это что ж получается?.. — медленно выговорил он. — Я… правильно подозревал, а? Насчет этого гада?

Старлей Ломов подчеркнуто официально пожал плечами:

— Разберемся, — сказал он. — А пока приступим к допросу свидетеля. Николай Степанович, вы какого года рождения?

Переверзев минуту помедлил, прежде чем ответить. Его вдруг охватило ощущение необычности происходящего. Он взглянул на Ломова, и понял, что тот испытывает нечто подобное — хотя и пытается скрыть это.

Никита же, ожидая показаний Николая Степановича, не мог отделаться от назойливо пульсирующей мысли: «Началось… началось… началось…» — смешанной с неким тревожно-радостным удивлением от того, что он — смог.

И Мария Семеновна тоже явственно почувствовала, как, натужно хрустнув, сломились накатанные рельсы обыденности. И открылся впереди никогда не изведанный, сулящий что-то совершенно новое, простор.

Инстинктивно ощутила волнение находящихся с ней в одном кабинете людей и Настя. И тоже взволновалась. Хотя вряд ли полностью отдавала себе отчет — почему именно.

Витька Гогин, дергая себя за бороду, задорно сверкал глазами, вертя во все стороны косматой головой.

Только Олег оставался спокоен. По его мнению все шло так, как и должно идти.

— В ночь с третье на четвертое июня около трех тридцати я закончил смену… — приступил к даче показаний бывший прапорщик Николай Степанович Переверзев.

### Глава 4

Историчка Изольда Карповна (или просто — Карповна, как ее называли ученики) являлась единственным преподавателем в детском доме номер четыре города Саратова, не совмещавшим в своем лице функции преподавателя и воспитателя. Подобную нагрузку Карповна просто не потянула бы в силу возраста — в этом году ей исполнилось шестьдесят восемь лет. Хоть зарплата «приходящего» учителя была и крохотной (вполовину меньше получаемой Карповной пенсии), но «историчка», в обход существующих правил, еще имела право обедать в детдомовской столовой и даже кое-что уносить с кухни домой. Собственно, главным образом именно это обстоятельство и заставляло старушку каждый день, кроме выходных, — и в зной, и в мороз — трястись на автобусе через весь город в детдом.

Впрочем, Карповна обладала завидным для своих лет запасом жизненной энергии, ибо принадлежала к закаленному комсомольскими стройками поколению, представителей которого определенные экземпляры более юного возраста обычно провожают ядовитым шипением: «Ничего их не берет, совков проклятых, а молодым жить негде!..»

Детдомовцы престарелую «историчку» не очень любили. И не сказать, что уважали, скорее — побаивались. Ибо, с трудом передвигаясь (второе прозвище ее было — Боевая Черепаха), на слух и зрение Карповна не жаловалась, и о любом, даже малейшем нарушении дисциплины добросовестно докладывала Марии Семеновне.


…В то утро — спустя шесть дней после визита в районное отделение полиции — Боевая Черепаха остановила директора в коридоре. Вопреки обыкновению, всегда каменно спокойная Изольда Карповна выглядела крайне взволнованной. Коричневый сморщенный рот ее подергивался, складчатый подбородок дрожал.

— Что с вами? — всплеснула руками Мария Семеновна.

— ЧП! — коротко сообщила Карповна. — Среди ваших воспитанников распространяются фашистские настроения!

Мария Семеновна ахнула. В ее воображении вмиг возникла грохочущая тяжелыми ботинками по детдомовским коридорам колонна бритоголовых, татуированных свастиками парней… Но в ту же секунду она опомнилась. Какие еще, к дьяволу, фашисты?

— Подробнее, пожалуйста, Изольда Карповна, — спокойнее проговорила она. — Кем распространяются? Где?

— В классном помещении! — отрапортовала Боевая Черепаха. — Во время учебного процесса! Учеником одиннадцатого класса Олегом Трегреем!

Мария Семеновна очень удивилась:

— Олег? Фашистские настроения?

— Именно! — отчеканила Карповна. И перешла с официального тона на более неформальный. — Понимаете, Мария Семеновна, на уроке зашел разговор об институте народного депутатства… впоследствии опохабленного ельцинской бандой, — не удержавшись, добавила она. — Тут поднимается Трегрей и говорит, что этот институт абсолютно неэффективен. Я, следуя этике дискуссии, поинтересовалась: почему? Ведь изначально институт народного депутатства — есть один из столпов власти народа! Единственно справедливой власти в истории человечества! А он как пошел, как пошел!..

— Что пошел? — уточнила директор.

— Пропагандировать! — взмахнула сухоньким кулачком Боевая Черепаха. — Вы знаете, что он говорил? Дескать, в обществе имеется лишь около пяти процентов людей, способных управлять и править, — как он выразился: элита! Еще около пятнадцати процентов способны… — она закатила глаза, вспоминая, — э-э-э… способны овладеть критическим стилем мышления и приблизиться к адекватной оценке ситуации… Но эти пятнадцать процентов все-таки ведомы. А остальные восемьдесят процентов… — Изольда Карповна развела руками, будто хотела обнять что-то очень большое, — то есть, практически весь народ — слепое быдло, совершенно неспособное жить самостоятельно. Народ! — еще раз подчеркнула она. — Быдло!

— Он так и сказал: быдло? — уточнила Мария Семеновна.

— Он сказал… «полноуправляемая часть населения», вот как он сказал! Это разве не то же самое?

Мария Семеновна вздохнула. Взяла под руку Изольду Карповну и повела ее по коридору по направлению к своему кабинету. Престарелая «историчка» не в первый раз беспокоила директора подобного рода «ЧП». В прошлом году она ворвалась в кабинет Марии Семеновны с известием о том, что мясные консервы, которые передали на детдомовскую кухню спонсоры из областного правительства, изготовлены вовсе не из натурального мяса, а из генно-модифицированного, даже разовое употребление которого впоследствии инициирует бесплодие у девочек и мужскую несостоятельность у мальчиков. Ответственность за эту чудовищную диверсию Карповна полностью возложила на Пентагон, руководствуясь в своих выводах оттиском на банках: «Made in USA». А в этом году Изольда Карповна заподозрила детдомовского завхоза Фельдмана в тайных связях с «Моссадом» и даже пыталась организовать за ним слежку. Мария Семеновна после каждого из таких всплесков маразма «исторички» давала себе обещание отправить ее на покой, но всякий раз это обещание не выполняла. Во-первых, Боевая Черепаха хорошо знала свой предмет (правда, исключительно в пределах заученного наизусть учебника). Во-вторых, кому-то из преподавателей-воспитателей взять на себя еще и уроки истории было бы трудно, каждый и так вел по два-три предмета. И в-третьих… ей просто жаль было старушку — отлученная от преподавательской зарплаты, детдомовской кормежки и — главное — от занятий любимым делом Изольда Карповна долго бы не протянула…

— Я сейчас чай заварю, — успокаивающе заговорила Мария Семеновна. — Разве можно так волноваться в вашем возрасте? Да еще и из-за всякой ерунды?

— Ерунды?! — моментально вскипела снова Карповна, попытавшись высвободить руку. — Это же оголтелый фашизм! Нас с детства учили, что люди равны с самого рождения! И что делить людей на хороших и плохих — недопустимо!

— Мне не показалось, что Олег высказывался за такое деление, — сказала Мария Семеновна. — В самом деле, у кого-то есть организаторские способности, у кого-то нет. Кто-то способен управлять, а кому-то удобнее подчиняться…

— Это еще не все из того, что он говорил! — заявила Карповна. — Дальше интереснее. Трегрей утверждал, что наиболее успешной является та система управления, которая способна впитать в себя наибольшее количество индивидуумов из этих пяти процентов… элиты, — в последнее слово Боевая Черепаха попыталась вложить максимальную дозу сарказма.

— Вполне логично, — пожала плечами директор.

— Логично-то логично! Но этот ваш Трегрей говорил еще, что необходимо воспитание элиты… как он выразился — «форматирование». Причем форматирование такое, чтобы эти «способные к управлению» не только в первом или втором, а во всех последующих поколениях работали на общество, а не на себя. А? Каково это вам?

— В этом-то что плохого? — снова удивилась Мария Семеновна. — Покажите мне хоть одного из нынешних народных депутатов, кто бы работал больше на общество, чем на себя!

— А то, что здесь евгеникой попахивает!.. — сказала Изольда Карповна и, потупившись, извинилась, будто слово «евгеника» было неприличным. — И это еще не все! По мнению Трегрея, кандидатов в… так называемую элиту, призванную властвовать над «полноуправляемым населением», следует едва ли не с рождения подвергать жесточайшим испытаниям, как физическим, так и психологическим, ломке сознания, реальной опасности для жизни. И лучшее средство для обеспечения всего этого — прохождение долгосрочной службы в военной организации, подчиняющейся лично… государю! Я вам клянусь, он так и сказал — государю!

— Я и не сомневалась в ваших словах, Изольда Карповна, — сказала Мария Семеновна, отпирая дверь в кабинет. — Но… по-моему, ничего фашистского в речах Олега нет. Государь… Больше монархию напоминает…

— Деление людей по какому угодно признаку на сверхчеловеков и недочеловеков — это фашизм чистой воды! — парировала Карповна. — Монархия — еще лучше! Возвращение общества во тьму средневековья! Когда достоинства человека определяются лишь его происхождением!

— Но ведь вы сами говорили, Изольда Карповна, что — как считает Олег — представители м-м-м… кандидатов в элиту обязаны пройти м-м-м… это самое форматирование, дабы обрести мотивацию работать на общество, а не на себя. И только потом стать — элитой…

Карповна отмахнулась от этого осторожного возражения, толком его не выслушав. Затем опустилась на первый же стул, до которого дошагала, достала из-за пазухи не блиставший чистотой носовой платок и принялась отирать им вспотевшее лицо.

— Поражаюсь вашему спокойствию, Мария Семеновна, — проговорила она, наблюдая за тем, как директор детдома сыплет заварку в заварочный чайник.

— Да чего же мне беспокоиться? Олег — парень начитанный, умный, развивающийся, с обостренным чувством справедливости. И для его возраста вполне естественно строить теории на тему, как создать идеальное общество… и прочее. И еще, сдается мне, Изольда Карповна, вы его… не совсем верно поняли… Или не захотели понять.

— Все не так просто, Мария Семеновна, все не так просто! У меня создалось впечатление, что Трегрей вовсе не излагает теории. Он убежден в реальности воздвижения подобной системы. Да что там — воздвижения! И… я тут поговорила с ребятами после уроков… Кажется, Трегрей вполне серьезно считает себя одним из таких… кандидатов в сверхчеловеки. Как будто он сам когда-то был частью этой системы… Вы знаете, что он называет себя «урожденным дворянином»?

Мария Семеновна сочла за лучшее промолчать, и Боевая Черепаха продолжала:

— А знаете, что он сколотил себе шайку приспешников? И — кстати сказать, с позволения Евгения Петровича и при его же содействии — занимается с ними какими-то подозрительными упражнениями? Бегают, на турниках болтаются, палками друг друга дубасят… Вот вам и военная организация! Ее зачатки! А вчера я видела, как они кружком сидели… на корточках. Лица к небу по-запрокидывали и молчали — будто… медитировали, что ли? Это уж вообще что-то совсем не нормальное! Вам не кажется, что этот парень… не наш? Не отсюда он, этот Трегрей! Я пока не могу точно сказать, какое враждебное нашей стране государство внедрило его к нам, но, думаю, скоро это станет мне известно.

— А вот в этом я как раз ничего дурного не вижу, — разливая чай по чашкам, проговорила Мария Семеновна, пропустившая мимо ушей предположение о «внедрении», — что Олегу удалось увлечь ребят физкультурой. Что здесь плохого? По крайней мере, в туалетах куревом не пахнет, за неделю никаких самовольных отлучек с территории детдома не было, никаких ночных посиделок с алкоголем не фиксировалось… Единственное, что меня беспокоит: вероятно, очень скоро это увлечение воспитанникам надоест, и опять все пойдет по-старому. Хотя… некоторые ребята и впрямь могут навсегда от вредных привычек отстать.

— Между прочим, Гитлер тоже не пил, не курил и призывал к здоровому образу жизни! — выпалила Карповна и свирепо посмотрела на придвинутую ей чашку чая. — Нет уж, спасибо! — сказала она, поднимаясь. — Не хочется! И должна вас предупредить, Мария Семеновна, на этот раз я точно дам знать о происходящем здесь, куда следует! И они там… где следует, обязательно отзовутся!

Проговорив это, Боевая Черепаха заковыляла к выходу.

— А если там не отзовутся, — вздохнула директор, когда за «историчкой» шарахнула дверь, — мы напишем в «Спортлото»…

«Должно быть, все-таки придется прощаться со старушкой, — подумала она. — Всему же есть разумные пределы…»

На столе зазвонил телефон — короткими сигналами внутренней связи. У Марии Семеновны тревожно стиснуло сердце, и она тут же забыла о вздорной «историчке».

Третьего дня на территорию детского дома пытались пройти какие-то молодые люди. Представились сотрудниками полиции, предъявили удостоверения (правда, не раскрывая их) и даже сообщили цель своего визита: провести дополнительный допрос Анастасии Амвросиевны Бирюковой, проходящей как потерпевшая в деле о попытке похищения. Охранник, которому дали четкие указания не впускать никого, кроме как с личного разрешения директора, попросил молодых людей подождать, пока он звонит. Марии Семеновны тогда на месте не оказалось, но и молодые люди не пожелали ждать результатов телефонного разговора. Оттеснив в сторону замешкавшегося с трубкой в руках охранника, они миновали проходную и направились к главному входу в здание. К счастью, в тот момент во дворе появился Евгений Петрович, сопровождавший группу старшеклассников на пробежку. Охранник воззвал к Евгению Петровичу, тот с готовностью устремился к проходной, на ходу доставая из кармана телефон, старшеклассники хлынули за ним, и молодые люди поспешили ретироваться, обронив напоследок, что еще вернутся.

Мария Семеновна, только узнав об этом происшествии, сразу же позвонила старшему лейтенанту Ломову. Как она и предполагала, Ломов о каком-либо «дополнительном допросе» и не слыхивал.

Она сняла трубку.

— Охрана беспокоит, — квакнула трубка.

— Да! Да! — почти выкрикнула Мария Семеновна. — Что случилось?

— Да ничего особенного… — несколько удивленно отозвался охранник. — Молоко привезли. Пускать?

— Кто привез?

— Да кто обычно, Славик на «газельке».

— Проверь машину и отзвонись мне, — распорядилась директор.

— Ладно…

Положив трубку на рычажки, Мария Семеновна, отметила, что у нее подрагивали пальцы.

— Нервы… — сказала она сама себе и усмехнулась. — Военное положение прямо…

Она вовсе не жалела о том, что, поддавшись уговорам Олега, ввязалась в это рискованное и, как она тогда думала, безнадежное мероприятие. Совершенно неожиданная поддержка опера Ломова приободрила ее, уверила в возможном благополучном исходе дела. Эффектное появление в нужный момент главного свидетеля она восприняла как добрый знак свыше. Противостояние с власть имущими перестало восприниматься игрой в одни ворота.

Мария Семеновна — кажется, впервые за все долгие годы работы директором детдома — получила возможность вот так прочно совместить эти два понятия: закон и справедливость. Получила возможность осознать, что, если ты прав, на персоны, которые привычно считались недосягаемыми и всемогущими, есть вполне реальная управа.

И это осознание как-то… омолодило ее, сделало более сильной. Придало ее жизни дополнительную остроту.

Конечно, она боялась за Настю. Но и страх теперь был каким-то другим. Новым. В нем появился элемент азарта. Она боялась, что могущественный Ростислав Юлиевич доберется-таки до Насти, но вместе с этим в душе Марии Семеновны до нерушимости окрепла уверенность: даже если такое и случится, их есть кому защитить. Не по своим годам взрослый старлей Ломов, больно ушибленный горем бывший прапорщик Переверзев, по-детски бесшабашный писатель Гогин и… воспитанник Олег, к которому она так привыкла, что он уже не казался ей таким странным, как в начале знакомства: все эти люди — теперь ее соратники. Хорошее слово соратники, точное. Со-ратники — те, кто стоят с тобой плечом к плечу в бою…

После той встречи в районном отделении полиции они собрались вместе еще один раз — в тот же день, когда детдом навестили пожелавшие остаться неизвестными молодые люди. От той встречи у Марии Семеновны сохранилось довольно странное впечатление: обсуждались почти исключительно текущие события и возможность дальнейших действий в свете этих событий. Как на военном совете. Друг о друге соратники почти не говорили…

Снова зазвонил телефон.

— Все нормально, — сказал охранник. — Пускать?

— Пускай, — разрешила директор.

* * *

Давным-давно был объявлен отбой, и в спальнях старшего отделения мало-помалу стихал шум. Дважды прошел по полутемному коридору туда-сюда позевывающий на ходу Евгений Петрович и скрылся в учительской.

Когда старшее отделение погрузилось в сон, Олег Гай Трегрей откинул одеяло, бесшумно спустил голые ноги с кровати, нащупал ими кроссовки. Обувшись, он выбрел в коридор и остановился у приоткрытого из-за жары окна.

Не спалось в эту ночь Олегу. Морщинка посередине лба остро темнела, вонзенная в переносицу.

А окраинный район, где располагался детский дом номер четыре, спал; спал сном беспокойным. Изредка с режущим ревом пролетали за темными пятиэтажками невидимые машины полночных любителей погонять по пустым трассам. То вспухала, то гасла нутряная музыкальная долбежка автомагнитол в близлежащих дворах. Совсем рядом с детдомом с рваной периодичностью всплескивался пьяный визгливый хохот. И где-то далеко, несмолкаемо и заунывно, выла автомобильная сигнализация под аккомпанемент хриплого, усталого собачьего лая.

Но ни одного живого существа не было видно из окна, у которого стоял Олег. А парень всматривался в серую полутьму, брезжущую редкими огоньками, будто хотел увидеть там что-то.

Как разительно это мир отличался от привычного ему мира!

Здесь никому ни до кого не было дела. Если посреди многолюдной улицы вскипала вдруг драка, и дюжина рвала одного, очевидцы этого, старательно отворачиваясь, поскорее стремились унестись подальше от опасного места. Лишь некоторые задерживались — но лишь для того, чтобы украдкой снять происходящее на камеру мобильного телефона… И моментально делали ноги, если кто-то из драчунов обращал на них внимание. Подобное поведение Олег еще мог понять, объяснить затмившим сознание страхом за самого себя. Но как было понять то, что на оживленных тротуарах часами могли лежать тела — одурманенные до бесчувствия, сраженные приступом болезни или мертвые — и прохожие текли мимо, легко переступая эти тела, но не находя в себе сил переступить мысль: «сам виноват, надо было думать, прежде чем бухать»?..

Здесь вообще многое трудно было объяснить. Превосходную осведомленность населения о том, что вернейший путь личного обогащения — занять место на государственной службе. И безропотное подчинение того же населения тем, кому это место занять удалось: «Так надо, он хоть и такой-сякой, но ведь начальство…»

Чудовищный диссонанс между речами о «нашем правовом государстве», произносимыми с серьезными до комизма физиономиями высокопоставленными стражами закона, и веселой охотой рядовых полицейских за притулившимися с пивом на парковой лавке студентами, вполне готовыми оплатить парой сотен рублей свое правонарушение и без составления протоколов переместиться с тем же пивом на соседнюю лавочку…

Это все называется — «показуха». Очень точно это местное словцо характеризовало особенности здешнего существования. Показуха — что-то вроде игры, когда говоришь одно, а делаешь совершенно другое, но внимательно следишь, чтобы тебя не поймали за руку. Пойманный выходит из игры.

Вообще же, здесь никто никогда не хотел добросовестно исполнять свои обязанности на рабочих местах, и не только потому, что это трудно. Добросовестное исполнение обязанностей здесь считалось — позорным. А вот изловчиться и отгрызть от общего что-нибудь себе в норку — это неизменно вызывало восхищение. О таких обычно высказывались: «Он умеет жить!» А тех, очень немногочисленных служащих, кто работает, как и должно работать, называли «уникумами», «подвижниками», но при этом со снисходительной жалостью качали головами, считая ненормальными.

Государственные законы, по определению долженствующие регламентировать жизнь населения, в реальности имели очень малую силу. Каждый гражданин здесь и безо всяких законов знал, что ему можно делать, а что нельзя — определяя допустимость своих поступков исключительно по своему иерархическому статусу. Отношения же людей — тех, кто воздвигся на верхние ступени иерархии и тех, кто оставался на ступенях пониже — напоминали отношения грабителя и ограбляемого. С той только разницей, что грабили здесь не на большой дороге, а в банковских офисах и чиновничьих кабинетах — безо всякой опаски и даже с привычным добродушием. И гнуснее всего было то, что ограбляемые вынуждены были оправдывать этот процесс, видя в этом нормальность.

А те, кто по долгу своему обязан был соблюдение законов обеспечивать, охотнее прочих их нарушал — по здешнему обычаю не особенно при этом и таясь. Остальной же частью населения и это тоже воспринималось как должное. Потому что такова была общая система, оставляющая каждому какую-нибудь — кому широкую и удобную, а кому кривую и узкую — лазейку, в обход государственной законности ведущую к Личной Выгоде, возведенной в этом мире в культ. Абсолютное большинство граждан, с младых ногтей впитав правила игры в показуху, по жизни поступало не как должно, а как можно. Как легче и удобнее для них самих. Ибо понятие долга давно уже было дискредитировано явным несоответствием между громогласными речами власть имущих и их же деяниями. Давно принята была всеми позиция: видишь несправедливость по отношению к кому угодно, лишь бы не к тебе, — смолчи, а лучше отвернись. Ведь это оставляет тебе моральное право при удобном случае поступить с кем-то точно так же. А тому, кому все же наступали на голову, оставалось только вздыхать и разводить руками: «Такая у нас страна, ничего не поделаешь, знать, заслужили…»

И как людям не было никакого дела друг до друга и до государства, так и государству не было дела до людей. Деятельность государства в повседневной человеческой жизни являлась по большей части той самой «показухой». Как там говорил достопамятный санитар Егор? «Государство само по себе, а мы — сами по себе. Государство тебе это кто? Добрый дядя, в Кремле сидящий? Государство — это такие же люди, как и мы… ну, которым еще и повезло больше… Они, как и мы, тоже жрать хотят, правда, аппетит у них куда больше нашего. И они хитрят и крутятся, потому что тоже на одну зарплату жить не хотят. И все всё понимают. Такая вот нор-маль-на-я система…»

Но государство — в том виде, в котором знал его Трегрей, — здесь все же было. Это государство представлялось Олегу древним и могучим немым богатырем, дремлющим в некой сакральной пещере. Те, кто входили в аппарат власти, знали потаенные заклинания, которые могли мгновенно пробудить чудовищную богатырскую мощь — или еще глубже погрузить ее в вековой сон. Всем же остальным приходилось прилагать поистине героические усилия, чтобы до этого богатыря докричаться.

Возможность быть гражданином — то есть иметь, помимо гражданских обязанностей, еще и гражданские права, — здесь нужно было отстаивать…

* * *

Со стороны лестницы послышались легкие шаги. Тоненькая фигурка осторожно ступила с ярко освещенного лестничного пролета в коридор, где лампы горели одна через три.

На лице обернувшегося к фигурке Олега отразилось некоторое замешательство. С которым он, впрочем, быстро справился.

Настя успела добежать, легко ступая босыми ногами, до двери спальни, где стояли кровать и тумбочка Олега, когда парень тихонько окликнул ее. Она ойкнула и нерешительно подалась на голос, одновременно вглядываясь в полутьму. Узнав Трегрея, девушка подбежала к нему.

— Ты что здесь делаешь? — громко прошептала она. — А я к тебе шла!

— Что-то случилось? — спросил Олег.

Настя взялась за полы коротенького халата и чуть присела в дурашливом книксене:

— Будь достоин! — хихикнула она.

— Долг и Честь, — серьезно ответил Олег.

Глаза девушки маслянисто поблескивали в сумраке коридора. Она неожиданно шагнула вплотную к Трегрею, а парень, почуяв приторный запах дешевого алкогольного коктейля, отстранился.

— Ты пьяна! — с удивлением констатировал он.

— Одну баночку только выпила, — пожала плечами Настя и, изловчившись, схватила Олега за руку. — Пойдем-ка со мной!

— Что-то случилось? — повторил Олег.

— Случилось! Ну, пойдем, дело есть! Чего ты прямо как теленок какой-то…

Они поднялись на третий, последний, этаж, никого не встретив по пути. Крышка потолочного люка, ведущего на чердак, была заперта на здоровенный амбарный замок.

— Подожди… — шепнула Настя, быстро взобралась по приваренной к настенным скобам лестнице и извлеченным из кармашка халата ключом отперла замок. С трудом откинула крышку люка — и исчезла в черной четырехугольной дыре.

Олег как-то… задумчиво взялся за металлический прут лестницы. Кажется, парень уже понял, «что случилось». И почему-то он, обычно легко и без сомнений принимающий решения, сейчас колебался — как ему себя повести.

— Что ты копаешься? — уже в полный голос спросила Настя из открытого люка. — Давай скорее! А то Евгеша засечет… Он пару раз за ночь встает пройтись по зданию.

Олег поднялся на чердак вслед за Настей. В нос Трегрею ударила вонь затхлой прелости.

Он остановился в шаге от открытого люка. На чердаке оказалось неожиданно светло — в широкое незастекленное окно смотрела полная луна, только что показавшаяся из-за туч. В синеватом холодном свете ее можно было рассмотреть дощатый пол, густо усеянный бумажным мусором и ярко поблескивающими (словно напольные лампы) пустыми бутылками. Почти под самым окном, рядом с которым стояла Настя, помещался широкий продавленный матрас, покрытый несколькими старыми одеялами.

Настя — отлично сознавая, что Олег смотрит на нее — подняла вверх руки и принялась медленно вращать бедрами, переступая с ноги на ногу, явно имитируя кого-то. Должно быть, какую-то из популярных теледив.

Олег смотрел на девушку, не двигаясь с места. Настя запрокинула назад голову, и прямые лунные лучи отчетливо выбелили ее лицо… приоткрытый рот, зажмуренные глаза… Плавные ритмичные ее движения, вначале фальшивопоказушные, постепенно перерождались в нечто иное — в бесшумный танец, неумелый и незамысловатый, но захватывающе красивый именно этой наивной искренностью.

Парень сделал несколько шагов в сторону Насти, но, наткнувшись взглядом на грязные одеяла на матрасе, остановился.

Девушка опустила руки, чтобы распустить поясок на халате, повела плечами, обнажая их. Короткий халатик с дурацкими розами, похожими на расплывшиеся пятна от компота, соскользнул к ее ногам. Холодная лунная белизна засверкала, переливаясь по округлым Настиным бедрам, по впалому животу со смешно торчащим пупком, по острым маленьким грудкам…

Олег медленно двинулся к ней.

— Такая я дура… — неспокойно дыша, прошептала Настя. — Давно мне уже надо было сделать это… А я все ждала, пока ты сам догадаешься.

Когда парень приблизился к ней, она, взвизгнув, прыгнула ему на шею. Но Олег вдруг шагнул к окну.

— Ты чего-о?.. — обиженно протянула девушка, соскальзывая с Трегрея. — Да не бойся, никто нас тут не найдет.

Олег крупно вздрогнул, словно освобождаясь от пленившей его тело оторопи. Он смотрел на задний двор детдома, куда выходило окно чердака. Настя прижалась к нему сзади.

— Пробежал вроде кто-то, да? Кто-то из наших, наверное… А вон еще кто-то. Ой, нет, это не наши…

Парень быстро поднял с пола халат и накинул его на плечи девушки.

— Изволь оставаться здесь, — тихо сказал он. — Ничего не пугайся, но не шуми.

Олег вытащил из кармана халата ключ и стремительно метнулся к открытому люку.

— Люк-то не закрыли… — растерянно проговорила ему вслед девушка.

— Я закрою.

— Не надо! Зачем?! Ты что?! А я как здесь?..

— Останешься здесь, здесь покойно, — сказал Олег, уже спускаясь по лестнице. — Те, кто сюминут пришел сюда, вестимо пришли за тобой.

* * *

Надо было спешить. Игнорируя ступеньки, он легко вскочил на перила и прыгнул вниз, в лестничный пролет. Свободное падение на секунду прервалось на уровне второго этажа — Олег схватился за соединяющий перила прут, пару раз качнулся, примериваясь, и отпустил руки, приземлившись на площадке первого этажа. Кроссовки его соприкоснулись с полом почти безо всякого шума.

Тотчас Олег скользнул в коридор первого этажа, на котором располагались спальни младшего отделения, игровые комнаты, комната отдыха, кухня, столовая и хозяйственные помещения. Он остановился у стены, в тени малоосвещенного коридора. Еще преодолевая лестницу, Трегрей услышал, как внизу сухо хрустнула оконная рама.

В коридоре послышались торопливые шаги. Крупный парень, одетый в простецкие шорты и футболку, гладко выбритый и с коротко стриженными рыжими волосами, спешил вперед, чуть задерживаясь у дверей, чтобы прочитать таблички на них.

Заметив вышедшего ему навстречу Олега, парень приостановился. По лицу его пробежала мгновенная волна замешательства — и тут же он расплылся в улыбке. Но выражение хищной настороженности из его глаз никуда не делось.

— Хо! — негромко удивился он. — Здорово, братан! Что смотришь, не узнаешь?

— Мы незнакомы, — ответил ему Олег, снова открыл рот, чтобы задать вопрос, но рыжий не дал ему сделать этого.

— Слышь, братан, какая ситуация, — быстро заговорил рыжий. — Настьку Бирюкову знаешь, да? Так вот, я парень ее. И, короче, сегодня днюха у меня, мы давно уже с ней договорились на даче на моей отпраздновать, а эта директор ваша рогом уперлась: мол, нельзя. А у нас любовь, братан, короче. Мы с ней договорились, с Настькой, что я ее потихоньку заберу, чтобы никто ничего… Пойми меня по-мужски, братан, ты мужик ведь? Ну, вот, я и говорю — мужик мужика всегда поймет. Короче, мне надо…

Тут рыжий осекся. Глаза его застыли. Он несколько раз двинул нижней челюстью, и заговорил снова, медленно, с натугой выдавливая слова:

— Забрать… девку… без лишнего шума…

— Кем послан ты? — спросил Олег. Жилка на его виске крупно запульсировала, на лбу появились капли пота.

— Борман… велел…

— Кому подчиняется Борман?

Лицо рыжего задергалось, будто под кожей забурлила кровь.

— К-к… Кардиналу…

— Кто есть Кардинал?

— Ди… ректор… — рыжий все с большим трудом выговаривал слова. — ЧОПа… директор…

Позади рыжего с подоконника спрыгнул еще один парень. Этот был одет в спортивный костюм и правую руку держал в кармане куртки. На небритой щеке его косо белел острый длинный шрам.

— Ты чего тут шкуру трешь? — зашипел он на рыжего, быстро приближаясь. — Давай, вперед! А ты, щегол, иди сюда!

Рыжий шатнулся… и затоптался на одном месте, недоуменно озираясь. Олег несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, восстанавливая дыхание, словно спортсмен после серии трудных упражнений.

— Глухой, что ли? — ощерился подошедший парень на Олега. — Кому сказано…

Не вынимая правой руки из кармана, левую он выбросил вперед, чтобы схватить Трегрея за шею, но тот быстро отступил в сторону.

— Вам следует сюминут убраться вон, — сказал Олег.

— Как? — изумился парень со шрамом. — Ах ты паскуда…

Он прыгнул на Трегрея, но Олег снова без труда ушел от удара.

— Я — урожденный дворянин, — четко проговорил он.

— Кто? — покривил рот парень. — Это, типа, угроза, что ли?

— Это — предупреждение, — пояснил Олег. — Я обязан уведомить вас, с кем вы будете иметь дело.

— Больной… — фыркнул парень и достал-таки из кармана куртки правую руку, в которой был зажат небольшой черный пистолет с толстым укороченным дулом. — Ложись, сука, на пол, дворянин, а то из башки скворечник сдела…

Договорить у него не получилось. Олег молниеносным ударом выбил из его руки пистолет и сразу же необычайно сильным прямым толчком ноги в солнечное сплетение отправил парня в короткий полет по коридору ногами вперед. Пролетев метра три, тот звучно приложился об пол животом и подбородком. И затих.

Рыжий никакого внимания на происходящее не обращал. Присев у стены на корточки, он махал вялыми ладонями у своей головы, точно отгонял невидимых мух.

Из окна, через которое появились незваные гости, высунулась еще одна физиономия.

— На хрена так шуметь-то?.. — начал было обладатель физиономии, но застыл с открытым ртом. Возможно, ему и удалось полностью оценить ситуацию, но принять какое-либо решение он не успел.

Трегрей, не наклоняясь, поддел носком кроссовка выпавший из руки сраженного им противника пистолет, на полметра подбросил оружие в воздух — и той же ногой врезал по пистолету, как футболист по мячу.

Оружие, кувыркаясь, подобно миниатюрному томагавку, свистнуло через весь коридор и хрястнуло рукоятью в лицо высунувшемуся из окна. Тот без звука обмяк на подоконнике.

Олег рванул вперед.

Он прыгнул в открытое ночными пришельцами окно, как в воду, «щучкой», мягко приземлился на руки, кувыркнулся через голову и, не поднимаясь, словно ящерица, скользнул к кустам у забора.

Автомобиль, стоявший у забора с выключенными фарами, Олег обнаружил довольно быстро. Водитель курил за рулем, пряча в ладони огонек сигареты. Когда рядом с ним возник невысокий паренек, из одежды на котором были лишь трусы, он вздрогнул от неожиданности.

— Ты че?.. — только вякнул водитель, и на запястье его руки сомкнулись пальцы Олега.

Тлеющий окурок выпал на траву, под колесо автомобиля, а водитель, откинув голову, громко всхрапнул и закрыл глаза.

Трегрей обежал территорию детского дома, держась у забора. Остановился у проходной, заглянул, прижавшись лицом к стеклу закрытой двери, внутрь. Затем перемахнул ворота и вошел на проходную со стороны двора.

Охранник Славик уже начал приходить в себя. Он копошился на полу, постанывая и отирая левой рукой сочащуюся из ссадины на виске кровь. Правая рука свисала, как неживая. Увидев Олега, охранник болезненно покривился:

— Из-за стола встать не успел, — прохрипел он. — Кастетом саданули, суки… Помню еще, не сразу вырубился. Ногами меня месили… Слышь, надо в полицию звонить…

Олег поднял со стола телефонный аппарат с болтающимся, будто хвостик, обрезком шнура. Славик здоровой рукой похлопал себя по карманам:

— И мою трубу забрали…

Проговорив это, он застонал и взялся за правое плечо. Олег наклонился к охраннику, наскоро осмотрел его. Потом взял со стола толстый журнал сканвордов, двумя движениями свернул его трубкой и сунул Славику:

— Зажми зубами.

— Что? Зачем?

— Зажми.

Славик повиновался. Сидя на полу и держа в зубах свернутый в трубку журнал, точно собака — кость, вид он имел на редкость дурацкий. Олег поднял его правую руку, тяжелую и безвольную, как дохлая рыбина. Охранник замычал. Парень коротко и сильно дернул руку на себя. Из глаз Славика брызнули слезы. Боль, очевидно, оказалась так нестерпима, что он даже не смог крикнуть. Повалился навзничь, выпустив изо рта обслюнявленную бумажную трубку, на которой отчетливо виднелись следы зубов.

— Предупредить не мог?.. — проскулил он. — Чуть опять сознание не потерял.

— Не совершай резких движений, — сказал ему Олег. — Ляг и жди медиков.

С проходной Трегрей вернулся к тому окну, на подоконнике которого бесчувственным тюфяком все еще висел один из нападавших. Не тревожа его, Олег влез в помещение. Парень, еще несколько минут назад угрожавший ему пистолетом, лежал на полу коридора в той же позе, в какой Олег его и оставил. Рыжий топтался у стены, словно не мог выбрать, в какую сторону ему начать двигаться. Рот его был приоткрыт, по подбородку тянулась струйка слюны, а широко раскрытые глаза были пусты.

— Достань телефон, — скомандовал ему Трегрей.

Рыжий, хоть и заторможенно, но выполнил команду.

— Сними блокировку, — последовал еще один приказ. — И сюминут вызови: наперво полицейский наряд, засим — медиков. Адрес тебе известен.

В детдоме было тихо. За то время, пока Олег спустился с чердака и вернулся в коридор первого этажа, никто не проснулся.

* * *

Ранним утром они снова собрались в кабинете Марии Семеновны: Никита Ломов, Николай Степанович, Олег и сама директор детского дома номер четыре… только вот Гогина не было. Зато присутствовал воспитатель, дежуривший канунной ночью — Евгений Петрович… Или, как называли его все воспитанники от мала до велика — Евгеша.

Мария Семеновна обмахивалась ученической тетрадкой, первой, попавшейся ей на столе. Во рту ее еще ощущалась прохлада от недавно рассосавшейся под языком таблетки валидола, а сердце до сих пор неровно колыхалось где-то в районе живота, точно оторванное. Интересно, что пару часов назад, когда она узнала о налете на детдом, Мария Семеновна даже не испугалась. Осознание случившегося навалилось на нее уже потом… когда она примчалась на работу, где ее уже ждали старлей и бывший прапорщик в компании Олега. Она открывала кабинет своими ключами, и в затылке вдруг что-то ледяно заломило, как от глотка очень холодной воды. Дыхание сбилось, перед глазами все запрыгало… Она бы упала, если б ее вовремя не подхватили за руки — Никита с одной стороны, Олег с другой.

Так бывает: переходишь, о чем-нибудь задумавшись, улицу, а мимо тебя — в нескольких сантиметрах — промчится, с истошным визгом покривившись, многотонный грузовик. Тебя шатнет воздушною волной, ты чертыхнешься, добежишь до тротуара, и уже там, на тротуаре, ноги твои ослабеют, потому что ты вдруг поймешь, что пронеслось мимо тебя и какая тонюсенькая ниточка отделяла тебя от того, чтобы в одну секунду превратиться в размазанное по асфальту, изорванное в клочья неживое тело…

Никита Ломов стоял, опершись локтем о полку шкафа, где хранились кубки, завоеванные воспитанниками на спортивных соревнованиях за все годы существования детдома. Он хмурился, точно от головной боли, мял кисти, хрустя суставами пальцев — вроде бы уже и не осталось ни одного не сдвинутого с места сустава, а пальцы все хрустели и хрустели.

— Нет, ну почему нельзя было сразу мне позвонить? — в который раз раздраженно спросил он у Олега, сидевшего напротив Марии Семеновны. — Неужели трудно было догадаться, что произойдет, если на вызов приедут сотрудники из… местного отделения, а? Что — подручные Елисеева такие дураки, что не подстраховались, что ли?

— Могли и не подстраховываться, — буркнул Переверзев. Он крутил в руках сигарету, явно страдая от желания закурить, но не решаясь сделать это. — Делов-то было — трем здоровенным лбам влезть на территорию и девку вытащить. Тут один охранник и воспитатель, который… э-э…

— Ну, спал я, да, опти-лапти, — виновато передернул плечами Евгеша. — Потому что не могу двое суток подряд бодрствовать, не мальчик ведь уже. И потом — кто мог подумать, что этакое случится? У меня до сих пор в голове не укладывается… Это ж форменный бандитизм! Если бы не Олег…

Переверзев перевел взгляд на Трегрея:

— Да… Откуда ты взялся такой? Четырех мордоворотов уделал. А я-то тогда не верил, что это ты Крачанова с компанией покоцал, а не они тебя.

Олег промолчал на это. Промолчали и остальные, присутствовавшие в кабинете. Несомненно, у каждого из них были свои предположения насчет «откуда он такой взялся», но эту тему уже давно никто не поднимал. Олег упрямо отказывался говорить об этом.

— Борман… Кардинал… — пробормотал задумчиво Никита. — О Кардинале я что-то слышал, давно уже… Что-то из разряда городских легенд: мол, в прошлом офицер спецслужб, а в нынешнее время самый крутой наемник.

— Слухи, — буркнул Переверзев, — Кардинал этот… Я тоже слышал. Говорили, что это он в середине девяностых, якобы под прикрытием ФСБ, валил оборзевших авторитетов. Брехня! Если бы это правдой было — разве ж он до сих пор разгуливал по улицам? Слили бы его давно…

— Вас никто не винит, Евгений Петрович, — заговорила Мария Семеновна. — То, что произошло, действительно, из ряда вон… Это какой же наглостью надо обладать… — покрутив головой, она цокнула языком. — Нет, не так… Это уже не наглость, это абсолютная убежденность в собственном всесилии. И, что самое интересное, оправданная убежденность. Отпустили этих ублюдков без протокола, без ничего… Можно подумать, мы в джунглях живем: кто сильнее, тот и прав. Даже удивительно…

— Я не вижу ничего удивительного, — резко проговорил Олег. — Когда не соблюдаются законы, общество низвергается именно до первобытной, полузвериной стадии.

— Ну, это не так, — угрюмо возразил старлей. — Закон есть. Только у нас… право на его соблюдение отстаивать надо. Такие здесь… особенности национальной жизни.

— Не больно-то его отстоишь, — высказался Переверзев. — Вон как меня… Коленом под зад. Дал Михалыч бумажку, сказал: «пиши…»

— А ты и написал, Степаныч, — в тон ему продолжил Никита Ломов. — Рыков тебя под дулом пистолета, что ли, держал?

— Не под дулом, а все же…

— Сам написал по собственному желанию, чего теперь жалуешься? Мог ведь и не писать.

— Это я теперь и сам понимаю, — вздохнул Николай Степанович. — А тогда-то… Мы ведь как привыкли: начальство сказало, мы сделали.

— Давно надо было отвыкнуть. Да и раньше… привыкать не следовало.

— Тебе хорошо говорить, Никита! — повысил вдруг голос Переверзев. — Ты вон — молодой, учился сколько, тебя на «фук», как меня, не возьмешь. И то — я диву даюсь до сих пор, как это тебя Михалыч еще не сломал. От дела тебя не отстраняет…

— Не отстраняет, — ответил Ломов спокойно, но чувствовалось, что за этими его простыми словами стоит очень многое. То, что ему пришлось пережить за последнее время. — А не отстраняет, потому что я сказал ему… дал понять, что все равно не успокоюсь, пока не уволит к чертям собачьим. А увольнять меня он — без какой-либо причины — не имеет права… Ладно, не об этом сейчас. Главное другое. Первое: сомнений в том, кто нам противостоит, больше нет. Второе: за нас взялись серьезно.

— Куда уж серьезнее… — вздохнула Мария Семеновна, — Славик-то, охранник, на больничном. Сотрясение мозга у него, ушибы… А напарник его круглосуточно сидеть на посту не сможет.

— Во! — кивнул Никита, будто только сейчас вспомнил об этом. — А я на этот счет уже подумал…

Он достал мобильный телефон, набрал номер.

— Ага, да, — сказал он в трубку, — это я. Поднимись на второй этаж. Что?.. Пропустят, я сейчас скажу… Мария Семеновна, — убрав телефон обратно в карман, обратился он к директору детдома, — там человечек на проходную сейчас зайдет… он меня сюда и привез… Пусть его пропустят.

— Хорошо, — ответила Мария Семеновна, сняла трубку рабочего телефона и отдала соответствующие распоряжения. А потом вдруг спросила: — А почему нет с нами Виктора э-э… Как по отчеству вашего друга, Николай Степанович?

— Да фиг его знает, — пожал плечами Переверзев, — не помню. Всю жизнь я его Гогой звал. Почему его нет? Да потому что он свой план в жизнь воплощать начал. В смысле: поехал в Елисеевку устраиваться подсобным рабочим.

— Не угомонился? — удивилась Мария Семеновна.

— Говорил я ему! — с досадой произнес Ломов. — Что за мальчишество!

— Да без толку его уговаривать, — проворчал Николай Степанович. — Если что задумал — все, не свернешь его. Дурацкая голова — энергии в нем на десять бизнесменов хватает, а куда приложить, не знает. Я ему все уши прожужжал о том, что гораздо больше он нам помог бы, если по старым связям своим статейки куда надо пихнул про этого козла. А он…

— Итак, — резюмировала Мария Семеновна, — что теперь?

— А что? — поднял голову Никита. — Да все то же. Будем гнуть свою линию, и будь что будет. Не может же Елисеев всех купить. Ответит по закону. Правда, прокурор… — недоговорив, он махнул рукой. — Ладно, прорвемся… Но стеречься нам надо пуще прежнего… Мария Семеновна, вашим ребятам временно лучше вообще в увольнительные не ходить. Степаныч, а ты… Конечно, сам решай, но… у тебя семья. Может, заберешь заявление? Чтобы Елисеева прижать, нам и одного заявления хватит.

— Вот уж хрен! — решительно отверг это предложение бывший прапорщик. — Я в больнице и так прописался, а теперь еще и ночами там рядом дежурить буду. В конце концов, если что… на меня, наверное, сначала выйдут. А там уж и будем решать.

— Ну… это твое право. Эх, поставить бы к твоим в больницу охрану, но кто санкцию даст? А ты, Олег, что молчишь?

— Мне надобно право свободного выхода с территории детского дома, — сказал Олег, обращаясь к Марии Семеновне. — Неразумно всякий раз, когда возникнет такая необходимость, утруждать вас выписыванием увольнительных.

— Н-ну… — поколебавшись, проговорила директор. — Ладно… Пусть. Получаешь такое право.

— А что касаемо выводов… — задумчиво произнес Трегрей. — Да, сегодня ночью я понял… Я думал, мы сражаемся с одним человеком. А оказалось, мы сражаемся со всей государственной системой в целом. Но ведь это… невозможно? А получается, что — возможно. Вот этого я никак понять не могу. Никак не могу.

Он помедлил, потом обвел взглядом всех, кто был в кабинете.

— Как же вы живете здесь?.. — проговорил он. — На серьезе… ведь нельзя так жить…

Раздался стук в дверь. После разрешающего: «Да!» — от Марии Семеновны, дверь открылась, и в кабинет шагнул крепкий парень в джинсах и рубашке. Он раскосо улыбнулся, общо поздоровался, а к Трегрею обратился отдельно:

— Будь достоин!

Олег поднялся ему навстречу.

— Долг и Честь! — ответил он.

— Нуржан Алимханов, — представил Никита Ломов вошедшего. — Наш сотрудник… бывший, только что уволился. Вот вам, Мария Семеновна, кандидатура на освободившуюся должность охранника. Он — надежный человек. Наш человек, я ручаюсь.

— Если вы рекомендуете, Никита, я только «за», — ответила Мария Семеновна.

— И я, — неожиданно сказал Олег.

### Глава 5

Лена и Тамара, как утверждали врачи, шли на поправку. Выйдя из больницы, Николай Степанович открыл багажник своей «девятки», положил туда звякнувший пакет с пустыми банками, в которых приносил родным еду. Глаза Переверзева были мокры, в горле что-то подрагивало…

Теперь для него было даже удивительно, что раньше он воспринимал жену и дочь как… нечто само собой разумеющееся. Раздражался, покрикивал на них… Какими незначительными сейчас казались ему те проблемы, которые он еще совсем недавно полагал очень важными. Неразумные кредиты Тамары, досадная беременность Ленки… Господи, да разве ж это были проблемы!

Николай Степанович сел в машину, закурил. И тотчас же зазвонил его телефон. Переверзев завозился на сиденье, чертыхаясь и торопясь вытащить трубку из заднего кармана. Но, вытащив, вдруг замер на пару секунд, прежде чем перевернуть аппарат таблом кверху.

А решившись перевернуть, скрипнул зубами. Неприятное предчувствие оправдалось: «номер скрыт» — извещала надпись на табло.

— Опять, с-суки… — сквозь зубы выдохнул Николай Степанович.

Он поднес телефон к уху:

— Да?

Ответом ему была тишина. Только что-то тоскливо потрескивало в динамике.

— Алло! — рявкнул бывший прапорщик. — Чего молчим?! Долго молчать будем?

Этот звонок от неведомого абонента, скрывающего номер, был уже третьим за последние два дня. И предыдущие два раза неизвестный, как и сегодня, молчал в трубку — до тех пор, пока сам Николай Степанович не отключался. И что больше всего настораживало Переверзева: звонили всегда в одно время. В течение пятидесяти минут после того, как он покидал больницу. И это вряд ли было случайным.

Николай Степанович не сообщал об этих звонках никому, даже Никите. Ибо — что мог Никита сделать? Выяснить реальный номер (или номера) звонивших? И что дальше? SIM-карты уничтожить легче легкого. К тому же, никаких угроз не было, просто молчание. Ошиблись номером — и все. Не придерешься…

Предпринять хоть что-то для защиты родных мог сам Переверзев. С первого дня, как ему поступил анонимный звонок, он практически все время находился неподалеку от больницы. Домой заезжал только изредка и ненадолго, ночевал в машине, рядом с больничными воротами.

В трубке что-то щелкнуло. Потом бодрый женский голос осведомился:

— Это больница?

— Что? — вскрикнул от неожиданности Переверзев.

— Это больница?

— Нет… — охрипшим голосом сказал он. — Ошиблись.

— Соедините меня с моргом, — словно не слыша, попросила его женщина.

— Что?

— Соедините с моргом, пожалуйста. Соедините…

— Ошиблись! — выкрикнул Николай Степанович. — Непонятно, что ли?

— …с моргом… Вы ведь писали заявление?

— Какое еще заявление?

— Это больница?

— Нет!

— Послушайте, — терпеливо и доброжелательно разъясняла женщина. — Это не мне надо, а вам. Вы ведь писали заявление, а не я.

— Да какое, к чертовой матери, заявление? Это мой телефон, мой!

— Заявление на два места. В морге. Разве не так?

— Ты что, не понимаешь меня, сука?!!

В трубке снова что-то щелкнуло. И голос женщины стал отчетливей, словно ближе. И зазвучал теперь по-новому, очень жестко:

— Это ты не понял. Если тебе места в морге не нужны — забери заявление…

— Пошли вы!.. — заорал что было сил Переверзев и отшвырнул от себя телефон, будто ядовитую змею.

Тяжело дыша, он вытер рукавом вспотевший лоб. Где-то в самой глубине его сознания еще трепыхалась слабенькая мыслишка, что этот звонок — просто случайность, недоразумение… Но Николай Степанович понимал: через полчаса или меньше того, от этой мыслишки не останется и следа.

«Если тебе места в морге не нужны, забери заявление…»

— Началось… — пробормотал он. — Пугают…

«Да какое, к дьяволу, „пугают“! — тут же возразил он сам себе. — Эти твари зря не пугают…»

— А если и вправду забрать заявление? — пискнул внутренний его голос.

Подобные мысли приходили ему в голову не впервые за минувшие два дня. Приходили и неизменно разбивались о твердокаменную уверенность в том, что нельзя отступать. Уверенность, обретенную Переверзевым тогда, на крыльце полицейского отделения, когда он подумал о нерожденных своих внуках. Нельзя отступать. Потому что в нашей нерешительности и слабости — и заключается их сила.

— Это просто слова… — прошептал Николай Степанович. — Много они помогут, когда я завтра зайду навестить своих, а там?..

И воображение, мгновенно воспалившись, нарисовало ему картину: растерянные лица врачей, пустые больничные койки со свернутыми матрасами…

Он изо всех сил несколько раз ударил себя кулаком по колену. Это немного отрезвило его.

— Позвоню Никите, — решил Николай Степанович. — Теперь уже точно позвоню. Но не сейчас, а когда… успокоюсь. Вечером. Вместе что-нибудь придумаем. А пока… От больницы надолго не отъезжать. Да если понадобится, и в палату проберусь, там ночевать буду! Под кроватью спрячусь — и все. Полночи у Ленки, полночи у Тамарки…

Указательный палец левой руки ущипнула резкая боль. Вскрикнув, бывший прапорщик выбросил в окно дотлевший до фильтра окурок сигареты, которой так и не затянулся. Закурил новую.

— Хрен вам, — сказал он, глядя прямо в перед сквозь нечистое лобовое стекло. — Хрен вам, твари! Бьете и плакать не даете? Хрен. До конца стоять буду, до конца…

Он позвонил дочери, спросил, все ли в порядке, позвонил жене, выслушал ее недовольную реплику о том, что она, видите ли, только что заснула… Потом завел машину и выехал с больничного двора. «Покружу часок рядышком, — подумал он, — побомблю. Потом опять сюда, звякну своим. Ничего, выдержим, родные. А на ночь надо с местным сторожем договориться, что машину оставлю во дворе. И сам в машине останусь. Суну пару сотен, разрешит. Только их заработать надо сначала, эти пару сотен…»

Телефон зазвонил снова. Переверзев аж подпрыгнул, чуть не выпустив руль. Свернул к тротуару и осторожно взглянул на мобильник. «Гога» — высвечивало табло.

Переверзев с облегчением выругался.

— Да! — крикнул он в трубку.

— Здорово, брат Колян, это я! — запыхтел ему в ответ возбужденный голос Витьки Гогина. — Выхожу на связь, как и обещал, раз в день… Долго говорить не могу, сам понимаешь.

— Что у тебя там?

— Тут тако-ое… — далеко от городской клинической больницы, в Елисеевке, Гога довольно засмеялся. — Круто! Репортаж получится — будь здоров! Я даже не ожидал, брат Колян, что такое здесь найду! Эта сволочь даже и не стесняется…

— Ты бы поосторожнее там все-таки, а?

— Не переживай. Охрана тут, конечно, серьезная, но моя башка все еще у меня на плечах. Эх, Колян, знал бы ты, как мне хорошо сейчас! Вот она — настоящая, полная жизнь! Если меня все-таки грохнут… тьфу-тьфу-тьфу… все равно я перед смертью буду знать, что сделал в своей жизнь кое-что значимое! Ну, хотя бы попытался сделать…

Переверзев невольно улыбнулся, представив себе Гогу, облаченного в грязную рвань, хоронящегося за кустами, в какой-нибудь канаве, и вещающего оттуда, что жизнь его, оказывается, все-таки чудесна и удивительна.

— Мы тут тоже не скучаем, — сказал Николай Степанович.

— Ага, ага… Все, брат Колян, я завязываю. Через пару деньков планирую вернуться, завтра, как договаривались, отзвонюсь — в какое время, правда, сейчас точно сказать не могу. Как получится. О!.. Меня уже бригадир зовет. Слушай, бригадир у нас — таджик, а как по-русски матерится!.. Ни разу не слышал, чтобы так матерились. Велик все-таки русский язык. Велик и… интернационален…

— Постой, постой! — вспомнил вдруг Переверзев. — Я вчера твой номер ребятам раздал. Всем нашим. На тот случай, если я вдруг… ответить не смогу.

— Что, все так серьезно? — встревожился Гога.

— Да… Не бери в голову. В общем, то, что ты каждый день на связь выходить должен, я им тоже сказал.

— Понял! Ладно, брат Колян, бригадир уже близко… Орет, сволочь… Пойдем мы купальню делать. Эх, видел бы ты, что это за купальня…

На этом разговор прервался. Переверзев услышал еще, как отдаленно гаркнул Витькин голос:

— Да иду я, иду… Личинку отложить человеку уже нельзя… — и трубка запульсировала короткими гудками.

Разговор с Гогой успокоил Николая Степановича. Выезжая с больничного двора, он держал в руке телефон, готовясь набрать номер Ломова. Буквально в нескольких метрах от выезда располагался перекресток. Когда «девятка» Переверзева подъезжала к перекрестку, светофор как раз перемигнул с желтого на зеленый. Держа в поле зрения стоявшую впереди машину — красную малолитражку, — Николай Степанович слегка сбросил скорость. Малолитражка, дернувшись было вперед, вдруг остановилась, Переверзев резко затормозил, но его «девятка» все же ткнулась передним бампером в зад ни с того ни с сего замершего автомобиля.

— Обезьяна! — крикнул бывший прапорщик — он отчего-то был уверен, что малолитражкой управляла женщина. — Коза слепая! Дура!

Сзади нетерпеливо засигналили. Мельком глянув в зеркало заднего вида, Переверзев увидел там внедорожник «хонда». Движения на этой трассе, лежащей вдалеке от центральных, вечно перегруженных проезжих дорог, не было почти никакого, поэтому Николай Степанович высунул руку в окно и махнул внедорожнику: мол, давай, обгоняй. Но уровень шоферского мастерства водителя «хонды», видать, был не выше уровня водителя красной малолитражки — как еще объяснить то, что вместо того, чтобы просто объехать столкнувшиеся машины, внедорожник вновь заголосил протяжным сигналом.

— Дороги тебе мало, идиоту! — с раздражением проворчал Переверзев, глуша мотор и открывая дверцу.

Из малолитражки выскочила девица в джинсовых шортах и короткой, оголявшей живот маечке. Прижав ладони к щекам, она заторопилась осматривать повреждения своего автоконя.

— На велосипеде катайся, раз на машине не умеешь! — сурово начал было Николай Степанович, выходя из своей «девятки».

Девица не обратила на него внимания, качала сокрушенно головой, всплескивала руками.

— Звони папке своему! — рявкнул на нее бывший прапорщик. — Купил тебе игрушку, пусть теперь раскошеливается и мне на ремонт!..

Тут девица повернулась-таки к Переверзеву. Но никакого страха, никакой паники и растерянности на лице ее не было. Она весело улыбалась — но не Переверзеву, а кому-то другому, находившемуся за спиной у Николая Степановича.

Уже ощущая стремительно распухавший в животе ледяной шар тревоги, но все еще не веря, что все это — вовсе не банальная авария, Николай Степанович начал оборачиваться.

И не успел.

Стальная безжалостная игла вонзилась ему в шею, плюнув в кровь тошнотворным ядом. Голова Переверзева закружилась, моментально и страшно, ноги подкосились — и он упал. Но не на асфальт, в заботливо протянутые к нему руки…

* * *

Сознание возвращалось неравномерными толчками. Раз — человек осознал, что он вернулся из небытия. Два — сквозь розовую муть проступили контуры окружающего мира: пыльная земля, из трещин которой торчат невысокие пожелтевшие стебли какого-то растения, несуразная туша большого автомобиля рядом. Три — человек вдруг вспомнил, кто он такой и что случилось с ним до того, как небытие поглотило его.

Бывший прапорщик ППСП Николай Степанович Переверзев пошарил вокруг себя руками и понял, что сидит на земле, раскинув ноги. Голова была тяжелой, словно накрытая свинцовым шлемом. Он провел рукой по груди: рубашка была расстегнута. Кроме того, Николай Степанович заметил, что карманы его брюк вывернуты — очевидно, только что его тщательно обыскали. Кто-то придерживал Переверзева сзади за плечи, не давая упасть. Слева и справа ограничивали поле зрения машины: внедорожник «хонда» («Как это я сразу его не узнал?» — подумал тут Переверзев) и красная малолитражка. Прямо напротив прапорщика, на фоне глухой кирпичной стены, стоял высокий наголо обритый мужчина в белой рубашке и черных брюках. Было тихо. Только где-то неподалеку гудели проезжающие автомобили, да в малолитражке приглушенно долбила однообразная музыка.

— И снова здравствуйте, Николай Степанович, — мягко выговорил мужчина, поправив на костистом носу очки без оправы.

— Здра… здрасте, — ответил бывший прапорщик. Он узнал этого мужчину безо всякого труда — главным образом, по сверкающей на солнце голой макушке и еще по колючему блеску голубых глаз за стеклами очков.

— Не скажу, что чрезмерно обрадован тому обстоятельству, что пути наши снова пересеклись, — замысловато высказался мужчина. — Скорее, наоборот. Поэтому хочу заметить: лично я заинтересован в том, чтобы эта наша встреча стала последней. Итак, перейдем к делу.

Он сунул руку в карман и достал оттуда пачку купюр в банковской упаковке. Николай Степанович сумел разглядеть, что за купюры были в пачке: пятитысячные. Мужчина бросил деньги на колени Переверзеву.

— Буду краток, — сказал он. — И откровенен, насколько это возможно. Мне поручено уладить дело, по досадному недоразумению возникшее между вами и… небезызвестной вам персоной. Право выбора средств было предоставлено мне лично. И я предпочел вариант, который — как я полагаю — устроит и вас, и меня. Этого… — мужчина небрежно указал на скатившуюся с ноги Николая Степановича на землю пачку, — вполне хватит на погашение больничных счетов и компенсацию… так сказать, морального ущерба. Вполне хватит.

Переверзев молчал.

— Хочу, чтобы вы поняли, Николай Степанович, — заговорил снова его собеседник. — Мое предложение действительно прямо сейчас. Отвергнете вы его — что ж… проблема будет решена другим путем. Но она будет решена — так или иначе. Вы понимаете? — мужчина чуть наклонился к Переверзеву. — Я иду вам навстречу и от всей души советую вам воспользоваться моментом. Вы хорошо меня понимаете?

— Да не соображает он ни хера, — сказал кто-то за спиной бывшего прапорщика. — Щас, айн момент.

Что-то коротко пшикнуло и зашипело — и на голову Николая Степановича обрушился поток ледяной влаги. Жидкость попала в рот, и Переверзев ощутил приторно-сладкий вкус фруктовой газировки. Вслед за этим его сильно толкнули в плечо.

— Слышь, придурок, — проговорил кто-то сзади. — Суй башли в карман и забирай заяву. И не забудь свечку поставить, что все так удачно обошлось. Шанс тебе сегодня выпал — какой один за всю жизнь выпадает. Въезжаешь, осел?

— Я не намерен ждать ответа до вечера, — сказал мужчина в очках без оправы, и блеск его глаз стал игольно острым. — Вы берете деньги или нет?

— Чего молчишь, дятел? — раздался голос сзади. — Гляди-ка: пэпээсник, хоть и бывший, а от бабок нос воротит. Правду говорят про конец света — скоро реки вспять пойдут и горы обрушатся…

— Ну, Николай Степанович? — поторопил снова Переверзева бритый.

— Мало того, что о себе не думает — так он о семье не думает. Чучело…

Почти что с самой первой секунды разговора Николаю Степановичу не давала покоя какая-то мысль… даже пока еще не мысль, а голый импульс, не обросший плотью смысла. Будто он вот-вот поймет что-то, что-то очень важное — ухватит все ускользающую от него нить…

И вдруг эта нить сама упала в его руки.

И Переверзев внезапно испытал успокоение.

— Обосрались? — проговорил он. — Обосрались, да? Первый раз все получилось… чуть-чуть не так, как вы привыкли — и уже обосрались? Думали, звонками душу помотаете, я за вашу милость крепче ухвачусь?.. А? Обосрались, да?

Переверзев говорил — не отрывая взгляда от колючих глаз бритого мужчины, стоявшего напротив, говорил, не скрывая своего торжества. Он видел: на короткое мгновение в глазах этих, казалось бы, не способных выражать страх или изумление, всплыла самая настоящая растерянность.

Сзади Николая Степановича ударили кулаком по голове. Он подавился своей речью, совсем не фигурально прикусив язык. Почти сразу же последовал пинок в поясницу, по почкам. Переверзев дернулся от боли, заваливаясь набок, но его все еще крепко держали за плечи.

— Хватит! — негромко скомандовал бритый в очках.

Николай Степанович трудно дышал, стараясь не стонать. Бритый смотрел на него с явным интересом.

— Прибери, — сказал он кому-то.

Тотчас из-за спины Переверзева появился крепкий мужик, подхватил с земли пачку купюр и бросил ее в салон малолитражки через полуопущенное стекло передней дверцы.

— Собираемся, поехали, — произнес бритый, и мужик, кивнув, сел в машину. — Прискорбно, — добавил еще бритый, — что вы, Николай Степанович, эмоции ставите превыше логики. Я действительно искренне желал избавить вас от…

Тут открылась дверца внедорожника. Оттуда показался паренек с мобильным телефоном в руках.

— Шеф!.. — позвал он.

Бритый отмахнулся от паренька, и Николаю Степановичу было слышно, как тот, снова прячась в полумрак затонированного автомобильного салона, проговорил в телефон:

— Господин Мазарин сейчас занят. Перезвоните позже…

— …избавить от никому не нужных проблем, — договорил стоявший напротив Переверзева мужчина, — и вас и… нас. Ну… я хотя бы попытался. Впрочем, может быть, передумаете? У вас есть одна минута…

Фамилию «Мазарин» Переверзев слышал впервые. Но, тем не менее, она почему-то показалась ему знакомой. «Мазарин… Мазарин… — заколыхалось у него в голове…» И тут же в памяти Николая Степановича с треском закрутились кадры давнего — еще перестроечного — отечественного фильма: престарелые мушкетеры с залихватскими седыми усами, раскатывающиеся во все стороны одинаковые, как кегли, гвардейцы в помидорно-красных плащах, звонкий клекот бутафорских шпаг, таинственные и многозначительные переговоры в пыльной тишине дворцовых покоев… Мазарин… Мазарин…

— Кардинал! — произнес Переверзев удачно вскочившее на язык слово. — Кардинал! Ты — Кардинал!

Бритый вздрогнул.

— А вот это уже интересно, — сказал он. — Откуда у вас эта информация, Николай Степанович?

— От верблюда! — брякнул Переверзев.

— Мне поработать и узнать? — предложил тот, кто остался стоять за его спиной.

Бритый не ответил, явно колеблясь. Тот, кто был позади Николая Степановича, снял руки с его плеч и вышел вперед. Это был молодой человек, худощавый и гибкий, как хлыст. Из-за старомодно выглядящей прически (аккуратно, но неумело прилизанные на косой пробор волосы) и выражения привычной серьезной сосредоточенности на худом и бледном лице, его легко можно было бы принять за студента-старшекурсника или за аспиранта. Однако, у Переверзева что-то тревожно сжалось внутри, когда он увидел этого молодого человека.

— Так как? — напомнил задумавшемуся бритому о своем предложении «студент». — Поработать?

— Не с ним, — сказал мужчина в очках без оправы. — По крайней мере, не сейчас. Это кто-то из своих… чрезмерно разболтался.

— Как скажешь, — пожал плечами «студент». Он оглядывал Переверзева с холодным вниманием. Так мастер-токарь смотрит на заготовку, прикидывая, с чего начать изготовление нужной ему детали.

— Поехали, Купидон, — приказал бритый.

Он первым направился к машине. Молодой человек, прозывающийся Купидоном, чуть задержался.

— Жаль, — тихо сказал он Николаю Степановичу. — Полчасика бы с тобой провести наедине… Ты бы мне мно-ого чего рассказал. И на многое согласился бы. В людях обычно такая болтливость просыпается… когда им нос откусишь…

И Купидон вдруг резко подался к Переверзеву, щелкнув крупными желтыми зубами перед его лицом. Переверзев не отпрянул. Открыв рот, он как-то… ищуще смотрел на Купидона… как смотрят на смутно знакомого человека, еще не веря: он ли это или не он.

— Купидон! — резко сказал бритый. — В машину!

Молодой человек пошел к внедорожнику. Но на полдороге обернулся к Николаю Степановичу и ухмыльнулся:

— Привет семье!

— Ты!.. — взревел Переверзев, поднимаясь. — Ты!.. Это ты! Кусаться, сука, любишь?!!

Он бросился на Купидона. Тот ожидал этого — ловко ушел в сторону, умелой подножкой сбив Николая Степановича с ног. Бывший прапорщик, не переставая реветь, как безумный, снова вскочил. Начали открываться дверцы автомобилей, оттуда высовывались удивленные физиономии. Бритый вполголоса выругался.

— Угомоните его, — приказал он. — И поехали. Купидон, зачем тебе надо было рот свой разевать?..

Переверзев снова прыгнул на Купидона. И снова молодой человек избежал столкновения, но сбить с ног Николая Степановича ему на этот раз не удалось — Переверзев вцепился в рукав рубашки «студента» и устоял. Купидон, оскалившись, бил бывшего прапорщика в лицо кулаком, затем локтем, пытаясь высвободиться — бил жестоко, метя в глаза, в переносицу.

Николая Степановича уже тащили за ноги. Тело его повисло над землей, кровь заливала глаза, лицо ломило ледяной болью, он почти ничего не видел, но рук не отпускал. Напротив, упрямо — откуда только силы взялись? — перебирал ими, полз вверх по плечу Купидона, ища его горло.

Они все-таки грохнулись на землю: Купидон и Переверзев, добравшийся-таки до горла своего врага. Ноги Николая Степановича на какое-то время оказались свободными, он вскарабкался на извивающееся тело молодого человека, вслепую стискивая нечувствительными уже пальцами худое горло. Сквозь кровавую муть он едва видел расширенные, выкатывавшиеся из орбит глаза Купидона, его распяленный в глухом хрипе слюнявый рот.

И вдруг… Николай Степанович не сумел понять, как это произошло. Купидон конвульсивным движением по-звериному изогнулся — и его лицо оказалось вплотную к лицу бывшего прапорщика. Нижнюю губу Переверзева пронзила острейшая боль, такая сильная, что, казалось, на несколько секунд, кроме этой боли, ничего во всем мире не осталось.

Он выпустил горло молодого человека. Вернее… в какой-то момент, когда миновал первый приступ жуткой боли, вдруг осознал, что лежит на земле, загребая пальцами землю — а врага его рядом нет. Купидона Переверзев — даже не столько увидел, сколько почувствовал стоящим в нескольких шагах от него. Подбородок, шею и грудь бывшего прапорщика обжигало чем-то липким и мокрым.

Он перекатился набок и поднял руку к нижней части лица, но его пальцы толкнулись не в нижнюю губу, как он того ожидал, а в обнаженные десна — что вызвало новую вспышку боли.

Кто-то рядом с брезгливым удивлением выругался. Кто-то проговорил:

— Ну на хрена надо было это делать опять, Купидон, маньячина ты позорный?..

Николай Степанович шаркнул ладонью по лицу, стирая кровь с глаз.

И увидел три фигуры, мутно маячившие перед ним. В одной из фигур, располагавшейся чуть поодаль от прочих двух, он угадал очертания долговязого сухощавого Купидона. Молодой человек, дернув окровавленным ртом, плюнул далеко в сторону какой-то багровый лоскуток.

Кусок нижней губы Переверзева.

Николай Степанович не испытал ни страха, ни отвращения. Он снова попытался подняться. В костлявом силуэте Купидона сосредоточился теперь весь смысл его существования.

«Только бы добраться до него…» — промелькнула мысль в моргающем, словно неисправная лампа, сознании бывшего прапорщика.

Хоть никто ему в этом не препятствовал, но встать на ноги у него не получилось.

Правый бок Переверзева странно отяжелел — точно в него натолкали угловатых камней. Он опустил голову, неуклюжим движением плохо слушающейся уже руки отмахнул подол расстегнутой рубашки. На правом боку Николая Степановича, под ребрами, краснели несколько точек, напоминающих комариные укусы. Недоумевая, как такие ничтожные повреждения могли вызвать столь тяжелые последствия, он снова попытался встать и снова упал. В боку горячо пульсировало что-то, наполняя все тело свинцовой тяжестью.

Николай Степанович закашлялся и замер на середине судорожного вдоха.

Глаза его закатились.

Одна из темных фигур наклонилась над ним. Прозвучавшего тотчас же голоса Переверзев уже не услышал.

— Шилом в печень саданул, придурок, — проговорил тот самый мужик, что по приказу Кардинала подбирал пачку купюр, свалившуюся с колен Николая Степановича. — Да не один раз… Пять, шесть… Семь раз!

— Живой? — мрачно спросил Кардинал, оглянувшись на Купидона, тяжело дышавшего сквозь оскаленные зубы поодаль.

— Пока живой, — ответил мужик. — Дышит. Но скоро кончится. Самое хреновое ранение — кровь внутрь пошла. Не жилец пэпээсник, короче.

Кардинал поправил на носу очки и шагнул к Купидону. Резко и неожиданно ударил того кулаком в лицо. Молодой человек шатнулся назад, но устоял. Глянул на Кардинала исподлобья ненавидящим волчьим взглядом… и промолчал.

Кардинал отвернулся, машинально отирая костяшки правой руки левой ладонью.

— Вызывай Бормана и его шпану, — не поворачиваясь, проговорил он. — Сам ему звони, и объясняй, что произошло. Сам заварил кашу, сам и расхлебывай, больной ублюдок… Поехали, мужики!

Через несколько минут в глухом тупичке остались только старенькая «девятка», в нескольких шагах от нее — чуть подрагивающее тело с окровавленным обезображенным лицом, и стоящий над телом молодой человек, которого легко можно было принять за аспиранта какого-нибудь вуза.

Набрав номер, он проговорил несколько приглушенных фраз и аккуратно убрал мобильный телефон обратно в карман брюк. В ожидании тех, кто спешил к нему, Купидон присел на корточки прямо над умирающим и около двадцати минут — пока в тупичок не въехали одна за другой две машины — сидел совершенно неподвижно, разглядывая изодранное лицо Переверзева со спокойным интересом: так, должно быть, коллекционер разглядывает новое свое приобретение.

Бывший прапорщик патрульно-постовой службы полиции Николай Степанович Переверзев отошел в тот момент, когда его, завернутого с головой в полиэтиленовую пленку, положили в багажник его же автомобиля.

«Девятку» отогнали на сотню километров от города, на высокий волжский берег, густо поросший лесом. Выбрав полянку пошире, вытащили тело из багажника, погрузили на водительское сиденье. Затем автомобиль обильно полили бензином снаружи и изнутри и подожгли. Дождавшись, пока «девятка» выгорит полностью — так, чтобы огню уже нечего было жрать, — автомобиль столкнули с берега в Волгу.

Примерно за два часа до этого бритый наголо мужчина, известный в определенных кругах как Кардинал, приказал оставить его одного в припаркованной в центре Саратова «хонде». Затем достал простенький мобильный телефон, выбрал в меню нужный ему контакт и нажал клавишу вызова.

— Здравствуйте, — проговорил он, когда прервались длинные гудки. — Это я. Вынужден сообщить, что у меня возникли кое-какие проблемы…

Он коротко и точно описал события, произошедшие в тупичке недалеко от городской клинической больницы. Закончил Кардинал так:

— Этот ваш… Купидон. Я понимаю, что вы приставили его к моей команде, чтобы, так сказать, он за нами приглядывал. Я никогда ранее не выказывал по этому поводу никакого неудовольствия, хотя сам факт такого отношения к моей компетентности меня несколько коробил. Теперь же хочу заявить, что поведение данного субъекта считаю недопустимым и вредным для дела. Больше я не хочу видеть Купидона рядом со своими ребятами… Поверьте, я говорю это не только на основании личной неприязни к этому субъекту. Купидон — непредсказуем, а следовательно, опасен.

В ответ Кардиналу из динамика телефона зазвучал уверенный и вместе с тем какой-то ленивоватый голос:

— Сегодня ко мне на городскую квартиру приходили из отделения полиции. Уведомили, что я обязан явиться на допрос к оперативному сотруднику. Я. На допрос в полицию. Ты считаешь подобное допустимым? Мне все равно, как ты это сделаешь, но чтобы впредь меня из этого ведомства никто никогда не побеспокоил. Доступно излагаю? А что по поводу Купидона… Позволь мне самому решать, чем будут заниматься мои люди. Надеюсь, и это изложено доступно. На выполнение задания сроку тебе — две недели. По результатам отчитаешься. Всего доброго, удачи.

Опустив руку с телефоном, Кардинал минуту сидел неподвижно, с закрытыми глазами. Потом произнес непонятное:

— Дикси эт ахинам левави…[1]

## ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

### Глава 1

Лёха Монахов отошел от банкомата в прекрасном расположении духа. Думал, снимет голый оклад, а там — еще и премия! Видать, забыл полковник Рыков о своей угрозе лишить Лёху этой самой премии. Да и как тут не забыть: такое в отделении творится, уму непостижимо! А началось все с того пацана… как его? Трегрея…

При воспоминании о собственном необъяснимом припадке Монахов поморщился и, чтобы не портить себе настроения, тут же перескочил на другую мысль. Этот Трегрей, наверно, и впрямь экстрасенс какой-то… Нуржанчика того… сглазил. Был пацан как пацан, и вдруг с катушек съехал. Это ж надо: на Балабана жалобу двинул в ОСБ! На своего! Жалобу! И еще прокурору заяву накатал на бездействие сотрудников, которые, дескать, бабку-самогонщицу прикрывают. То есть, получается, на себя самого заявил!.. Тьфу, стукач вонючий… Бабкино предприятие, конечно, прикрыли, и на Балабана дело, вроде как, заводят. Да только и сам Нуржан после этого в отделении не остался. На увольнение подал и в отпуск ушел… после которого уже и не выйдет. Стыдно, паскуде, парням в глаза смотреть, вот и смылся. И, спрашивается, зачем ему это все затевать надо было?

А вслед за сержантом Алимхановым и старлей Ломов… чудить начал. На самого Елисеева пасть раскрыл! Девку какую-то откопал — при помощи того ненормального Трегрея, кстати… Только с Ломовым, — в этом Лёха Монахов был уверен, — все не так просто, как с Нуржаном: каким-нибудь сглазом поведение старшего лейтенанта не объяснишь. О нет, Никитос совсем не дурак. Он — парнишка пробивной и продуманный. Это его копание под Елисеева здорово похоже на попытку подставы. А кто решится Елисеева подставлять? Ну, не сам же Никитос до такого додумался, ему-то это зачем?.. Каким-нибудь ну о-очень крутым господам он служит. Наверняка. С чего же еще тогда он такой смелый стал? Даже Михалыча осадил, когда тот его вразумить попытался…

«Знать, скоро Никитос наш в гору пойдет, — размышлял Лёха, шагая по улице. — А, может, и наоборот. Эти господа… на которых он работает, в расход его спишут. Как отработанный материал. А впрочем, какая разница? Мне-то что до этого?..»

Он похлопал себя по карману, где лежала только что выданная банкоматом пачка денег, и засвистел первый пришедший на ум мотив.

«К Наташке зайду, — подумал он, вызвав в памяти образ последней своей жены. — Или к Катьке лучше по старой памяти? К Ленке-то точно не стоит, она себе, дрянь такая, хахаля завела, замуж собирается… Надо бы и мне еще раз поджениться. Чтобы, так сказать, кадры не уплывали…»

Позади него — очень близко — коротко просигналил автомобиль. Лёха обернулся и увидел громадный, точно танк, новенький джип, медленно катящий почти вплотную к бордюру. Прикинув, что никто из его знакомых на таких дорогих тачках не разъезжает, и, следовательно, сигналили не ему, Монахов пожал плечами и двинулся дальше.

— Лёха! — тут же услышал он. — Монах! Оглох, что ли, хрен моржовый?

Снова обернувшись, сержант Монахов увидел высунувшуюся в окошко джипа толстощекую физиономию, лоснящуюся радостной улыбкой.

— Тимоха! — ахнул Лёха, узнав в водителе джипа своего однокашника по школе милиции Сергея Тимофеева. — Ну, ёкарный бабай!..

Джип затормозил. Пыхтя, Тимоха выволок тучное свое тело наружу и заключил подошедшего к нему сержанта Монахова в объятия, причем последнего обдало терпким коньячным запахом.

— Братан! — заревел Тимофеев. — Сколько лет, сколько зим! Рад тебе видеть, козел ты рыжий!

— Пусти ты… — пискнул в ответ стиснутый лапищами бывшего однокурсника Монахов. — Здоровый стал, черт… Качаешься, что ли?

— Только по пятницам, — хохотнул в ответ Тимоха, выпуская Лёху, — и по праздникам. Качаюсь… иногда даже падаю. Слушай, ты чего сейчас — сильно занят?

— Да я…

— Поехали ко мне! — предложил, не дослушав, Тимоха. — Жахнем за встречу. С женой тебя познакомлю, посмотришь, как я живу…

— А поехали, — не стал спорить Монахов. — За встречу чего ж не жахнуть…

Они сели в машину, и Тимофеев лихо рванул с места.

— Нормальная тачана, — уважительно проговорил Лёха, оглядывая салон джипа. — С рук брал? Сколько пробежала?

— Обижаешь — с рук! В салоне взял, неделю назад. Думаю, полгода покатаюсь, еще чего-нибудь поинтереснее присмотрю. А как ты думал? Во всем цивилизованном мире принято тачки раз год менять. Чтобы, значит, в тренде быть.

— Ага… ну… это надо, да, — высказался Монахов. — А ты чем сейчас занимаешься?

— Что значит — чем занимаюсь? Служу, братан, служу. В налоговой. Вот уже три года как туда перевелся. Ничего, на хлеб хватает.

«Ну да, сука, на хлеб… — с внезапно прорезавшейся неприязнью подумал Монахов, — ловко, гад устроился… Небось, и забыл, что это такое — хлеб. Икру прямо на колбасу намазывает…»

— Я к осени тоже себе думаю авто покупать, — помедлив, сообщил Лёха, хотя ни в ближайших, ни в отдаленных планах у него подобной покупки не предполагалось.

— Хоро-ошее дело, — похвалил Тимоха. — Я не спросил, а ты где сейчас трудишься-то? Я слыхал, ты, вроде как, в попы подался?..

Монахов махнул рукой и засмеялся:

— Было дело, — затараторил он, уходя от прямого ответа. — Блаженныя премудрости постигоха… Постигоха, постигоха — да не выпостигоха…

Тимофеев оглушительно заржал.

— А вообще в семинарии нескучно было, — продолжал приободренный Лёха. — Помню, сижу как-то в сквере у семинарии, конспекты штудирую перед экзаменом, книжки богословские на скамейке разложил. А в том сквере мужичонка какой-то с бабой своей прогуливается. А баба тощая! Облезлая! Как прямо новогодняя елка, до восьмого марта достоявшая. Раз прошли мимо, второй раз прошли… Мужичок все поглядывает на меня. А потом вдруг подбегает — один уже, без бабы — и спрашивает: дескать, молодой человек, вы не в семинарии ли учитесь? Подскажите, велик ли грех, если с женою законной в пост разик того… покувыркаться? А я с похмела был, злой. Посмотрел на него и говорю: с такой женой, как у тебя, — не велик. Она ведь не жирная…

Тимоха заржал снова, да так, что едва не потерял управление автомобилем.

— А вот еще случай был… — опять начал Лёха.

Хотя Тимоха жил, как выяснилось, в пригородном поселке, до дома его добрались быстро — ограничений скоростного режима Тимоха не признавал. Бывший однокурсник сержанта Монахова обретался в двухэтажном особняке, окруженном двухметровым забором с автоматическими воротами. У гаража во дворе стояла приземистая спортивная иномарка. «Жены моей, — мимоходом пояснил Тимоха. — Пошли, я тебе бассейн покажу. Я, братан, такой бассейн себе в прошлом году забабахал!.. Там и сядем у бассейна, в беседке, ага? Я жену кликну, она нам, что надо, принесет… Или нет, в беседке жарко. В кабинете у меня расположимся, там хорошо…»

Демонстрацию бассейна, беседки и внутреннего убранства Тимохиного особняка сержант ППСП Монахов выдержал стоически. Не ахал, восхищался сдержанно, на беспрестанные: «Ну, как тебе?..» Тимофеева — отвечал с достоинством: «Неплохо, неплохо… Молодец…» Будучи представлен жене однокашника — вполне эталонной блондинке лет двадцати восьми, — галантно поцеловал жеманно протянутую ручку и по-мужчински подмигнул Тимохе: мол, одобряю выбор. Но, когда женщина удалилась на кухню приготовить «чего-нибудь закусить по-быстрому», не удержался и заметил:

— А моя последняя жена на шесть лет меня младше…

— Ты б мою любовницу видел! — тут же парировал Тимофеев. — Во, конфетина… Не чета законной.

Но хряпнув пару стопок коньяка с труднопроизносимым названием в том самом Тимохином «кабинете», Монах неожиданно для самого себя скис. И Тимоха перемену настроения тут же заметил — как будто давно ожидал ее.

— Ты чего, братан, загрустил? — спросил он, снова разлив коньяк и подвинув к гостю вазочку с черной икрой. — Может, у тебя случилось чего? А я тут соловьем разливаюсь…

Монахов ответить не успел. Со словами: «А вот и я, мальчики», — вошла жена Тимофеева и поставила на стол поднос, нагруженный тарелками и тарелочками.

— Так какие у тебя проблемы-то? — настойчиво повторил Тимоха, шлепком ладони по пышной заднице проводив жену. — Ты давай без этих самых… без церемоний… Если я чем помочь могу, обязательно помогу. Мы ж с тобой не чужие люди…

— Да какие проблемы… — промямлил Лёха, — никаких проблем. Все нормально у меня. Нормальная жизнь. Нормальная такая… собачья жизнь.

— О! — удивленно воскликнул Тимоха. — Да что с тобой?

— Да ничего, — сказал Монахов. — Чтоб долго не рассусоливать… Вот на одну эту штуковину, — он хлопнул по кожаным подушкам дивана, на котором сидел, — мне полгода работать. Это если не есть, не пить и не курить. Понял?

Тимоха сощурился, потер ладонью лоб.

— Ты так и не сказал, ты кем работаешь-то?

Леха ответил — кем.

— У-у… — протянул Тимофеев. — Сержант патрульно-постовой… Теперь все понятно. Ну что, если я обещал тебе помочь, значит — помогу. Но сначала давай-ка…

Они выпили еще.

— Ко мне в отдел пойдешь? — запросто осведомился Тимоха, жуя икру.

Монахов вздрогнул:

— Серьезно, что ли?

— А то… Шутки я шутить буду… Серьезно, братан. Опыт работы в органах у тебя есть. Парень ты умный, язык у тебя подвешен, жизнь знаешь, соображаешь, что к чему… Сначала, конечно, должностишка у тебя неважная будет, но это только сначала…

Леха слушал своего бывшего одногруппника, боясь дышать и шевелиться — вдруг каким-нибудь неосторожным словом и действием разрушит невесомо хрупкий еще фундамент своего будущего сказочного благополучия? Возникла в голове Монахова мысль: «А может, это он только по пьяне языком треплет, крутым себя показать хочет, а поутряне и думать обо мне забудет?..» — возникла и рассосалась сама собой. Тимоха говорил разумно и обстоятельно. Даже слишком разумно и обстоятельно. Будто он каждый день только тем и занимался, что подбирал на улице приятелей и устраивал их на хлебные должности.

— Время пройдет, звание тебе подымем, — продолжал тем временем Тимоха, — но, конечно, отучиться надо заочно. Без высшего образования теперь никуда. У меня у самого уже два высших. Третье получаю… А бояться, что не справишься, не надо. Чего бояться-то? Главное: делай, что велено, и соображай быстро. И все дела… Я лично над тобой шефство возьму.

— Я и не боюсь, — быстро ответил Лёха. — Я… готов. Я не подведу, Тимо… Серёга, я тебя не подведу.

— Конечно, не подведешь. Давай-ка еще по одной и уже более конкретно разотрем все…

Опрокинув очередную стопку, Тимофеев смачно рыгнул и спросил у гостя:

— Так в каком отделении, говоришь, работаешь?

Получив ответ, он хмыкнул, отвел глаза в сторону, потер ладонью лоб… и проговорил, поднимаясь из-за стола:

— Поскучай-ка пару минут, мне позвонить кое-куда надо.

Оставшись один, Монахов огляделся по сторонам и неуверенно, нервно рассмеялся. Надо же, как неожиданно свалилось на него счастье! Бах — и всё. Так просто…

«Чересчур просто», — толкнулось где-то на дне его сознания мутное подозрение.

Вошел Тимоха, на ходу убирая в карман мобильный телефон.

— Ну, что, Монах? — произнес он. — Вот и первое поручение у меня для тебя появилось. Справишься?

— А то, — с готовностью согласился Лёха, чувствуя, однако, как крепнет и поднимается в нем предчувствие чего-то… нехорошего.

— У вас там в отделении, в камере, наркоша один местный парится. Как его?.. Андрюша Левин. Он же — Карабас.

— Ага, знаю, — кивнул Монахов. — С двумя дозняками «хмурого»[2] прихватили. Распространение — как пить дать… Не отвертится.

— Во. Сколько он у вас уже? Сутки?

— Да, — ответил Лёха, которому почему-то очень не понравилась такая осведомленность.

— Кумарит парня, видать, не по-детски, — хмыкнул Тимоха. — Плохо ему. Так?

— Ну… да…

— Так чего же парню не помочь по-малому? Все равно ему ближайшие несколько лет ничего хорошего не светит…

Лёха сглотнул. Он никак не мог взять в толк, что хочет от него Тимоха, и даже немного испугался. Но, вспомнив об обещанном теплом местечке, сержант Монахов несколько приободрился.

— Не темни, — хрипло проговорил Лёха. — Говори толком, что от меня требуется? Что я, маленький, что ли?

— Это — деловой разговор, — одобрил его Тимофеев. — Значит так, передашь Карабасу пару «колес», сможешь?

— Без проблем. А… зачем?

— А за надом. Он-то, как ты, лишних вопросов задавать не будет. Склюет птичкой и еще попросит. То есть, нет. Не попросит.

И Сергей Тимофеев посмотрел своему однокашнику прямо в глаза. Очень серьезно посмотрел.

«А дело Левина Никитосу ведь сунули…», — вспомнил вдруг Монахов.

И моментально все понял. И как-то ему даже… легко стало. Он почувствовал себя здесь, в этом шикарном особняке… как равный.

— Фу ты… — тряхнул рыжей головой Лёха и, набухав себе в стопку коньяка, свободно откинулся со стопкой в руках на спинку дивана. — Ну, ты артист, Тимоха. Чего ради всю эту комедию развел-то?

И Тимофеев тоже улыбнулся, облегченно и с пониманием:

— Какая ж это комедия? В отдел ко мне хочешь? Это я тебе могу устроить. Без дураков.

— А что за таблеточки-то?

— А это уже не твое дело. Вопросов лишних никогда не надо задавать, понял? Твое дело — передать «колеса» задержанному. Труда тебе это не составит никакого. Ну и еще… если спросят, сообразишь сказать, что, мол, в личном разговоре тот самый Ломов выказывал намерение подкупить наркошу «колесами», чтобы он безо всякой возни чистосердечное написал и подельников сдал побольше… Сделаешь — можешь считать, что я тебе должен. А долг я сквитаю, слово даю. Каким образом сквитаю, ты уже знаешь. Ну как?

— Долго ты меня караулил? — спросил еще Лёха, разглядывая коньяк в стопке на свет. — Ё-мое, неожиданную встречу-то как разыграл…

— Насчет лишних вопросов я, кажется, предупреждал.

— Ну ладно, всё-всё, — посерьезнел Монахов, почувствовав, что малость перегнул палку.

Он выпил коньяк, не почувствовав вкуса, как воду. «Да нет, — подумал Лёха, — все четко Тимоха сделал. Все правильно. Подъехал бы он ко мне ни с того ни с сего с таким разговором, я бы… не знаю, как повел бы себя. А так — мягонько все прошло…»

— Дело нешуточное, — проговорил Лёха Монахов негромко.

— Да, — согласился Тимофеев.

— А… как-то полегче… разве нельзя было? Ну… чтобы там кое-кто заяву свою забрал.

Тимофеев страдальчески поморщился:

— Ты опять за свое? Мне по барабану: как можно было, как нельзя было… Значит, нельзя было полегче. Значит, только так можно. Мне сказали — я сделал. Безо всяких вопросов. И тебе советую поступать точно так же. И все у тебя в жизни будет хорошо.

Он разлил остатки коньяка по стопкам.

— Ну… — провозгласил сержант Лёха Монахов, поднимая свою стопку. — Как говорится, за новую жизнь!

Где-то глубоко внутри его царапнул страх. Но Лёха решительно залил его коньяком.

* * *

В классе, просторном, заполненным солнечным светом, точно аквариум — водой, было очень тихо. Все двадцать учеников — мальчишек и девчонок лет восьми-девяти — застыли за своими партами, уставясь на возвышение подиума, где под огромным, во всю стену, монитором демонстрационной панели, помещался учительский стол.

Преподаватель младшей группы — худой, лысоватый и на вид очень подвижный мужчина лет тридцати пяти в белом костюме — оттолкнулся и выехал из-за стола к центру подиума на кресле, стойка которого была снабжена колесиками. Двадцать пар глаз проследили стремительное это движение.

Преподаватель держал в руке большую чашку, над которой поднимался слоистый парок — держал на уровне лица, как бы давая возможность ученикам получше рассмотреть ее. Пару секунд он промедлил, потом неторопливо наклонил чашку.

Тишина стала абсолютной.

Горячий кофе тонкой струйкой полился на белые брюки. В неестественной тишине журчание было слышно отчетливо. Брючная ткань стремительно темнела, впитывая ароматную жидкость, от коленей преподавателя потянулись вверх прозрачные ниточки пара. Вылив на себя весь кофе без остатка, мужчина поднялся, заложил руки за спину и нацелил внимательный взгляд на одного из учеников. Тот вздрогнул и опустил голову.

— Почему вы не хихикаете, господин Гарбат? — спокойно осведомился преподаватель. — Невдавне ведь вы изволили подобные обстоятельства ознаменовать искренним ликованием. Прошу вас, веселитесь. Это ведь весьма потешно, когда штаны человека вдруг становятся мокры.

Тот, с кем говорил преподаватель — пухлощекий мальчик — шмыгнул носом, все так же глядя в парту.

— Безмолвствуете, господин Гарбат? — продолжал преподаватель. — Я уверен, что не только я один здесь знаю — по каковой именно причине. Высмеивать слабых, но молчать, когда сильный делает то, что достойно осмеяния, — суть проявление боязливости. Желаете что-то сказать? — спросил мужчина, заметив, что пухлощекий неловко пошевелился.

— Я не трус… — чуть слышно промямлил, не поднимая головы, ученик.

— Слова, не подтвержденные деяниями, — пустой звук, господин Гарбат, — ответил на это преподаватель. — Покуда как раз выходит, что вы — трус.

Пухлощекий ученик передернул плечами.

— Покорнейше прошу меня простить, господин Трегрей… — бормотнул он. — Я… больше не буду. Даю честное слово. Честное-честное слово…

— Поглядим, — живо отозвался господин Трегрей, — правдиво ли ваше обещание… Практика — есть мерило истины, как говорят в моей семье. К тому же… За что же мне прощать вас, господин Гарбат? Меня-то вы не осмелились осмеять.

Пухлощекий понял. Не удержавшись от облегченного выдоха, он резво повернулся в сторону одного из своих соседей — взъерошенного мальчика, который, кажется, единственный из всех учеников не смотрел на преподавателя, а сидел, нахохлившись и глядя куда-то в сторону.

— Я больше не буду, Яшка! — легко выпалил пухлощекий. — То есть — господин Арсан. Я и не хотел… потешаться. Оно как-то само собой получилось!

Взъерошенный хмуро глянул на своего обидчика.

— Ага, само собой… — буркнул он. — И обзывался — тоже само собой? Я же не виноват, что за мной хвороба эта извязалась…

— Я больше не буду… — уже не с таким энтузиазмом, как в прошлый раз, повторил пухлощекий.

И тут прозвенел спасительный звонок — трижды, что означало сигнал к большой, часовой перемене.

— Благодарю вас, господа, за внимание и терпение, — проговорил преподаватель. — Более никого не задерживаю.

Против обыкновения ученики покидали класс без гомона и смеха. Впрочем, двое задержались: взъерошенный мальчик и его обидчик.

— Господин Арсан, — негромко посоветовал преподаватель. — Соблаговолите навестить кастеляншу. Она бессомненно поможет привести в порядок вашу одежду. Да и мне… — он чуть усмехнулся, — недурно было бы заглянуть туда же немногим позднее.

— Я провожу господина Арсана! — с готовностью вскочил пухлощекий. — А то вдруг еще кому-то вздумается насмехаться над ним!

Мальчики вышли из-за парт. На брюках «господина Арсана» отчетливо было видно мокрое пятно. Сопровождаемый пухлощеким, он направился к двери, но, проходя мимо преподавателя, остановился.

— Благодарю вас, господин Трегрей, — сказал он, глядя себе под ноги. — И… простите меня за то, что… вам пришлось… из-за меня. Не стоило… Это ведь как-то… слишком…

— Вовсе не из-за тебя, — поправил его преподаватель. — И — ничуть не слишком. Мой долг — дать вам не только знания, но и необходимый набор нравственных ценностей. И если для того надобно будет отсечь себе руку или ногу — и тогда цена не покажется мне чересчур высокой.

— Весьма внятное вразумление, — раздался от дверей густой низкий голос.

Преподаватель господин Трегрей обернулся.

— Будь достоин, Иван Гай Трегрей, — поклонился он остановившемуся на пороге класса Предводителю. — Для меня и для всей школы большая честь приветствовать вас.

— Долг и Честь, Предводитель, — ответил на поклон тот.

* * *

Спустя пару минут они вышли на школьный двор и медленно двинулись по дорожке между небольшим садом (где-то там, в зеленой садовой гуще приглушенно плескались струи фонтана) и звеневшей гомоном множества детских голосов игровой площадкой.

— Надо полагать, вам уже сообщили об исчезновении Олега? — заговорил Предводитель.

— Так и есть. Вперво из Академии и невдавне — из Канцелярии.

Предводитель кивнул.

— Я осмелился лично нанести вам визит, господин Трегрей, — сказал он. — Потому как расследование дела вашего брата я взял под свой контроль. Олег… не совсем обычный ребенок. Согласитесь, нечасто рождаются в Империи дети, способные самостоятельно и в столь раннем возрасте постичь первую из трех ступеней Столпа Величия Духа… Мне надобно больше узнать об Олеге.

— Понимаю, Предводитель.

Дорожка свернула вправо — к Южной столовой, откуда доносился усиленный динамиками микрофона женский голос: «Сюминут столовая рада предложить учащимся следующий обеденный комплекс: картофельный салат, суп куриный, фрикадельки из телятины с разнообразными гарнирами, витаминизированные коктейли…» Иван Гай Трегрей указал на скамейку, располагавшуюся в тени росшей неподалеку от невысокой школьной ограды липы. Здесь, на краю двора, было тихо — по широкому тротуару за оградой неторопливо двигались редкие прохожие (закон Империи запрещал строительство автотранспортных дорог близ детских образовательных учреждений). На столбе ограды красовался полуразмытый рисунок — пронзенное стрелой сердце, вечный символ юной и неразделенной любви. Под рисунком темнела подпись.

Мужчины уселись на скамейку. Иван, поморщившись, одернул мокрые брюки.

— Графилла, — усмехнувшись, кивнул Предводитель на рисунок. — В пору, когда я был школьником, никакого спасу не было от любителей самовыразиться столь примитивным способом. Родилась даже целая культура графилльщиков, как мы их тогда называли. Отчаянные ребята, которых не останавливали немалые штрафы за порчу муниципального имущества.

— Культура эта жива до сих пор, — заметил Иван.

— Да, но с тех пор, как графиллы разрешили официально — с тем только условием, чтобы графилльщик использовал специальные краски, сходящие по прошествии недели, и обязательно подписывался под своим творением, — увлечение это резко пошло на спад… Великая вещь — личная ответственность.

Мужчины помолчали немного.

— Ну что же, — проговорил Иван Гай Трегрей, потирая подбородок, — извольте, начнем…

* * *

Сегодня Мария Семеновна приехала на работу намного позже обычного — к обеду. Пройдя во двор детдома, она увидела ставшую уже привычной картину: группа воспитанников во главе с Евгением Петровичем занималась на спортивной площадке. Старшие парни оккупировали брусья и турник, мальчики помладше и девчонки разминались неподалеку, явно готовясь к пробежке, — ими руководил Борис, воспитанник, которому в этом году пора было идти в армию. Мария Семеновна поискала глазами Олега, но парня на спортивной площадке не было.

Директор приостановилась, отвечая на приветствия ребят. Поздоровалась с Евгением Петровичем, который, заметив начальницу, тут же подошел к ней… Вернее, не подошел даже, а подбежал, чуть ли не вприпрыжку, не хуже своих подопечных школьников.

— Начальство не опаздывает, начальство задерживается, ага? — широко улыбаясь, выпалил Евгеша, вытирая вспотевшее красное лицо ладонью.

— Ох и не говорите, Евгений Петрович, — сказала Мария Семеновна, только чтобы что-то сказать.

Физрук, увлеченный любимой работой, кажется, не замечал, что директор была чем-то расстроена.

— Как вам, а? — горделиво проговорил Евгеша, широким жестом окидывая многолюдную спортивную площадку. — Чуть ли не половина воспитанников здесь. Вот так вот, опти-лапти! Конечно, еще пару дней назад ребят было больше, но… Слабаки отсеиваются, сильные идут дальше — закон жизни. Хотя… сегодня двое из тех, кто в первые дни ушли, снова попросились заниматься. Пока что мы в основном общую подготовку подтягиваем, к упражнениям, которые мне Олег показал, переходить рановато… Эх, Мария Семеновна, что за парень этот наш Олежка!.. Золото! Мне бы такого лет пятнадцать назад, я бы из него олимпийского чемпиона сделал. Впрочем… непонятно, кто из кого бы чемпиона сделал. Физические качества у него редчайшие. А что по поводу навыков… Скажу вам откровенно: запатентуй он методику, по которой сам обучался, не было бы равных нашей стране во всем мире… и по всем видам спорта. Я его каждый день пытаю: что за спортивную школу он прошел? А он мне все про какую-то военную академию толкует. Я весь Интернет облазил — нет нигде такой академии. Я так понимаю, это какое-то секретное экспериментальное учебное заведение… Спрашиваю Олежку прямо: мол, подробнее расскажи! А он головой мотает — не имею права. Точно — в какой-то секретной конторе парень побывал…

— Пойду я, Евгений Петрович, — прервала сияющего физкультурника Мария Семеновна. — Извините, некогда… Кстати, где сам Трегрей?

— Олежка?.. — Евгеша хлопнул себя по лбу. — Тьфу ты, прямо из головы вылетело, опти-лапти! Он ведь только что вернулся из города. Вас разыскивал, на мобильный вам звонил…

— Да разрядился у меня телефон, — с досадой проговорила Мария Семеновна. — С вечера забыла зарядить. А что случилось? Что-то с Бирюковой? Где она?

— Настя-то? С ней все в порядке. В комнате отдыха она, у телевизора валяется… Ненадолго ее хватило — физической культурой-то заниматься…

— Так что тогда случилось? Олег говорил вам что-нибудь?

— Да нет. Я и не спрашивал, не до того было, честно говоря… Сказал только, что нужно собраться, когда вы на работу приедете. Сказал, есть о чем посовещаться.

— Где Олег сейчас?

— Там… — кивнул Евгений Петрович в сторону здания детского дома. — Где ж ему еще быть…

— Так пойдемте, что ж вы…

Физрук с сожалением оглянулся на спортивную площадку, вздохнул и, крикнув Борису, чтобы тот остался за старшего, направился вслед за Марией Семеновной к главному входу в здание.


Олега они встретили у двери директорского кабинета. Парень был спокоен. На вопрос Марии Семеновны: «Что стряслось?» — он ответил так:

— Сюминут пройдемте в кабинет, там и поговорим.

— Мы ведь недолго, да? — с надеждой осведомился Евгений Петрович. — Ребята как раз разогрелись, сам ведь понимаешь, Олежа, им расхолаживаться сейчас — последнее дело.

— Боюсь, что разговор предстоит долгий, — сказал Олег.

«Ты скажешь в конце концов, что происходит?!» — хотела было воскликнуть директор, но взглянув на спокойное, серьезное лицо парня, не стала этого делать. В самом деле, стыдно руководителю голосить, как базарной бабе.

В кабинете Мария Семеновна уселась за свой стол. Олег сел напротив нее, а Евгений Петрович утвердился у двери — ему не терпелось вернуться на спортивную площадку.

— Итак? — спросила Мария Семеновна, прямо посмотрев на Трегрея.

— Вперво — вот что, — начал Олег. — Никита Ломов арестован. По обвинению в непредумышленном убийстве и превышении должностных полномочий. Мы договорились созвониться сегодня утром, его телефон не отвечал, и мне пришлось посетить отделение полиции.

— Оп-па! — раскрыл рот Евгений Петрович.

Мария Семеновна прикрыла глаза и уронила голову на руки:

— Этого и следовало ожидать. О, господи, сгубили парня… Я же говорила, Олег! Я говорила!

— Я помню, что вы говорили, — ровно ответил Олег. — Но не понимаю причину вашего беспокойства. Никиту Ломова оговорили. Его… как это?.. Приставили…

— Подставили, — поправила Мария Семеновна.

— Благодарю вас, да. А значит, следует напросте обратить на этот факт внимание прокуратуры.

Директор фыркнула:

— Ты думаешь, если Никиту действительно подставили, то по нашему первому требованию прокурор кинется его вытаскивать из камеры?

Олег не сбился.

— Рано или поздно, так или иначе — ему придется это сделать, — сказал он.

— И кто же его заставит? — вопросил Евгеша.

— Мы, — просто ответил Трегрей.

Мария Семеновна покачала головой:

— Очень сомневаюсь, Олег, очень сомневаюсь…

— А вы не сомневайтесь, — сказал парень. — Вы ведь еще не пробовали. А практика, как вам известно, есть мерило истины.

— Не в этом дело, Олег, — устало проговорила директор. — Понимаешь, на их стороне — закон…

— Как? — поднял брови Трегрей. — О чем вы говорите? Закон — защищает справедливость, закон — на нашей стороне. Нам напросте это надобно доказать… Как здесь принято…

— Я не совсем точно выразилась, — поморщилась директор. — Точнее будет так: они — пользуются законом. Есть такая поговорка: «Закон — что дышло, куда повернут — туда и вышло…»

— Мы им поповорачиваем! — с истинно спортивным азартом брякнул от двери Евгений Петрович. — Мы им поповорачиваем, опти-лапти! Если шум поднять — все станет на свои места. Никуда не денутся, выпустят Никиту. А вас, Мария Семеновна, я что-то не узнаю… Где ваш боевой дух? Где воля к победе? Откуда столько пессимизма?

Мария Семеновна вздохнула и не стала ничего объяснять.

— Детали работы с прокуратурой мы обговорим позже. Сюминут переходим к следующей проблеме, — сказал Трегрей.

— А это что — еще не все? — горько удивилась Мария Семеновна.

— Сожалею, нет. Сегодня, как и вам, я звонил Николаю Степановичу. Его телефон отключен. Нуржан съездил к нему на квартиру, там никого нет. Соседи сказали, что он второй день уже не появлялся.

— О, господи… — протянула снова Мария Семеновна.

— Нуржан навестил родных Николая Степановича в больнице. Он невдавне звонил мне оттуда. Его оповестили о том, что Николай Степанович появлялся в больнице вчера после полудня. После чего отбыл в неизвестном направлении.

— Степаныч пропал, — резюмировал Евгеша. — Куда он мог деться-то? Может… похитили его? Значит, надо ждать весточки — то есть, требований каких-то. Миллион за него вряд ли попросят, а вот чтобы мы отступились от нашего дела — запросто. И надо, конечно, заявление писать в полицию. То есть, не нам надо, а его родственникам.

— Розыск будет начат лишь по истечении трех суток, — напомнил Олег. — Я уже справлялся в полиции. И уже звонил в бюро регистрации несчастных случаев, а также во все городские больницы. Ничего.

— Это будет очень хорошо… — негромко выговорила Мария Семеновна, — если Николая Степановича просто похитили… а не… ну понимаете меня…

Олег выслушал эту реплику с серьезной сосредоточенностью. Видно было, что он обдумывал и такой поворот событий.

— Да не может быть, — засомневался Евгеша. — Сейчас вроде как не тридцатые и не девяностые, чтобы людей можно было так просто… убирать. Вот увидите, скоро придет о нем какое-нибудь известие! Может, он забухал просто. Сорвался мужик, разве такого не бывает? Навалилось на него со всех сторон, вот он и… Хотя… Все равно дал бы о себе знать-то… Не, что-то не то здесь…

— Все может быть, Евгений Петрович, — сказала Мария Семеновна. — Я уже ничему не удивляюсь.

— Так! — деятельно засуетился физрук. — Надо прессу поднимать, опти-лапти. За такое дело они ухватятся точно. И в прокуратуру бежать тоже надо — не откладывая. Значит… я могу начать обзванивать редакции. Стоп! Зачем обзванивать, у меня соседка — журналистка… Еще раз стоп! У нас же свой человек есть — в этой отрасли-то! В журналистике, я имею в виду. Виктор… э-э… как его? Гога, одним словом! Телефончик его у нас имеется — Степаныч снабдил на всякий случай.

— Именно на этот случай, — глухо произнесла Мария Семеновна.

— Теперь, — размеренно проговорил Олег, — последнее. Так как в виду отсутствия Николая Степановича невозможно было определить, выходил ли в условленное время Виктор на связь, я сам позвонил Виктору. И его телефон отключен тоже.

Мария Семеновна прикрыла глаза и ничего не сказала.

— Н-ну… это еще ничего не значит, — не совсем уверенно подал голос Евгений Петрович. — У него же там вряд ли есть возможность вовремя телефон заряжать. Нельзя же так… думать самое плохое…

Тут он прервался, отлепился от дверного косяка и тоже сел за стол. И посмотрел на Олега.

— И что теперь нам делать? — голосом уже потухшим спросил физрук. — Получается… ударили нам по всем фронтам. Изо всех сил лупанули, безжалостно. Задавили. Вырубили… Нокаут.

Несколько минут все молчали. Словно после этих слов окончательно стало ясно, что произошло. Олег глядел в окно, поглаживая подбородок. Он о чем-то задумался. Мария Семеновна и физрук Евгеша, подавленно опустив головы, уперлись взглядом в поверхность стола. Им обоим казалось, что в кабинете как-то вдруг стало тесно и неуютно. Точно привнесенная извне беда заполонила все пространство, вытеснив свежий воздух.

— Что же дальше-то? — нарушил молчание Евгений Петрович.

— Дальше? — невесело усмехнулась директор. — А дальше, друзья мои, ничего хорошего я не вижу. Меня сегодня в министерство вызывали. Возраст у меня, знаете ли, уже пенсионный. Поэтому скоро в нашем детдоме будет новый директор. Кто именно — мне в министерстве не сказали. Назначат. Так что директорствовать мне осталось только две недели. И вот с этим уже ничего поделать нельзя. Все по закону.

— Все по закону, — медленно повторил Олег, на мгновение вынырнув из своих мыслей.

Еще несколько минут никто ничего не говорил. Потом Евгений Петрович поднял голову.

— Помните, лет пятнадцать назад ходила легенда о Белой Стреле? — спросил он.

Олег не ответил. Мария Семеновна невнимательно поддакнула:

— Да, что-то такое слышала…

— Мол, в девяностые, в эпоху всеобщего беспредела, — продолжал физрук, — организовали менты — настоящие менты, которые за честь и совесть работали, — такое… тайное общество. И целью его положили: уничтожать преступников, которых на законных основаниях прижать никак нельзя было, потому что они всю верхушку власти проплачивали. Я так думаю, что не было никакой Белой Стрелы. Просто народ… по справедливости изголодавшийся, придумал себе… надежду… на выход изо всей тогдашней безысходности. Вот бы и сейчас нашлись бы те, кто сумел бы стянуть вокруг себя людей смелых, решительных и сильных. И этих гадов… Елисеевых всяких и иже с ними — давили бы! А? Я бы в такую Белую Стрелу вперед своих штанов побежал бы…

Проговорив это, Евгеша посмотрел на Трегрея… как-то вопросительно-выжидающе. И Мария Семеновна перехватила этот взгляд.

— Думайте, что говорите, Евгений Петрович, — возмутилась она. — Белая Стрела! Одни бандиты в других стреляли, прикрываясь благими намерениями, — вот что такое эта самая Белая Стрела была!

— Мне жаль граждан, живущих в государстве, где справедливость восстанавливается посредством вмешательства вооруженных людей, действующих вне правовых рамок, — сказал на это Трегрей. — Не уверен даже, можно ли именовать такое государство — государством. Подобные методы решения конфликтов — решительно недопустимы. И мы будем действовать по закону.

— Ага, — угрюмо поддакнул Евгений Петрович. — Закон-то — на их стороне, опти-лапти.

— Нет, — сказал Олег. — Закон на нашей стороне. И нам надобно добиться его исполнения.

* * *

Прокурор Саратовской области полковник Степан Иванович Сергеев, вернувшись с обеденного перерыва в служебный кабинет, остановился перед зеркалом — большим, в человеческий рост, зеркалом, укрытом в стенном одежном шкафу. Отодвинул форменный китель, щелкнул выключателем и, на секунду сощурившись от вспышки яркого света, отступил на шаг. Увиденным он остался доволен. Из зазеркального пространства на него смотрел крепкий высокий мужчина пятидесяти с небольшим лет, с обильной еще шевелюрой, чуть посеребренной на висках. Прокурор шевельнул массивной нижней челюстью, провел пальцами по аккуратно подстриженным усам, вытряхнув оттуда несколько почти незаметных крошек. Открыл рот, оскалив зубы — на предмет обнаружения застрявших там остатков еды. Затем отошел еще на шаг, одернул лацканы строгого черного пиджака, оглядев себя уже с ног до головы.

Полный порядок. Степан Иванович еще и застегнул пиджак на верхнюю пуговицу — как он делал всегда, чтобы визуально уменьшить объем живота и талии. Впрочем, в подобном маневре особой необходимости не было. Полковник последние десять-двенадцать лет придерживался системы здорового питания, день начинал с многокилометровой пробежки на тренажере и, как минимум, дважды в неделю посещал фитнес-клуб. К тому же, Степан Иванович слыл в курируемой им области заядлым охотником и заграничным курортам предпочитал выезды на внедорожниках или снегоходах (смотря по времени года) на родные просторы. Хотя, конечно, эти охотничьи походы вряд ли можно было приравнять к оздоровительным мероприятиям — всякая подобная вылазка по традиции сопровождалась неизменными возлияниями. Но в течение дружеских застолий в окружении приближенных сослуживцев и высокопоставленных друзей Сергеев всегда держал себя в руках. К чему напиваться до помутнения рассудка? Принял пятьсот граммов под хорошую закуску для расслабона — и хватит. И для здоровья не такой уж значительный урон, и себя помнишь. А то повздоришь с кем-нибудь с пьяных глаз, потом проблем не оберешься. Кому нужны лишние проблемы? Зачем испытывать судьбу, когда жизнь удалась, и впереди еще тридцать-сорок лет безмятежного существования? Дочка учится в Англии, через год вернется на Родину. Не сюда, конечно, не в Саратов, а в Москву, понятное дело. Надо уже сейчас начинать подыскивать ей через хороших знакомых перспективное местечко, да и квартиру неплохо бы присмотреть. Например, в той новостройке на Кутузовском, где парой лет раньше было приобретено жилье для старшего сына, успешно продвигавшегося сейчас по службе в следственном комитете. Дороги, конечно, квартиры в столице, но чего не сделаешь для родных детей-то? А самому Степану Ивановичу и его супруге многого не надо. Две городских квартиры в центре Саратова и загородный особняк на Волге — вполне достаточно для того, чтобы, как говорится, достойно встретить старость.

Мир прост и понятен — так полагал Степан Иванович. Главное: поступать по правилам, принятым большинством, — и никогда не ошибешься. Не лезть поперек других, куда не просят, и всегда (это важно!) заручаться поддержкой тех, кто сидит рядом с тобой… или повыше. Ведь положение человека определяется не столько местом его, сколько поддержкой, которую, в случае чего, ему могут оказать, — так называемыми «связями». Сам прокурор Сергеев словечко это находил весьма точным. Связи… Действительно, связи — прочные узы взаимовыручки. И дураки те, кто подразумевает под этим понятием — коррупцию. Слово-то какое… Как железяка ржавая — кор-рупция. При чем здесь коррупция? Своим помогаешь, а потом свои помогают тебе. Если возникают какие-то вопросы, все они тихо и мирно решаются в узком кругу, что называется, неофициально.

Степан Иванович посмотрел на часы. Без четверти пять. Пора начинать — сегодня, как и каждый четверг, с четырех до семи прокурор проводил прием граждан.

Сергеев закрыл шкаф, уселся за свой стол, кашлянул и, нажав кнопку селекторного переговорного устройства, отдал команду своему секретарю:

— Начинайте пускать, Елена Федоровна.

Спустя минуту дверь кабинета прокурора области отворилась — без обычного осторожного предупреждающего стука. В кабинет вошел парень лет семнадцати, одетый просто, но чисто, а с ним — немолодая женщина, по виду: типичный школьный директор.

— Здравствуйте, — явно волнуясь, проговорила женщина.

— Здравствуйте, — приветливо откликнулся Степан Иванович. — Проходите, присаживайтесь.

— Будь достоин, — произнес парень и неожиданно поклонился.

— Э-э-э… — озадачился такой манерой здороваться прокурор. — Присаживайтесь…

К его удивлению первым заговорил парень, а не женщина.

— Вперво, позвольте представить, господин прокурор, мою спутницу, — начал он. — Мария Семеновна Ростова, директор саратовского детского дома номер четыре.

Женщина, приподнявшись со стула, кивнула прокурору. Сергеев никак не отреагировал на это ее действие. Он во все глаза смотрел на парня.

— Меня же зовут — Олег Гай Трегрей, — продолжал юный посетитель. — Я являюсь воспитанником детского дома, коим заведует Мария Семеновна.

— Очень… кхм… приятно, — ответил, воспользовавшись коротенькой паузой, прокурор. — По какому вопросу изволили пожаловать? — спросил он, невольно подделываясь под речь парня.

— Третьего дня был арестован оперативный сотрудник отделения полиции Ленинского района старший лейтенант Никита Валентинович Ломов, — сказал Олег. — По выданной вами санкции заведено уголовное дело по статьям двести восемьдесят шесть и сто девять уголовного кодекса РФ, сам старший лейтенант Ломов заключен под стражу и помещен в следственный изолятор.

Степан Иванович нахмурился… Фамилия «Ломов» тут же заставила его прикрыть лицо выражением непроницаемой строгости — как забралом. Он прекрасно помнил это дело. Конечно, не забыл и о том, как звонили ему с настоятельной просьбой не затягивать с санкциями на арест и заключение старлея под стражу. Это дело было из разряда — «нужных». Тех самых, по поводу которых кое-откуда… следуют специальные инструкции: «сделать все быстро», или «затягивать насколько возможно», или вообще «ничего не предпринимать». Излишне говорить, что просители «из народа» каким бы то ни было образом повлиять на течение «нужных» дел никак не могли. Чем бы они не грозили, как бы не умоляли, что бы не сулили. Что прокурор — враг сам себе, что ли? Если серьезные люди попросили, надо сделать. А в награду обретешь возможность самому полноправно ожидать поддержки и помощи от этих самых серьезных людей. Это и было в понимании прокурора узами взаимопомощи.

С делом Ломова Сергееву все было кристально ясно. Только вот… прокурор никак не мог уловить связи между этим странным детдомовцем и опером Ломовым. «Родственники они, что ли?» — подумал Сергеев.

— Так, — сухо произнес прокурор. — Все верно. Сотрудник полиции — уже бывший — Ломов подозревается в том, что, имея намерение шантажом добиться от задержанного Левина дачи признательных показаний, передал ему наркотические средства, после приема которых задержанный Левин и скончался в камере предварительного заключения. По-моему, дело ясное, — пожал плечами Степан Иванович, — насколько мне известно, уже нашелся и свидетель, сообщивший следствию, что Ломов в частном разговоре с ним выказывал намерения поступить так, как поступил. Так с чем вы пришли ко мне, молодой человек? И… простите, кем вы приходитесь Ломову?

— Никита — наш друг, — коротко ответил Олег. А Мария Семеновна, подняв взгляд на лицо прокурора, негромко добавила:

— Соратник… — причем Сергеев вдруг поразился тому, как измученно усталы глаза женщины.

— А пришли мы с тем, — продолжил Олег, — чтобы донести до вас, господин прокурор: старший лейтенант Никита Ломов — невиновен. Бессомненно невиновен. Преступление было совершено…

— Это на каком же основании вы можете утверждать, что?.. — начал было, повысив голос Сергеев, но перебить парня ему не удалось.

— …преступление было совершенно именно с целью оговора Ломова, — договорил Олег. — Основание моего утверждения? Извольте, господин прокурор. Совершение данного преступления не позволительно честью служилого человека, каковым старший лейтенант Ломов и является. И я сейчас со всей ответственностью готов поручиться за лейтенанта словом урожденного дворянина. Жаль, что в этой государственной системе слово дворянина не имеет достаточного веса…

Лицо Сергеева пришло в движение. Брови его поползли вверх, рот криво приоткрылся — отчего забрало строгости, закрывающее лицо Степана Ивановича, зазмеилось трещинами.

— Ты… Вы… что же — дворянин? — изумленно осведомился он.

— Вестимо, господин прокурор.

Сергеев вопросительно посмотрел на Марию Семеновну.

— Это что, шутка какая-то? — поинтересовался он. — Провокация?

Та чуть улыбнулась.

— Насколько я знаю Олега, — сказала она, — он такими вещами шутить не станет.

— И еще, господин прокурор, — заговорил снова Трегрей, — я склонен предполагать, что Никиту Ломова оговорили с целью не дать ему призвать к ответу негодяя, имя которого должно быть вам известно.

— А вот это уже интересно, — вскинулся прокурор. — И что же это за имя, которое должно быть мне известно?

— Елисеев Ростислав Юлиевич. Дело против него так и не было возбуждено. В отличие от дела Ломова, которое возбудили в рекордные сроки. Также мне желательно донести до вас, господин прокурор, информацию о бесследном исчезновении свидетеля по делу, в котором Елисеев выступает подозреваемым, — Переверзева Николая Степановича. Угодно ли вам выслушать подробный рассказ о том, что произошло между Елисеевым и Переверзевым ранним утром четвертого июня сего года, и о дальнейших, связанных с этим инцидентом, событиях?

— Э-э-э… — только и смог выговорить областной прокурор.

— Извольте, я начну… — кивнул Олег.

На протяжении всего рассказа Степан Иванович испытывал какое-то странное чувство. Будто он спал и снился ему красочный сон с погонями, схватками, кровопролитиями и прочими атрибутами остросюжетных детективных сериалов. Когда же Олег закончил, минуту Сергеев сидел неподвижно, переводя взгляд с парня на женщину и обратно. Он никак не мог сообразить, как же ему повести себя дальше. Все, что он услышал, наверняка являлось дичайшей чушью, впрочем… кое-что из рассказанного и могло быть каким-то образом привязано к реальности. О пристрастиях предпринимателя и мецената Елисеева и о суровых нравах его охраны давненько шли разговорчики среди городской элиты. Все мы не без греха. У всех свои слабости. И что с того? Каким боком это должно касаться тех, кто не имеет к той самой элите ни малейшего отношения? Но… то, что расписал ему здесь этот странный паренек, — это уже вообще ни в какие ворота! Бред и выдумки! Надо же — изобразил Ростика Елисеева (между прочим, Сергеев был вхож в дом своего предшественника по должности и знавал Елисеева-младшего ребенком) прямо каким-то вселенским маньяком-злодеем из комиксов. «Чушь какая-то… — растерянно подумал Степан Иванович. — На подставу вообще-то похоже… Или… Да нет, просто бред какой-то собачий!..»

Происходящее внезапно напомнило ему расхожую сцену из малобюджетного отечественного фильма о злобных ментах, продажных прокурорах и противостоящем всем им простом прекраснодушном парне, решившем отстоять справедливость. По логике этой сцены он — прокурор области полковник Сергеев — должен сейчас вскочить и, брызжа слюной, прогнать посетителей вон. А потом выбежать во двор и, спрятавшись в каком-нибудь укромном уголке, позвонить главному злодею и предупредить его о появлении народного мстителя.

— Значит, так, уважаемые, — заговорил он, постепенно обретая привычную уверенность, — ваши намеки на предвзятость правосудия абсолютно беспочвены. И… прямо вас уверю, для меня довольно подозрительны. Говорю вам это как прокурор области — то есть лицо, ответственное за осуществление надзора за четким исполнением законов Российской Федерации, защиту прав и свобод человека и гражданина, а также охраняемых законом интересов общества и государства. Вы чего добиваетесь? Совершено преступление. Задержан подозреваемый. Ведется следствие. Которое непременно разберется, кто виноват. И виновные понесут соответствующее наказание. А за эти ваши намеки, кстати говоря, — прокурор снова повысил голос, — которые можно расценить как обвинения в мой адрес, — вполне реально вас привлечь! Ясно? А?! Ясно вам?

Директор детского дома — как с удовольствием отметил Сергеев — внутренне подобралась, поджала губы, даже чуть втянула голову в плечи. А вот парень остался совершенно спокоен. Прокурорские угрозы на него никак не подействовали.

— Бессомненно ясно, господин прокурор, — ответил Олег. — Однако законом нам предоставлено право писать жалобы, заявления и протесты — в прокуратуру города, области, страны, а также в следственный комитет и правозащитные организации. И мы этим правом воспользовались.

— Да пиши! — сорвался вдруг Сергеев. Этот сопляк его бесил. Как он разговаривает?! Поучает, видите ли! Прокурору до жути захотелось унизить выскочку, сбить тем самым с него спесь. — Жалобами он меня пугать будет! Ты кто такой есть, чтобы пугать меня?! Сопляк! Псих! Как, ты говоришь, твоя фамилия?! — он стремительно схватил со стола ручку — будто нож. — А, все равно вас в секретариате зарегистрировали… Все вы тут у меня записаны… Ты мне за свои угрозы ответишь!

— Держать ответ за свои слова обязывает честь дворянина, — согласился Олег. — А сюминут я хочу перейти к главному, зачем я явился к вам. Имею намерение довести до вашего сведения, господин прокурор, следующее. Я знаю, что старший лейтенант Ломов не совершал того, в чем его обвиняют. Я знаю, зачем надобен его арест. И знаю — кому надобен. И — да, господин прокурор, возможностей повлиять на реальность у меня, воспитанника детского дома, не так много. Но в делах подобного рода ключевым вопросом являются вовсе не возможности, а — мотивация. Так вот я, Олег Гай Трегрей, даю слово положить свою жизнь, если понадобится, доказывая, что старший лейтенант Никита Ломов невиновен в приписываемом ему преступлении. Потому как это дело для меня — суть дело чести. Вы меня понимаете, господин прокурор?

Наверное, впервые в жизни областной прокурор Сергеев почувствовал на себе, что это такое — сила слова. Сила эта заключалась в том, что Степан Иванович мгновенно и безоговорочно поверил в то, что говорил ему Олег.

— Д-да… — против воли вырвалось у Сергеева.

Впрочем, спустя пару секунд прокурор опомнился.

«Да что это со мной?» — с испугом подумал он.

— Ведется следствие, — выговорил Степан Иванович, — следствие разберется. У вас… все?

— Все, — подтвердил парень, поднимаясь.

Мария Семеновна тоже встала. Они с Олегом перехлестнулись взглядами, после чего парень, не предприняв даже попытки попрощаться, вышел из кабинета. Мария Семеновна задержалась.

— Степан Иванович, — произнесла она на выдохе, успешно справляясь с волнением, — ко всему тому, что говорил вам Олег, я присоединяюсь. Ну, почти ко всему… Не буду лукавить, — добавила она, — до его уровня решимости я… несколько не добираю. Но… с другой стороны, мне и терять-то особо уже нечего. От своего имени я тоже жалобы написала — куда только можно. И буду продолжать их писать и дальше. Чтобы дело Ломова находилось на контроле у как можно большего количества ведомств.

— Ну вы-то, м-м-м…

— Мария Семеновна.

— Вы-то, Мария Семеновна, здравомыслящий взрослый человек… — Сергееву стало ощутимо легче и свободнее, когда Олег вышел. — Неужели вы сами серьезно верите в эту ахинею?

— Я не верю. Я знаю.

«И эта туда же», — подумал прокурор и не стал больше ничего говорить.

— До свидания, Степан Иванович, — попрощалась директор детдома.

— Всего хорошего.

Оставшись один, прокурор громко, со смаком выругался. Несмотря на то что курить он бросил больше года назад, ему очень захотелось хотя бы пару раз затянуться. Чтобы перебить это желание, он залпом выпил стакан остывшего чая. «Дурдом! — подумал он. — Главное, Ростиславу-то об этом и не расскажешь. Обидится еще. Скажет, навыдумывал, приукрасил…»

Сергеев снова нажал кнопку селектора:

— Елена Федоровна, впускайте следующего…

Следующим посетителем оказался крепкий парень-казах в костюме-двойке. Пиджак парню был явно узковат, из чего легко было сделать предположение, что последний раз костюм надевался как минимум полгода-год тому назад.

— Здрасте, — хмуро буркнул парень. — Алимханов моя фамилия, зовут Нуржаном.

— Садитесь, Нуржан, — пригласил Сергеев. — По какому вопросу?

— По делу Ломова, — прямо лупанул парень. — Он не виноват ни в чем.

Прокурор побагровел.

— Следствие ведется, — сдерживаясь, сказал он, — больше ничего сказать не могу…

— А и не надо ничего говорить, — довольно невежливо перебил Степана Ивановича Нуржан. — Выпускать человека надо. Не тех сажаете, ясно?

— Елена Федоровна, впускайте следующего посетителя, — наклонил налитое кровью лицо к селектору прокурор.

Нуржан поднялся.

— Бумаги я, куда надо, накатал и дальше катать буду. С живых я с вас не слезу, так и знайте, — сообщил он. У самой двери парень обернулся и добавил: — И за Степаныча вы тоже, гады, ответите…

Прокурор громыхнул многоэтажным ругательством в закрывшуюся за посетителем дверь. Потом поспешно надавил кнопку:

— Елена Федоровна! Погодите пока со следующим… Объявите там, что по делу бывшего сотрудника полиции Ломова больше никого не принимаю. Никого! Все!

— Степан Иванович, тут еще один мужчина к вам, ветеран спорта, чемпион Европы какого-то… не помню, какого года. С медалями пришел. И еще журналистка с ним… — озадаченная резким тоном шефа, несмело проговорила секретарь.

— По какому вопросу?

— Да… по тому самому… Оба.

— Ветеран пусть идет в… — прокурор все-таки сдержался и не стал договаривать. — А журналистка пусть идет в… пресс-службу, некогда мне с ней. Я что — один на всех в прокуратуре, что ли? Так… перерыв у меня десять минут.

Сразу после этого прокурор по мобильному позвонил в пресс-службу, предупредил, чтобы до особых его распоряжений никаких комментариев по делу старлея Ломова не давали. Вздохнул, кладя мобильник на стол: «С ума все посходили с этим Ломовым…»


Следующие полтора приемных часа прошли спокойно. Сергеев слушал посетителей, важно кивал, время от времени черкая что-то в блокнотике, и, провожая очередного визитера, всякий раз обещал лично разобраться и проконтролировать.

В половину седьмого в кабинет областного прокурора вошел благообразный старичок в роговых очках, одна из дужек которых крепилась толстой обмоткой синей изоленты. Крохотное морщинистое лицо старичка помещалось в мохнатую рамку старомодных пышных бакенбард, отчего тот очень походил на лондонского кэбмена, каковыми их изображают на иллюстрациях к произведениям Диккенса или Филдинга. Посетитель оказался старшим преподавателем классического саратовского университета, доктором филологических наук, профессором Валерием Владимировичем Прохоровым.

«Этот последним будет», — отметил для себя Сергеев и отдал распоряжение Елене Федоровне объявить о том, что на сегодня прием окончен.

Старичок уселся на стул, положил руки на колени и принялся излагать детали дела, с которым явился. Говорил он слабенько рокочущим баском, беспрестанно перемежая свою речь бесконечными блеющими «мнэ-э-э…». После первых фраз Валерия Владимировича прокурор Сергеев ощутил непреодолимое желание сомкнуть веки и, положив голову на стол, подремать.

«Его студентам следует зачеты ставить только за то, что на лекциях бодрствуют…» — едва справляясь с приступами зевоты, думал Степан Иванович.

Профессор Прохоров, между тем, размеренно вещал о том, каким испытаниям подвергается лично он сам и его коллеги, лет десять назад имевшие неосторожность вложить собственные средства в возведение высотного дома, застройщиком которого является жилищно-строительный кооператив «Университет-XXI». Дом был вот уже лет пять как построен, но до сих не подключен к коммуникациям и, естественно, не сдан в эксплуатацию. Проблема, по мнению Валерия Владимировича, заключалась в председателе ЖСК Басатряне Цагое Комитасовиче, который по совместительству являлся еще и начальником университетского отдела материально-технического снабжения, а также владельцем одной строительной конторы и двух организаций, специализирующихся на ремонте жилых помещений, — то есть удачно совмещал в одном лице заказчика, исполнителя и контролера за процессом.

— Понимаете, мнэ-э… в чем суть, — объяснял профессор Прохоров. — Наш дом представляется уважаемому Цагою Комитасовичу своего рода мнэ-э… насосом, посредством которого уважаемый Цагой Комитасович качает финансовые средства из университетского бюджета и из карманов дольщиков, ежемесячно объявляя о том, что дом вот-вот будет сдан. Но ведь ясно же как мнэ-э… божий день, что сдав, наконец, дом, уважаемый Цагой Комитасович лишится большей части своих доходов. Поэтому я и мои коллеги вот уже второй год живем в квартирах без света и воды. Как в мнэ-э… пещерах. Старые-то свои квартиры нам пришлось продать, чтобы иметь возможность делать взносы… Сколько раз судились, а что толку?..

Степан Иванович слушал Валерия Владимировича, изредка вставляя сочувственные реплики вроде: «Прекрасно вас понимаю…» или «С этим необходимо немедленно разобраться!» Профессора Прохорова прокурор видел первый и, вероятно, последний раз в своей жизни. А вот уважаемого Цагоя Комитасовича знал прекрасно — сколько раз вместе ездили на охоту. Да и ситуация с университетским долгостроем была Сергееву немного знакома. «Между прочим, очень остроумная схема, — отметил прокурор про себя, отдавая должность сообразительности предприимчивого председателя ЖСК. — Зарабатывает же человек, чего к нему прицепились? А не надо дураками быть, продавать старые квартиры, когда новый дом еще не сдан…»

— Ну что же, Валерий Владимирович, — украдкой поглядев на часы, проговорил Сергеев, когда профессор ненадолго прервал свой скорбный рассказ, чтобы отереть старчески слезящиеся глаза, — мне все здесь понятно. Будем разбираться. Я возьму ваше дело под свой личный контроль!

И прокурор еще раз глянул на часы — уже демонстративно. Подняв взгляд на профессора, Степан Иванович вдруг понял, что ни черта Прохоров его уверениям не поверил. Профессор вздохнул и, пошевелившись на стуле, произнес:

— Знаете, мнэ-э… Степан Иванович… Я тут, пока ожидал приема, разговорился с одним из ваших посетителей. Молодым человеком, который мнэ-э… первым в очереди был.

«Твою-то мать!» — внутренне охнул прокурор.

— Занятный молодой человек, — продолжал профессор. — Я вот сейчас с вами поговорил и… за вашей реакцией на свою речь понаблюдал… и его почему-то вспомнил.

И Валерий Владимирович посмотрел прокурору прямо в глаза. И так остро блеснул взгляд Прохорова — то ли из-за слез, то ли по какой-то другой причине — что Сергеев как-то… напрягся.

— Вам знакомо предание про Ивана-воина и Мирона-отшельника? — поинтересовался профессор.

— Нет, — мотнул головой прокурор. И опять взглянул на часы.

— Ну как же! — поразился Прохоров так, как будто Сергеев обнаружил незнание в правописании «ж» и «ш» с «и». — Это ведь мнэ-э… школьная программа, Степан Иванович!

— Не припоминаю, — буркнул Сергеев. — Извините, Валерий Владимирович, но время уже…

— Я коротко, — заверил профессор. — Так вот, в предании рассказывается о злом воеводе Гордионе с каменной совестью и злой душой. Невзлюбил Гордион мнэ-э… старца Мирона-отшельника, тихого правды защитника. И скликал верного слугу храброго Ивана-воина — чтобы тот мнэ-э… убил старца Мирона кичливого. Послушался Иван, пошел. А сам горькую думу думает. Мол, не по своей воле иду, а по нужде. Потому что так велено. Пришел к отшельнику, а сам вострый меч под полою прячет. Кланяется Мирону: как, дескать, тебя, старец, Бог милует?.. А прозорливый отшельник ему и говорит: «Полно правду скрывать, знаю, зачем пришел ты ко мне…» Тут Ивану-воину стыдно стало перед старцем. Но и воеводы мнэ-э… боязно. Говорит Иван Мирону: «Хотел тебя убить так, чтоб ты и меча не видел. Ну а теперь уж молись Господу в последний раз за весь род людской, а потом я голову тебе срублю…» Встал отшельник на колени под молодой дубок… И мнэ-э… предупредил Ивана-воина, что долга молитва будет, за весь род-то людской. Не лучше ли сразу голову срубить?.. «Хоть весь век ждать буду! — нахмурился воин. — Коли сказано, так сказано. Молись!» И начал Мирон-отшельник молитву. И день, и ночь он молился. Дубок-то мнэ-э… молодой уже до неба вырос, из желудей его густо лес пошел, а старец все молится. По сей день молится за нас, грешников. А Иван все стоит около старца, меч в пыль рассыпался, доспехи ржа съела, дикие звери Ивана не трогают, жара и вьюга не для него. И сам не силах с места тронуться и слова сказать. И по сей день стоит. Наказанье ему такое дано. Чтобы мнэ-э… злого указа не слушался. Чтобы за чужой совестью не прятался. Вот такое мнэ-э… предание… Замечательно, правда?

Профессор замолчал и вновь приложил платок к глазам.

— Очень интересно, — вежливо проговорил прокурор.

— Я подумал, что тоже буду добиваться освобождения этого мнэ-э… лейтенанта Ломова, — произнес Прохоров. — Понимаете, Степан Иванович, когда человек чувствует за собой правду, ему веришь. Я вот молодому человеку поверил. А вам, извините, нет… — вдруг добавил он, поднимаясь со стула.

Сергеев обомлел.

— Полагаю, мои заявления… а также заявления моей супруги и некоторых из моих коллег будут не лишними в решении вопроса мнэ-э… лейтенанта Ломова. А там, глядишь, когда система рушиться начнет, и мое дело справится… До свидания, Степан Иванович.


Собираясь домой, прокурор решил, что Елисееву все-таки нужно будет дать знать о произошедшем сегодня. Понятно, что баламуты эти так просто не успокоятся. Нет, ерунда, конечно, ничего страшного — как обычно все пройдет. Пошумят, пошумят и успокоятся. И журналисты и эти… правозащитники-жалобщики. Сколько таких случаев было! Как дойдет до серьезного, например, до того, чтобы доказательства предъявить или свидетелей, дело моментально и протухнет. Кричать все горазды. Только вот подкрепить свои вопли чем-то существенным — кишка тонка!

И все же смутно скребло в груди Сергеева. Странное чувство, будто он что-то недопонял сегодня… Что-то важное, что отличало этот конфликт от подобных ему конфликтов. Может быть, удивительная небывалая и спокойная уверенность парня в правоте своей позиции… Или внезапное решение старенького профессора вступить в дело, которое его никак не должно было волновать… Или эти слова, прозвучавшие в финале сегодняшнего приемного дня — о возможном крушении некоей системы…

«Возьму завтра выходной, — придумал прокурор Сергеев, — и закачусь на дачу с ребятами. А то башка лопнет от всего этого дерьма. Правильно, пашешь, пашешь, отдыхать-то тоже надо…»

### Глава 2

Вам же объясняют: подавать заявление о пропаже человека можно только по истечении трех суток. По ис-те-че-ни-и. Сегодня, по вашим словам, идут как раз третьи сутки со дня исчезновения. Следовательно, заявление мы можем принять только завтра.

Дежурный отделения полиции — сержант по имени Саша, тот самый, что привел когда-то Олега на его первый допрос к старшему лейтенанту Ломову, — был подчеркнуто официален. Ничем не показывал, что знаком с Олегом. Более того — почему-то не смотрел парню в глаза.

— На полицию возлагается обязанность осуществлять розыск лиц, пропавших без вести, — процитировал Трегрей закон «О полиции». — Статья двенадцатая, пункт двенадцатый. Ни о каких ограничениях по времени в данном случае упоминаний нет. А пункт первый той же статьи того же закона гласит: сотрудники полиции обязаны принимать и регистрировать заявления и сообщения о преступлениях, об административных нарушениях и происшествиях. Вы нарушаете закон, господин полицейский.

— Начинать поиски пропавших в самый день пропажи — нецелесообразно, — словно с листа читал дежурный Саша. — Существует соответствующая внутренняя инструкция. Как правило, абсолютное большинство пропавших без вести возвращаются домой на вторые-третьи сутки.

— Внутренняя инструкция имеет силу для вас, господин полицейский, но не для граждан, к вам обращающихся, — возразил Олег. — Я требую принятия заявления.

— Вы — родственник лица, пропавшего без вести?

— Вы знаете, что нет.

— В таком случае ни сегодня, ни завтра помочь вам не смогу.

— Закон о полиции не регламентирует список лиц, могущих подавать заявление о поиске пропавших без вести.

— Так… В любом случае, вы обязаны предоставить паспорт…

— Извольте, — проговорил Олег, кладя на стойку у окошка дежурного новенькой паспорт.

— Не ваш. Пропавшего. Паспорт либо свидетельство о рождении, либо военный билет, либо копии данных документов. А также медицинскую карту или выписки из нее о наличии хронических заболеваний, рентгеновские снимки и последнюю фотографию.

— Два или три часа, — сказал Олег, — и эти документы будут у вас.

Он отпрянул от окошка, чтобы немедленно двинуться в путь, но дежурный вдруг остановил его, сбившись с официального тона на почти что обычный:

— Погоди, слышь… как тебя? Трегрей!

Сержант вышел из-за застекленной стойки, прихватив с собой автомат.

— Пойдем-ка покурим, — позвал он. — Поговорим, так сказать, по душам…

Несмотря на то что разговор дежурный определил как доверительный, голос его ничего хорошего не предвещал.

— Давай-ка, давай-ка, — понукал он, придерживая висящий через плечо автомат, направленный вроде как случайно дулом к Олегу. — На выход, на выход.

Они вышли на крыльцо. Сержант огляделся.

— На два шага от меня отшагни, — сквозь зубы скомандовал он. — И слушай сюда…

Дежурный и не собирался закуривать. Смотрел он исподлобья — но не в лицо Олегу, а куда-то под ноги ему. И голос полицейского вдруг зазвучал приглушенно, сдавленно, как из-под тяжелого камня:

— Ты чего сюда таскаешься? Чего таскаешься, спрашиваю? Медом тебе здесь намазано? Троих уже парней наших сгубил, паскуда, мало тебе?

— Не вполне понимаю вас, господин полицейский, — сказал Трегрей. Лицо его выражало искренний интерес — понять, что же имеет в виду сержант.

— Не понимаешь? Такие, как ты, всегда нормальных людей под монастырь подводят. Здоровый ты? Сильный? Драться обучен? И еще… кое-каким штучкам?.. За справедливость бьешься? Да? Только получается так, что ты — в борьбе за эту свою справедливость — выживешь, да еще выслужишь себе что-нибудь… А другие? Которых ты за собой тянешь? Которые не такие сильные, как ты? Подохнут! Скажешь, не так? А?

Голос полицейского завибрировал искренней, рвущейся изнутри злостью. Олег слушал дежурного, и лицо парня темнело на глазах. Будто таяло — становилось тоньше. И в конце каждой фразы, произнесенной сержантом, Трегрей чуть-чуть, едва заметно, вздрагивал, словно слова полицейского били его по голове.

— Нуржана с пути сбил… — продолжал сержант. — Был пацан, как пацан, служил… Куда он теперь, только после армии, без образования? Палатки рыночные охранять? Никитос Ломов — в гору ведь шел, карьеру делал. Раз — и перечеркнул ты все ему. Думаешь, мы не понимаем здесь, почему его закрыли? Все понимаем, не дураки. Теперь сядет, а после срока — какая ему карьера? Пропадет к свиньям собачьим… И Степаныч… Какого хрена его искать? Таких свидетелей знаешь, где находят? В лесу по осени, грибники. Палочкой поворошат листья, глядь — а там кости. Вот так! А все почему? Потому что они для тебя не люди. Не люди, да! А орудия. Орудия достижения целей. Сгинут одни, ты других поднимешь… Чего кривишься? Не нравится? А я тебе повторю — орудия достижения целей они. Твоих целей. Твоей, мать ее, справедливости!

— Мои цели и моя справедливость? — глухо возразил Олег. — Справедливость для одного — вовсе не справедливость. Справедливость — суть соответствие. Соответствие между ролью человека или социальной группы в жизни общества и их социальным положением, между их правами и обязанностями, деянием и воздаянием, трудом и вознаграждением, преступлением и наказанием, заслугами и признанием… Но изначально справедливость суть — равенство в правах. И, как частность, равенство граждан перед законами государства. Справедливость имеет смысл — когда она для всех, это бессомненно.

— Не-ет… — хрипло протянул полицейский. — Это ты врешь. Я таких, как ты, знаю. Ты же сам себя изнутри сожрешь, если этой своей справедливости, которая для всех, ты добиваться не будешь или не добьешься. Так что — для себя ты стараешься, для себя. К своей цели идешь. По трупам нормальных людей.

— По-вашему, лучше жить по схеме: «меня покуда не трогают, не встреваю, жду своей очереди»?

— Да нормально жить надо! Как все живут’! — ответил дежурный. — Себя не забывать, в чужие дела не соваться!

Полицейский лязгнул автоматом, прижал его к боку. Ладонь его сползла с приклада к спусковому крючку. Дуло все еще смотрело на Олега.

— Вали отсюда! — прошипел сержант. — Туда, откуда ты вылез. Нам такие здесь не нужны. Вали, я сказал, дай людям жить нормально. Нормально, понял? Вали!

В кармане джинсов Олега зазвонил мобильный телефон. Трегрей, не сводя глаз с дежурного, вытащил трубку, приложил к уху. И услышал он нечто такое, что тут же быстро проговорил:

— Сюминут приеду, — развернулся и пошел прочь со двора отделения.

Впрочем, через несколько шагов он обернулся и сказал сержанту, напряженно следившему за ним:

— Вы не правы, господин полицейский. Суть в том, что вы даже и понятия не имеете о том, как это — жить нормально…

* * *

Руслан Карлович Мазарин действительно большую часть своей жизни прослужил в ФСБ. Но, вопреки слухам, что были распространены в соответствующих кругах, никогда не проходил никаких спецподготовок и никогда не участвовал в серьезных операциях. Более того, боевое оружие Руслан Карлович держал в руках, только когда ему выпадало бывать в служебном тренировочном тире. А такие посещения случались нечасто, ибо являлись для сотрудников его подразделения необязательными.

Мазарин в рядах федеральной службы безопасности был обычным рядовым клерком, специалистом по анализу информации. Суть его работы состояла в следующем: Руслан Карлович получал подробное досье на какого-либо человека, заинтересовавшего своей персоной органы, и, досконально изучив биографию исследуемого объекта, делал выводы о его характере, привычках, склонностях, мотивации и прочем — и составлял особого рода психологический портрет. Подспорьем в этой работе для Мазарина была специальная литература, включающая многочисленные психологические таблицы. А целью — как можно точнее указать, как именно поведет себя объект в той или иной моделируемой ситуации. Эта деятельность только в первые годы службы казалась Руслану Карловичу интересной. Довольно скоро он уяснил для себя, что люди — существа довольно предсказуемые. И достаточно только просмотреть жизнь человека — эпизод за эпизодом, — чтобы относительно верно прочертить несколько возможных вариантов его дальнейшего существования.

В середине девяностых, когда засвистел и закружился вихрь безвременья, руша то, что еще совсем недавно казалось совершенно незыблемым, многие из правоохранительных структур потянулись в криминальные сообщества. Кто от растерянности, а кто в надежде достичь на этом поприще того, чего нельзя было достичь на службе.

Среди таких «перебежчиков» оказался и Руслан Карлович. К слову сказать, переход его с одной стороны баррикады на другую получился неосознанным, случайным. Отдел, в котором работал Мазарин, попросту проредили, оставив лучших из лучших. Остальным же объяснили, что финансирование не позволяет и дальше держать такой большой штат, напомнили о подписках о неразглашении — и уволили в запас, настоятельно порекомендовав сменить место жительства. В данном случае «рекомендация» являлась синонимом «приказа». Уволенных раскидали по стране — как, например, раскидывают студентов вуза для отработки по распределению.

Мазарин попал в Саратов.

Пару месяцев он пролежал на продавленном диване в съемной квартире, вяло размышляя, чем бы заняться, когда закончатся накопления. Проблема эта решилась сама собой. Как-то под вечер Руслана Карловича навестили трое крепких ребят в кожаных куртках и вежливо, но настойчиво пригласили его на встречу с «очень серьезным человеком».

Это уже потом Мазарин узнал, что «братки» через ментов, ведающих пропиской, выясняют: кто, откуда и каким ведомством направлен в курируемый ими регион. Вернее, сами менты предоставляли бандитам эти сведения — не бесплатно, естественно, — потому что прекрасно знали об охватившей в те года весь серьезный криминалитет моде на привлечение в свои ряды бывших сотрудников спецслужб.

Руслану Карловичу предложили заниматься тем, чем он занимался и раньше, и он согласился; главным образом, потому что ничему другому обучен не был.

Так начался новый виток карьеры Мазарина. Теперешняя его работа мало отличалась от предыдущей. Разве что биографии объектов разработки ему предоставляли не в письменном, а в устном виде, и отчеты Руслан Карлович выдавал в произвольной форме, безо всякой бумажной волокиты. Около полугода он трудился в бригаде одного из тогдашних авторитетов на должности, которую примерно можно было обозначить, как «советник, по вопросам безопасности» и — по совместительству — «консультант по устранению конкурентов». Мазарин, изучая «дела» местных крупных бандюков, предпринимателей и ментов, предоставлял своему хозяину полную сводку прогнозов о грядущих ходах этих игроков на общем большом поле, а также подсказывал, кого из них и в какой момент удобнее будет купить или убрать. Дела хозяина Руслана Карловича быстро пошли в гору, но спустя шесть месяцев бандита подстрелили во время драки в ресторане, куда по случайности забрели бойцы враждебной ему бригады. Впрочем, Мазарин за пару дней до происшествия успел переметнуться в другую группировку — он ведь «просчитывал» не только конкурентов хозяина, но и самого хозяина.

А потом грянула эпоха большого передела. Преступные группировки сражались друг с другом, авторитеты выясняли, кто круче и кому, следовательно, править бал в отдельно взятом городе или области. Стрельба на улицах российских городов стала явлением настолько привычным, что обыкновенные граждане, заслышав баханье пистолетных выстрелов и гулкий треск автоматных очередей, временно прерывали движение по тротуарам и скапливались под козырьками подъездов или в подворотнях — пережидая очередную разборку, как дождь. Мазарин в то время всего за несколько месяцев умудрился сменить чуть ли не десяток хозяев, а когда большой передел закончился, оказался в команде победителя. Именно в ту бурную эпоху и возникла легенда о Руслане Карловиче, как о чрезвычайно крутом бывшем спецагенте, который планирует и осуществляет устранение врагов так ловко, что внешне это выглядит естественным ходом событий. Заполучить в свою бригаду Мазарина среди авторитетов считалось в то время крупной удачей. Авторитеты появлялись на арене действий и исчезали в никуда, будто пузыри на поверхности кипящей воды, сам же Мазарин, которого тогда уже знали как Кардинала, оставался неуязвим. Просветленный открывшейся ему когда-то истиной, что всякий человек — предсказуем, опытный чтец человеческих характеров, он был непотопляем. Он полагал и ощущал себя этаким… мыслящим оружием; наверное, поэтому ему было все равно, в чьих он руках в данный момент находится. Смыслом жизни для Кардинала являлась его деятельность, в которой ему было все просто и понятно. Он вообще очень любил все простое, объяснимое и однозначное. Наткнувшись однажды на книжку крылатых латинских афоризмов, Мазарин восхитился простотою и лаконичностью мыслей древних римлян. В сложных жизненных ситуациях он припоминал подходящий по смыслу афоризм из выученной наизусть книжки — и нередко эта короткая и несложная фраза мечом рассекала гордиев узел проблемы. И все сразу вставало на свои места.

Скоро обстановка в стране нормализовалась, и умения Кардинала уже не котировались так высоко, как раньше. Впрочем, Руслан Карлович все равно по-прежнему находил себе хозяев — но уже не среди криминалитета, а среди бизнес-элиты. Впрочем, по старой привычке применял свой опыт по большей части именно для охраны хозяина от возможных атак конкурентов или просто недоброжелателей. И иногда ловил себя на том, что скучает по былым временам, когда был так востребован. Работать сейчас было слишком просто… расслабляюще просто.

Последнее дело, с первого взгляда не представлявшее никакой совершенно трудности, встряхнуло его. Начавшееся с пустяка, оно, подобно экзотической рыбине, вдруг раздулось в какой-то угрожающий шипастый пузырь. Мелкие людишки, о которых запнулся нынешний хозяин Кардинала, неожиданно оказались очень опасными. И это было тем более странно, что верно «просчитать» их возможные действия Руслану Карловичу никак не удавалось.

Незадачливый пэпээсник, сдуру и по незнанию рыпнувшийся на хозяина, был примерно наказан. Правда, тогда в очередной раз отличился любимчик хозяина, паскудный Купидон, но, в общем, расчетов Кардинала поступок Купидона не путал. Раздавленный прапорщик просто обязан был заткнуться и не выступать, но отчего-то вдруг пошел в нападение — написал заявление в полицию.

Девчонка из детского дома, одна из многих, до которых никогда никому не было дела, внезапно нашла себе покровителей в лице директора своего детдома и одного из воспитанников. И тоже пошла в полицию. Этого Руслан Карлович также не мог ожидать.

Первоначальные меры по предотвращению всего этого безобразия ни к чему не привели. Шпана Бормана не справилась с простейшим заданием — вытащить девчонку из детдома. Причем, после провала не могли толком объяснить, как именно прокололись. Двое из четверых не помнили вообще ничего. Один рассказал, как его вырубили рукоятью пистолета по лбу, а кто — этого он заметить не успел. А четвертый мямлил какую-то чушь, что на него напал здоровенный мужик и в секунду отметелил до полной бессознательности. «Врет, — тут же догадался опытный Кардинал. — Что-то там, в том детдоме было нечисто…»

Вслед за этим удивил пэпээсник, который, по мнению Мазарина, должен был уже раскаиваться в своей дерзости и молить Бога, чтобы от него и его семьи наконец отстали. Этот ушлепок вдруг отказался от мирного решения вопроса. Денег не взял!

И почуял Кардинал, что за поступками девчонки и прапорщика стоял кто-то еще… Тот, кто диктовал им, как следует действовать.

Хорошо хоть с опером Ломовым все прошло гладко. Поначалу… А потом стало еще хуже. Этот непонятный детдомовец — Олег Трегрей — затеял опасную возню с жалобами и заявлениями. Бумаги! В эти времена их следует бояться пуще ножа или пули. Хотя, дурачок, не знает, сколько благотворительных фондов и правозащитных организаций получает нехилые бабки от хозяина… Вот тогда-то, когда началась эта возня, Руслан Карлович и догадался, в чем, а вернее — в ком корень всех проблем.

Олег Гай Трегрей. Безродный сирота, невесть откуда появившийся в этом городе (Кардинал пытался наводить о нем справки, но почти никакой информации о парне ему добыть не удалось). Уж не он ли отбил ночное нападение людей Бормана? По тем скудным сведениям, которые Мазарин сумел-таки накопать, выходило, что так вполне могло быть…

Ну, ничего. Скоро все это закончится. Если решение вопроса затягивается, нужно действовать решительно и напролом. Просто-напросто нейтрализовать всех врагов… Благо осталось их не так много.

С директрисой все получилось быстро и легко. Даже мараться не пришлось — просто понадобилось сделать пару звонков. Выкинут ее с работы, и что она сможет? Кто будет слушать уже не руководителя учреждения, а обычную пенсионерку?

А с Олегом…

«С парнем разберемся другим путем, — мысленно проговаривал Руслан Карлович Мазарин по прозвищу Кардинал, дымя сигареткой за рулем автомобиля, припаркованного в тени у ограды городского парка, — давить на него силой не надо. Нет-нет, не стоит. Сдается мне, такими методами его убрать сложновато будет. Не могу пока сказать точно — почему, но знаю, что сложновато. По-другому сделаем. В духе старого доброго времени… И порешим этим все дело целиком. Финис коронат опус…»[3]

И вспомнив блаженные девяностые — золотой зенит своей жизни, — Кардинал мечтательно улыбнулся…

* * *

Ну не складывались отношения у Насти с Олегом! Как ни старалась девчонка, не складывались, хоть тресни. Она столько раз пыталась дать почувствовать парню, что он для нее гораздо больше, чем друг… Да что там почувствовать — впрямую говорила и действовала, но все без толку. Олег, безусловно, понимал, чего от него хотят, но ни малейшего шага навстречу не делал. И Настя с горечью осознавала — почему. Потому что ему это было неинтересно. Его гораздо больше занимали другие проблемы, с Настей же связанные, но о которых сама Настя уже почти и забыла. Эти полиции-заявления-прокуратуры ей наскучили. А то страшное происшествие наутро после похода в клуб, и краткое пребывание в психиатрической больнице, и недавнее сидение взаперти на ночном чердаке теперь воспринимались девчонкой как мутный страшный сон. И Олег ощущался как часть этого сна… Как некто из прошлого.

Да, к слову сказать, и другие девочки понемногу стали утрачивать интерес к Олегу. В первый день после того удивительного представления на заднем дворе на спортивную площадку вышли — постигать первую ступень Столпа Величия Духа, блин! — почти все воспитанники детдома. На второй день: убедившись, что постижение этого самого столпа мало чем отличается от обычного урока физкультуры (только с более разнообразными упражнениями и нагрузками в двадцать раз тяжелее), от группы энтузиастов отмежевалась половина. Дезертиры высказывались так: «В натуре, замануха какая-то… Вот посмотрим, когда эти умники начнут металлические прутья гнуть, тогда и увидим, есть ли во всем этом толк. Думали, что-то эдакое будет, а тут… муторно очень и тяжко. Правильно, если два года каждый день бегать, прыгать и подтягиваться, не то что арматурины гнуть — рельсы жевать приноровишься… На фига это надо, жилы рвать? Самый дохлый заморыш со стволом всегда окажется круче любого качка…»

А последнее время Олег вообще про Настю забыл. Тусовался со взрослыми, с ребятами общался только на спортивной площадке… Занят он очень был. Настя уж и обниматься начала со Жмыхой на глазах у Олега, но добилась только того, что Жмыха от нее стал бегать, как от чумной. Боялся, что Трегрей приревнует и… ему затылок к копчику подтянет. Зря боялся. Олег даже и внимания на эти игры не обратил. Ну и… Не хочет, значит — как хочет. Была бы дураку честь предложена…

Расстраивалась Настя недолго. Два дня назад у нее появился — он.

Появился, конечно, в виртуальном пространстве популярной социальной сети. Он был таким внимательным, ласковым, остроумным… А еще — взрослым, состоятельным и серьезным. На дорогущей машине, между прочим. И работал в банке, на очень даже не рядовой должности. И когда Настя не без умысла намекнула на то, что сегодня вечером, как обычно, она на связь выйти не сможет, так как у нее деньги на телефоне заканчиваются, — положил на ее счет аж пять тысяч рублей. Да еще извинился. Написал, что мельче в бумажнике не нашлось, а он как раз на заправке стоял, где терминал рядышком был…

Ну и конечно, общение с ним — посредством сообщений и по телефону — было совсем другим, нежели чем с Олегом. Не надо было напрягаться, чтобы казаться сложнее и умнее, чем ты есть… Можно было быть самой собой. В эти два дня Настя окончательно уверилась в том, что по-настоящему легко люди чувствуют себя тогда, когда, общаясь, говорят лишь то, что ожидают и хотят слышать друг от друга. А мягонькие, привычные обращения вроде «зайчик», «солнышко», «киса» обволакивающе грели душу, как горячий чай холодным вечером. Звали его вполне обычно — Вова. И сегодня Вова предложил Насте встретиться. Нет-нет, ничего такого… Просто покататься на машине, поговорить, может, куда-нибудь заехать кофе попить. Настя, поотнекивавшись для приличия, конечно, согласилась.

Хотя с территории детского дома строго запрещалось отлучаться кому бы то ни было, кроме Олега, Настя нисколько не колебалась. Она выбралась за территорию без особого труда. Всего-то и надо было: дождавшись, пока никого поблизости не окажется, проскользнуть в скрывающие лаз в заборе кусты на заднем дворе. А дальше и того проще — несколько остановок на трамвае, и вот оно, место встречи, городской парк.

Настя быстро шла, почти бежала, по тротуару, выискивая глазами виденный на фото автомобиль. Она чувствовала себя легкой, по-настоящему свободной… Некстати припомнились неуютные взгляды, которые бросали в ее сторону ребята и девочки, продолжавшие пока постижение первой ступени Столпа Величия Духа, — когда Настя на второй же день отказалась идти на спортивную площадку. Во взглядах этих явственно читалось укоризненное недоумение по поводу того, что она — настолько близкая Олегу — и сдалась одной из первых… Дураки! Как будто она обязана потеть на спортивных снарядах, по той только причине, что дружна с Трегреем. Была дружна…

«Я вам еще всем покажу! — без труда притушивая затлевшее в груди неприятное чувство, подумала Настя. — Вы еще завидовать мне все будете!.. Неудачники…»

Ей представилось, что вот как-нибудь таким же ярким летним днем к проходной детдома подкатывает шикарный, сияющий на солнце автомобиль… И она идет через двор, неся юное свое тело со спокойным достоинством. А пацаны и девчонки, разинув рты, смотрят…

Как там было бы дальше, Настя не успела напридумывать. Потому что, как только она обогнула угол парковой ограды, возник перед ней, точно материализовавшись из мечты, тот самый автомобиль. Бесшумно опустилось стекло со стороны водительского сиденья, и в приятном полумраке салона блеснула бритая голова.

— Привет, кис! — умягчив голос, окликнул Настю Руслан Карлович Мазарин. — Прыгай сюда, прокатимся… Заглянем в ресторанчик, не против? Мохито выпьем. Пила когда-нибудь мохито?..

* * *

В любом коллективе, где люди знают друг друга давно и прочно, ничего никогда не проходит незамеченным. Марии Семеновне, вернувшейся вместе с Евгешей и Нуржаном из прокуратуры, тут же сообщили, что «Настька Бирюкова сбежала!» Первое, что сделала Мария Семеновна, это охнула и привычным уже за последнее время жестом взялась за сердце. Евгеша хлопнул себя кулаком по колену, а Нуржан едва слышно прошипел: «С-суки…»

— Стой, точно сбежала? — спросила директор у девчонки, доложившей о побеге Насти.

Та стояла, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, дергая себя за накрученные на макушке косички и явно стремясь улизнуть при первом же удобном случае. Тяга к наушничеству среди детдомовцев (особенно, среди девочек) была неистребима, но вместе с этим особенных любителей посвящать в дела воспитанников взрослых не любили и даже, бывало, поколачивали.

— Точно, — сообщила девчонка, — намазалась вся, юбку у Наденьки Коротковой выпросила — с утра еще. Она же с Коротковой лучше всех дружит, они вечно одеждой меняются. А час назад в город подалась. Через дырку в заборе на заднем дворе. Не Короткова, то есть, а Бирюкова…

— Сколько раз говорила, забить надо ту дыру! — с досадой произнесла Мария Семеновна, глянув на Евгения Петровича.

— Я лично три раза уже заколачивал, — развел руками физрук, — отрывают, что ты сделаешь, опти-лапти… А не смогут оторвать, в другом месте проковыряют.

— Ее ждал за территорией кто? — обратилась снова к девочке директор.

— Не… Не знаю… Вроде никто не ждал.

— Да ты сама видела, как она… через дырку?

— Я не видела. Наденька видела, — меленькими шажками отступая в сторону, ответила девчонка. Стоячие косички ее подрагивали, будто антеннки.

— Давай быстренько ее ко мне! — повысила голос Мария Семеновна.

Но обладательница косичек-антеннок уже припустила со всех ног, бросив напоследок:

— Ой, меня, кажется, зовет кто-то…

— Евгений Петрович! — распорядилась директор. — Отыщите мне Короткову, будьте добры…

— Давайте, я с девчонкой поговорю, — вклинился в разговор Нуржан.

— Только без ваших этих… штучек, — предупредила Мария Семеновна, вынимая из сумочки телефон. — Не вздумайте! Она ребенок, все-таки…

— Какие еще штучки? — оскорбленно сверкнул глазами Нуржан.

Директор уже набирала номер. Кому именно она собиралась звонить, никто из присутствующих не спрашивал. И так было понятно — Олегу. И Нуржан, и Евгений Петрович испытали некоторое облегчение, когда Мария Семеновна достала телефон, но не почувствовали по этому поводу удивления. Воспитанник детдома, которому «четырнадцать среднеимперских лет», уже давно и безоговорочно полагался в их соратничестве — главным.

### Глава 3

Пруд был идеально круглым. Неподвижная вода в нем напоминала громадный бирюзовый камень, втиснутый в землю. Развешанные по ветвям березок, росших по берегам, неярко горели фонарики, изнутри подсвечивая листву, — казалось, древесные кроны излучали собственный свет, очень нежный, зеленоватый. Почти на самой середине пруда белел сводчатый купол купальни, от которой до берега вел неширокий мосток, оснащенный резными перилами. Начинало темнеть, и над прудом дремотно колыхалась удивительная тишина, чуть подкрашенная стрекотаньем сверчков.

На берегу, под широким тентом, в большом кресле-качалке полусидел-полулежал, расслабленно запрокинув голову и прикрыв глаза, Ростислав Юлиевич Елисеев. Из одежды Ростислав Юлиевич имел на себе только плавки, его крупное тело, кажется, вовсе не тронутое загаром, отчетливо белело в подтентовых сумерках. У кресла Елисеева сидела, поджав под себя ноги, девушка, совсем юная, одетая весьма необычно — в нечто подобное античной тоге, только очень короткой. Девушка старательно массировала Ростиславу Юлиевичу ступни.

Тихонько затренькал звонок мобильного телефона. Елисеев чуть пошевелился и, не открывая глаз, поднес руку, в которой оказался зажат мобильник, к уху.

— Говори, — сказал Ростислав Юлиевич голосом медленным и тягучим, очень подходящим этому умиротворяющему вечеру.

— Велели позвонить, Ростислав Юлиевич, — затарахтел телефонный динамик рассыпчатым старческим говорком. — Вот и звоню, коли велено… Здравствуйте, как ваши дела, Ростислав Юлиевич?

— В Энгельсе взрыв бытового газа в жилом доме, — проговорил Елисеев. — Слышал?

— А как же. В дневных новостях сообщали. Два человечка серьезно обгорели, соседям только квартирки подпортило… Денежки на счет пострадавших переводить, да, Ростислав Юлиевич?

— Да.

— Сколько же?

Елисеев назвал сумму. В трубке охнули:

— Многонько, Ростислав Юлиевич. Зачем столько-то?

— Затем, — коротко ответил Елисеев. — Идем дальше. Конец месяца у нас, отчисление по фондам и организациям начал?

— Завтра будет доделано… — голос в трубке потускнел. — Ростислав Юлиевич, миленький, может быть, уменьшить объем отчислений? Ведь для вашей репутации и половины этих сумм — более, чем достаточно. Денежки-то они… утекают легко, а зарабатываются трудно. Сколько уж раз я вам говорил, денежки не людишки, их много не бывает.

— Рувим Моисеич, — прервал собеседника Елисеев, — хоть ты у меня и числишься советником по финансам, я в советах твоих — вот именно на эту тему — не нуждаюсь. Я сказал — ты сделал. Давай и дальше этой схемы придерживаться. И чтоб ты знал: денежки — как ты выражаешься — не главное в этой жизни.

Невидимый Рувим Моисеич тяжко вздохнул, но возражать не стал. Хотя ясно было, что с этим утверждением он не согласен. Советник попрощался и, дождавшись снисходительного: «И тебе не хворать», — отключился.

Опустив телефон, Елисеев еще немного полежал с закрытыми глазами. Девушка в тоге все с той же тщательностью продолжала массаж.

— Прапрадедушка мой, — негромко проговорил Ростислав Юлиевич, обращаясь вроде как к самому себе, — уснуть не мог без того, чтобы ему прислуга волосы не расчесывала. Специальные девки у него для этого были — по двое у постели с гребешками сидели… Не был в те благословенные времена массаж ног распространен…

Он несильно дрыгнул ногой. Девушка тут же поднялась.

— Ступай, — не глядя на нее, разрешил Елисеев. — И в следующий раз нежнее будь. А то я тебя Купидону на обучение отдам. Рассказывали тебе уже об этом замечательном человеке?..

Девушка исчезла быстро и бесшумно, как привидение.

Ростислав Юлиевич набрал номер на мобильнике и медленно двинулся по мостику к купальне, слушая длинные гудки. Когда абонент ответил, он кратко спросил, не здороваясь:

— Что там у тебя? Решил мои проблемы?

В трубке тихо застучал размеренный голос.

— Ах, вот, значит, как? — проговорил Елисеев. — Воин добра, поборник справедливости, говоришь… Интересный какой тип. Тре-грей! Что за фамилия? Немецкая? Почему ты с ним в первую очередь не разобрался?

Ответ на этот вопрос Елисеев слушал довольно долго. Так долго, что можно было подумать, будто собеседник его завел, скорее всего, другую тему. Потом, держась свободной рукой за перила, присев и пробуя ногой воду, Ростислав Юлиевич произнес посвежевшим голосом — точно озвучивая идею, только что пришедшую ему в голову:

— А знаешь, что? Привези-ка ты ее сюда, ко мне. Что? Беспокоишься, что опасно? Правильно беспокоишься, на то ты и охрану мою возглавлять поставлен. А вот решать за меня, что делать, а что нет — не стоит. Вези. Как раз по поводу твоего рыцаря без страха и упрека пообщаемся…

Отключившись, Елисеев оставил телефон на перилах и пошел, разминая на ходу плечи, к купальне.

Через пару часов к воротам его особняка подкатил автомобиль, коротко просигнал. Автоматические ворота дрогнули, негромко загудели, открываясь. Перед тем как въехать во двор, сидевший за рулем Кардинал глянул в зеркало заднего вида и чуть усмехнулся. Настя сопела, свернувшись калачиком на заднем сиденье. Она была мертвецки пьяна.

* * *

Наденька Короткова, девочка высокая, нескладная и сутулая, очень похожая на большого шахматного коня, все никак не могла понять, что же такого экстраординарного случилось. Нуржан бился с ней довольно долго. И лишь когда к их беседе подключилась Мария Семеновна, Наденька раскололась. Всхлипывая и размазывая сопли по белокожему, малоподвижному лицу, она рассказала о романе Насти с банковским служащим Вовой, виртуальном романе, который так быстро перерос в самый что ни на есть реальный.

— Он ей встретиться предложил… — с плохо скрываемой завистью ныла дурнушка Наденька, — а она согласилась… Конечно, Настька красивая, на нее все внимание обращают. А этот, который Вова из банка, знаете, какая у него машина?

— Какая? — жадно спросил Нуржан.

— Настька говорила: такая дорогая, что на эти деньги можно квартиру в центре города купить!

— Ты марку автомобиля мне назови!

— Не знаю я, какая марка!..

— Надюша, — вступила Мария Семеновна, — может быть… фотографии остались этого Вовы… Или фотографии машины. Или еще что-нибудь?

— Подумай, вспомни, — присовокупил Нуржан. — Ты же хочешь подруге помочь?

Короткова перестала всхлипывать и подняла на допрашивающих опухшие и покрасневшие глаза:

— Конечно, остались, — несколько удивленно сказала она. — И его фотки, и его тачки. В Интернете-то…

Нуржан и Мария Семеновна посмотрели друг на друга. «Господи, ну конечно! — подумала в тот момент Мария Семеновна. — Да что со мной такое, как я сразу не догадалась… Совсем соображать разучилась…» Нуржан же ни о чем таком не подумал. Он просто яростно выругался про себя.

— Я и пароль, и логин Настькин знаю, — добавила Наденька.

Через пару минут они вышли в Интернет со служебного компьютера Марии Семеновны, открыли страницу Насти Бирюковой. Тут уж решительно перехватил инициативу Нуржан.

— Так, так… — приговаривал он, лихорадочно щелкая мышкой. — Вот она наша Настя. Вот и друзья ее… Ну-ка, Наденька, смотри, где этот банкир.

Короткова склонилась над монитором.

— А нету… — спустя некоторое время проговорила она. — Удалился. Чего это он? Странно. Он ведь только-только зарегистрировался, Настька еще говорила: надо успеть с ним получше подружиться, пока другие не перехватили…

— Ну, этого она могла и не бояться, — отваливаясь от компьютера, с досадой произнес Нуржан. — Ясно же, что он только ради нее здесь и появился. Что, Мария Семеновна? По-моему, все понятно…

— О, боже мой, — вздохнула директор. — Вот дура девчонка, ну и дура…

Наденьку Короткову отпустили. А через полчаса в кабинет вместе с Евгением Петровичем вошел запыхавшийся Олег. Нуржан коротко и четко доложил ему обстановку. И как только бывший сержант патрульно-постовой службы полиции закончил говорить, пространство кабинета точно сковало незримой мутной вязкостью — около минуты четверо находящихся в кабинете оставались в неподвижности, словно не в силах пошевелиться.

— Ну что? — первым нарушил молчание Евгений Петрович. — Получилось по закону-то?

Он обращался к Олегу. Олег молчал.

— Хрена с два, — сам себе и ответил физрук. — Эти гады, кажется, и бумажек, которые мы накатали во все мыслимые инстанции, не очень-то и испугались. А может, наоборот, очень испугались. Вон, гляди, ва-банк пошли, опти-лапти.

— Олег… — глухо проговорила Мария Семеновна, — если… если они позвонят и потребуют… потребуют, чтобы мы все жалобы и заявления забрали… Думаю, надо подчиниться.

— А мне кажется, не позвонят, — подавленно сказал Нуржан. — Что им теперь? Ни свидетелей, ни потерпевших не осталось… почти. А по-новой начинать… доказательная база у нас слаба. Нужен опер хороший, который бы все раскрутил, как надо… А где такого опера возьмешь? Вот Никитос был… — он замолчал на середине фразы.

— Вишь, как оно у нас по закону-то выходит, — постепенно распаляясь, бормотал Евгений Петрович. — Вот оно как у нас по закону выходит! Хочешь по закону — на, пожалуйста. Как же еще, если не по закону? Законы-то, они справедливые. Для нас специально и писаны. Не для них…

Олег молчал. Мария Семеновна украдкой посмотрела на него. Лицо Олега, потемневшее и осунувшееся, было неподвижно. Какое могло бы быть — тотчас пришла в голову директору детдома нечаянная мысль — у воина, долго-долго защищавшего от врага крепость и теперь, после свирепого боя, сидевшего на развалинах некогда могучих стен, среди окровавленных трупов и обломков оружия… Ей стало жаль парня. Настолько сильно, что это чувство на мгновение пересилило тоскливую жалость по бестолковой Насте Бирюковой. Директор вдруг вспомнила о том, с какой азартной решительностью она начинала все это… Разве тогда она могла подумать, в какую черную пропасть безысходности заведет эта борьба ее саму и ее соратников? Как же глупо было все-таки пытаться меряться силами со всесильными…

— Да, — не поднимая головы, проговорил Олег. — Евгений Петрович прав.

Все уставились на него, ожидая пояснения.

— Мы потерпели сокрушительное поражение, — продолжил Трегрей. — И это — бессомненно.

Эти слова отдались тоскливой болью в сердцах присутствующих. У Евгения Петровича даже лицо исказилось. Кажется, и он, и Мария Семеновна, и Нуржан — все они ждали, что Олег возразит на горькие речи физрука чем-то вроде: «Глупости все, ничего еще не кончено…»

— Значит — все, — шевельнул вздувшимися желваками на скулах Евгений Петрович. — Если уж и ты, Олег…

Мария Семеновна вздохнула, опустила голову. Нуржан молчал. Он смотрел на Олега, словно не верил, что тот мог сказать то, что сказал.

— Но я не совершенно разумею, в чем мы ошиблись, — говорил между тем Олег. — Мы ведь все делали правильно, так? Права граждан государства оказались нарушены. Надобно было добиться восстановления и дальнейшего соблюдения этих прав. Я полагал, что такое здесь — возможно… Трудно, но достижимо — доказать перед лицом закона беспровинность достойных и виноватость преступников. А на деле вышло, что… — он посмотрел на Евгения Петровича.

— Ага, — подтвердил тот. — Это нам — населению — законы соблюдать обязательно. А сильным мира — кое-когда можно эти законы и обойти.

— Значит… — нахмурившись, проговорил Олег. — Враг не таков, каким я его спервоначалу полагал.

Вдруг дверь кабинета приоткрылась.

— Мария Семеновна, — шепнула, просунувши в щель длинное и белое свое лицо, Наденька Короткова, — а мне Настька только что позвонила.

Все четверо уставились на нее — с тревожной надеждой.

— Говорит, мол, все у нее хорошо, и искать ее не надо… Говорит, документы потом как-нибудь заберет.

— Откуда звонила? — тут же переспросил Нуржан.

— Да со своего телефона…

— А голос ее… — встрял Евгений Петрович. — Голос у нее… ну… обычный был или какой? Может, ее заставили позвонить?

— Голос у нее веселый был. И пьяный, — сообщила Наденька. — Прямо такой… вдрабадан…

И тотчас же затрезвонил стационарный телефон на директорском столе. Мария Семеновна, вскочив на ноги, схватила трубку:

— Да?.. Настя? Настя! Где ты, отвечай немедленно?..

Прокричав это, она замолчала, слушая. На лице ее постепенно расползалась укоризненно-брезгливая гримаса.

— Ты где? — наконец выкрикнула Мария Семеновна. — Где ты, скажи мне?! Что?..

Почти сразу же она отняла трубку от уха и проговорила:

— Отключилась…

— Наберите еще! — посоветовал Нуржан.

Директор кивнула и нажала кнопку повтора вызова.

— Абонент — не абонент… — произнесла она, секунду послушав. — Кажется, отобрали у нее телефон.

— Что она говорила? — спросил Евгений Петрович.

— Да то же самое, что Коротковой, — ответила Мария Семеновна. Как-то сразу устав и отяжелев, она снова опустилась на стул. — Лепечет, еле языком ворочает.

— Она сказала, где она?

— Начала говорить… Вроде, далеко за городом. В каком-то имении… Так и сказала — имении…

— Елисеевка! — хором выпалили Нуржан и Евгений Петрович.

— Звонить в полицию? — неуверенно предложила Мария Семеновна, посмотрев на Олега, который так и сидел напротив нее, погруженный в самого себя, словно и не слышавший и не видевший, что происходит вокруг него.

Евгений Петрович пренебрежительно хмыкнул:

— Куда звонить? Ну куда? И что дальше-то? Этому гаду стоит только с начальством полицейским связаться, и все против нас же и обернется. Не так надо… — он сверкнул глазами в сторону Олега. — Я вот что предлагаю. У меня старых знакомых, бывших спортсменов, много еще осталось. Тех, кто в девяностые к братве перекинулись… и умудрились выжить. Вот им надо звонить. Соберем команду, выедем в эту чертову Елисеевку… Отобьем девчонку. А?

— Точно! — подхватил Нуржан. — Я с тобой, Евгений Петрович. Пару-тройку человек я тоже подтянуть смогу.

— Ну, а я, — уже с деловитым энтузиазмом продолжил физрук, — минимум пятерых-шестерых.

— Стволы надо поискать. Травматику, в смысле… А то и просто битами и прутами арматурными вооружиться. Если быстро действовать, может получиться!

— Быстрота и натиск! — согласился Евгений Петрович, уже доставая из кармана телефон. — А что? Как они с нами, так и мы с ними. Пошла она к такой-то матери, эта полиция… Без нее разберемся!

— Ну, хватит! — очень резко и громко оборвала загоревшихся мужчин Мария Семеновна. — Взрослые же люди, а ерунду такую несете. Кого вы соберете? Кто с вами пойдет? Полтора человека с пукалками и дубинами — и это в лучшем случае. А там — целая армия охраны. Вооруженной, между прочим, настоящим боевым оружием. Быстрота и натиск! Перестреляют вас, голубчиков. А тех, кто выживут, в полицию сдадут. На законных, кстати, основаниях… Потому что они — сила!

И с таким убеждением это было сказано, что и Нуржан, и Евгений Петрович вдруг разом потухли. Растерянно переглянулись и… замолчали. Только Нуржан тихо и хрипловато… как-то очень беспомощно проговорил:

— Что же делать-то тогда, а?

И добавил, повернувшись к безмолвному Олегу:

— Вот она, твоя практика. Которая есть мерило истины. Ну, попробовали мы пободаться, и что?

Олег поднял голову.

— Может быть… — сказала еще Мария Семеновна, — с ФСБ какой-нибудь связаться? Да найдется же на них управа?!

— Наверное, найдется, — проговорил Нуржан. — Только потом… не сейчас… А девчонку выручать надо немедля.

— Ехать все-таки придется, — хмуро сказал Евгений Петрович. — А то что — будем здесь сидеть и ногти грызть?.. Пока они ее там…

— Я поеду, — раздался голос Олега.

— То, что надо! — даже не попытался скрыть свою радость Нуржан. — Если ты с нами будешь, то…

— Нет, — прервал его Олег. — Я поеду один.

Это было неожиданно.

— Одного я тебя никуда не пущу, — заявила Мария Семеновна. — Да и с кем бы то ни было… Никого не пущу.

— Простите, — сказал на это Трегрей, — но навестить Елисеевку мне все же придется. Бессомненно, это необходимо сделать.

— Необходимо-то необходимо, — начал заново Нуржан. — Но одному тебе там делать нечего. Надо собрать людей — как можно больше, чтобы… Чтобы хоть какие-то шансы были.

— Да, одному ехать смысла нет, — поддержал бывшего сержанта ППСП Евгений Петрович, — что, мы с Нуржаном, мешать, что ли, будем? Как говорится, одна голова хорошо, а…

— Я поеду один, — твердо повторил Олег.

— Да почему?! Почему один-то?

— Вперво: потому что я положил зачин этому делу, следовательно, я и должен нести полную ответственность. Кроме того, я дал Насте честное слово дворянина, что всегда буду защищать ее. Это — мое дело.

— А во-вторых? — спросил Нуржан.

— Я поеду в Елисеевку не воевать, — сказал Олег. — Мне надобно понять причины нашего поражения. Другими словами, мне надобно понять нашего врага. И сделать это прескоро — потому как если он начал убивать… — при этом слове все находящиеся в кабинете вздрогнули, — то он уже не остановится. Я должен поговорить с Елисеевым. Лицом к лицу. Один на один.

Какое-то время молчали. Переваривали услышанное.

— Сдается мне, — хмуро прокашлявшись, проговорил Нуржан, — повоевать в Елисеевке все равно придется.

— Точно, — буркнул Евгений Петрович. — Одним разговором дело не обойдется.

— На тот случай я владею третьим уровнем имперского боевого комплекса, — сказал Трегрей.

— Знаешь, — хмыкнул Нуржан, — там тоже… не пионеры с горнами собрались…

— Олег… — проговорила и Мария Семеновна. — Ты… уверен, что сможешь это сделать? Один против… Бог знает, сколько там головорезов сидят, в этом имении.

— Не имеет значения — сколько, — ответил на это Олег. — Я ведь говорил уже, Мария Семеновна, важна не сила, а мотивация. Я дворянин, а долг предписывает дворянству поддерживать в обществе справедливость и законность. И возможность делать это с должной эффективностью дают дворянам навыки, которым они обучаются на протяжении всей жизни.

— Да знаю я про твои навыки! — почти закричала директор. — Но не зря же говорят: против лома нет приема…

Парень встал со стула. «Z»-образная вена на его виске крупно вздулась. И в следующее мгновение… он попросту исчез из того участка пространства, где только что находился.

Что-то остро треснуло.

Мария Семеновна, Нуржан и Евгений Петрович, на долю секунду потерявшие Олега из поля своего зрения, вновь увидели парня — у стены. Олег стоял, напружинившись, часто дыша. Его кулаки были сжаты, он держал их у груди. А на стене, рядом с ним, красовалась неровная вмятина, ощеренная обрывками обоев и все еще осыпающая белую пыль штукатурки и кусочки бетона.

Мария Семеновна взглянула в глаза Трегрею, и у нее закружилась голова. Глаза Олега темнели тяжелой яростью… впрочем, уже светлевшей, рассасывающейся.

— Ни хре-на… се-бе… — врастяжку произнес Нуржан.

Евгений Петрович шагнул к стене и вложил во вмятину ладонь.

— Опти-лапти, — высказался и он. — В полпальца глубиной…

— Еще раз прошу прощения, — хрипловато проговорил Олег. — Время дорого, а мне надобно было убедить вас.

— Ох, Олег… — только и смогла произнести Мария Семеновна.

Она вдруг заметила, что экран компьютерного монитора пестрел мерцающими серыми полосами. Она пошевелила мышку — картина не изменилась.

— Евгений Петрович, — обратился Олег к физруку, — я видел, вы сегодня на машине. Соблаговолите отвезти меня к Елисеевке.

— Отвезу… — сглотнув, пообещал тот.

## ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

### Глава 1

Третий этаж центрального строения Елисеевского дворца был лишен комнатных перегородок и представлял собой один большой зал, в котором стены почти сплошь были превращены в окна. Сейчас, впрочем, окна закрывали длинные портьеры, багровые и тяжелые, как парадные плащи всадников-великанов. Все немалое пространство зала было заставлено диванами и диванчиками разных цветов и конфигураций, креслами, а также столиками, почти на каждом из которых стояли кальяны, вазы со сладостями и фигурные бутылки с дорогим алкоголем; на устланном коврами полулежали украшенные кистями подушки для сидения и мягкие игрушки: среднего размера, большие и просто громадные, как видно, выполнявшие те же функции, что и подушки. Около десятка плазменных панелей, расставленных по залу на тумбочках и развешанных по стенам, разноголосо вопили каждая свое.

И этот зал, ярко освещенный, пестрый, бурлящий шумом, похожий одновременно на гигантскую детскую комнату и восточную курильню, был полон детей — исключительно девочек в возрасте от шестнадцати-семнадцати до двенадцати лет. Их было не меньше дюжины здесь, потенциальных учениц средних общеобразовательных учреждений, одетых разно, отлично друг от друга: видимо, в соответствии с придуманными им кем-то образами. «Красные Шапочки», «принцессы», гимназистки с тугими косичками и чрезвычайно короткими платьицами, юные горничные, каноничные японские школьницы… они — кто смотрел мультфильмы, кто был занят игрой в приставку, кто тискал игрушечных зверят, кто просто громко болтал, валяясь на диванах и подушках, беспрестанно прыская звонким, как велосипедный звонок, смехом. Некоторые из девочек были увлечены не совсем соответствующими их летам делами: с привычной сноровкой курили кальян или прихлебывали спиртное из тонкостенных фужеров, а то и прямо из бутылок. И Настя Бирюкова тоже была здесь. В матросском костюмчике, со съехавшей с головы бескозыркой она лежала на ковре, задрав ноги на диван, держа в одной руке, безвольно-слабой, мундштук кальяна. По густо раскрашенному лицу ее, как алый осенний лист по поверхности лужи, плавала бессмысленная улыбка.

В центре зала возвышался надо всем этим необычайно большой диван — такой большой, что мог заполнить собою целиком комнату малогабаритной квартиры. Одетый уже в белоснежный просторный халат, вольно развалился на этом диване Ростислав Юлиевич Елисеев. И, хотя на диване места было еще предостаточно, Кардинал и Купидон помещались не на нем, а внизу, на полу, на подушках.

И если Купидон полулежал комфортно раскинувшись, точно копируя позу своего хозяина, Кардинал чувствовал себя в этом зале, казалось, немного неловко, а потому сидел прямо и смотрел в экран ближайшей к нему плазмы. Должно быть, его пригласили в этот зал впервые.

В очередной раз за вечер зазвонил мобильный телефон Елисеева. Ростислав Юлиевич, прежде чем поднять трубку, взглянул на дисплей и насмешливо прокомментировал:

— Так, теперь из фонда «Защитников пострадавших от полицейского произвола»… — после чего приложил телефон к уху и молвил свое:

— Говори.

Он слушал недолго.

— Вы ошибаетесь, если думаете, что вы первыми мне об этом сообщаете, — сказал он, явно перебив звонившего. — В этой травле задействована целая команда, писали, куда только можно. Да… Конечно, провокация. Угрозы? Да, мне угрожали, как же без этого… Что? Вы что, думаете, что я на самом деле способен на подобные деяния? Да… Ничего-ничего, я понимаю, это ваша работа. Ну-ну, не нужно так. Я и не сомневался, что вы воспримете эту гадость, как и должно ее воспринимать… Всего доброго…

Бросив телефон рядом с собой, Ростислав Юлиевич перегнулся через весь диван к стоявшему рядом круглому столику, на зеркальной поверхности которого белели аккуратные и длинные кокаиновые дорожки. Втянув в себя одну дорожку при помощи прозрачной стеклянной трубочки, судя по всему, именно для этой цели и изготовленной, он откинулся, кашлянул… И, не шевельнув головой, повернул в сторону Кардинала невероятно расширившиеся зрачки:

— Угостись! Такого коко-джанго ты нигде не найдешь. Поставляют специально для меня, поэтому — абсолютно без примесей. Чтоб ты понимал, даже Москва, самая что ни на есть элита, нюхает кокос, наполовину аспирином разбодяженный.

— Простите, не хочется, — ответил Мазарин.

Елисеев перевел взгляд на Купидона, уже изготовившегося подняться:

— Действуй. Можно.

Молодой человек вскочил, с хищным всхлипом вынюхал дорожку посредством собственной трубочки, только не стеклянной, а пластиковой, коктейльной. И замер склоненный над столом, точно кокаин мгновенно окаменил его. Елисеев, усмехнувшись, толкнул Купидона ногой. Тот опрокинулся на подушки и тут же обмяк, расплылся в широкой и вялой ухмылке.

Кардиналу хотелось уйти, но хозяин не отпускал его. Вообще, таким Руслан Карлович Елисеева видел впервые. Более того, он впервые получил возможность убедиться, что Елисеев может быть — таким. Лицо Ростислава Юлиевича было теперь бледно, движения — резки и порывисты. Даже речь его изменилась. Обычно Елисеев говорил, словно выкладывал пазл: каждое сказанное им слово ложилось в сознание собеседника точно так, как сам Елисеев и предполагал. Сейчас же Ростислав Юлиевич, кажется, вовсе не следил за тем, что говорил. Мысли, вспыхивавшие в его голове, превращались во фразы сами собой, и текли наружу, не встречая никакого препона на своем пути. Пока что ситуация не выходила за рамки обычного «отдыха», но Мазарин по опыту знал: если человек начинает позволять себе «расслабиться», он будет «расслабляться» все чаще и чаще, пока рано или поздно не потеряет контроль над собой. А чего Кардинал терпеть не мог — так это неконтролируемого поведения, поступков, несогласованных с разумом. Их невозможно «просчитать», эти поступки, и они неизменно приводят к катастрофе. В этот вечер Руслан Карлович прикинул, что пришла пора присматривать себе нового хозяина.

— Что так смотришь? — услышал Мазарин голос Елисеева. — А? Уставился на меня…

Кардинал пожал плечами, не нашедши, что ответить.

— Я сегодня отдыхаю, — произнес Ростислав Юлиевич, широко раскинув руки на спинке дивана. — Пятница! — он усмехнулся. — Время отдохнуть. Сейчас вся страна отдыхает, каждый в меру своих воображения и возможностей. Черт возьми, все-таки иногда приятно побыть, как все. Интересно, в чем соль этого удовольствия?.. Да что ты сидишь как первоклассник за партой? Расслабься! Выпей, если нюхнуть не хочешь. Или… Может, желаешь, кого-нибудь из этих?.. — он обвел подбородком зал. — Тебе, Купидон, не предлагаю, потому что после твоих упражнений… товар теряет ликвидность.

— Благодарю, — сказал Кардинал. — Мне… не хочется.

— Очень плохо, что не хочется, — неожиданно высказался Елисеев. — Надо, чтобы хотелось. Скучный ты человек, Кардинал. Да и вообще… все скучные. Врешь ты, что тебе не хочется. Хочется, как и всем остальным. Не этого, так другого. Просто боитесь вы воплощать в жизнь свои желания. Скучное лупоглазое племя куриц и баранов… — выдохнул в нечистый гомонящий воздух зала Ростислав Юлиевич. — Потому и держу при себе Купидона, что он хоть чем-то отличается от всех вас. С ним интересно, понимаешь? Хотя… он больше животное, чем человек. Так ведь, Купидоша?

Купидон улыбнулся.

— Как скажете, — прищурившись, ответил он.

Елисеев уничтожил еще одну дорожку, вытер пальцем остатки белого порошка под носом, облизал палец.

— Богатыри не мы… — забормотал он, уставившись прямо перед собой, — богатыри немы… Молчат богатыри. Или не осталось их вовсе. Этот твой парнишка, Кардинал… — взгляд Ростислава Юлиевича вновь стал подвижным. — Олег Гай Трегрей. Вот с кем бы я познакомился с удовольствием. Жаль, ты так мало знаешь о нем. Но и того, что знаешь, достаточно, чтобы понять — он не остановится, пойдет до конца. Великая редкость в наше время — подобная решимость! Подобная сила… Он не такой, как все, этот Олег Гай Трегрей. Послушай… А, может быть, он уже сейчас направляется к Елисеевке? Чтобы, значит, сокрушить злодея и вырвать из его лап деву-красу… которая, сука такая, и проболталась о своем нынешнем местонахождении… А?

— Это было бы крайне неосмотрительно с его стороны, — сказал Мазарин. — В Елисеевке столько охраны, что даже взвод ОМОНа ее приступом не возьмет. Хотя действия этого Трегрея трудно предугадать, поскольку он и в самом деле отличается от остальных, все-таки… Насколько я могу судить, он человек разумный, и на безрассудные поступки не способен.

— Насколько ты можешь судить, — выделил Елисеев. — Безрассудные поступки, достигающие цели, называются постфактум великими деяниями. На которые племя куриц и баранов не способно… Знаешь что?.. Где сейчас Борман и его люди?

— В деревне.

— Ну да, как же я забыл, сегодня пятница, и все уважающие себя личности заливают бельма. Позвони Борману, вели ему подъехать к дороге… скажем, у леса. И встать так, чтобы их со стороны нельзя было увидеть. Если и правда парень таков, как я надеюсь, можно предположить, что он таки попытается сюда проникнуть. Пусть Борман его перехватит и доставит ко мне — целехоньким. Только… пусть помнет малость для отстрастки. Малость, это внятно объясни. Калечить не надо. Несколько раз по почкам — и в наручники. Чтобы не дергался. И сразу ко мне. Понял? Звони Борману.

Кардинал взялся за телефон, и тут же зазвонил мобильник Елисеева.

— Ого! — посмотрев на дисплей, поднял брови Ростислав Юлиевич. — Это уже серьезно. Из самой Москвы звонят. Из следственного комитета.

Он взял трубку и, вместо традиционного: «говори», произнес следующее:

— Привет, папа!

Кардинал в это время вполголоса отдавал распоряжения, согнувшись в три погибели, чтобы ему не мешал шум.

— Ничего страшного, папа… — говорил между тем Елисеев-младший. — Какой-то правдоруб-энтузиаст, шизофреник, которому теория заговора покоя не дает… Конечно, разберусь… Ты же знаешь, что я ничего такого не мог… Как? — Ростислав Юлиевич вдруг рассмеялся. — Ну, во всяком случае, все эти россказни сильно преувеличены… Да… Да… А что он сможет сделать? Что?.. Ну, если только напрямую к президенту прорвется, только кто ж его туда пустит… Да что бумажки? Ты вот, например, будешь давать ход его заявлению?.. Вот и другие тоже… Да, буду осторожнее. Как у вас с мамой дела? Как ее диабет? Я, возможно, под Новый год вас навещу… Не будет в Москве? А где вы планируете праздновать? Так и я с вами там же…

Закончив разговор, Ростислав Юлиевич принял еще одну дозу «коко-джанго» и окинул похолодевшим взглядом зал.

— Афинские ночи… — негромко произнес он. — Деметра и Дионис… Как Борман, Кардинал? Не наклюкался еще до чертей? Соображать может?

— Сейчас еще рано, — рассудительно ответил Мазарин. — Он и его люди относительно трезвы.

— Вот и славно, — сказал Елисеев. — Слушай, а ты конечно, оружия с собой не носишь? — почти без вопросительной интонации в голосе осведомился он.

— Никогда не имел такой привычки.

— Я так и думал, — проговорил Ростислав Юлиевич и вдруг соскочил с дивана и протянул пустую ладонь Купидону. Тот сразу понял, что от него ждут. Изогнувшись, вытащил сзади, из-за пояса, револьвер и отдал его хозяину.

— Пойдем-ка, Кардинал, — проговорил Ростислав Юлиевич, пряча револьвер в карман халата, — я тебе кое-что хотел показать, да забыл… А ты, Купидон, здесь побудь. Только не чуди очень-то…

— Удержусь, — пообещал Купидон, усмехаясь прищуренными глазами.

— Удержишься… Кто недавно новенькой груди шилом истыкал?..

* * *

Елисеев и Кардинал спустились во внутренний двор особняка, называемый Чистым, потому что сюда допускались только охранники, особо проверенная прислуга и персоны, приближенные к хозяину. С тех пор как Ростислав Юлиевич окончательно переехал в Елисеевку, рабочие, заканчивающие отделку особняка, занимались своим делом исключительно под присмотром охраны.

Ступая необычно размашисто и сильно кренясь вперед, точно ежесекундно собираясь прыгнуть, Елисеев подвел Мазарина к одноэтажной хозяйственной пристройке, стилизованной под древнерусскую избу. Откинув простой тяжелый засов, Ростислав Юлиевич открыл дверь.

Кардинал аж отшатнулся — так резко ударила ему в нос вонь застоявшегося многодневного водочного перегара. Что-то ворочалось, глухо поскуливая, в темноте помещения, что-то живое… Щелчок выключателя — и тьма рассыпалась сотней черных драных котов, что тут же брызнули вон из помещения и исчезли, слившись с наружными предночными сумерками.

Пристройка оказалась заставленной рабочими инструментами, ведрами с раствором, носилками и прочими подобными вещами. В углу на куче тряпья слабо копошилось какое-то существо… грузное, покрытое обрывками одежды, неимоверно грязное и источающее чудовищную вонь. Рядом с этим существом на покрытом толстым слоем нечистот дощатом полу стояла миска, наполовину наполненная водой, в которой плавали размокшие куски хлеба. Кардинал даже не сразу понял, что это существо в углу — человек.

— Познакомьтесь: Виктор Гогин, — довольный произведенным эффектом, представил человека Мазарину Ростислав Юлиевич. — Между прочим, самый настоящий писатель. Творит под псевдонимом Афанасий Ярый. Как тебе, а? Видел когда-нибудь настоящих писателей? Вот они, оказывается, какие…

— А что он тут делает? — задал Кардинал тот самый вопрос, который на его месте задал бы всякий.

— Отдыхает, — ухмыльнулся Елисеев. — Как ведь дело-то было… Ты, пока у меня делами внешней, так сказать, политики занят был, в моем имении внутренний конфликт созрел. Поймали этого голубчика, когда он, на Чистом дворе работая, в дом забрался и спрятался там. Да как спрятался! Бригадиры его по всей территории ищут, уже и охрану подключили, а он, проныра, по моим комнатам ползает. К девкам добрался! Те визг подняли, охрана его и скрутила.

— Мне ничего не сообщали, — нахмурясь, сказал Кардинал.

— А я не велел сообщать. Он в мой дом пролез, значит, я сам с ним и разберусь.

Писатель Виктор Гогин кое-как, трясясь и оскальзываясь, уселся на корточки. Он сидел, опасно покачиваясь, часто моргая сильно заплывшими, красными глазами, силясь рассмотреть вошедших. Кисти рук его, как громадные грязные пауки, блуждали по коленям. Лицо Гоги, опухшее, багровое, заросшее щетиной, мелко подергивалось.

— Видно, сюжет для нового опуса здесь искал, — продолжал объяснять Елисеев, — а заодно и кое для какого другого произведения. Когда его ко мне притащили, молчал, только глаза пучил с перепугу. Я ему выпить предложил, может, думаю, язык развяжется. А в том случае, если не развяжется, планировал его Купидону передать. Тот из молчунов болтунов очень резво делает. А наш служитель муз, как опрокинул пару стаканов вискаря, моментально осмелел. Орать начал: мол, я все, что здесь увидел, непременно до сведения общественности донесу. Чтобы все узнали, дескать, каков на самом деле известный предприниматель и меценат Ростислав Юлиевич Елисеев. Веришь ли, бросаться на меня стал… Правда, недолго буйствовал. Всосал бутылку и захрапел…

Гога, очевидно, вот только сообразил, кто пришел к нему. Замычал что-то, вытянув руки к Елисееву и Кардиналу, пополз… и упал ничком уже через пару метров, смешно вывернув ноги.

— Не стал я его Купидону отдавать, — говорил Ростислав Юлиевич, — мне другое забавным показалось. Пытался он мне нагадить? Пытался. Должен я его наказать? А как же!.. А тут и наказание пришло на ум очень удачное…

Гога снова закопошился, приходя в себя. С великим трудом перевернулся на спину, открыл рот, хрипло дыша… Елисеев, прервав речь, шагнул к настенной полке, где в ряду банок с краской стояла початая бутылка водки. Взял бутылку и, приблизившись к лежащему Витьке, стал лить водку прямо в его разинутый рот. Гога забулькал, зафыркал, натужно задергал кадыком, пытаясь увернуться от струи, бьющей ему в лицо. Ростислав Юлиевич опорожнил бутылку и швырнул ее в угол. Потом ногой повернул голову Гоги вбок. Изо рта Витьки плеснул ядовито пахнущий фонтанчик.

— Граммов сто принял, — удовлетворенно прокомментировал Елисеев. — На пару часов хватит… А потом процедуру надо будет повторить. Так, о чем я? Ага, о наказании. Помнишь, как у Данте, в «Божественной комедии»?

Стукнула дверь. В проеме ее застрял, растерянно комкая в руках объемистый целлофановый пакет, здоровенный мужик — белобрысый, белокожий, весь какой-то неприятно выцветший, с розоватыми круглыми глазами — про таких говорят обычно: «в погребе рос». Видно, в том погребе, где рос белобрысый, располагался еще и склад стероидов, ибо мужик был поистине исполинских размеров. Кардинал знал его: белобрысый имел прозвище Снежок и состоял на должности одного из личных телохранителей Елисеева. Среди прочих охранников, подчиняющихся уже лично Руслану Карловичу, о невероятной силе Снежка ходили легенды. Когда-то на дружеском поединке он искалечил схватившегося с ним подчиненного Кардинала — несчастного того парня с проломленной грудной клеткой и измятым, будто консервная банка, черепом, мигом доставили в город, в больницу, объяснив увечья несчастным случаем. Пострадавший выжил, но навсегда остался прикованным к инвалидному креслу овощем. Впрочем, Елисеев положил его семье немалую пенсию…

— Ты где ходишь?! — рявкнул на Снежка Ростислав Юлиевич. — Ты зачем здесь поставлен?!

— Так я… на минутку отошел только… — невнятно промямлил Снежок (он выжевывал слова, будто кашу). — Кончилось это самое… я и пошел за добавкой…

Он поставил звякнувший пакет на пол и стал доставать из него одну за другой бутылки с водкой. И складывать на полку, где стояли банки с краской.

— Посмертное возмездие по грехам усопшего, вот как было у Данте, — снова заговорил с Кардиналом Елисеев. — Любил наш покойный выпивку, так вот теперь ее у него будет — хоть залейся…

— Так этот… писатель, вроде как, еще живой? — заметил Руслан Карлович.

— То, что он пока двигается, гадит и воняет, вовсе не значит, что он — живой, — рассмеялся Елисеев. — Ты посмотри на него! Настоящие трупы, и те достойнее выглядят. Недолго ему осталось. Еще три-четыре дня такого марафона, и клиента можно будет отправлять на какой-нибудь вокзал… под лавочку. Где он благополучно и дозреет до желаемого мною состояния. И ни одна экспертиза ничего подозрительного не покажет. Опился до посинения и помер… Так зачем мы, бишь, сюда пришли? Ах, да…

Елисеев вытащил из кармана пистолет и протянул его рукояткой вперед Кардиналу:

— Держи.

— Зачем? — настороженно поинтересовался тот, принимая оружие.

— Избавь горемыку от страданий, — попросил Ростислав Юлиевич. — Ну?

Кардинал пожал плечами, покрутил револьвер в руке… оглянулся на тупо моргающего розовыми глазами Снежка.

— Вы же, Ростислав Юлиевич, для этого… Гогина другую участь уготовили, — сказал Кардинал. — К чему мараться?

— Боишься?

— Боюсь?.. Нет, — ответил Руслан Карлович, кажется, стараясь, чтобы голос его звучал искренне. — Чего мне бояться? Просто не хочу.

— Врешь. И что не боишься, врешь. Уж мне ли не знать, кто ты таков на самом деле… И что не хочешь — врешь. Любому человеку интересно попробовать лишить жизни подобное ему существо, — убежденно выговорил Елисеев. — Иначе не были бы так популярны книги и фильмы… изобилующие убийствами. Ну-ка, дай сюда… — он отобрал револьвер у Кардинала и передал его Снежку. — Шлепни этого лоха, — приказал Ростислав Юлиевич.

Верзила, не колеблясь, щелкнул предохранителем, взвел курок и направил дуло в затылок мычащего ничком на полу Витьки Гогина…

— Стоп! — воскликнул Елисеев, и Снежок, нимало не удивившись такому повороту событий, поднял револьвер дулом кверху.

Ростислав Юлиевич громко рассмеялся.

— Верни, — приказал он Снежку и, взяв у того пистолет, снова положил его в карман. И повернулся к Кардиналу.

— Я так полагаю, вы хотели мне проиллюстрировать какую-то мысль? — осведомился Руслан Карлович. Под ложечкой у него остро подсасывало, но внешне он сохранял спокойствие.

— Правильно полагаешь, — кивнул Ростислав Юлиевич. — Пойми одну штуку: каждый человек изначально всемогущ. Все, что он ни пожелает — всего он способен достичь. Для этого ему требуется только лишь одно — побороть внутренний страх. И всё! И всё, понимаешь?! — последнюю фразу Елисеев прокричал ставшим вдруг неестественно резким, каким-то вороньим голосом. — Но так силен этот страх, что преодолеть его у людей не выходит. Желания обуревают всякого, а кому доступно их осуществить?.. Никому. Чего бы ты хотел? — неожиданно крикнул он на Снежка.

Вопрос застал верзилу врасплох. Он замемекал, заскреб пятерней белобрысый, коротко стриженный затылок. Но под яростным взглядом своего хозяина все же нашелся:

— Ну… денег много…

— Так иди и возьми, — тут же предложил ему Елисеев.

— Да… как это… ну… знать бы, где… — захмыкал Снежок.

— Ты не знаешь, где у меня сейф стоит? С твоими ручищами ты с дверцей и безо всякого специального оборудования справишься.

— Ну… как это… а вы?

— У кого ствол в руках, у меня или у тебя? Ты ведь минуту назад был готов человека прихлопнуть, как комара.

Тут Снежок смешался окончательно.

— Не может, боится, — констатировал Ростислав Юлиевич и повернулся к Кардиналу. — А ты? Всю свою жизнь ты исполняешь чьи-то приказы — и, надо сказать, довольно неплохо исполняешь. Ты умен, образован, обучен своему делу и способен обучаться и дальше. И что тебе дало это? Да ничего — по сравнению с теми, кто отдает тебе приказы. Желал ли ты иметь то же, что и они? Конечно, по-другому и быть не может. Но не можешь… Как и Снежок — боишься.

— Бене куи латуит… бене виксит, — сказал Кардинал.

— Хорошо прожил тот, кто прожил незаметным, — без труда перевел Елисеев. — Отличный девиз… для таких, как ты. Я предпочитаю: фабер эст суэ квисквэ фортуна.[4]

— Я понимаю вас, Ростислав Юлиевич, — ровно, хотя разговор этот был явно неприятен ему, проговорил Кардинал. — Человечество сдерживаемо внутренними запретами — иначе мир и не смог бы существовать. Но уверяю вас — я же все-таки старше — что дело здесь обстоит несколько сложнее…

— Да не сложнее! — махнул рукой Елисеев. — Все именно проще. И в этом тоже вы все боитесь себе признаться… Что-то я сегодня… — добавил он вдруг, будто на мгновение опомнился от наркотической буйной лихорадки, раздергивающей его, — что-то я немного… А, ладно… Суть в том, дорогой мой Кардинал, что не все люди рождаются с, как ты говоришь… внутренними запретами. Время от времени появляются на нашей планете и такие, кто сильнее векового страха.

— Это вы о Купидоне? — хмуро спросил Кардинал.

— Купидон — выродок. Все, что его волнует, — это возможность причинять боль другим. Ни в каком другом явлении жизни он наслаждения не видит. Я говорю о другом. О таких, как я, — Ростислав Юлиевич заявил это просто, без пафоса, как о чем-либо само собой разумеющемся. — Понимаешь? Столетие за столетием на Земле появляются те, кому суждено изменять ход истории. Те, кому от рождения предначертано быть сильнее всех прочих — намного сильнее, неизмеримо сильнее! А в чем их сила? Не в объеме мускулов и не в исключительных умственных способностях, а только лишь в том, что они не боятся того, чего боятся другие. Не боятся воплощать в жизнь свои желания — какие угодно желания. Не боятся раз за разом переступать ту черту, что отделяет человека от… сверхчеловека. Даже не человека, нет… Дракона! Царя над всеми разумными существами! Дракона! — это сравнение так понравилось Елисееву, что он прокричал его несколько раз. — Да, драконы! Мы — драконы! Нас мало… нас и не может быть много. Нас — достаточно, чтобы жизнь на Земле не останавливалась, чтобы двигалась вперед… Мы — можем все. Поэтому нам и дозволено — все…

В кармане Кардинала зазвонил телефон.

— Это Борман, — уверенно сказал Ростислав Елисеевич.

Это, действительно, оказался Борман. Выслушав его доклад, Руслан Карлович сообщил Елисееву:

— Они заняли позицию — восьмеро. И только что на дороге появилась машина, высадила пассажира, развернулась и уехала.

Елисеев захохотал, оскалив зубы. При виде его исказившейся физиономии Кардинал еще раз подумал о том, что при этом хозяине он надолго не задержится. Пришла пора покидать Ростислава Юлиевича…

— Вот о чем я и говорил! — выкрикнул Елисеев. Он достал из кармана стеклянную трубочку, провел ей несколько раз по воздуху, потом внимательно осмотрел и облизал с одного конца. — Я сразу почувствовал в этом пареньке такого, как я! Дракона! Он не остановится ни перед чем, потому что он всемогущ, да!

— При всем уважении к вам, Ростислав Юлиевич, — проговорил Кардинал, — пусть парень и обладает какими-то неординарными бойцовскими качествами, но с восемью здоровыми мужиками ему не совладать. Они его в асфальт закатают.

— Не закатают, — усмехнулся Елисеев.

— Почему же?

— Потому что им приказано доставить его сюда живым.

— Ах, да…

— Н-ну-с, а, как доставят, так и посмотрим: прав ли я относительно этого… Олега Гай Трегрея или нет. Эх, как бы я хотел, чтобы парень действительно оказался Драконом! Скучно мне со всеми вами…

* * *

Распознать засаду не составило для Олега ни малейшего труда. Безветренным поздним вечером придорожные кусты сами собой не шелестят, и уж точно — не бормочут приглушенным осторожным шепотом. Но, тем не менее, парень двинулся посередине дороги — прямо к тому месту, где прятались, ожидая, вероятно, именно его, люди. Необходимости скрытно красться он не видел.

Через несколько шагов Олег остановился. Он не успел сделать, что собирался. Он услышал, как кто-то в засаде сдавленно чихнул, зажимая себе рот, а потом досадливо выматерился. Секундою спустя раздался глухой несильный шлепок и еще одно хриплое матерное ругательство — наказание настигло проштрафившегося.

Трегрею стало смешно и противно. Как-то сразу он понял, что просто так его не пропустят — нормальные человеческие слова притаившиеся в кустах люди вряд ли воспримут. Скорее всего, ему предстоит схватка. «А стоят ли они того?..» — подумал он, но тут же оборвал себя. Стоят или не стоят, а правила — есть правила.

— Я — урожденный дворянин! — громко произнес он. — В чем имею честь уведомить вас!

В кустах изумленно притихли. Кто-то меленько захихикал, но тут же заткнулся.

Олег двинулся дальше.

* * *

— Это он! Это точно он, вальтанутый бес! — сипел на ухо престарелому седоволосому Борману парень с косым белым шрамом на щеке. Помимо этого полученного сколько-то лет назад украшения парень имел еще украшение и недавнее — короткую полоску пластыря на перебитой кривой переносице. — Он тогда тоже про дворянина чего-то тер… Да я его и без этого узнаю…

— Потише, Гриб… — отодвигаясь от парня, пробормотал Борман. — Не слюнявь мне ухо, я не баба. Ты уверен, что это он? Какой-то доходной типок.

— Он! Он! В натуре, он!

— А чего ты кричал, что он кабан здоровый? Какой же он здоровый-то, а?

— Когда тебе в сундук с ноги пропишут… тоже в башке перепутается все. Я же той башкой смаху об пол шибанулся! — сипло оправдывался парень со странным прозвищем Гриб.

— Ладно, за слова ответишь, если что.

— Отвечу! — горячо пообещал Гриб. — Только Борман… Близко его не подпускайте, беса. Шмалять надо, когда он на расстоянии! А если близко подберется… лучше не подпускайте, короче!

— Не ссы! — хмыкнул в ответ Борман. — Видать, ты нормально тыквой своей приложился, если какого-то щегла очкуешь, когда с тобой рядом семеро пацанов со стволами.

Гриб пробурчал что-то неразборчивое, тиская в руках травматический пистолет. Потом, сунув оружие под мышку, достал из кармана бутылочку водки емкостью в двести пятьдесят граммов (так называемый, «мерзавчик»), с хрустом свинтил крышку и сделал пару крупных глотков.

— Будем шмалять, будем… — успокоил его Борман. — Только по моей команде, и только если он побежит. И учти, Гриб, всем сказал уже, а тебе повторю — целить только в корпус и по ногам.

— Не побежит он…

— Если не побежит, то и шмалять зачем? — удивился Борман. — Возьмем за химок, попинаем, в браслеты закуем и притараним к хозяину.

Гриб глотнул еще из своего «мерзавчика».

— Ну-ка, хорош калдырить! — распорядился престарелый бандит. — Дай сюда…

Отняв бутылочку, Борман сам глотнул из нее и передал сидящему рядом с ним на каком-то случайном бревнышке пузатому мужику с красным, как помидор, лицом. Тот, не забыв тоже отпить, пустил «мерзавчик» дальше.

— Ну-ка, Синьор, возьми Гриба и прогуляйтесь навстречу тому субчику, — приказал Борман пузатому. — Будь настороже, чего-то он как-то бестрепетно вышагивает. Может, ствол у него. Если что — сами шмаляйте, но помните: брать живым и сильно это… не мять. Распоряжение хозяина.

— Я к нему не пойду! — твердо заявил Гриб. — Я тебе говорю, Борман, его на расстоянии мочить надо!

Борман презрительно сплюнул:

— Ладно, гандон ссыкливый, я с тобой потом разберусь. Саня Банан, валяй с Синьором!

Саня Банан, вертлявый большеголовый коротышка, успел ускакать на несколько шагов от кустов, почти к самой дороге, пока грузный Синьор поднимался со своего бревнышка. Гриб достал еще один «мерзавчик» и немедленно приложился к нему.

— Откуда ты их берешь, рожаешь, что ли? — удивился Борман. — А ну, отдай!

Прежде чем отдать, Гриб сделал еще глоток — такой большой, что аж закашлялся. Ему явно было не по себе.

— Посмотрим-посмотрим, что у нас за герой, — пробормотал Борман, отдавая бутылочку дальше по кругу и устраиваясь поудобнее на корточках.

«Посмотреть» ему пришлось очень скоро. Пока краснолицый Синьор, степенно переваливаясь с ноги на ногу, прошел всего несколько метров, шустрый Банан приблизился к Олегу вплотную.

— Земеля! — изумленно-радостно воскликнул Банан, будто внезапно встретил на этой пустынной темной трассе старого знакомого. — Чего шумишь, галок пугаешь? Тебя Олег зовут, да? Слышь, тут один серьезный человек тебя в гости приглашает…

Седоволосый Борман не услышал, что негромко ответил Банану Олег, зато увидел, что парень не остановился, только чуть замедлил шаг, и Сане пришлось торопливо семенить, отступая, чтобы оставаться с жертвой лицом к лицу. А позади Банана неотвратимо, как крейсер, надвигался на них двоих Синьор.

Когда Синьору оставалось пройти совсем немного, Банан вдруг взвизгнул:

— Ты че сказал?! Ты че сказал, сука?! — и по интонациям его Борман понял, что ничего такого уж обидного Олег не сказал. Просто Банану нужен был повод, чтобы начать.

И он начал: скользнул обманным движением в сторону (престарелый бандит знал, что Банан отличный боец; боец, как это называется, от природы), потом, отчего-то передумав наносить удар, затанцевал вокруг Олега, дергая руками и ногами, будто те были на шарнирах. И… вдруг замер, нелепо растопыренный, похожий чем-то на статуэтку индийского божества, после чего, подобно статуэтке же, со сломавшимся вдруг подножьем, повалился навзничь на асфальт.

А Олег продолжал шагать. Он, кажется, даже и не замедлял шага.

На его дороге оказался Синьор. Тот не стал тратить времени и сил на бесплодные разговоры. С неожиданным для его телосложения проворством он выхватил травматический пистолет из-за пояса, приставил его ко лбу Олега и буркнул:

— На колени, а то скворечник из башни сделаю…

Трегрей склонив голову, чтобы убрать ее с линии выстрела, одновременно легким змеиным движением вскинул руку, коснувшись Синьора под подбородком. Это касание (именно касание, его даже и ударом назвать нельзя было), с виду совсем безобидное, привело к совершенно неожиданным последствиям. Грузный Синьор опустился на колени, точно громадная его фигура моментально оплавилась. И застыла громоздким серым булыжником.

Олег обошел неподвижного коленопреклоненного Синьора и двинулся дальше.

— Да он, в натуре, духовитый… — удивленно начал было Борман, но тут из-под его бока взвился стремительным чертиком Гриб.

— Я ж говорил вам, падлы!.. — заорал он, мчась на дорогу и стреляя на ходу.

Вследствие этого события Борман на долю секунды упустил Олега из вида. А когда снова посмотрел на дорогу, убедился, что никого там нет. Кроме валяющегося Банана и — в нескольких шагах от него — склоненного оплывшим валуном неподвижного Синьора. И Гриба, растерянно топтавшегося вокруг своей оси с разряженным пистолетом в руках.

— Где он?! — рявкнул Борман.

— Вправо ушел! — донеслось до него слева.

— Да нет, влево, я видел, — донеслось справа.

— Гриб, где он?! — крикнул Борман.

Гриб выбросил обойму и, отчаянно пыхтя, с третьей попытки, всадил в рукоять другую.

— Все сюда! — дико заорал он. — Шмаляйте, если что-то рядом шевельнется! Все сюда!

«Допился, урод», — с досадой подумал Борман, доставая свой пистолет — у него единственного имелся боевой «ТТ», а не травматика.

Гриб наугад выстрелил по разу влево и вправо. После чего, видимо, заподозрив что-то на опушке посадок по левую сторону трассы, с воплем ринулся туда.

— Двое за ним, — сориентировался Борман, — двое по другую сторону. Все прочесать! Не упустите мальца, задрыги!

Дождавшись, пока его подопечные скроются в посадках, главарь сам вышел на дорогу. Вышел, сторожко глядя по сторонам и держа наготове пистолет. На синевато поблескивающем полотне асфальта темнела фигура Сани Банана, еще ближе громоздился неподвижный Синьор. Борман подошел к Синьору, наклонился, чтобы заглянуть ему в лицо. Щекастая физиономия толстяка набрякла кровью и казалась еще краснее и одутловатее, чем обычно. Но Синьор был жив — это можно было определить по тихому сопению, вырывавшемуся из его волосатых ноздрей.

— Чер-те что… — прошептал Борман, зачем-то нащупывая в кармане наручники.

И несмотря на то, что он слышал неподалеку треск веток и перекликивающиеся голоса своих людей, бандиту стало вдруг очень не по себе. Страх потек в него медленно, будто зимний холод в комнату с приоткрытым окном.

Тотчас справа от него бахнули подряд несколько выстрелов и раздался испуганный крик, тут же оборвавшийся. Борман дернулся, попятился… И услышал в том же направлении еще один короткий вскрик… даже не вскрик, а горловой импульс, закончившийся в то же мгновение, что и начался.

— Эй, что там у вас?! — крикнул он, озираясь.

Позади Бормана молниеносно пронеслось что-то большое… бандит даже почувствовал волну воздуха, толкнувшую его в спину. Он рывком обернулся, но ничего не увидел.

Теперь уже слева от него зашумели кусты. Вскрикнув от неожиданности, Борман вздернул руку и дважды выстрелил на шум. И не успел он подрагивающей и еще чуть гудевшей от отдачи рукой вытереть со лба мгновенно выступивший пот, как из тех самых темных кустов, куда он стрелял, словно вспугнутый зверь, с воплем вылетел один из его людей, Серега Мышастый, прозванный так за свою привычку при каждом удобном случае демонстрировать накачанные мускулы и вопрошать: «Как вам? Глядите, какой я мыш-ш-шастый!»

«Да что такое происходит?» — оглушающе стучало в седоволосой голове Бормана.

Торопливо взбираясь на насыпь дороги, Серега споткнулся и упал. Вслед за ним из кустов появился еще один силуэт.

— Руки вверх! — заверещал Борман, наставив ствол на силуэт. — Ты кто, эй?

Человек брел вперед, к дороге, медленно… будто спал на ходу. Борман хотел уже было выстрелить, но тут узнал Гриба. В руках у Гриба был пистолет.

— А где этот?.. Малец тот где? — крикнул Борман.

Гриб не обратил ни малейшего внимания на этот вопрос. Поравнявшись с копошащимся на насыпи Мышастым, он остановился и три раза выстрелил в него. Серега затих.

— Сдурел? — охнул Борман. — Брось ствол, стебанутый!

Гриб двинулся прямо на него. В сумерках белело его лицо, показавшееся Борману пустым, как тарелка.

— Стой! — крикнул престарелый бандит.

Но Гриб и не думал останавливаться. На ходу он неторопливо поднял пистолет, целя в Бормана. Когда последний осознал это, он, уже не колеблясь, выстрелил Грибу в плечо. Пуля, врезавшаяся в плоть, развернула бандита и затормозила его на мгновение… спустя которое он снова обернулся к Борману. И продолжил движение. «Прямо как терминатор», — ошалело подумал седоволосый.

Левая рука Гриба свисала мертвой тряпицей, тонкими струйками тянулась с пальцев кровь. А правую, в которой он сжимал пистолет, боец опять поднял, уставив дуло в Бормана.

На этот раз престарелый бандит не успел опередить своего более юного товарища. Ударил выстрел травматического пистолета Гриба, и резиновая пуля шарахнула Бормана в лоб, молниеносно вышибив из седоволосого бандита сознание. Борман рухнул навзничь, кровь обильно хлынула из его рта и носа.

А Гриб продолжал идти дальше, не сбиваясь с первоначального направления. Он перешагнул тело Бормана, пересек дорогу, спустился с насыпи, прошуршал через придорожные кусты… И уперся лбом в первое же встреченное им на опушке посадок дерево. Препятствие не давало ему двигаться дальше, но он все еще перебирал ногами по земле — как робот с вышедшим из строя устройством навигации.

* * *

Олег вышел к автомобилям, оставленным за сотню метров от того места, где ждала засада.

Из двух машин — «Жигулей» шестой модели и немолодой «нивы» — Олег выбрал последнюю, по той причине, что в замке зажигания «нивы» торчал ключ. Он уселся в машину, и тут же с заднего сиденья под нехитрый аккомпанемент зазвучал тяжелый, искусственно смягчаемый голос. Исполняемую песню Олег узнал сразу: за относительно недолгое время пребывания здесь, он слышал ее уже несколько десятков раз:

— Весна опять пришла… и лучики тепла…

Перегнувшись с переднего сиденья, парень взял голосящий телефон. На ярко пульсирующем дисплее высвечивалось: «Кординал».

Олег ответил на вызов.

— Как обстановка? — сухо заговорили с ним. — Я слышал выстрелы и крики. Что происходит?

— Все восьмеро, оставленные в засаде, живы, — сказал Трегрей. — Но всем им надобна медицинская помощь.

В трубке надолго замолчали. Олег слышал только отдаленный торопливый разговор.

— Трегрей? — последовал наконец вопрос.

— Вестимо.

— В твоих интересах, Трегрей, — было понятно, что тому, кто говорил с Олегом, кто-то подсказывал нужные слова, — явиться в имение как можно быстрее и безо всяких фокусов. Тебя ждут здесь. Не бойся, тебе ничего не грозит. С тобой хотят только поговорить.

— Я и так направляюсь в имение, — ответил Олег. — Мне надобно поговорить с господином Елисеевым. И если бы мне не мешали, я добрался бы скорее.

Тут опять возникла пауза. Спокойный тон Трегрея явно сбивал с толку его собеседника.

— Тебя встретят, — услышал еще Олег. — Мы ждем.

— В таком случае, до встречи, — вежливо попрощался парень.

Прежде чем завести автомобиль, Трегрей проверил бардачок. Там оказалась обойма к пистолету «ТТ», который Олег захватил в качестве трофея у бесчувственного Бормана. Олег уже не сомневался, что встреча, приготовленная ему в имении, если и будет отличаться от той, что ожидала его на дороге, то только тем, что «встречающие» будут лучше подготовлены и вооружены.

### Глава 2

— Я в нем не ошибся! — восторженно кричал Ростислав Юлиевич. — Все людишки — одного дуба желуди, а он — особого ранга! Моей породы! Дракон, истинный Дракон!

Лицо Елисеева было смертельно бледно, настолько, что даже следы белого порошка под носом и вокруг губ почти не были заметны. На коленях известного предпринимателя и мецената заливалась пьяным смехом «Красная Шапочка» — она колотила стеклянной палочкой Елисеева по пустому бокалу, и, кажется, именно получающийся в результате пронзительный звон и являлся причиной ее веселья.

— Надо подготовить ему достойную встречу! — продолжал возбужденно восклицать Ростислав Юлиевич. — Посмотрим, как он себя покажет, посмотрим… Сколько сейчас твоих чоповцев на территории?

— Десять бойцов, — ответил Кардинал.

— Всего-то?

— Все они — бывшие сотрудники, — угрюмовато пояснил Кардинал, — кто в спецназе служил, кто в ОМОНе. Почти что каждый прошел боевые действия. Любой из моих ребят стоит полусотни бормановских гопников.

— Ну, допустим… И моих телохранителей — четверо. Как ты думаешь, обломаем мы этого Трегрея? А, Кардинал?

— Безусловно, — сказал Руслан Карлович, но уверенности в его голосе было маловато.

— Я гуляю сегодня! — перескочил на другую тему Елисеев и неловким движением руки смахнул на пол «Красную Шапочку». — Гуляю! Знаешь, как мой прапрадед гулял? Небу жарко было! И он мог себе это позволить, потому что по справедливости считался первым лицом Саратовской губернии! Как, впрочем, и я сейчас… в наше время… Эх, Афанасий Афанасьевич, ваше сиятельство… Олимпийские игры — слышишь, Кардинал? — Олимпийские игры в имении устраивал! Мужики его и молоты кузнечные метали, и в пруд сигали с ивовых веток… И, конечно, кулачные бои тут гремели. Ох, какие бои! И стенка на стенку, и поединки. А лучших богатырей Афанасий Афанасьевич награждал так щедро, что те год могли не работать… Вот сюда, в Елисеевку, когда-то со всей Российской Империи силачи стекались. И ведь Афанасий Афанасьевич — как семейные предания говорят — и сам выходил на кулачках биться… Вот мы какие, Кардинал! — Ростислав Юлиевич вдруг резко подался к сидевшему на полу напротив него начальнику охрану и крикнул ему прямо в лицо. — Драконы!

«Зря я сюда приехал сегодня, — отодвигаясь, в который раз подумал Руслан Карлович. — Да он вконец одурел…»

— А что ты хмурый такой, а? — сильно толкнул Кардинала в плечо Елисеев. — Не позволяю тебе быть хмурым! Выпей! Выпей, это приказ! А то сверлит меня своими глазами… как иголки втыкает… Выпей! Налейте-ка ему чего-нибудь! — выпрямляясь на диване, крикнул он.

Через пару минут под требовательным взглядом хозяина Руслан Карлович через силу отпивал по глоточку из громадного бокала коньяк.

— Нет, не помогает… — сокрушенно покачал головой Елисеев. — Не веселеешь ты что-то. А я желаю, чтобы сегодня все веселились! Потому что я гуляю! Эй, Купидон! Что нам сделать, чтобы гостя нашего растормошить?

Встрепенулся Купидон, занятый тем, что сосредоточенно нащипывал лежащей в полной отключке «гимназистке» ноги, оставляя на голых ляжках алые кровоподтеки, похожие на следы от поцелуев напомаженными губами. Встрепенулся и, оскалившись на Кардинала, проговорил:

— А пусть девки этим займутся.

— И правда! — просиял Елисеев. — Эй вы, сикушки, ну-ка растормошите дядю! Пощекотите-ка его!

Этот призыв услышали четыре девчонки, находившиеся поблизости от дивана, где помещался их хозяин. Как играющие щенки, они сползлись к насторожившемуся Руслану Карловичу…

— Валяй! — заорал Елисеев. — Чего стесняетесь?! Взять его!

Четверо набросились на Кардинала с разных сторон — принялись щекотать его, дергать за одежду, хохоча и вопя. Руслан Карлович сидел, будто деревянный, пытаясь только прикрыть лицо и, в особенности, очки, которые с него ежесекундно пытались стащить. Поднялся шум и визг, и к забаве присоединились еще две девчонки: «японская школьница» и успевшая немного прочухаться, а затем снова опьянеть Настя Бирюкова в матросском костюмчике. Она под общий смех вылила на бритую макушку Руслана Карловича бутылку текилы.

Елисеев хохотал, выбивался из сил от хохота, задыхался, скаля белые крепкие зубы, колотил ладонями по упругому кожаному брюху своего дивана.

Никогда еще Кардинал не испытывал такого унижения.

— Ну, хватит! — вдруг резко оборвал веселье мгновенно и неожиданно успокоившийся Ростислав Юлиевич. — Пора заняться делом. Кардинал, брось дурака валять! Ты, посмотри, как увлекся девками… А вы, прошмандовки малолетние, отстаньте от него! Сзывай своих бойцов, Кардинал!

* * *

Стена, окружавшая имение Елисеева, оказалась относительно невысока — метра в два с половиной. Но стилизация под средневековую крепостную стену придавала ей вид внушительный: казалось, из-за зубцов вот-вот выглянут суровые стражи, закованные в доспехи и вооруженные мечами.

Дорога некоторое время вела Олега вдоль этой стены и свернула к широким двустворчатым воротам, над которыми ярко светил в посмурневшей темноте фонарь. Олег только успел скинуть скорость, и ворота, завизжав, стали открываться.

«Нива» въехала во двор и остановилась. Олег огляделся — никто не встречал его. Хозяйственные строения, громоздящиеся по обеим сторонам ведущей в глубь двора асфальтированной дороги, были темны и безмолвны.

Трегрей медленно поехал дальше, внимательно осматриваясь. Скоро в свете фар он увидел еще одну стену, точно такую же, как и внешняя, только повыше: в три с лишним метра. И ворота были похожи на те, которые он проехал, но фонарь над ними не горел.

У ворот Олег притормозил. Створки, натужно вереща, начали расходиться, открывая море кромешной тьмы, в котором призрачным кораблем белел громадный особняк.

Парень проехал всего несколько метров, и в свет фар ступил человек в камуфляже. В одной руке он держал автомат, а вторую предупреждающе поднял вверх. Олег остановил автомобиль.

И тотчас вспыхнул ослепительный свет.

Мощный прожектор ударил сверху в крышу «нивы», одновременно зажглись фонари у ворот Чистого двора и над крыльцом главного входа в особняк. Желтые лучи автомобильных фар обессиленно растворились в этом залившем двор свете.

Олег увидел, что его «нива» стоит в широком кольце людей, одетых кто в камуфляж, кто в обыкновенные неприметные джинсы и футболки.

«Десятеро, — мгновенно охватил ситуацию Олег, — все вооружены: пятеро — автоматами Калашникова, трое — карабинами „Сайга“, один — охотничьей двустволкой, еще один — пистолетом… предположительно, системы Макарова…»

Парень сдавил в кулаках окружье руля. Вовсе не серьезное вооружение противника заставило его тревожно напрячься. В этих десятерых он без труда — по выражениям лиц, по позам, в которых они застыли, — прочитал людей, отлично умеющих обращаться с боевым оружием и привыкших без колебаний пускать его в ход.

— Олег Гай Трегрей! — раздался откуда-то сверху громкий, как-то неестественно вибрирующий (точно на чуть ускоренной записи) мужской голос. — Добро пожаловать в мое имение!.. Можешь выйти из машины. Только осторожно: не делай резких движений, и не вздумай выкинуть какую-нибудь штуку… Если есть оружие, выброси его в окошко.

— Имею честь предупредить, — отчетливо и громко сказал Олег. — Я — прирожденный дворянин.

— А я слышал об этом! — со смехом ответил ему тот же голос. — Именно поэтому ты до сих пор живой… Выходи из машины, дворянин! Не бойся, живым останешься. Но вот лапку тебе все-таки прострелят. Во-первых, в наказание за то, что ты моим ребятам на дороге по башке настучал. А во-вторых… резвость твою поумерить немного.

Олег еще пару секунд оставался в полной неподвижности. Он быстро осмотрелся — в глаза ему бросилась одна из камер наблюдения над окном первого этажа особняка, над камерой тончайшим игольным острием светилась красным крохотная лампочка датчика движения. Острая стрелка черной морщинки вонзилась в переносье Трегрея… дрогнула и исчезла. Олег кивнул сам себе, как бы внутренне соглашаясь с принятым только что решением. И вышел из машины.

* * *

За окнами «гарема» Ростислава Юлиевича был длинный, во всю стену, балкон с низкими узорчатыми перильцами. Когда Елисееву сообщили, что «нива» подъехала к внешним воротам, он распорядился потушить свет в зале (во всем особняке лампы погасили еще раньше) и, распахнув портьеру, открыл огромное, от самого пола и до самого потолка, окно и вышагнул на балкон. Кардинал последовал за ним. Купидону было приказано оставаться в зале и следить за тем, чтобы девочки не издавали ни звука.

— Чего он не выходит-то? — нетерпеливо просипел сквозь зубы Елисеев, навалившись грудью на балконный парапет. — Неужели испугался пулю в ногу получить? Слушай, Кардинал, присмотрись — он там, в кабине, в обморок случайно не хлопнулся?

Олег сидел в машине совершенно неподвижно. Голова его была запрокинута, рот плотно сжат, а глаза широко открыты и неподвижны. К «ниве» мелкими и быстрыми шажками приближался, держа перед собой обеими руками пистолет, плотный мужик в камуфляжном костюме.

— Выйти из машины! На землю! Быстро! — отрывисто проорал он. — На землю! И руки за голову!

Но Трегрей не двигался. Когда мужик в камуфляже подбежал почти вплотную — Олег вдруг открыл глаза и резко обернулся к нему. Мужик не успел отпрыгнуть — распахнувшейся дверцей его сбило с ног. Опрокидываясь, он успел дважды нажать на спусковой крючок. Тут же кто-то из бойцов дал очередь поверх крыши «нивы».

— Стрелять по ногам! — завопил, свешиваясь с балкона Елисеев. — Только по ногам!

Вот тогда-то все и началось…

Прожектор вдруг вырубился, фонари замигали и потускнели (видимо, им перестало хватать мощности), а всю округу сотряс мощный, идущий словно бы прямо из темного неба вой. Прожектор вспыхнул снова — но он светил уже не в одну направленную точку, — ослепляющий его луч метался по двору, вырывая из сумерек фрагменты строений, стены, человеческие тела… И световая эта лихорадка оказалась так неожиданна, а вой был так громок и страшен, что бойцы Кардинала на короткое время совершенно потеряли ориентацию в пространстве. Сам Кардинал крупно вздрогнул и не удержался от вскрика, а Елисеев чуть не упал с балкона.

— Что это?! Что это такое?! — заорал он.

Кардинал едва слышал его из-за оглушающего воя сирены.

— Сигнализация, Ростислав Юлиевич! — прокричал он в ответ.

— Какого черта ее включили?! Кто дал команду?

— Не могу знать… Я никаких распоряжений не давал.

— Вашу м-мать! — Елисеев снова перегнулся через перила, пытаясь понять, что происходит там, внизу. Но ничего толком не разобрал в световой кипящей каше. — Ловите его, ловите! — с азартом заверещал он, срывая голос. — Не дайте ему уйти!!!

Выругавшись, он оттолкнул стоящего на пути Кардинала и бросился в зал.

Внизу, во дворе, началась пальба.

* * *

Олегу пришлось потратить долгих две секунды на то, чтобы хоть как-то прийти в себя. Жилка на виске его судорожно билась багровым зигзагом, пот липкой маской стиснул лицо. Он поднял голову, тяжело дыша, и обнаружил себя лежащим под машиной; правая рука его сжимала уже снятый с предохранителя пистолет. Вспомнить, в какой момент он нырнул в это укрытие и выхватил оружие, он не смог. Видимо, проделал все это бессознательно. Он заставил себя несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть — это было необходимо сделать, чтобы хоть немного успокоить ушибленное мгновенным нервным напряжением тело.

Это было крайне трудно: почувствовать паутину кабелей и определить центр, где смыкаются все нити. Собственно, активировать систему сигнализации оказалось гораздо проще.

Вокруг машины бесшумно — в невыносимом вое — сновали ноги, выписывал немыслимые траектории широкий луч прожектора, поджигающий асфальт.

Воспитатель детдома Евгений Петрович оказался прав. Действительно, без того, чтобы повоевать, здесь не обойдется. Аудиенция у Ростислава Юлиевича — этого права тоже нужно было добиваться. И уж точно никак не тем, чтобы дать всадить в себя пулю.

В следующее мгновение Олег понял, что уже способен действовать. Он выстрелил дважды, с промежутком между выстрелами в одну секунду. Сразу двое бойцов повалились на землю, выронив оружие и схватившись за простреленные ноги. Попадания оказались точны и безжалостны, у обоих раненых были перебиты малоберцовые кости: первый подстреленный почти сразу же потерял сознание от болевого шока; второй, крепко зажмурившись, грыз кисть своей руки — ничего уже не видя и не слыша, кроме нестерпимой, пожирающей его боли.

Пули забарабанили по кузову «нивы», зацокали по асфальту, врезаясь в него, точно орехи в тесто, — местонахождение Олега вычислили быстро. И он рванулся перекатом туда, откуда еще не стреляли, — торопясь, пока гибельное кольцо не сомкнулось вновь вокруг него.

Выкатившись из-под машины, Олег не поднимался на ноги. Будто зверь, он пробежал пару метров на четвереньках, перескочил через неподвижное тело одного из подстреленных и, обернувшись, выпустил пулю в самонадеянно высунувшегося из-за «нивы» бойца. Тот отпрянул, распялив рот в беззвучном крике; его карабин отлетел на несколько метров, а сам боец, прижимая к груди окровавленную, пробитую пулей Трегрея правую кисть, исчез по ту сторону машины. Остаток обоймы Олег потратил на то, чтобы заставить спрятаться тройку бойцов, пытавшихся под прикрытием «нивы» поймать его в прицел. Кто-то выпростал над капотом руку с автоматом и дал очередь почти вслепую. Веер пуль взметнул волосы на голове Олега. Парень, отбросив пистолет, подхватил автомат бойца, за телом которого лежал, и несколькими выстрелами пробил бензобак. Бензин из пробоин хлынул на асфальт.

Обшарить карманы лежащего без сознания бойца было для Трегрея делом трех секунд. То, что он предполагал найти (без труда определив человека по устойчивому запаху как заядлого курильщика), обнаружилось в нагрудном кармане — пачка сигарет и вложенная туда недорогая зажигалка. Дав одну очередь поверх крыши машины, а потом еще одну, принудившую броситься на землю бойца, вознамерившегося выскочить из укрытия, чтобы обойти парня с фланга, Олег прикурил сигарету.

И, широко размахнувшись, будто гранату, швырнул ее в бензиновую лужу, все шире растекавшуюся под машиной.

«Нива» полыхнула мгновенно. В разные стороны брызнули от нее бойцы, а спустя несколько секунд Чистый двор имения Елисеева сотряс мощный взрыв. Крышка багажника свистнула по воздуху и со страшной силой врезалась в спины группе отбегавших бойцов. Из четверых пострадавших сумели вновь подняться только двое.

* * *

Ростислав Юлиевич, путаясь в полах своего халата, подбежал к двери зала, рядом с которой располагался монитор камеры наблюдения, а под камерой — пульт управления сигнализацией. В ушах у него трещало от непрерывных завываний сирены, хотя выстрелы, гремящие во дворе, здесь, в помещении, были не слышны. Он подбежал и остановился, изумленно вскинув брови. Экран монитора пестрел черно-белой кашей. На дисплее пульта бешено крутились алые червячки в четырехугольных рамках для отображения символов. Елисеев наугад постучал по кнопкам — ничего не изменилось.

— Да что же это такое?.. — пробормотал он, почти не слыша своего голоса.

Кнопка отбоя тревоги тоже не реагировала. Ростислав Юлиевич несколько раз со злобой ударил кулаком по дисплею, и только после этого, отбив себе костяшки пальцев, сообразил опустить рычажок экстренного отключения.

Рвущиеся через открытое окно в зал крики, выстрелы и рев пламени показались ему сладостной тишиной после того, как смолк невыносимый рев сирены.

В дверь просунулась белобрысая голова Снежка. За массивной его тушей слышался возбужденный ропот других трех телохранителей Ростислава Юлиевича.

— Скройтесь! — сорвался на них Елисеев. — Вам же было сказано: контролировать вход в дом! Быстро на позиции! А ты стой, Снежок! При мне будешь… Сиди здесь, охраняй пока девок…

Он ринулся обратно к балкону, но на полпути повернул обратно. Скакнув к своему дивану, бизнесмен упал на колени перед зеркальным столиком, на поверхности которого оставалась еще одна дорожка кокаина. Он похлопал по карманам халата и, не обнаружив своей трубочки, выругался и со скрипом проехался по столику лицом, втянув порошок непосредственно ноздрей. После чего, заметно успокоившись, устремился к балкону.

Первое, что он увидел: чуть поодаль от чудовищного костра, в который превратился автомобиль, прямо под балконом, лежал, судорожно суча ногами, тот самый мужик в камуфляже, который буквально минуту назад намеревался уложить Трегрея на землю. Пистолет мужика валялся в двух шагах, а камуфляжная его куртка с правой стороны потемнела от крови: между плечом и ключицей этого бойца чернели несколько пулевых пробоин, расположенных так близко, что они почти сливались — очередь, которую всадили в этого бойца, легла с поразительной кучностью.

— Он же их перебьет всех! — обратился Елисеев к Кардиналу. — Как такое может быть?!

— Вы сами только что кричали, что он — всемогущий Дракон, — коротко отметил Кардинал. Вцепившись руками в балконные перила, он напряженно смотрел вниз. Тело его словно сжалось, застыло, а глаза проворно скользили по двору туда-сюда. — Чему же вы тогда удивляетесь?

Ростислав Юлиевич как-то неуверенно хмыкнул. Он выглядел немного растерянным, но страха в его глазах не было.

— Действительно… Только он уж какой-то… слишком Дракон. А может, это твои бойцы обосрались, а? — неожиданно повысил он голос и сильно хлопнул Кардинала по плечу.

Тот дернул спиной.

— Нет, правда… — последняя мысль очень понравилась Елисееву. — Кто его знает, чем они там, в этих горячих точках занимались? Может, на блокпостах отсиживались? А?

Кардинал ничего не ответил.

— А чего темно-то так? — спохватился только сейчас Ростислав Юлиевич.

— Парень прожектор и почти все фонари пострелял, — сквозь зубы сказал Кардинал. — Я бы посоветовал звонить в город и вызывать отряд ОМОНа. Пока не поздно.

— Сдурел?! — воскликнул Ростислав Юлиевич и тут же схватился рукой за лицо. Из носа его пошла кровь. — Перестарался… — сдавленно и невнятно проговорил он, — с коко-джанго…

Швырнув в сторону полную горсть крови, Елисеев наскоро вытер лицо воротом халата и закричал:

— Ловите его! Стреляйте на поражение, но чтоб он у меня живым остался! Слышали приказ? Непременно живым!

* * *

Олег скользнул в темный угол между крайним и центральным строениями особняка. Оружия у него уже не было. Рожок автомата опустел, и «Калашников» пришлось выбросить. Высоко подпрыгнув, парень растопырил в воздухе руки и ноги — и не приземлился обратно на землю, застрял между двумя стенами, сторонами угла. Затем, перебирая поочередно конечностями, стал по-паучьи взбираться все выше и выше. Сначала это получалось у него медленно, но с каждой секундой он двигался быстрее.

Достигнув уровня второго этажа, он остановился, замер.

Прямо под ним, озираясь и прикрывая друг друга, короткими перебежками, очень тихо пронеслись двое бойцов. Когда они скрылись за поворотом, Олег отвел одну ногу назад, напружинил тело… И прыгнул, сильно толкнувшись — на стилизованное под шпагу металлическое древко флага, косо торчащее вверх под окном.

Крепления, удерживающие рукоять «шпаги» на стене, скрежетнули, но выдержали, когда Трегрей уцепился за древко и, крутанувшись, забросил ноги на подоконник. Подтянувшись, он переместился на подоконник полностью — уселся на него. Только тогда он приподнял футболку и, насколько позволяли сумерки, осмотрел обильно кровоточащую рану на левом боку.

Пуля разорвала одежду, кожу и ткани, ударила в ребро и, скользнув по нему, вышла с другой стороны. Олег, стиснув зубы, ощупал поврежденное ребро. Кажется, не сломано, но трещина явно наличествует. Рана была не из тяжелых, скверно было лишь то, что сильно текла, никак не унимаясь, кровь. Трегрей стянул с себя футболку, разодрал ее на полосы и, связав их, плотно обмотал вокруг туловища, закрыв пулевые отверстия.

Он был порядочно вымотан. Голова его ощутимо кружилась. Очень хотелось есть, еще больше — пить. Трегрею никогда прежде не приходилось принимать участие в настоящих боевых действиях — если не считать, конечно, многочисленных полевых учений в Академии. На учениях было проще. Условные ранения не беспокоили болью, не высасывали жизнь. И всегда оставалась возможность, случайно получив более-менее тяжелую травму, отлучиться в лазарет.

Олег облизнул пересохшие губы. Разве он не знал о том, что тщательная подготовка — половина залога успеха любой военной операции? Разве его не учили этому? Конечно, нельзя было терять ни минуты, нужно было спешить, но фляжку с водой и кое-какие медикаменты он мог захватить. Хотя… разве можно было предположить, что его ждет здесь — такое?

«Надобно было предположить, — ответил сам себе Олег. — При здешней жизни всегда следует готовиться к наихудшему повороту событий… Вот — еще одна ошибка…»

Олег вдруг представил, как посмотрел бы на него, окровавленного, загнанного, словно уличный кот, на подоконник второго этажа, ректор Высшей имперской военной академии полковник Игнатий Рольф Кантор… Покачал бы укоризненно головой и сказал бы: «Самонадеянность — суть дважды глупость, курсант…»

Эта воображаемая сцена встряхнула его, придав сил.

— Практика — есть мерило истины, — тихонько проговорил Олег и заставил себя улыбнуться. — Впредь эти досадные ошибки будут учтены…

Теперь во дворе было очень тихо. Только трещала невидимая отсюда догоравшая «нива», да гудели встревоженные рабочие за пределами Чистого двора.

Повернувшись к окну и приложив ладони к вискам, Олег всмотрелся через стекло в комнату и определил, что она пуста.

Оторвавшись от окна, Олег попробовал ногой шпагу древка. Уже порядочно расшатанные крепления снова скрипнули, древко свободно двигалось в них, его сдерживали только металлические болты. Трегрей толкнул сильнее, потом резко ударил по древку подошвой кроссовки. Шпага дернулась книзу, повисла, еще больше высунувшись из креплений. Полностью поместив ноги на подоконнике, Олег ухватился за оконную раму, склонился — и одним сильным движением вырвал шпагу-древко из креплений. Сняв с клинка флаг, он прикинул шпагу в руке. Она была тяжела (все-таки не настоящее оружие, а кованое декоративное изделие), но на удивление неплохо сбалансирована. Видимо, мастеру был выдан некий приближенный к реальности образец и поставлено условие — изготовить так в точности. В конце концов, вполне в привычках хозяина этого дома — получать только самое наилучшее.

Теперь у него было оружие. На самом деле, гораздо более грозное, чем могло показаться. В Академии фехтование на всех видах холодного оружия, как и рукопашный бой, являлось одной из обязательных дисциплин. Полковник Кантор часто повторял: «Воину бессомненно надобно полагаться на его оружие. Но еще более — полагаться на самого себя, ибо воин сам по себе есть — оружие».

Олег переместился на подоконнике, готовясь своей шпагой отжать раму окна. И тотчас застыл в этом положении — на углу дома, под ним, остановились двое бойцов, не тех, что пробегали здесь парой минут раньше, других.

— Куда он делся-то? — тихо выговорил один из бойцов, невысокий, подвижный, все время оглядывавшийся по сторонам. — В сад не мог ускользнуть, там все освещено, садовников предупредили, они бы сообщили, если б увидели…

Второй боец, немолодой, хмурый и усатый, шевельнув карабином, висящим через плечо, прогудел:

— Найде-ом, никуда он отсюда не смоется. Не суетись, чего ты во все стороны клювом вертишь, как ворона…

— Да я прямо чую, что он где-то здесь… где-то совсем рядом. У меня чуйка от природы.

— Интересное дело, — сказал еще усатый, — парнишка совсем сопливый, а действует как грамотно… Я еще и не видел, чтобы так грамотно воевали. А мне, поверь, многое пришлось повидать.

— Да отморозок обычный, — пожал плечами молодой боец. — Я, знаешь, тоже кое через что в жизни прошел. Такие отморозки страха не знают, им жизнь не дорога, поэтому и опасные такие. Увижу — вальну без сожаления гада лютого, несмотря на приказ.

— Через что ты там прошел-то? — фыркнул в усы боец с карабином. — Хаты наркоманские крышевал, за что и полетел из органов. Повоевал бы разок по-настоящему, научился бы в людях разбираться. Нет, парнишка… необычный. Был бы отморозок, валил бы всех без разбора, а он — только из строя выводит, не убивает.

Молодой отмахнулся. Олег, застыв, напряженно следил за ним, беспрестанно озирающимся. Стоило этому бойцу догадаться поднять голову, он бы точно увидел Олега. И парень ждал этого, готовился к этому…

— Стреляет хреново, вот и трупов пока не наделал, чего тут такого… — высказал свою версию молодой боец. В очередной раз бросив в темноту полукружье взгляда, он вдруг поднял глаза. И взгляд его встретился с взглядом Олега, на виске которого толкнулся под кожей синий изгиб вены. Боец сбился на полуслове и разинул рот.

— В саду… — негромко и удивленно выговорил он. — В саду! — уже во весь голос закричал боец. — Он в саду, я точно знаю!

— Ты чего? — отпрянул от него усатый. — Чего орешь-то?

— В саду! — срываясь с места, завопил молодой и кинулся прочь. — Эй, где вы все? Малец в саду! Все туда!

Усатый остался один, обескураженный поведением товарища. Перехватив карабин поудобнее, он поискал глазами в том направлении, куда смотрел молодой боец, когда того вдруг осенило, где искать исчезнувшего врага.

И увидел Олега, застывшего на подоконнике, полуголого, перехваченного под грудью окровавленной повязкой, часто и хрипло дышащего. И бездумным инстинктивным движением вскинул карабин.

Но почему-то не выстрелил. Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу. Потом усатый опустил оружие.

Олег коротко поклонился ему. Боец, чуть усмехнувшись, неторопливо двинулся туда, куда с воплями убежал его товарищ.

— В саду! — прилетел издалека еще один возбужденный крик. — Слыхали? В саду!..

Олег отжал своей шпагой раму окна и провалился в нутро темной комнаты.

* * *

По несложному лабиринту неосвещенных комнат он шел быстро и целенаправленно — местоположение Елисеева было известно Трегрею, поэтому относительно того, в каком направлении двигаться, колебаться не приходилось. В одном из туалетов он напился воды, взял из вазы на столе очередной комнаты яблоко, съел его на ходу.

В коротком коридоре, соединяющем боковое крыло и центральное строение особняка, Олег замедлил шаг. За неплотно прикрытой дверью слышались голоса. Подкравшись к двери, Трегрей чуть приоткрыл ее. В образовавшуюся тонкую щель он увидел невероятных размеров холл, из центра которого начинала восхождение наверх громадная мраморная лестница, наличием каковой в своем дворце вполне мог бы похвастать любой монарх. Лестница эта, обрамленная вычурными золочеными перилами, со ступенями, крытыми алой ковровой дорожкой, вела к открытой полукруглой площадке второго этажа, и дальше — на третий этаж. А у подножья лестницы стояли трое мужчин очень серьезного телосложения, одетых в одинаковые строгие костюмы. У одного из мужчин из-за полы расстегнутого пиджака виднелась поясная пистолетная кобура. Впрочем, и другие двое скорее всего тоже были вооружены. От подножья «королевской» лестницы Олега отделяло расстояние в добрый десяток метров — так что, о том, чтобы подобраться к мужчинам на расстояние удара незамеченным, нечего было и думать. И в том, что эти трое, только увидев Олега, немедленно откроют огонь, сомневаться не приходилось.

Олег поднял глаза к исполинской многоламповой люстре, заливавшей ярким светом все пространство холла. Пот снова выступил на лице парня, устало забился под кожей на виске зигзаг вены.

Лампы в люстре стали тускнеть и, спустя несколько мгновений, одна за другой погасли вовсе. Мужчины в костюмах засуетились, выхватывая оружие. Когда же холл полностью погрузился в темноту, загремели выстрелы.

Выждав немного, Трегрей выскользнул из коридора в холл.

* * *

— Стреляют… — удивленно выговорил Елисеев и тут же подскочил. — На лестнице стреляют! Неужто он сюда добрался, этот пацан?

Ростислав Юлиевич, держа руку с пистолетом в кармане халата, пружинистой походкой подошел к двери. На лице Елисеева читался азарт — будто то, что сейчас происходило на территории его имения, происходило не на самом деле. Будто это была — игра. И пусть сейчас он явно проигрывал, но все же он в любой момент может остановить эту игру.

Он приоткрыл дверь и выглянул наружу — в полную тьму, кишащую, будто опасными зверями, воплями и грохотом выстрелов. А затем шагнул обратно и обвел взглядом зал: половина девочек одурманенно спала, остальные же пялились в экраны телевизоров, вовсе не обращая внимания на то, что творилось вне стен «гарема». Купидон, облизывая губы после очередной дозы кокаина, неотрывно смотрел на тонкую шею сидящей перед ним «японской школьницы», словно трогал глазами эту шею. Кардинал, будто деревянная статуя, стоял у открытого балкона. Руки его были стиснуты на груди.

В голове у Руслана Карловича бушевала буря смятения. Несколько минут назад его осенила неожиданная мысль, и теперь Мазарин никак не мог от нее, волчком кружившейся в сознании, отделаться. «Так вот он кто такой, этот Олег Гай Трегрей… Господи, как же я раньше не догадался!»

— Чего притихли все, а? — вопросил Елисеев. — Сказано же — всем сегодня веселиться!

Он пихнул локтем Снежка, с тупым спокойствием дожидающегося распоряжений от хозяина:

— Вали, проверь, что там. Потолочная лампа, видать, вырублена, включи дополнительное освещение — сразу у двери выключатель. Что-то там теперь тихо стало…

Снежок кивнул и, распахнув дверь, шагнул в темноту. Ростислав Юлиевич остановился на пороге. Правую руку он так же держал в кармане халата.


Пошарив рукою по стене, Снежок нашел выключатель. Вспыхнули одновременно лампы — настенные, на площадке третьего этажа, и на перилах по всей длине лестницы. Выглядывавший из-за мощной спины Снежка, Елисеев заметил далеко внизу, у подножья лестницы, своих телохранителей: двое лежали, слабо пытаясь шевелиться, третий, сидя на корточках, заунывно стонал, держась обеими руками за окровавленную голову. Но еще раньше Ростислав Юлиевич увидел ровно и размеренно поднимающегося к нему по лестнице невысокого черноволосого паренька, обнаженного по пояс, обмотанного пониже груди какой-то пропитанной кровью тряпкой. В руке паренек держал — тут Елисеев удивленно моргнул — средневековую шпагу с длинным клинком. И клинок этот также был испачкан кровью.

Елисеев выступил из-за спины Снежка.

— Браво! — громко воскликнул Ростислав Юлиевич. — Олег Гай Трегрей, так вас, кажется, прозывают? Браво! — он поднял было левую руку, вроде как собираясь похлопать в ладоши, но, сразу передумав доставать из кармана правую, хлопать не стал. — Если говорить откровенно, такой прыти я от вас не ожидал.

Олег не остановился. Он почти уже достиг площадки второго этажа.

— Между прочим, не отвечать на приветствие — невежливо, — голосом, все таким же снисходительно насмешливым, заметил Елисеев. И легонько подтолкнул Снежка в спину.

Тот понял хозяина и, разминая на ходу шею и плечи, двинулся вниз по лестнице. Олег поднял голову на Снежка, огромного, страшного, уверенно надвигавшегося на него.

— Имею честь предупредить вас о том, что я — урожденный дворянин, — хрипловато проговорил Трегрей.

— Это я уже слышал, — сказал Ростислав Юлиевич, хотя эти слова Олега предназначались не ему, а Снежку. — Вот по этой причине, я надеюсь, вы сразитесь с моим человеком в честном рукопашном бою — безо всякого оружия.

Олег, мельком глянув на Елисеева, на ходу переложил шпагу в левую руку.

Когда расстояние между Трегреем и Снежком сократилось до пяти ступеней, последний, звучно ухнув, прыгнул вперед и вниз, явно намереваясь смять некрупного противника, опрокинуть его своей великанской тушей.

Олег не стал уворачиваться или пытаться выставить защитный блок. Он ударил навстречу, снизу вверх, попав кулаком верзиле под мышку и вышибив ему плечевой сустав. Снежок с воем покатился вниз по ступенькам, а Олег, чуть покачнувшийся от столкновения, но устоявший на ногах, продолжил путь наверх.

— Бра-аво… — протяжно хмыкнул Елисеев, отступая к двери. — Ну что ж… отдаю дань вашей настойчивости и прошу пожаловать в мои покои.

Спиной вперед он вошел в зал, оставив дверь открытой.

* * *

На самых верхних ступенях Олегу стало дурно. Его качнуло, и он едва устоял на ногах. Трегрей понимал: сил на применение ментальных способностей второй ступени Столпа Величия Духа у него уже не осталось. Да и тело было измотанно до крайности. Но он двинулся дальше — вверх, опираясь на свою шпагу, как на трость.

И мысли повернуть назад, уйти, сохранив таким образом, возможно, свою жизнь, в голову Трегрея не приходило. Не могло прийти. Он знал: дело чести нужно довести до конца во что бы то ни стало. Эта убежденность не проявлялась в нем постепенно, по мере накопления жизненного опыта или в процессе обучения в Академии, как у большинства его однокашников. Она была в нем всегда: растворенной в крови, крови урожденного дворянина, с самого рождения.

Трегрей перешагнул порог «гарема», мгновенно убедившись в том, что непосредственная опасность ему прямо сейчас не грозит, и потратил несколько секунд, чтобы осмотреться.

Прямо напротив него, на огромном диване, в подчеркнуто царственной позе развалился Елисеев. У ног Ростислава Юлиевича сидел Купидон, на коленях которого покоилась голова снова глубоко впавшей в дурман опьянения Насти Бирюковой. Олег едва заметно вздрогнул, увидев свою подругу — она, блаженно улыбаясь, что-то бормотала непослушными губами, обеими руками прижимая к себе, как куклу, пузатую бутылку дорогого коньяка, уже наполовину опорожненную. На чистом лбу Насти темнела рука Купидона, длинные его пальцы медленно сгибались и разгибались, словно он выпускал и снова втягивал когти. Кардинал застыл у балкона, полускрытый тяжелой алой портьерой. Девочки «гарема», те, кто мог еще, конечно, здраво соображать, уставились на вошедшего Олега с любопытством. Девочки понимали, что вот этот полуголый окровавленный парень, кажется, и есть виновник переполоха в особняке, но, глядя на внешне спокойного своего хозяина, они, давно отвыкшие решать что-то за себя самостоятельно, тоже не испытывали страха. В конце концов в этом зале время от времени разворачивались и куда более волнительные сцены. Да и Олег вовсе не выглядел устрашающим монстром.

— Выпьете, молодой человек Олег Гай Трегрей? — со снисходительной доброжелательностью предложил Елисеев, развернув ладонь к стоявшему у дивана столику, на зеркальной поверхности которого, мутной от налета рассыпанного порошка, теперь стояли несколько разнокалиберных бутылок.

— Благодарю вас, я не пью алкоголь, — ответил Олег.

— Похвально! — отозвался на это Ростислав Юлиевич. — Я тоже крайне редко позволяю себе спиртное. Как говаривал в свое время Уильям Шекспир об алкоголе: «Люди впускают врага в уста свои, и он похищает их мозг»… Итак, ваше имя мне известно. Мое вам, надо полагать, тоже. Но из соображений этикета позвольте представиться: Елисеев Ростислав Юлиевич, урожденный дворянин, наследный граф, в чем могу удостоверить кого угодно, предъявив соответствующие документы… Однако обращения к себе «ваше сиятельство» не требую. Не те уже времена, знаете ли…

Олег молчал. Несколько раз он переводил взгляд на бесчувственную Настю, и тогда лицо у парня делалось такое, будто он испытывал вполне физическую боль.

— Н-ну-ус… — нарочито расслабленно протянул Елисеев. — Надо думать, молодой человек Олег Гай Трегрей, явились вы ко мне неспроста. Насколько я понимаю, вы намерены вернуть свою знакомую?

— Не только, — серьезно ответил Олег. — Кроме того, я желаю говорить с вами.

— Ну, это уж само собой. Это и я желаю — даже очень желаю. Поговорим, молодой человек Олег Гай Трегрей. И начнем хотя бы с этой… э-э-э… Насти. Вы намерены забрать ее сейчас?

— Точно так.

— А, может быть, сначала следует и ее спросить: хочет ли она покидать мой гостеприимный дом?

Олег поднял брови:

— Вперво, — сказал он, — доставили ее сюда не по ее собственной воле. Засим — удерживать ее, несовершеннолетнюю, здесь — к тому же заради гнусностей — противно закону государственному и человеческому.

Ростислав Юлиевич рассмеялся.

— Ну, насчет гнусностей еще доказать нужно, — откликнулся он. — А что по поводу законов… Очень скоро на территории имения откроется пансионат благородных девиц…

В этом месте захихикал и Купидон.

— Все необходимые документы для этого уже почти готовы, — продолжал вещать Елисеев, — осталось дело за малым. Так что, — он развел руками, — все законно. Ах, да… остается еще то, что привезли ее, как вы считаете, не по ее воле. Так, милый мой, человек по природе своей глуп. Ему еще объяснять надо, что для него хорошо, а что плохо… Виолетта! — громко позвал Ростислав Юлиевич.

«Красная Шапочка», валявшаяся на диване, закинув ноги на спинку и в таком положении лениво обозревая пришельца, вяло отозвалась:

— Чё?

— Домой поедешь?

Девочка моментально перевернулась, приняв нормальное положение:

— За что, Ростислав Юлиевич? — плаксиво заговорила она. — Не надо! Не прогоняйте! Я все-все делать буду! Я для вас…

— Достаточно. Заткнись, — оборвал ее Елисеев и снова обратился к Олегу: — Вам все ясно, молодой человек Олег Гай Трегрей? Виолетта у нас самый что ни на есть старожил. А ведь год назад ее, как и вашу подругу, приволокли сюда за шиворот. Первоначально она обреталась в Комсомольском поселке, том, что на окраине Саратова. Не приходилось еще бывать в тех краях? Отец отбывает срок, мать пила без просыпа, изредка вспоминая о наличии у нее дочери — когда ей не хватало на очередную бутылку. В таких случаях наша Виолетта была посылаема на рынок, где и выклянчивала требуемую сумму… Годом раньше Виолетта колбасу видела раз в два месяца, не говоря уж о домашней пище. А теперь на икорку подсохшую и смотреть не станет. Да здесь подсохшей и не бывает, все продукты наисвежайшие и высшего качества…

— Ростислав Юлиевич! — блестя влажными испуганными глазами, продолжала умолять «Красная Шапочка». — В чем я провинилась-то? Я для вас плохо никогда не делала! Не надо меня домой! Не надо, пожалуйста!.. Ну, пожалуйста…

— Цыть! Никто тебя никуда не гонит, — усмехнулся Елисеев. — Пошутил я, расслабься, мокрощелка малолетняя.

— Попрошу вас, — Олег чуть двинулся вперед, — в моем присутствии воздерживаться от подобных оскорблений в адрес юной особы.

Купидон мигом спустил когтистую свою лапу на Настино горло, а Елисеев вытащил из кармана правую руку, и навел черное дуло револьвера Трегрею в грудь.

— Стой! — приказал он, неожиданно перейдя на «ты». — Стой, где стоишь! — бизнесмен говорил уже резким тоном, и видно было, что Олег своими словами мгновенно очень рассердил его. — В его присутствии, видите ли… Условия он здесь ставить будет… Стой и слушай, когда с тобой разговаривают… сопляк!

Ростислав Юлиевич рывком поднялся, шагнул вперед, все так же держа Трегрея на мушке, остановился перед полуголым окровавленным парнем — высокий, красивый, смотрящийся в своем длинном белом халате действительно величественно. В этот момент, растревоженные вскриком своего хозяина, бодрствующие девочки наблюдали за происходящим уже с открытыми ртами. Кое-кто из них взвизгнул, одна даже (та самая «Красная Шапочка»-Виолетта) тихонько заплакала. Теперь уже было ясно, что игра, в которую, до поры до времени, забавлялся Елисеев, кончилась.

— И имей понимание, что тебе честь оказана: ни с кем другим я бы и двух слов не сказал! — в рычащих тонах добавил Ростислав Юлиевич. — Ясно тебе?

Елисеев угрожающе ткнул в сторону Олега стволом пистолета. А тот, отступив на шаг, вдруг принял классическую фехтовальную стойку, выставив перед собой — как бы против пистолета в руках Елисеева — длинную тяжелую кованую шпагу. Этот жест со стороны выглядел настолько нелепо, что весь огромный зал совершенно неожиданно зазвенел многоголосым смехом, словно с высокого потолка осыпалось на пол мирриадом осколков гигантское зеркало. Смеялись девочки. Смеялся Купидон. Криво раздвинул губы в невольной улыбке и Кардинал. Сквозь слезы смеялась даже Виолетта.

Но Елисеев не смеялся.

— Для тебя сейчас все предельно ясно, — заговорил он зло и быстро. — Ты — благородный борец за справедливость. Я — безнравственный извращенец, оскверняющий своим существованием эту землю. Так ты считаешь? Правильно?

— Отнюдь, — ответил Олег. — Если бы для меня все было ясно, я бы не желал разговора с вами. Но… пока я вас не совершенно понимаю. Как и многое в этой стране…

— В этой стране… — повторил Елисеев, зло улыбнувшись. — А мне даже нравится, что граждане нынешней России последнее время повально говорят о своей стране — эта страна. Наконец-то до них дошло, до всех и до каждого, что Россия — не их страна. Что здесь им ничего не принадлежит. Ни газ, ни нефть, ни лес… Ничего! Даже их жилища им не принадлежат. Задолжают за коммуналку — и выбросят их к чертям собачьим на улицу. Даже их дети им не принадлежат. Вот заблагорассудится деятелям ювенальной юстиции забрать детей в детдома-интернаты, отыщут предлог и заберут… Даже их жизни им не принадлежат! Население этой страны можно давить автомобилями пьяных чиновников, забивать до смерти в полицейских отделениях, травить суррогатами алкоголя или протухшими продуктами. И должного наказания не понесет никто и никогда. А я вот привык говорить — моя страна! — очень веско и громко произнес Ростислав Юлиевич, и в расширенных зрачках его бешено и освобожденно запрыгала давно сдерживаемая мысль. — Знаешь, почему, молодой человек Олег Гай Трегрей? Потому что — по факту и на совершенно законных основаниях — мне полноправно принадлежит некая часть ее, моей страны! Вот это имение!.. — он широко взмахнул левой рукой. — Все мои предприятия! Вся моя недвижимость! Мои реабилитационные центры и мои церкви! Школы и больницы, которые я содержу, — это тоже мое, потому что больше никому, откровенно говоря, они и не нужны… Это все моя собственность, я несу за нее ответственность и могу распоряжаться ею, как мне вздумается. Я — хозяин своих владений! Не временно поставленный наемник, а хозяин! Вот и скажи мне, может ли хозяин расценивать принадлежащие ему земли единственно как ресурс? А? Когда ты понимаешь: то, что вокруг, твое, твое собственное, будешь ли ты видеть в этом всем — только лишь ресурс, который необходимо откачать как можно скорее, чтобы тебе хватило, а другие не успели? Безусловно, нет. Будешь ли позволять слугам своим делать это? Нет! России нужны — такие, как я. Свободные от жажды стяжательства. Страстно желающие не бежать отсюда, а создать для себя и своих детей нормальную жизнь — здесь. Сверхчеловеки нужны России. Хозяева. Князья. Драконы! — проговорив последнее слово, Елисеев внушительно поднял вверх указательный палец, точно визуально отображая восклицательный знак. — Сейчас таких, как я, очень мало… Буквально единицы. Да и не уверен я, что они… достойны стать истинными хозяевами этой страны, а не теми, кто в один прекрасный момент не удержится от слабости хапнуть и сбежать. Я еще только начинаю…

Олег внимательно смотрел на Ростислава Юлиевича, но стойку свою не изменял. Клинок шпаги все так же метил в грудь Елисееву. Как и ствол пистолета Елисеева целил в грудь Олегу.

А Ростислав Юлиевич продолжал. Похоже, он и вправду говорил искренне. И похоже, эта его речь выплескивалась сама собой… наверное, потому что раньше Елисееву некому и незачем было это сказать. Как будто он ждал именно такого, как Олег, чтобы высказать все это. Как будто знал: именно такой, как Олег, его поймет — и больше никто.

— Я знаю, о чем говорю, и за каждое свое слово готов ответить, — голос Ростислава Юлиевича звучал все тише, но вместе с тем становился каким-то более отчетливым и веским. — Те, кто сейчас находятся у власти, никоим образом не достойны своего положения. Какие из них хозяева? Наемники, одно слово… Подавляющее… если не сказать, абсолютное… большинство тех, кто является слугами государства и народа, имеют четкую и однозначную позицию. У этой страны нет будущего — говорят они, знающие реальную текущую ситуацию, — поэтому необходимо хапнуть как можно больше и в как можно меньшие сроки — и переправить нахапанное за границу. В общем-то, ради этого они и живут, ради этого и стремятся на государственную службу. Чтобы иметь возможность переводить за границу финансовые активы, скупать там — желательно, где потеплее — недвижимость, определяя на учебу или жительство собственных родственников, в первую очередь, конечно, детей. Ибо — об этом тоже они говорят без стеснения — в этой стране детей растить нельзя. Да что там чиновники, депутаты и прочие!.. Ты спроси любого гражданина нашей родной РФ о его голубой мечте. Шестьдесят процентов сообщат о том, как страстно они жаждут свалить жить за границу. Остальные сорок процентов будут бить себя кулаками в грудь и утверждать, что в гробу эту заграницу видели и Родину любят — потому что прекрасно понимают: необходимого количества денег у них никогда не будет. Хотя если вдруг деньги откуда-нибудь появятся, сразу и с охотой поменяют свое мнение на противоположное. И те, и другие — достойны презрения, потому что слабы. И потому что открыто и откровенно признают это. Имея знания и возможности укреплять и надстраивать, они единодушно и без колебаний рухнули в соблазн разрушения. Выковыривать для себя из фундамента общего здания кирпичики. Соскабливать позолоту со стен, тащить ковры и канделябры… А нынешняя власть! — воскликнул Ростислав Юлиевич. — Да, нынешняя власть! Единственное достижение этой власти — создание системы, когда люди на бюджетных должностях откровенно и открыто работают не на государство, а на себя — имея перед глазами пример и наставление. Все! От простого слесаря ЖЭКа или гаишника — до губернатора области или министра. Любой знает: вернейший и быстрейший способ получить то, что гарантировано тебе законодательством, — заплатить за услуги. Отвести от себя возмездие за нарушение законодательства — заплатить за услуги. Все административные вопросы и даже вопросы государственной важности решаются в частном порядке. При существовании такой системы само законодательство становится условностью. Фикцией. Как говорится: показухой. А гениальность этой системы в том, что она — система. Такое положение дел — абсолютная, никого нисколько не удивляющая нормальность. Общественное мнение понимающе молчит. В государстве, где функционирует такая система, можно все. Руки целеустремленного человека развязаны. И этот человек может достичь многого, очень многого. А сверхчеловек — может достичь всего!

— В этом вы, бессомненно, правы, — проговорил Трегрей. — Лишь тот, кто умственно вышагнул за пределы существующей системы бытия, способен покорить ее, эту систему. Подчинить ее себе. И у вас получилось это. Правда, здесь же, в вашей победе, кроются причины вашего же неминуемого поражения…

Но Елисеев, кажется, вовсе перестал его слушать.

— А хочешь знать, молодой человек Олег Гай Трегрей, в чем причина условий существования такой системы? — говорил он. — А? Причина в том, что в каждом отдельно взятом человеке здесь очень слабо чувство достоинства. Он не уважает самого себя. Отвык уважать. И следовательно, априори согласен существовать в любых условиях, даже и самых скотских. Но, тем не менее, продолжает упрямо желать лучшего для себя… И я говорю сейчас не только о рядовых гражданах, об этом, так называемом, населении. И о тех, кто ворочает миллиардами, тоже. Иначе зачем этим… которые с миллиардами, так рваться за границу? Имея деньги, можно прожить где угодно. Только вот людям хочется жить там, где все уважают всех и где можно уже наконец тоже начать уважать других и ничего не бояться. Ни того, что какой-нибудь пьяный мудак, которому ты просигналил, потому что он тебя подрезал, влепит тебе пулю в лоб прямо из своей машины. Ни того, что тебя вдруг изберут для показательной кары (среди миллионеров и миллиардеров чистеньких не бывает, это уж поверь мне). Да что там говорить… Все в этой стране — скоты. Все, поголовно. Ленивые и трусливые скоты. Деятельные и наглые скоты. Воспринимать их как нормальных людей? Пусть они сами сначала начнут воспринимать себя как нормальных людей.

Только никогда этого не произойдет. Пока не явятся те, кто возьмет на себя ответственность за эту… мою страну, — пока не явятся хозяева. Понимаешь меня, молодой человек Олег Гай Трегрей?

— Приблизко, — ответил Олег. — И истинным хозяевам, как вы полагаете, совестью и законом позволено творить в своих владениях все, что в недобрый час взбрело им в голову?

— А как же? — подняв красивые черные брови, усмехнулся Елисеев. — Неужто я не имею права делать то, что мне хочется? Я столько даю своим людям, сколько им никто никогда не давал. — Ростислав Юлиевич холодно улыбнулся, отчего на белых его щеках обозначились ямочки. — Я, по-твоему, злодей, да? Тогда скажи мне, молодой человек Олег Гай Трегрей, какой злодей может похвастаться тем, что построил на свои собственные средства четыре церкви с колокольнями? А? Скажи, пожалуйста! Основал два реабилитационных центра для наркозависимых?! Два центра, оборудованных по последнему слову техники, обслуживаемых высококлассными специалистами! Два центра, каждый из которых рассчитан на шестьдесят-семьдесят пациентов? И сейчас заложил строение третьего такого же центра? А? Отремонтировал и укомплектовал мебелью восемь сельских школ! Восемь, молодой человек Олег Гай Трегрей! Установил в округе двенадцать фельдшерских пунктов! А? Это еще не говоря о постоянной помощи городским больницам, о ежемесячных отчислениях в благотворительные фонды, о безвозмездной помощи жертвам несчастных случаев, неизлечимо больным детям, о… Да что там перечислять! Я, бездушный злодей, спасаю жизни десяткам людей, возвращаю здоровье сотням! Даю возможность учиться и работать — тысячам! И что ж, я не могу, что ли, потребовать кое-чего взамен?.. И ведь вот какая штука… Никто из окружающих меня скотов… скотов и крыс — не понимает: зачем мне это все надо! Никто не понимает, не в силах понять, почему я, вместо того, чтобы зарабатывать еще больше, трачу бабло на совершенно неокупаемые, а значит, и абсолютно бесполезные, по их мнению, вещи!

— Это-то вовсе не удивительно, — сказал Олег. — Окружающие вас мыслят в категориях той системы, из которой вам удалось вырваться.

— Вот! Вот! — закричал Елисеев. — Ты понимаешь! Наверное, единственный — понимаешь!

Но Олег говорил дальше:

— Бессомненно понимаю, — сказал он таким тоном, как будто речь шла о каких-то совсем уж прописных истинах. — А вы — нет, не понимаете.

Ростислав Юлиевич изумленно замолчал.

— Я попытаюсь разъяснить, — продолжал Олег. — Покинув принятую здесь систему бытия, основанную на достижении любой ценой личной выгоды, вы не только оказались вне и над этой системой. Вы оказались на пороге иной системы, более высокого уровня. Той системы, понимание аксиом которой дает право — властвовать. Ваша благотворительность стала неким… паролем, открывшим для вас потаенные двери перехода… Как принято в этой здешней системе всеобщего стяжательства, под тем, что называется тут благотворительностью, следует усматривать вполне материальный расчет. Но ваша благотворительность — несколько иного порядка.

Выражение изумления на лице Елисеева поплыло. Теперь в глазах Ростислава Юлиевича засветилось удовольствие.

— Не спешите ликовать, — предупредил Трегрей. — Благотворительность — суть деяние бескорыстное. Но вы извлекаете из нее выгоду. Нет, не материальную. Вы покупаете на нее право вседозволенности… Вы называете себя князем, коему уготовлено править, но вам невдомек, что князь никак не вправе требовать за свой труд подобного вознаграждения.

Он замолчал, наморща лоб, будто пытался найти такие слова, которыми можно объяснить нечто очевидное, — для него, во всяком случае, — но человеком, с которым он разговаривал, отчего-то непонятое.

— У каждого живого создания, присущего сему миру, есть свое предназначение. От сего зависит и их наличие в мире, и их количество. И предназначение князя в этом мире — служить. Именно так они и возникали — первые рыцари, дворяне, аристократы. Из низов, выпрыгнув за обыденное, совершив подвиг, то есть, сдвинув рамку обыденного, сотворив небывалое, поставив свою жизнь противу невозможного и выиграв. Истинный князь так и определяется жизнью — противу невозможного. А кто будет рисковать жизнью за ради корысти?.. И большинство из них обрело свое достоинство на поле брани, будучи израненными, но не побежденными, гордыми, но преклонившими колено, дабы их плеча коснулся меч. Коснулся для того, чтобы, поднявшись, они навсегда облекли себя бременем рыцаря и защитника. Бременем, а не вседозволенностью…

— Да чушь! — расхохотался хозяин дома. — Тупые детские сказочки. Ты еще скажи, что во времена моих предков не было никакой Салтычихи, или что помещики не мяли крепостных девок по баням.

— Посему они и исчезли, — спокойно ответил Олег. — Ежели ты не исполняешь своего предназначения — зачем ты нужен?

Елисеев окинул стоящего перед ним Олега жалостливым взглядом.

— О, боже, какой слащавой чушью набита твоя голова! А я-то надеялся… — он вздохнул. — Поймите, юноша, жизнь не так проста, как нам кажется, она намного проще. Люди — животные, они живут инстинктами, а все эти сказочки насчет разумности — чушь и глупость. Разумными среди всей популяции являются доли процента, все остальные — тупое и жадное стадо. Кино любишь? «Приключения Буратино» смотрел? Вот там все сказано, в песенке, которую поют лиса Алиса и кот Базилио. Каждому свое: «на дурака не нужен нож, ему с три короба наврешь — и делай с ним, что хошь». На жадину — «ему покажешь медный грош — и делай с ним, что хошь». И ведь эти идиоты, — Елисеев сделал широкий жест, указывая то ли на окружающих, то ли вообще на всю планету, — не считают себя дураками или жадинами. Поскольку продаются не за один грош, а за — о, боже ж ты мой! — миллион баксов! И не просто не видят, а категорически отказываются даже предположить, что это ОДНО И ТО ЖЕ! И ты предлагаешь мне, МНЕ, служить этому быдлу? Как? Чем?

Олег медленно покачал головой:

— Мы — то, что вокруг нас. Один человек сам по себе — слишком малая величина, чтобы что-то значить для мира. Но он же, осознавший свое предназначение, — могучий инструмент для его изменения. Поэтому если вокруг тебя одно быдло — то ты тоже оно. А если ты смог превратить тех, кто рядом с тобой, в истинных людей, ну, которые по образу Его и подобию, что становится возможным только через служение, — ты Князь, — он замолчал, уставясь на Ростислава Юлиевича испытующим взглядом, а потом вздохнул. — Я вижу — ты не поймешь. Возможно лишь пока. И я прошу тебя — дай себе время. Не совершай непоправимого. Отпусти тех, кого пленил.

— Давай-ка, молодой человек Олег Гай Трегрей, бросай железяку, — поморщился Елисеев. — А то я сейчас в тебе дырок наделаю, а пока их латать будут, продолжим с тобой конструктивный диалог. Конструктивный! А этот бред оставь кому-нибудь, кто поглупее… Кардинал! Кликни сюда своих людей! Эх, а по-хорошему же хотел… Думал, мы поймем друг друга…

Олег не бросил шпагу. Мазарин не двинулся с места.

— Я ж тебя шлепну сейчас! — задушенно выговорил Елисеев и взвел курок револьвера. — Совсем шлепну, докторам работы не оставлю! Ты, идиот, брось свой дрын!

— Нет, — серьезно проговорил Трегрей.

— Да что же ты намерен делать, полоумный? На дуэль меня вызвать, что ли?

— Нет, — так же серьезно ответил Олег. — Вы, ваше сиятельство, вызова не заслуживаете, потому как являетесь преступником, коего надобно передать правосудию. Но… все же оплеухи вы, бессомненно, достойны.

— Да ты и в самом деле псих… — выдохнул Елисеев.

И нажал на спусковой крючок револьвера.

Грохнул выстрел. Но немногим раньше этого Олег чуть шевельнул своей шпагой, начиная контратаку. Тоненько лязгнула о шпагу пуля, а потом сухо треснула, врезавшись в высокий потолок где-то в углу зала.

Елисеев изумленно моргнул, уставившись на Трегрея, не получившего в ту секунду никаких повреждений. Олег с самого начала выставил шпагу вовсе не для пущей театральности. Для него было не так уж трудно определить (и держать во внимании) возможную траекторию полета пули. И еще проще: предугадать — по движению лицевых мышц и изменению положения тела Елисеева — намерение нажать на спусковой крючок. Человеку с уровнем боевой подготовки Трегрея проделать такой трюк было не сложнее, чем опытному боксеру поставить блок, лишь только противник замыслил проведение удара.

За тот период времени, пока Олег завершал свой выпад, Ростислав Юлиевич только и успел, что моргнуть. Еще глухо гудевший от удара пули клинок прочертил в воздухе невидимую молнию и врезался Елисееву в висок. Ростислав Юлиевич снопом упал на диван, и сполз набок.

Олег вроде бы оставался в той же позиции — ноги его, кажется, не тронулись с места. Но шпага, словно бы двигаясь самостоятельно и поворачивая кисть руки парня за собою, косо и мгновенно взметнулась вверх. И застыла острием у горла Купидона. И только тут все присутствующие осознали, что Трегрей все-таки скользнул на шаг вперед удивительно молниеносным рывком.

— Мамочки!.. — пискнула кто-то из девочек, но тотчас же смолкла. Тугая тишина задрожала в зале.

А Купидон нисколько не потерялся. Он держал руку на горле так и не пришедшей в себя Насти.

— Подними руки вверх, — спокойно и тихо приказал Трегрей.

Купидон ухмыльнулся.

— Я ей кадык вырву, — так же спокойно, даже как-то безразлично сообщил он. — Поверь мне, я умею это делать быстро и качественно. И не только это. Ты и представить не можешь, на что я способен. А дружок твой, ментяра-пэпээсник, может. И дочурка его. И еще много-много кто. Виолетта, деточка! — окликнул он, не сводя с неподвижного лица Олега по-рыбьи прозрачных глаз. — Помнишь свою подружку… ту, что пятки отсюда смазать собиралась? Как ее звали-то, я запамятовал… Виолетта!

— Нина! — визгливо выдавила из стиснутого испугом горла «Красная Шапочка».

— Правильно, Нина. Я ее «колумбийским галстуком» порадовал, первый раз его тогда попробовал. Забавнейшая штука. Аккуратненько перерезаешь горло и в прорез вытягиваешь язык — чтобы болтался на манер галстука. Я тогда еще удивился, какой, оказывается, у человека на самом деле длинный язык. Но это — бритвой. Я вообще-то оружием не люблю работать, так — по необходимости или по вдохновению. Мне руками больше нравится. И зубами. Зубами — больше. Как-то, знаешь… чувствуешь кожей, всем своим существом, предмет работы. Подними-ка шпагу повыше…

Олег медленно и осторожно начал поднимать шпагу.

— Так, та-ак… — ободряюще прокомментировал Купидон. — Хорошо, умница мальчик…

И тут Виолетта завизжала уже по-настоящему. И этот визг ее точно прорвал плотину. Завопили все девочки разом. Настя от нестерпимого этого режущего шума зашевелилась в руках Купидона… И заворочался, зарычал, приходя в себя, Елисеев. И стал подниматься. Еще только открыв глаза, Ростислав Юлиевич начал стрелять.

Оледеневший было Кардинал оттаял и выметнулся из того куска пространства, в который было вмерз.

Елисеев успел выстрелить в Олега четырежды — почти в упор. Мгновением прежде первого выстрела Олег сорвался с места, закрутил свое тело спиралью, превратив его в метнувшийся вдоль стены размытый силуэт.

— Стой, сука! — заорал вибрирующим голосом Елисеев, бросаясь вперед и наталкиваясь на сидящего у него на пути Купидона.

Гулкий грохот выстрелов, мгновенно переплетшийся с режущими плетьми девичьих визгов, полностью заполонил слуховой диапазон находящихся в зале.

А через пару секунд снова стало тихо.

* * *

Настя медленно поднималась с пола, отирая кулачками вспухшие глаза и ничего еще не соображая.

Купидон, слабо дергая ногами, точно отлягиваясь от кого-то невидимого, лежал на спине, разбросав руки и далеко запрокинув голову. Шпага, накрепко вонзенная в пол, прямо торчала из его распяленного, тихо сипящего рта.

Ростислав Юлиевич Елисеев, покачиваясь, стоял на четвереньках, словно оглушенный бык, мыча и потряхивая головой, с которой катились на ковер бойкие ручейки темной крови.

Кардинал, возвышаясь над бывшим своим хозяином, деловито протирал полою пиджака уцелевшее горлышко разбитой бутылки, которая совсем недавно с немалой силой соприкоснулась с теменем Ростислава Юлиевича.

— Зацепило все-таки? — закончив стирать отпечатки, сочувственно осведомился Мазарин. — Ну и подготовочка у вас, Олег… Понимаю, это не настоящее ваше имя, но… я уж буду называть вас так. Да уж, подготовочка… Каких нынче выпускает контора сотрудников, это ж просто уму непостижимо! В мое время ребята в конторе попроще были. Но вы — это что-то совершенно уникальное. Я ведь ваш коллега, Олег, правда, бывший. Ну, да вам наверняка все это известно…

Олег отлип от стены и, придерживая правой рукой левую, окровавленную, шагнул к Насте. Та подняла на него голову и слабо улыбнулась:

— У-у… Олежка… Ты откуда здесь? А… я где? Где мы? Что вообще было-то? Спать хочется, прямо мочи нет… Голова гудит. Пила я, что ли?

— Спать хочешь, так спи, — ответил ей Трегрей и, когда она улеглась на ковре, свернувшись в клубочек, обратился к Кардиналу:

— Не вполне понимаю ваши слова.

— Зато я все понимаю, — выставил в защитном жесте руки Мазарин. — Не первый год замужем, знаю всю кухню. Секретная операция — значит, секретная операция. Ничего можете не говорить, вы же не имеете права. А тот… писатель Гогин… получается, тоже агент конторы, да? Все, молчу…

Руки Елисеева подломились, и он со всего маху рухнул лицом вниз. Кто-то из девочек протяжно завыл.

— Ну-ка тихо! — по-хозяйски прикрикнул на нее Мазарин. — И чтобы никто ни звука не издавал, пока команды не будет! А вообще… марш отсюда в холл! И ждите там!

Когда в зале «гарема» не осталось никого, кроме одного мертвого и нескольких бесчувственных, Кардинал бесцеремонно пихнул ногой бывшего хозяина.

— Надо мне было раньше догадаться… оторваться от него, — проговорил он, точно размышляя вслух. — Н-да, сик транзит глория мунди…[5] Яркая была личность. Такими личностями всегда контора интересовалась. Потому что уж очень они мешают нормальному ходу событий… Хозяин! Дракон! Видать, не нужны такие драконы сегодняшней России. Эх, раньше надо было догадаться! Да что уж теперь… Он ведь только сегодня чего-то разоткровенничался… Переборщил со своим порошком.

Олег устало присел прямо на пол. Поднял к глазам левую окровавленную руку. Ладонь была прострелена навылет.

Неловко покашливая, Кардинал топтался неподалеку. Он неузнаваемо преобразился, Руслан Карлович Мазарин. От прежнего сухого и колючего Кардинала не осталось ничего. Теперешний Кардинал был суетлив и угодлив.

— Какие будут распоряжения? — подал он снова голос, взглянув на Олега.

— Распоряжения? — чуть усмехнулся Трегрей. — Вперво надобно вызвать сюда журналистов. И только потом — полицию. Но сначала я и мои друзья должны покинуть это место.

— Немедленно устроим, — заверил Мазарин. Он снова кашлянул. — Я осознаю, что не в том положении нахожусь, чтобы спрашивать… Но… не можете ли вы намекнуть, Олег, — какая судьба меня ждет?

— Вот какая, — ответил Олег, снова усмехнувшись. — Вам надобно остаться здесь, дожидаться журналистов и полицию. И предоставить и тем, и другим неложные сведения обо всем, что его сиятельством, вами и прочими преступниками содеяно.

Кардинал вздохнул:

— Само собой…

А потом спросил еще:

— Можно просьбу? Не знаю уж, как контора распорядится моей скромной персоной, но… не замолвите ли за меня словечко… там? Я готов служить где угодно, куда пошлют, выполнять любые поручения. Все-таки я кое-что умею. И… куда как лучше иметь такого хозяина, как наша контора, чем ходить под началом кого попало.

— Вдругорядь повторяю, — сказал Олег, — ни о какой конторе я понятия не имею.

— Конечно, не имеете, — с готовностью подтвердил Мазарин. — Вы же всего-навсего детдомовец… одержимый жаждой мести и идеей восстановления попранной справедливости. На редкость оригинальная легенда. Оставляющая громадное пространство для рождения слухов и домыслов — как и полагается. И на редкость выдающаяся операция. Но все же — замолвите словечко, а?..

### Глава 3

Дом был пуст, темен и тих, точно навеки оставленный жильцами. Мужчина средних лет, невысокий, но ладно сложенный, прямой и крепкий, медленно ступал по анфиладе неосвещенных комнат походкой прочной и уверенной. Руки мужчины были заложены за спину, голова, черноволосая, но с белыми висками — задумчиво склонена.

Изредка мужчина останавливался и поднимал голову, точно прислушиваясь… Но дом оставался безмолвен. Хозяйка дома, супруга мужчины, не ранее, чем через неделю должна была вернуться из служебной командировки в Верхний Белогорск, а прислуга по давно заведенной традиции в отсутствие хозяев дом не навещала.

Мужчину звали Морис Гай Трегрей. Со дня бесследного исчезновения его младшего сына прошел уже без малого месяц, но Морис только сейчас получил возможность вернуться домой, в Империю.

В Канцелярии ему был предоставлен полный официальный отчет о проделанной Службой имперской внутренней безопасности работе по поиску его сына. Работе, не давшей вообще никаких существенных результатов. Также Морис Гай Трегрей получил официальное же заверение, что поиск будет продолжаться и дальше, правда, уже в ином, общем режиме. Причин сомневаться в компетентности сотрудников СИВБ у Мориса, конечно, не было ни малейших (тем более, что он сам вот уже второй десяток лет служил в этом ведомстве, правда, в отделе внешней разведки). Поэтому факт, что пропавший до сих пор не найден, и не обнаружено даже какого-либо следа, даже тоненькой ниточки, восставал в сознании отца во всей своей полной тоскливой обреченности. К тому же, не получила подтверждения и гипотеза о том, что мальчика могли похитить агенты иностранных разведок с целью повлиять на деятельность его отца — с Морисом Гай Трегреем никто не связывался и никаких требований не выдвигал. Легенда специального агента внешней разведки СИВБ Трегрея оставалась «невскрытой».

Постояв немного, мужчина снова опустил голову… и тронулся с места. И снова размеренно и твердо застучали по паркетному полу его медленные шаги.

Едва вернувшись в Империю, он — еще до визита в Канцелярию — навел в архиве соответствующие справки.

Бесследные исчезновения людей были всегда. Чаще всего пропавших — живых или мертвых — находили; тогда инциденты получали требуемое объяснение: вследствие болезни потерпевших, действия преступников или попросту результаты несчастных случаев. Но немалый процент исчезновений так и оставался загадкой. Был человек — и вот канул в неизвестность. Помимо этого, иногда на необъятных просторах Империи обнаруживались люди, никак не могущие вспомнить, кто они и откуда. И никакие расследования, никакие медицинские процедуры не могли ничего прояснить. Беспамятные и безымянные, эти бедняги доживали свой век в клиниках и интернатах. Впрочем, изредка на несчастных снисходило некое озарение… Они кое-что вспоминали. Но рассказы их были странны и непонятны: о каких-то диковинных местах, которые — по логике вещей — и вовсе не должны существовать на Планете.

Морис с удивлением узнал в архиве, что около тридцати лет назад Ученый Совет Империи занялся вопросом исчезновений людей. Но ученые мало продвинулись в изучении этой проблемы. Очень мало. На удивление мало.

Словно какая-то могучая непознаваемая надчеловеческая воля вершит свое дело. Вращаются громадные незримые маховики, в которые время от времени песчинкой соскальзывают человеческие судьбы.

Случайно соскальзывают? Или нет?

А если не случайно, то какой тогда смысл во всех этих исчезновениях и появлениях? Кое-кто из Ученого Совета, припомнив старинную идею о бесконечной цепи параллельных миров, предположил, что, вероятно, существуют некие проходы между этими мирами, в которых пропадают и откуда появляются люди. И в связи с этим поставил новый, достаточно неожиданный вопрос: а что, если подобные случаи, такой обмен людьми между мирами — некая вселенская закономерность? Что, если переход обитателей одного мира в другой необходим для равномерного развития всей бесконечной цепи? Для равномерного развития? Или для чего-то другого?.. И что, если беспамятные «найденыши», — по крайней мере, некоторые из них, — иномирные пришельцы? Просто получившие тяжелейшие травмы психики вследствие вневременного и внепространственного путешествия и потому не способные что-либо вспомнить? Тогда встает очередная проблема: не могла ли психика кого-нибудь из таких странников устоять? Конечно, могла, иначе все эти переходы попросту не имели бы никакого смысла.

Может быть, когда-нибудь ученые и разгадают эти загадки. И получат, наконец, ответ на главный вопрос: каково истинное значение таких путешествий? К худу все это или к добру?

— Н-да… — пробормотал Морис Гай Трегрей, снова остановившись. — К худу или к добру?

* * *

За последнее время Виталик и Валька крепко сдружились. Мальчишки и раньше-то редко ссорились, а теперь их все чаще и чаще видели вместе: в столовой, в комнате отдыха, во дворе… и на спортивной площадке, где десяток самых упорных воспитанников различных возрастов продолжал восхождение на первую ступень Столпа Величия Духа. Кстати, сами Виталик с Валькой занятия с физруком Евгешей временно прекратили: Валька потянул сухожилие на ноге, а Виталик… попросту сфилонил, объяснив, впрочем, свою капитуляцию чувством дружеской солидарности.

Как и у всех людей их возраста, прикипевших друг к другу, у них скоро появилось свое особое место, где можно было побыть отдельно от остальных ребят. Этим местом стала громадная раскидистая осина, росшая у самой ограды на заднем дворе детского дома. На ветвях этой осины легко разместилась бы половина воспитанников младшей группы; причем, со стороны их, уютно укрытых листвой, довольно сложно было бы заметить. Даже удивительно, как такое замечательное место долгое время никто не догадался облюбовать.

Этим тихим субботним утром мальчишки воспользовались свободным часом между подъемом и завтраком, чтобы снова встретиться на своей осине.

— Как же все просто на словах… — продолжая разговор, проговорил Валька, привычным движением поправляя на носу очки с замурзанными стеклами, — с этими… выплесками энергии человеческих эмоций и колебаниями эфирных волн в межпространстве. А на деле — сложно. Если сам-один будешь хорошие поступки совершать, это еще ничего не значит. Твое добро может к тебе вернуться — из межпространства-то, а может и к кому-то другому дойти. Вытащил я, например, бабушку из горящего дома, сам обгорел весь, а ее спас. И ни фига за это мне не привалило. А где-нибудь… ну… далеко… в Америке где-нибудь, человек вдруг от рака исцелится. Нет, это, конечно, хорошо, — поторопился добавить Валька, — что исцелится. А вдруг этот человек — маньяк-убийца? Он от болезни избавился, и еще десять человек зарежет, пока не помрет окончательно.

— А вот это зло — от того, что он десять человек зарежет, — подхватил Виталик, — полетит себе в межпространство, а оттуда на тебя и свалится. Прикинь, ты выходишь из больницы весь в пятнах от ожогов, а тебя тут же машина сбивает.

— И я о том же, — кивнул Валька и снова тронул пальцем съехавшую дужку очков. — А еще Олег говорил, что этого мало, только самому хорошие поступки совершать. Говорил, надо еще и других людей это самое… поучать, чтобы и они тоже… только положительные эмоции в межпространство выплескивали.

— Ага, и тогда, по его словам, все в мире изменится, — легко согласился Виталик. — Одно добро останется, зло вообще исчезнет!.. Только такого не будет никогда. Самый добрый человек плохие поступки иногда совершает — без этого никак невозможно. У нас тут святых нет.

— Не, не так он говорил, — негромко сказал Валька. — Это ты путаешь, Виталь. Он говорил только, что если сам будешь совершать эти… добродетельные поступки, и других еще понуждать и вразумлять, тогда это самое… будет зачинаться путь к истинной справедливости. Всего лишь — «зачинаться»… А полное изменение мира — это ты хватил, до этого еще далековато. То есть, я так понимаю: каждую минуту надо по сторонам смотреть и во все дела вмешиваться. И если каждый будет поступать так, появится надежда на то, что мир все-таки начнет изменяться. Понемножку-полегоньку…

— Ну да — понуждать и вразумлять! — мотнул головой Виталька так энергично, что едва не свалился с ветки. — Вмешиваться! Вот я вчера, помнишь? Дал в лоб Федьке за то, что он Светке компот на голову вылил. Это что — я разве не вразумлял? Получается, вразумлял. А Федька орать начал. И оказалось, что он не просто так с компотом-то… Светка ему в кашу плюнула, а он, значит, ей в отместку… Что ж мне делать-то было? Светке в лоб дать, потому что она все начала? Так она вроде за плевок свой уже получила. Себя по лбу треснуть? За Федьку?.. Не очень-то и полезешь к другим — вразумлять и понуждать. Ведь фиг поймешь людей: что, как и почему они делают. Тебе кажется, ты прав, а на деле выходит — вовсе и не прав. А в лоб кому-то уже засветил.

— Точно, — вздохнул Валька. — Пока докопаешься, кто прав, а кто виноват… Нужно быть совсем-совсем уверенным, что правильно поступаешь. Да и… если совсем-совсем уверен, тоже не факт, что реально прав. Вон на истории Боевая Черепаха рассказывала про инквизицию. Инквизиторы-то уверены были, что правы. И пока эта уверенность в них была крепкая, сотни тысяч невиновных сожгли. Получается, самое главное: разобраться, что такое хорошо, а что такое плохо.

— Крошка-сын к отцу пришел, — отвлекшись, захихикал Виталик, — и сказала кроха: «Водка с пивом — хорошо, а с портвейном — плохо».

Валька веселья товарища не поддержал. Задумавшись, он качал ногами, шевеля подошвами кроссовок листву на ветке снизу. Видно, не давала мальчишке покоя мысль о том, что — вопреки усвоенному с самого малолетства — примерное поведение вознаграждается далеко не всегда.

— Наверное, так… — пробормотал он. — Совершаешь ты хорошие поступки — раз, другой, третий… Всю жизнь. Значит, у тебя и шансов больше, что добро твое к тебе вернется. Вот так. А если гадишь остальным постоянно, так и велика вероятность получить пинок из межпространства… рано или поздно… Да, Виталь? Как ты сам думаешь?

— А? — откликнулся Виталик. — Чего думаю?..

Он смотрел куда-то по ту сторону детдомовской ограды, на противоположную сторону улицы.

— Смотри-ка! — сказал он. — Там, на тротуаре, люк канализационный. Видишь?

— Вижу, — проговорил прищурившийся Валька, вглядываясь сквозь толстые стекла очков. — Ну и что?

— Как — что? Не замечаешь, что ли, ничего? А, ну да, ты же слепой у нас… Крышки-то люка нет! Еще вчера днем была, а сегодня утром исчезла. Сняли крышку, гады какие-то сняли. А ведь на той стороне никаких фонарей нет. Пойдет кто-нибудь в потемках и прямо в люк ухнет. Вот в это-то дело можно безо всякого сомнения вмешаться! Тот, кто люк украл и в прием металла снес, по-любому плохо поступил! Эх, поймать бы этого урода!

Виталик ухватился за ветку повыше, спустил ноги, охватил ими ствол дерева, готовясь спускаться.

— А может, он, который люк украл, на вырученные деньги детей покормит? — рассуждал Валька, тоже покидая насиженное место. — Или мамке больной лекарство купит? Может, никакой он не гад. Канализационные люки воруют и сдают не от хорошей жизни…

Уже спрыгнув на землю, Виталька задрал голову к слезавшему Вальке и усмехнулся:

— Ты прямо как вчера родился, честное слово! Такие, которые металл тащат, откуда ни попадя, ни на какой хлеб и лекарство бабки не тратят. Пропивают или прокалывают их… Нужно ветку погуще сорвать и в люк сунуть, чтобы издалека видно было — я знаю, так делают.

Пока мальчишки выбирали ветку, пока обламывали ее — осторожно, с оглядкой, чтобы не очень-то шуметь и не быть замеченными из здания детского дома, пока протаскивали ее в дыру в ограде, на тихой улочке показался первый прохожий.

Странен был вид этого человека. Копна рыжих волос на его голове была растрепана так, что можно было подумать — на голове прохожего всю ночь плясали краковяк маленькие шустрые чертята. Рослый и молодой, этот человек шел пошатываясь, но, тем не менее, умудрялся еще и приплясывать на ходу. И одет он был довольно необычно. Явно очень дорогой костюм цвета топленого молока был измят и перепачкан, причем большинство пятен выглядели совсем свежими, не подсохшими. Кроме того, на ногах прохожего красовались никак не сочетавшиеся с костюмом растоптанные и грязные кеды, а сзади, из-под воротника пиджака странного человека, выглядывала бирка с ценником.

— Во дает! — негромко посмеялся Виталик, когда мальчишки тащили сломанную ветку через дорогу, — костюм, наверное, вчера купил и до утра обмывал его, чудила!

Вышеозначенный чудила между тем оказался в опасной близости от открытого люка, коего он, кажется, не замечал.

— Извините! — позвал прохожего Валька. — Можно вас на минутку?

— Эй, дядя! — крикнул и Виталик. — Ты глаза-то разуй! Смотри, куда идешь!

Рыжий обернулся к мальчишкам, но не остановился, даже не замедлил движения.

— Детушки! — широко улыбаясь, заплетающимся языком заговорил он. — Чадушки! Возрадуйтесь со мной, ибо повод для сего есть великий…

Оставаясь по ходу своего движения лицом к мальчишкам, он уже шел спиной вперед — прямо на открытый люк.

— Возрадуйтесь! — повторил он и неожиданно достал из внутреннего кармана пиджака краснокорочное удостоверение, в котором была стиснута толстая пачка денег. Прохожий вытащил из пачки одну новенькую купюру. — Сказано: блажен, аки милует чада маловозрастные… На-ка, пацанчики, денежку, пока дядя добрый!

— Во! — толкнул локтем в бок Вальку Виталик. — Смотри-ка, только хотели доброе дело сделать, а нам уже из межпространства колебания возвращаются. Авансом, наверное…

— Стойте! — отодвигая Виталика, крикнул Валька, отпуская ветку. — Стойте, куда ж вы?..

Прохожий исчез в черной пасти открытого люка мгновенно и бесшумно — будто дыра всосала его. Мальчишки бросились к люку, упали на колени, заглянули вниз, морщась от зловонной сырости, пахнувшей на них. И ничего не увидели, кроме холодной темноты. Все случилось так быстро и неожиданно, что они даже не испугались.

— Эй! — несмело позвал Виталик. — Дядя, ты живой?

Ответа не последовало.

— Надо в «скорую» звонить! — сказал Валька. — Скорее!

— Да какую «скорую», сначала спасателям. Его ж вытаскивать еще надо!

— Звони «сто двенадцать», это единый номер…

Виталик поспешно достал из кармана дешевенький мобильный телефон.


Минут через сорок у открытого люка уже собралась толпа зевак, среди которых было и немало детдомовцев, покинувших территорию вопреки строгому запрету директора. У обочины проезжей части стояли три «газели»: полицейская, МЧС и «Скорая медицинская помощь». Извлеченного из люка бедолагу-прохожего, слабо мычащего и перепачканного вонючей грязью с головы до ног, укладывали на носилки. К носилкам подошел полицейский. Один из медиков протянул ему удостоверение пострадавшего. Денежной пачки в удостоверении уже не было.

— Ваш, — сказал медик полицейскому. — Сержант ППСП Монахов Алексей Викторович.

Полицейский сунул удостоверение в карман.

— Погулял парень… — неопределенно высказался он и обернулся к Вальке и Виталику, топтавшимся тут же рядышком. — А вам чего, цирк здесь? Детдомовские? Ну-ка, давайте отсюда!..

— Мы спросить только, — подал голос Валька. — Это мы ведь вас вызвали…

— Он живой останется? — осведомился Виталик у медика, взявшегося за ручки носилок.

— А чего ж нет? — добродушно отозвался тот. — Поживет еще.

— И ходить будет?

Медик хмыкнул:

— А то как же! Будет ходить! Только — исключительно под себя. С позвоночником шутки-то плохи…

Мальчишки отошли в сторону.

— Вот тебе и раз, — вздохнул Виталик. — А вроде нормальный такой дядька. Денежку нам подарить хотел… Несправедливо все-таки мир устроен. Вот за что ему такой подарок?

Валька поправил очки и посмотрел на приятеля очень серьезно. Кажется, там, на дереве, задумавшись после разговора, он решил для себя что-то очень важное.

— Может, и ни за что, — ответил он. — Но я думаю, все же… не просто так. Олег ведь — помнишь? — говорил еще, что случайностей не бывает…

## ЭПИЛОГ

Их было полсотни, восемнадцати-двадцатилетних парней, рассевшихся вдоль крашенных зеленой казенной краской стен, кто на лавках, кто на колченогих стульях, кто просто на полу, на корточках: с сумками, рюкзаками, объемистыми матерчатыми сумками, одетых в поношенные вещи — словно пассажиры, ожидающие прибытия электрички до дачного поселка. Полсотни парней, самых разных: долговязых и коренастых, хлипких и крепких, смуглых, белолицых, темноволосых, белобрысых, рыжих… Кое-кто, сбившись в кучки, оживленно разговаривал, погогатывая; кто-то, поместившись подчеркнуто отдельно, застыл в позе, предполагающей независимость, и взглядывал на остальных по-волчьи, исподлобья; кто-то, напротив, то и дело принимался прохаживаться расслабленной, вразвалочку, походкой, демонстрируя, что все ему нипочем, так как человек он тертый и ничему удивляться или по какому-то поводу расстраиваться не намерен… но большинство все-таки выглядели растерянно и даже затравленно.

И все, кажется, вообще все, без исключения — курили. Одну сигарету за другой, сплевывая под лавки, под стулья, себе под ноги, морщась и кривясь, зеленея от табачного дыма, грязно-серыми лохматыми клубами перекатывающегося в душном воздухе коридора областного армейского сборного пункта.

Так тошнотворно накуренно было в этом коридоре, что дежурный — отслуживший уже полгода бывалый суровый боец — уже не единожды вставал из-за своего стола и выходил то в комнату отдыха, то в спальню, каждый раз изображая на своем лице служебную озабоченность: мол, ждало его там какое-то неотложное дело. Призывникам же без особого распоряжения входить и в комнату отдыха, где имелся телевизор и еще несколько лавок, и в спальню, где в два ряда стояли десять двухъярусных коек, строго воспрещалось. Оно и понятно: в два счета заплюют и загадят и эти помещения, как заплевали и загадили коридор. Кроме дверей, ведущих в спальню и комнату отдыха, в коридоре наличествовали еще две двери. На одну из них, с прикрепленным кнопкой листом бумаги, на которой размашисто было выведено: «Медосмотр», призывники время от времени поглядывали с тоскливым ожиданием. Вторая дверь никаких опознавательных знаков не имела и была заперта.

Тяжелая входная дверь, снабженная могучей пружиной, с душераздирающим скрипом отворилась, впустив в коридор сборного пункта сначала поток холодного горьковатого октябрьского воздуха, а потом — одного за другим двух рядовых. Юные военнослужащие, облаченные в серо-зеленый камуфляж рисунка «битые пиксели», вошли вальяжно и уверенно. Неторопливо проследовали по коридору, оценивающе оглядывая невольно притихших призывников, дошагали до стола дежурного, вялыми кивками поздоровались с ним (с дежурным, конечно, а не со столом) и повернули назад. На обратном пути они чуть задержались.

— Ты, ты и ты, — поочередно ткнул пальцем один из рядовых в троих призывников. — Поднимайтесь и марш на выход. «Сидора» свои можете тут оставить.

Избранные парни медленно, поглядывая друг на друга и на прочих собратьев по призыву, поднялись.

— Чего тормозите, тараканы?! — рявкнул второй рядовой. — Давай во двор мухой!

Призывники ускорили шаг, подтянулись и гуськом выбежали за дверь. Рядовые вышли за ними.

Через минуту стихший было нестройный гул в коридоре вновь забурлил. Единственным направлением разговора теперь являлось, конечно, изложение версий по поводу дальнейшей судьбы троицы, уведенной в неизвестность обнесенного высоким забором двора.

— А что тут гадать? — заявил кто-то со знанием дела. — «Дедушек» начальство припахало делать что-нибудь, а они этих лошков вместо себя подтянули.

— Они разве право имеют? — спросили «знатока» со стороны.

— Какое там! — развернулся к спрашивающему «знаток». — Ты видал, они прошли туда-сюда, просекли, кто лоховатее, и дернули. Нормальных пацанов-то не стали трогать. Чуют, собаки, что нормальный пацан бесплатно пахать не будет. Я бы лично прописал этим дедушкам в бороду — и весь базар.

— Чего ж ты, нормальный пацан, за братву не впрягся? — поинтересовался еще кто-то.

— А я не конь, чтобы за всех впрягаться! — немедленно ощерился «знаток». — Я за себя ответ держу, понял? И каждый нормальный пацан должен за себя ответ держать. А если ты по жизни чмо, так это твои проблемы. Значит, так и будешь всю дорогу ушами хлопать и за другими дерьмо подтирать…

Очень скоро входная дверь, еще раз резанув по ушам призывников пронзительным воем, отворилась снова. На пороге, с трудом удерживая дверь открытой, остановился один из «дедушек».

— Так, — громко проговорил он. — Еще один на выход. Вот ты давай.

На этот раз выбор пал на «знатока». Тот вздрогнул и оглянулся, точно в поиске поддержки.

— Ты не башней, ты ногами крути, — подбодрил его рядовой. — Быстро! Учись приказы на лету схватывать, дух ты бесплотный!

— А че я-то? — не совсем уверенно уперся «знаток».

— Ты еще выступать будешь, таракан? — удивился «дедушка». — Кому сказано: выходи во двор!

— А че я таракан-то? — совсем уже упавшим голосом осведомился «знаток».

— Я пойду, — вдруг поднялся один из призывников, среднего роста парень, одетый похуже других, с тощим целлофановым пакетом, закрученным на кисти левой руки.

«Дедушка» удивился еще того пуще. Не меньше поразила выходка парня и призывников. Полсотни пар глаз впились в спокойное его лицо, прощупали с макушки до пяток ладную фигуру.

— Ну, ладно, — пожал плечами рядовой. — Значит, и ты тоже. Пошли, тараканы…

Парень, вызвавшийся добровольцем, вышел во двор первым. За ним, понуро опустив плечи, ни на кого не глядя, просеменил «знаток».

Дверь захлопнулась, проверещав пружиной.

— Дебил какой-то… — тут же зашелестели призывники. — Поперек батьки лезет… Выслуживается, баран…

— А что это за типок? Кто знает?

— Да хрен его…

— Вторые сутки здесь сидим, что — никто с ним не говорил, что ли? Ну, прикурить хотя бы просили у него?

— Да он, вроде, не курит…

— Это детдомовский, — вспомнил вдруг кто-то из призывников. — Их двое было. Один, Борян, здоровый такой парняга, вчера в часть уехал, куда-то на Кавказ, в горы. В ВДВ, что ли, его взяли… А этого не взяли, хотя он и просился.

— Слабоват, получается, для ВДВ…

— А, вспомнил, как его зовут! Василий! Васька, то есть! Они с Боряном общались, я слышал. И фамилия такая простая еще… Иванов, вот! Точно — Вася Иванов!

— Сознательный гад этот Вася Иванов…

— Из таких сознательных стукачи получаются хорошие…

Дискуссия продолжалась недолго — всего пару минут. И прервалась в самом разгаре, когда входная дверь опять распахнулась, да так резко, что, плаксиво взвизгнув, слетела пружина. В прокуренный коридор вбежал тот самый «дедушка», который совсем недавно увел за собою «знатока» и неприметного Васю. Рядовой вид имел ошарашенный. Вбежав, он заметался, а потом оглянулся и рванулся прочь от открытой двери — прямо к столу дежурного. Дежурный, разинув рот, поднялся.

Следом показался призывник Василий Иванов. Он целеустремленно шагал к дежурному, волоча за ухо второго «дедушку», тоненько ойкающего и размахивающего руками. Пониже левого глаза «дедушки» наливался ярко-красным свежайший кровоподтек.

Призывники смолкли точно по команде. Первый «дедушка», добежав до конца коридора, укрылся за спиной оторопевшего дежурного. Призывник Иванов, дотащив до стола второго «воина», выпустил его. «Дедушка», еще раз ойкнув, схватился обеими руками за вспухшее ухо и присел на корточки.

— Извольте доложить начальству о противоправных действиях этих господ рядовых, — выдал дежурному тираду, режущую слух всех присутствующих не хуже той самой дверной пружины, призывник Иванов. — Поскольку призывники, покуда не примут присягу, не могут считаться военнослужащими, постольку они не обязаны подчиняться приказам других военнослужащих. И — бессомненно — еще более недопустимо принуждать их к чему-либо посредством побоев…

Так изумлены были все, кто находился в тот момент в коридоре сборного пункта, что появления в этом коридоре целой делегации: пузатого белоусого майора с толстой картонной папкой под мышкой, длинного и тонкого лейтенанта, несущего целую кипу подобных папок, капитана с унылым вытянутым лицом, военного медика в белом халате и еще какого-то серолицего мужичка в гражданском костюме — никто не заметил. Никто не заметил и робкую вереницу призывников во главе с обалдело хлопающим глазами «знатоком», втянувшуюся в коридор сразу за воинским начальством.

— Эт-то что еще за хрень?! — оглушительно гавкнул майор, топнув ногой. — Рядовые Катчинский и Валуев, вы что здесь делаете? Кому было сказано: очистить территорию двора от мусора? А? Быстро выполнять приказ, тараканы!

Призывник Иванов, хотя его никто пока ни о чем не спрашивал, опять попер на рожон. Он шагнул к майору, быстро и четко поклонился ему, прижав ладонь к левой стороне груди. И заговорил, чеканя каждый слог:

— Господин майор, разрешите обратиться?

— Эт-то что еще за хрень?! — отреагировал на непорядок все той же фразой майор. — Ты что еще за гусь, таракан?

И тут серолицый мужичок, скользнув к белоусому, шепнул ему на ухо несколько слов. И слова эти произвели такое впечатление, что майор осекся, нахмурился и свободной рукой покрутил ус.

— Фамилия, имя, отчество, призывник? — уже тише и голосом не гневным, а привычно командирским, спросил он.

— Иванов Василий Морисович, — выпалил призывник Иванов.

Майор оглянулся на серолицего. Тот кивнул.

— Пройдите в кабинет, призывник Иванов, — приказал майор.

И все шестеро, включая призывника, скрылись за дверью, на которой прикноплен был лист с надписью «Медосмотр».

Призывники взволнованно загомонили, окружив четверку и наперебой выясняя подробности из ряда вон выходящего инцидента. И снова мало кто из них заметил, как покинул кабинет, а потом и само помещение серолицый человек в гражданском костюме.

Серолицый же, выйдя по двор, отошел подальше от угрюмо скребущих метлами усыпанный желтыми листьями асфальт рядовых Катчинского и Валуева. И, еще раз убедившись, что никого рядом нет, достал из кармана мобильный телефон.

— Да, — набрав номер и дождавшись ответа на вызов, проговорил серолицый. — Я уже на месте. Да, это он… Теперь его зовут Василий Иванов. Уверен… Согласитесь, далеко не у каждого восемнадцатилетнего пацана имеются следы от пулевых ранений — и точно в тех местах, где мы и предполагали эти следы обнаружить. Да, шрам от сквозного ранения на левой ладони и пулевой шрам на правом боку… Описание внешности тоже совпадает — во всех мелочах… Кроме того, я уже имел возможность убедиться в том, что и психологический портрет, данный объекту, по отношению к призывнику Иванову верен. Да… Да… Когда мне сообщили, я сразу же принял меры, чтобы его задержали на сборном пункте. Да… Слушаюсь. Служу России!

Закончив разговор, серолицый убрал телефон и, подняв глаза к нежаркому осеннему солнцу, улыбнулся. Наконец, задание успешно выполнено. А ведь тогда, два месяца назад, когда весь Саратов гудел от неожиданных громких новостей, задание это казалось довольно сложным.

Ну кто поверит, что пацан-детдомовец в одиночку сумел обезвредить такое количество взрослых вооруженных людей и штурмом взять надежно охраняемый особняк? Полиция и следственный комитет долго терялись, не зная, какую версию выдвинуть. Пришлось им подсказывать. И вскоре официально было заявлено: не было, конечно, никакого Олега Гай Трегрея, а была банда дерзких грабителей, наметивших своей целью резиденцию известного предпринимателя и мецената Ростислава Юлиевича Елисеева. Бандиты, кстати, удачно обнаружились в изрядно покалеченном состоянии в окрестных лесопосадках. Как в таких случаях водится, они, в конце концов, написали признательные показания, были судимы и осуждены на длительные сроки заключения.

Перешагнув первую закавыку, громкое дело со свистом принялось накручивать лихие виражи дальше. Известный предприниматель и меценат Ростислав Юлиевич Елисеев был уличен в педофилии, совращении несовершеннолетних, похищении людей и организации убийств… Кроме того, в его особняке были обнаружены в немалых количествах наркотики, нигде не зарегистрированное оружие, а также ценные предметы старины, проходившие в полицейских списках как находящиеся в розыске. Никакие связи и высокие покровители Елисееву не помогли — по той причине, что первыми на месте преступления оказались не полицейские, а журналисты. Один из таких писак, Виктор Гогин (кстати, проходящий по делу Елисеева потерпевшим), даже умудрился в кратчайшие сроки наваять целый роман, права на экранизацию которого уже купил за очень солидную сумму центральный телеканал…

И параллельно с полицией, следственным комитетом и прокуратурой работала над делом Елисеева и еще одна могущественная организация, тоже ответственная за безопасность граждан Российской Федерации.

И организацию эту главным образом интересовал тот самый Олег Гай Трегрей, про которого официальные источники уже забыли упоминать. Организация не мучилась вопросом: а был ли мальчик? Сотрудники ее знали точно — мальчик был. Неплохо помог в расследовании некто Мазарин Руслан Карлович, более известный в определенных кругах как Кардинал — кстати, когда-то тоже принадлежавший к этой организации. Правда, этот факт нисколько не помешал сотрудникам, работавшим с Мазариным, передать его в руки полиции — как только из него вытянули все, что можно было вытянуть. После Кардинала в обработку взяли круг лиц, общавшихся с невесть куда исчезнувшим после ночного боя в Елисеевке Олегом Гай Трегреем. С бывшим старшим лейтенантом Никитой Ломовым, к тому времени уже освобожденным из следственного изолятора. С бывшим директором детского дома номер четыре Ростовой Марией Семеновной. Особо пристально — с воспитателем того же детдома Пересолиным Евгением Петровичем. Очень заинтересовала специалистов всесильной организации методика совершенствования физических и психических способностей человека, в основы которой посвятил Пересолина Трегрей. Даже не просто заинтересовала — шокировала… Взяты были в обработку и охранник детского дома Алимханов Нуржан Мухаметович, и санитары областной психиатрической больницы… и много еще кто — все те, кто хоть раз в жизни общались с Олегом. Кропотливая работа дала много важной и — чего греха таить — откровенно невероятной информации. Но вопрос, где сейчас находится Олег Гай Трегрей, все так же оставался без ответа.

Сотрудникам, ведущим разработку, было очевидно одно: люди, ближе всего общавшиеся с Трегреем, хорошо знали, где его искать. По крайней мере, в каком направлении начинать поиски. Знали, но упрямо молчали.

Впрочем, очень уж сотрудники, ведущие расследование, с допросами лиц, входящих в ближайший круг Трегрея, не усердствовали. Было ясно — рано или поздно этот парень даст о себе знать. Такие люди к длительной подпольной жизни не приспособлены. Нужно только грамотно раскинуть сети, и этот загадочный Олег Гай Трегрей обязательно в них попадется…

Серолицый снова улыбнулся.

Так оно и произошло.

— Ну что ж, парень, — неслышно, одними только губами, прошептал он, — вот теперь ты от нас никуда не денешься…

# Примечания

1

Dixi et ahinam levavi (лат.) — Я сказал, и тем облегчил душу.

2

«Хмурый» — жаргонное наименование героина.

3

Finis coronat opus (лат.) — конец вершает дело; конец — делу венец.

4

Faber est suae quisque fortunae (лат.). — Каждый сам кузнец своей судьбы.

5

Sic transit gloria mundi (лат.) — так проходит мирская слава.