# Бессердечный

Павел Николаевич Корнев

Некогда в этом мире властвовали падшие, но люди сбросили их тиранию и создали могучую империю с колониями, раскинутыми по всему свету. Власть метрополии сильна как никогда, но ее прошлое темно, а будущее смутно. Старые тайны способны в один миг уничтожить все, что создавалось годами, ведь от предательства не спасут ни армады броненосцев, ни груженные бомбами дирижабли.

Ключ к одному из таких секретов по наследству и воле случая достается Леопольду Орсо, бывшему сотруднику сыскной полиции, а ныне частному детективу. Его талант сиятельного способен оживлять страхи, но и он не поможет выпутаться из паутины чужих интриг. Проигрыш грозит обернуться неминуемой гибелью, победа манит призрачным шансом уцелеть, душу разъедают старательно забытые воспоминания. А ведь он просто хотел получить причитающееся по праву рождения наследство.

> Нервами, нервами сшитое сердце мое!

> Группа «Стимфония». Сердце

## Часть первая. Мавр. Закаленная сталь и загущенный керосин

### 1

Ночь. Мрак. Скорость.

Риск.

Надсадно ревет движок; броневик несется по размокшей от дождя проселочной дороге, ежеминутно и даже ежесекундно рискуя слететь на обочину и завязнуть в грязи, а то и вовсе врезаться в дерево или перевернуться. Колеса подпрыгивают на кочках и проваливаются в выбоины, руль всякий раз дергается и пытается вырваться из рук, приходится стискивать его изо всех сил, дабы не упустить и не потерять управление.

Первая же оплошность грозила стать и последней.

Скорость. Риск.

Ноги давно занемели, спину нещадно ломило, а глаза беспрестанно слезились, но я нисколько не раскаивался, что сорвался в имение дяди глухой ночью, сразу, как только покончил с формальностями в китайском квартале. А вот Рамон Миро жалел об этом с самого начала нашей безумной поездки.

Его неизменно красноватого оттенка лицо сейчас напоминало цветом сметану, сам же бывший констебль расщеперился, как морская звезда, опасаясь вылететь из кресла при очередном рывке, и явно боролся с рвотными позывами. В то, что неведомый душитель сумеет нас опередить, он нисколько не верил и не переставал об этом твердить, пока его окончательно не укачало.

– Остановись почистить фары! – потребовал он.

– И так светят! – отмахнулся я, не желая терять время.

«Или пан, или пропал! – мысленно повторил я слышанную от деда поговорку. – Или пан, или пропал, и никак иначе!»

Мы должны успеть. Успеть во что бы то ни стало!

К счастью, за городом дождь стих, а дорога большей частью бежала среди полей, обходя лески и рощицы стороной. Мне оставалось лишь высматривать ямы и давить на газ, выжимая из движка все заложенные в него лошадиные силы.

Тот бешено стрекотал, пожирая гранулы тротила, в кузове громыхал незакрепленный груз, и не было слышно даже собственных мыслей, но вопрос Рамона я разобрал.

– Нет! – ни на миг не отрывая взгляда от дороги, крикнул в ответ. – Понятия не имею, кто удавил иудея!

Но точно не человек. Ладони простых смертных не обжигают жертв холодом, не оставляют на их коже следов обморожения. Аарона Малка прикончило либо инфернальное создание, либо сиятельный – один из тех налетчиков, что пытались взять меня в оборот.

Кто именно – не суть важно. Важно его опередить.

Убийце теперь доподлинно известно, где именно находится алюминиевая шкатулка с руной молнии на крышке, и очень скоро граф Косице расстанется не только с ней, но и с собственной жизнью. Последнее, если честно, трогало меня мало, да только шансы отправиться при таком раскладе вслед за дядей превышали все разумные пределы.

Если шкатулку заполучат сиятельные, на меня откроют охоту малефики, в противном случае придется и дальше бегать от таинственных банковских грабителей. Только со шкатулкой я мог начать собственную игру; лишь продвинувшись в расследовании, имел реальные шансы переиграть своих оппонентов.

Тут переднее колесо ухнуло в яму, самоходную коляску подбросило, а потом потащило по грязи; в самый последний момент я справился с управлением и выровнял броневик, когда тот уже съехал на обочину и едва не перевернулся в кювет.

Рамон судорожно сглотнул и простонал:

– Ненавижу тебя, Лео!

Я только ухмыльнулся:

– Подумай о трех тысячах…

– Я их уже заработал! – немедленно взвыл крепыш. – Уже! А ты втравил меня в новую авантюру!

– Охоту на оборотня ты тоже полагал авантюрой, так? – легко нашелся с ответом я.

Но Рамон Миро за словом в карман не полез. Он сунул палец в прореху распоротого и залитого кровью плаща и обвиняюще произнес:

– А это нормально, по-твоему?

Парировать этот неоспоримый довод было нечем, да я не стал и пытаться.

– Надо выяснить, из-за чего все это началось! Узнаем, что стоит на кону, – озолотимся!

И вновь Рамон оказался безжалостно точен в формулировках.

– Это надо тебе! – заявил он. – Не мне! Ты озолотишься, не я.

– Не беспокойся, ты тоже внакладе не останешься, – пообещал я, заметил мерцавшие по правую руку огоньки и предупредил: – Проехали станцию, скоро будем на месте.

Рамон промолчал.

Переполошив своим стрекотом и собак, и людей, броневик промчался мимо фермы арендаторов, затем обогнул дубраву и покатил прямиком к усадьбе.

– Подъезжаем, – предупредил я приятеля. – Готовься.

– Выключи фары, – посоветовал Рамон.

– Пустое, – отказался я не столько даже из-за опасения вылететь на обочину, сколько из-за хлопков двигателя. Такой шум не услышит разве что глухой.

Или мертвый.

Именно эта мысль промелькнула в голове, когда броневик остановился перед закрытыми воротами имения. В оконце сторожки моргал неяркий огонек, но давешний старик и не подумал выглянуть на улицу и выяснить причину визита полицейских в столь неурочный час.

Что-то было не так.

– Что-то не так, – сказал я Рамону.

Да тот и без моего предупреждения уже укрылся за курившимся паром капотом броневика и упер в плечо приклад винчестера.

– Что я здесь вообще делаю? – простонал он.

– Прикрываешь меня! – напомнил я и выбрался из кабины. – Не зевай! – предупредил приятеля, обежал самоходную коляску и, откинув задний борт, забросил в кузов трость. Взамен вытащил самозарядный карабин и пару подсумков с загодя снаряженными магазинами.

– Очки не мешают? – спросил тогда Рамон.

Я приподнял окуляры из затемненного стекла и хмыкнул:

– Думаешь, так лучше?

Красноватое лицо напарника осветилось отблеском моих сиявших в темноте глаз, и он признал:

– Нет. Верни.

Я опустил очки на нос, осторожно приблизился к воротам и, пристроив винтовку на перекладине, скомандовал Рамону:

– Давай!

Крепыш в один миг перемахнул через ограду, отпер калитку и запустил меня на территорию имения.

– Сторожка! – шепотом предупредил он.

– Ты первый! – столь же беззвучно выдохнул я в ответ.

Шуметь и во всеуслышание объявлять о своем визите не хотелось, даже несмотря на немалый риск поймать заряд соли или мелкой дроби.

Прикрывая друг друга, мы подобрались к приоткрытой двери, там Рамон заглянул внутрь и сразу отпрянул.

– Мертв, – сообщил он и добавил: – Шея сломана.

– Проклятье! – выругался я, на миг заколебался, потом распорядился: – Жди! – и поспешил к броневику.

Снял рулевое колесо, закинул его в кузов, следом забрался сам. На ощупь отыскал закрепленный под лавкой ящик с гранатами, достал две, вкрутил запалы. Потом навесил на борт массивный замок и вернулся к напарнику уже спокойным и собранным, без малейшей дрожи в коленях.

– Надо вызывать подкрепление! – злым шепотом встретил меня Рамон, совсем позабыв о недавнем увольнении.

Я на его больной мозоли топтаться не стал и лишь покачал головой:

– Думаю, мы опоздали.

– С чего ты это взял? – удивился крепыш.

– Дирижабля нет, – сообщил я, указав на одинокий фонарь причальной мачты.

Не горели сигнальные огни летательного аппарата, не проглядывал из ночного мрака белый овал полужесткого корпуса.

– На дирижабле мог улететь убийца, – предположил Рамон.

– Тогда тем более волноваться не о чем, – хмыкнул я и двинулся к родовому особняку.

Крепыш направился было следом, но сразу остановился и заявил:

– Улетел граф или убийца – нам незачем туда идти!

– Брось! – попытался урезонить я напарника. – Мы должны выяснить, что именно здесь произошло!

– На кой черт?

– Чтобы элементарно знать, кого именно разыскивать! К тому же если на дирижабле улетел граф, то душитель где-то поблизости. Вдруг получится его разговорить?

– Нет, – отрезал Рамон. – Это плохая идея.

Я оглядел темный, без единого светящегося окна силуэт особняка, конюшню и разросшийся сад, способный скрыть целую роту солдат, и мысленно согласился с приятелем.

Это и в самом деле была плохая идея. Плохая и очень опасная.

Но вслух сказал другое.

– Либо мы идем вместе, – беспечно пожал я плечами, – либо дожидайся меня в броневике. Только учти – если я сгину, иудеи тебе за оборотня ни сантима не заплатят. Подумай об этом!

– Проклятье! – выругался Рамон, вытер вспотевшее лицо и нервно глянул на мрачный особняк. – Черт с тобой! – сдался он. – Идем!

С тихим смешком я первым двинулся по аллее, дошел до поворота к конюшне, но сворачивать к ней не стал, не желая терять время. Меня манил к себе особняк.

Манил? Я поймал себя на этой мысли и даже замедлил шаг.

Азарт схлынул, словно я переступил некий рубеж, мир вновь обрел объем, силуэты зданий и садовых деревьев перестали казаться вырезанными из фанеры и небрежно раскрашенными театральными декорациями, накатило понимание, что все это происходит прямо здесь и сейчас.

Вернулся страх.

Я замер на месте, вслушался в тишину ночи. Без плеска наших сапог по лужам кругом воцарилась совсем уж гробовая тишина, только прокатился где-то далеко-далеко гудок паровоза. Но он донесся будто из другого мира; даже все имперские бронепоезда, вместе взятые, помочь нам сейчас, увы, ничем не могли.

– Лео! – тихонько шепнул Рамон. – Что такое?

Я передернул плечами, чтобы унять некстати разыгравшееся воображение, и двинулся дальше. Родовое имение мрачной громадой вырастало из темноты; вскоре нам удалось различить распахнутую настежь входную дверь.

– Будь я проклят, если нас не приглашают внутрь! – выдохнул Рамон. – «Заходи в гости», – сказал паук мухе!

Нервное напряжение развязало немногословному крепышу язык, и я счел нужным успокоить его. Просто протянул одну из прихваченных с собой гранат.

– Держи.

– Не терпится тут все разнести? – пошутил Рамон, нервно озираясь по сторонам. – Может, сразу дом подожжем, чтобы время не терять?

– Отличная идея! – буркнул я, медленно и осторожно понимаясь на крыльцо. – Прикрывай! – позвал приятеля, первым шагнув через порог.

В прихожей мы постояли, всматриваясь в темноту, затем я щелкнул выключателем, но электрическая лампочка под потолком не зажглась.

Тогда я повесил карабин на плечо, достал из кобуры «Рот-Штейр» и попросил напарника:

– Фонарь!

Рамон передал мне карманный фонарик; яркий луч скользнул по прихожей и сразу выхватил из темноты тело дворецкого. Да еще из коридора торчали чьи-то ноги в поношенных штиблетах.

Переступив через тело ночного сторожа, мы прошли в гостиную, там на софе лежала горничная с запрокинутой головой. Обескровленное лицо по цвету ничем не отличалось от белого передника.

– Вот черт! – выдохнул Рамон Миро.

– Тише! – шикнул я на него, прислушиваясь к тишине.

За стеной тихонько поскрипывал сверчок, и только. Больше не было слышно ни звука.

– За мной! – скомандовал я тогда и начал первым подниматься на второй этаж.

Яркий луч фонаря плясал и прыгал из стороны в сторону, легко освещая темные углы, и все же меня не оставляло чувство, что из тьмы за нами наблюдают чьи-то холодные глаза.

Самовнушение? Да черт его знает…

Второй этаж проверять не стали.

– Сначала осмотрим кабинет графа, – решил я и двинулся по лестнице дальше.

Как-то совершенно неожиданно у меня пропало всякое желание выслеживать неведомого душителя; захотелось развернуться и бежать отсюда без оглядки, и даже не знаю, что именно удержало от этого постыдного шага – остатки бушевавшего в крови азарта или опасение показаться смешным.

Подозреваю, все же второе.

Мы поднялись на третий этаж, я шагнул в коридор и замер как вкопанный, когда в распахнутой настежь двери кабинета мелькнули отблески керосиновой лампы.

И тень! Тень на полу перед дверью слегка колыхалась, то отползая в одну сторону, то скользя в другую. В кабинете кто-то был.

Выключив фонарь, я сунул его в карман и приложил к губам указательный палец. Рамон кивнул, давая понять, что разглядел тень, и весь подобрался в ожидании схватки.

Я перехватил «Рот-Штейр» двумя руками и двинулся вперед. Бесшумно ступая по ковровой дорожке, прокрался по коридору и одним стремительным прыжком заскочил в кабинет. А там сразу отшатнулся в сторону, освобождая место напарнику.

Стрелять не стал: в кабинете никого не оказалось, только валялись всюду в спешке раскиданные бумаги да щерился прорехами вывернутых на пол ящиков секретер.

Но я ошибся! В первый миг взгляд просто соскользнул с растворенной в тенях фигуры у письменного стола. Огонек керосиновой лампы трепыхался за спиной у неподвижно замершего человека и превращал его черный силуэт в подобие одной из скользких рыбин, что бездумно скользили в аквариуме у дальней стены.

Глаза выхватили из темноты лишь плащ и широкополую шляпу с плоской тульей; больше ничего разглядеть не удалось.

Тени, чтобы их!

Я вскинул пистолет, беря незнакомца на прицел, но прежде чем успел – решился? – выжать спусковой крючок, раздался неприятный свистящий полушепот, столь же призрачный, как и тени вокруг:

– Не стоит!

Фраза неприятной ломотой отозвалась в висках, и я в нерешительности замер с поднятым пистолетом, а вот Рамон медлить не стал. Винчестер оглушительно грохнул, дульная вспышка в клочья разодрала заполонившие кабинет тени, но малефик даже не шелохнулся.

Он выдержал театральную паузу, затем посмотрел на зажатую в руке пулю и безразлично произнес:

– Напрасная трата патронов.

Обозленный неудачей Рамон рванул рычаг винчестера, выкидывая на пол стреляную гильзу, но я остановил его, повторив слова незнакомца:

– Не стоит!

Выложенная таинственным душителем на край письменного стола пуля оказалась не только покрыта инеем, но и деформирована; тонкие пальцы незнакомца смяли алюминиевую оболочку.

– Верное решение, – рассмеялся малефик и жестом фокусника извлек из воздуха шкатулку из светло-серого металла с ломаной руной молнии на крышке. – Полагаю, вас это интересует, сиятельный Орсо?

– Возможно, – осторожно ответил я, гадая, как быть дальше.

Действовать с позиции силы или проявить благоразумие? Напасть первым или попытаться договориться?

Смятая пальцами пуля делала бесперспективным первое; выказанная душителем безжалостность лишала надежды на второе.

И как поступить?

Рамон шагнул от двери в одну сторону, я двинулся в другую. Керосиновая лампа теперь не светила душителю в спину, но даже так сгустившиеся под его шляпой тени были непроницаемы для взгляда и скрывали лицо лучше всякой маски.

– Гадаете, где граф? – спокойно поинтересовался малефик; Рамона он упорно игнорировал и поворачивался на месте вслед за мной.

Я встал так, чтобы нас разделял письменный стол, и демонстративно убрал пистолет в кобуру.

– Даже если граф в аду, особо горевать по этому поводу не стану, – ответил после этого, не особо кривя душой.

– Возможно, и в аду, – усмехнулся душитель. – Хотите взглянуть? – протянул он шкатулку, но сразу отдернул руку обратно, словно дразня.

– Взглянуть? – озадачился я, облизнул губы, спросил: – На каких условиях? – и сразу понял, что совершил непростительную ошибку. Возможно даже фатальную.

Расслабленность душителя в один миг сменилась хищным интересом.

– Не знаете, что внутри, так? – даже подался он вперед, и лишь мелькнувший перед лицом огонек керосиновой лампы заставил его выпрямиться и отступить.

И впервые свистящий полушепот не отозвался колючим эхом в моей голове, принуждая к быстрому и опрометчиво-откровенному ответу.

– А вы? – спросил я, глядя на трепыхавшего за стеклом огненного мотылька. – Вы знаете?

– Не важно, – ответил малефик, и тени вокруг него пришли в движение, будто обвивавшие циркача удавы.

Один из призрачных жгутов скользнул к Рамону и обернулся вокруг его лодыжки; крепыш замер на полушаге, а направленный на душителя ствол винчестера вдруг вздрогнул и начал смещаться в мою сторону.

Я с обреченным вздохом снял темные очки, но сияние глаз нисколько не смутило малефика, он только рассмеялся:

– И что же вы будете делать, сиятельный? Напугаете меня до смерти?

– Прихвачу с собой в ад, – ответил я и небрежным движением скинул лампу на пол.

Стекло немедленно раскололось, керосин разлился по кабинету и вспыхнул. Пламя вмиг дотянулось до штор, взлетело к потолку, запалило разбросанные повсюду бумаги, вывернутые ящики, а потом и мебель.

Рамон отбросил винчестер и сорвал с себя объятый пламенем плащ, наткнулся на стул и живым факелом покатился по полу. Меня пожар отрезал от входной двери и загнал в угол, а вот душитель не потерял присутствия духа – или же обезумел от страха? – и ринулся к спасительному выходу напрямик через огненную стихию.

Я взглянул на хронометр, выжидая загаданную минуту, но Рамон протянул ко мне руку и умоляюще прохрипел:

– Перестань!

Решив не испытывать терпение напарника, я снял с плеча карабин и ударом приклада рассадил боковую стенку аквариума. Хлынувшая на пол вода в один миг смыла лужицу горящего керосина, и в кабинете воцарилась непроглядная темнота.

– Адский пламень! – прошептал Рамон пересохшими губами и отлип от стены. – Как же больно!

– Молчи! – шикнул я на него, перебежал к входной двери и выглянул в коридор, но душителя уже и след простыл. Прислушался – от густой тишины зазвенело в ушах.

Рамон встал рядом и едва слышно выдохнул:

– Ушел?

– Ушел, – подтвердил я столь же тихо.

Крепыш с облегчением вытер покрытый испариной лоб и без сил повалился в кресло. Его зацепил лишь малый отголосок чужого ужаса, но даже так он походил на одну из бившихся в опустевшем аквариуме рыб.

– Он не вернется? – спросил Рамон, когда я включил электрический фонарик и принялся изучать учиненный в кабинете разгром.

– Нет, – уверенно заявил я в ответ. – А если и вернется, то увидит дом в огне.

– Как ты сделал это?

Я только рассмеялся:

– Это все мой талант, дружище, не забыл?

Душитель боялся огня; я заметил это по той резкости, с которой он отпрянул от керосиновой лампы. Оставалось лишь вовремя дернуть за эту ниточку и превратить лужицу горящего керосина в бушующий пожар.

У страха глаза велики? Воистину так!

На полу в луче электрического фонаря сверкнул отблеск алюминиевой шкатулки; я натянул перчатки и поднял ее, но замок оказался взломан, а сама она – пуста.

– Проклятье! – выругался я, не скрывая разочарования.

– Что такое? – встрепенулся Рамон.

– Ничего.

– Совсем ничего?

– Совсем! – огрызнулся я, в сердцах зашвырнул шкатулку в угол и прошелся по кабинету, но так и не пришел ни к какому определенному выводу, чьих рук дело этот кавардак: спасавшегося бегством графа или прибывшего по его душу малефика.

– Лео, надо убираться отсюда! – поторопил меня крепыш, когда я начал разбирать разбросанные по полу обгорелые бумаги, мокрые из-за разлившейся всюду воды.

– Надо, – согласился я с напарником и сунул в карман смятую душителем пулю. – Только сначала проверим дом.

Комнату за комнатой мы обошли весь особняк, но на втором и третьем этаже никого не оказалось, а все слуги внизу были мертвы. Душитель отличался завидной методичностью, он не упустил никого.

– Где родные графа? – спросил Рамон, когда мы прошли в гостиную.

– Дочери в пансионе, жена на водах, – ответил я. – Континентальная Европа, до них не добраться ни нам, ни малефику. Нам – так точно.

– Будешь искать графа?

– А сам как думаешь?

– Твое дело, – не стал отговаривать меня Рамон и вдруг указал на тело служанки, распростертое на софе. – Подожди-ка!

– Что такое?

– Посвети на шею!

Я выполнил распоряжение напарника, присмотрелся и сразу заметил две темно-синих отметины на мертвенно-бледной коже.

– Чтоб меня разорвало! – охнул крепыш. – Здесь был вампир!

По спине пробежал неприятный холодок; я пересилил себя и заставил прикоснуться к мертвой девице. Тело уже остыло, но в отличие от остальных жертв только-только начинало коченеть.

– Во что ты втравил меня, Лео?! – зашипел Рамон испуганно и гневно. – Малефики и вампиры, подумать только! Да вампиров даже в Европе почти не осталось, а у нас и подавно!

– Если оборотень прилетел из Нового Света, почему бы не сделать это вампиру? – пробурчал я.

– Зачем? На кой черт? Что происходит, Лео?

Я отмахнулся от напарника и поспешил на выход.

– Давай убираться отсюда! Уже светает!

– Нет, постой!

– Так не терпится угодить за решетку? – нахмурился я, глянув на приятеля сверху вниз.

– Хорошо, после поговорим! – решил крепыш, но стоило только мне двинуться к выходу, ухватил за руку и придержал. – А ты уверен, что малефик был один? – спросил он и первым выглянул на улицу с винчестером на изготовку.

– Почему нет? – удивился я.

– Как он смог в одиночку перебить столько людей?

– Тени, – напомнил я. – Ему помогали тени. Ты меня чуть не подстрелил из-за одной такой, помнишь?

Рамона от неприятного воспоминания откровенно передернуло, он загнал в трубчатый магазин винчестера патрон взамен стреляного и пробурчал:

– Все равно не зевай!

Я кивнул и снял с плеча самозарядный карабин. Душителя винтовочной пулей точно не пронять, но вампиры имеют обыкновение окружать себя смертными помощниками. Да и спокойней с оружием в руках-то…

Высокое крыльцо особняка выходило на восток, на самом горизонте облака уже окрасились розовым, и я негромко произнес:

– Светает!

Крепыш кивнул, давая понять, что расслышал мои слова, но бдительности не потерял; в байки о сгорающих на солнечном свете вампирах он не верил. Я, если начистоту, – тоже. Поэтому до броневика добирались без лишней спешки, не отрывая глаз от подступавших к аллее деревьев и кустов.

Птицы уже затеяли свою обычную утреннюю перебранку, от фермы арендаторов донесся петушиный крик, и риск наткнуться на случайного прохожего возрастал с каждой минутой. Подойдя к воротам, мы распахнули калитку и опрометью бросились к броневику.

Рамон предусмотрительно заглянул под самоходную коляску и дал отмашку:

– Порядок!

Тогда я отпер кузов и закинул в него винтовку, взамен достал рулевое колесо. Крепыш подбежал и протянул винчестер.

– Убери, – попросил он.

Я принял ружье и сразу простонал:

– Болван!

– Что такое? – встрепенулся Рамон.

– Гильза! – крикнул я. – Стреляная гильза осталась в кабинете дяди! Отпечатки!

– Будь я проклят! – Рамон побледнел как полотно, но сразу поборол растерянность, выхватил у меня баранку и забрался в кабину.

– Возвращаемся! Быстрее! – крикнул он, ставя на место рулевое колесо.

– Заводи! – отозвался я и вскочил на подножку со стороны пассажирского сиденья.

Затрещал двигатель; под частые-частые хлопки броневик подкатил к воротам, легко снес их и въехал на территорию усадьбы. При ударе нас ощутимо тряхнуло, и самоходная коляска даже выкатилась на газон, но Рамону удалось вовремя вывернуть руль и вернуться на аллею.

В один миг мы домчались до особняка, там крепыш резко затормозил, выскочил из кабины и опрометью бросился в дом. Я перебрался на его место, заранее развернул броневик к выезду и поднял откинутый до того на капот лобовой бронелист. Ночью ехать с закрытым ветровым стеклом не представлялось возможным, но сейчас уже рассвело, сельский люд давно проснулся, и меньше всего мне хотелось, чтобы какой-нибудь не в меру зоркий арендатор сообщил впоследствии полицейским наши приметы.

Вновь хлопнула входная дверь, Рамон стремительно сбежал с крыльца и забрался в кабину.

– Погнали! – крикнул он.

– Нашел?

– Да! – подтвердил крепыш, переведя сбившееся дыхание. – Да погнали же!

И мы погнали. Не останавливались до самого города, даже воду в радиатор не доливали, пока не загнали броневик в глухой проезд на задворках какой-то мануфактуры.

Рамон побежал с ведром к колонке на соседний перекресток, а я принялся расхаживать вокруг самоходной коляски, разминая затекшие ноги и посматривая по сторонам. Спину нещадно ломило, голова налилась свинцом, а руки дрожали от усталости, но не находил я себе места вовсе не из-за плохого самочувствия.

Беспокоило совсем иное.

– Что делать с самоходной коляской? – спросил у вернувшегося с водой напарника. – Все знали, что мы с дядей не в ладах, не удивлюсь, если сегодня-завтра ко мне нагрянут с обыском.

– Такое разве возможно? – удивился крепыш, заполняя радиатор.

– А сам как думаешь? – фыркнул я.

– Нет! – досадливо махнул приятель рукой. – А карантин? Как они попадут внутрь?

– Рано или поздно подыщут сиятельного с иммунитетом к аггельской чуме. Броневик – прямая улика, наследили мы в имении изрядно.

– Избавься от него, – предложил Рамон.

– Не вариант, – отказался я. – Еще пригодится.

– Лео! Из-за этой консервной банки мы можем угодить за решетку!

Я даже ничего слушать не стал.

– Твой кузен со Слесарки… – прищелкнул пальцами. – Что, если загнать броневик к нему?

– Сдурел? – округлил Рамон глаза. – Не стану я впутывать в это семью!

– А угольный склад?

Крепыш задумался, потом кивнул.

– Знаешь, там есть пара заброшенных пакгаузов, – пробормотал он. – До осени в них точно никто не сунется.

– С отдельным въездом? – уточнил я.

– Есть и такие, – подтвердил приятель. – Поехали!

К этому времени давно рассвело, и высыпавшие на улицы обыватели с любопытством глазели на забрызганный грязью до самой крыши полицейский броневик. К счастью, в окрестностях угольного склада, где теперь работал ночным сторожем Рамон, было безлюдно; там компанию нам составила лишь пара брехливых собак.

Рамон указал на нужные ворота, велел ждать и куда-то убежал, а вернулся уже с увесистой связкой ключей.

– Не волнуйся, – успокоил он меня, отпирая заржавелый амбарный замок, – этот пьянчуга не проснется, даже если у него над ухом корабельная пушка выстрелит.

– Сделай в свою смену дубликат.

– Обязательно.

Ворота подались с жутким скрипом, нам пришлось приналечь изо всех сил, распахивая створки, а потом я загнал броневик в черное от угольной крошки нутро пакгауза, заглушил движок и обессиленно протянул напарнику руку:

– Спасибо! Выручил.

Рамон стиснул ладонь своей лапищей и спросил:

– Награду за убийцу банкира когда стребуешь?

– С утра займусь, – решил я, взглянул на часы и поправился: – Да нет, ближе к обеду уже, наверное.

– Не затягивай с этим, – потребовал крепыш. – Хорошо?

– Не сомневайся даже, – пообещал я, взял трость и выбрался из кабины.

Совместными усилиями нам с грехом пополам удалось захлопнуть ворота склада, Рамон навесил на них замок, измазал его угольной пылью и оценивающе оглядел со всех сторон.

– Сойдет, – решил он.

Стоило бы снять со связки нужный ключ, но от усталости мысли путались, а глаза закрывались сами собой. Бессонная ночь и нервотрепка выжали из меня все соки, и единственное, чего сейчас по-настоящему хотелось, – это лечь в кровать и закрыть глаза.

Поэтому только махнул рукой и отправился домой. Спать.


Но добраться до кровати оказалось не так-то просто.

С толку сбила Елизавета-Мария. Она окинула меня оценивающим взглядом и тоном, не терпящим возражений, заявила:

– Чашка чаю тебе сейчас точно не повредит.

Я взглянул на отражение своей бледной и осунувшейся физиономии, отвернулся от зеркала и кивнул:

– Хорошо, накрывай.

– Попьешь на кухне. Надеюсь, хоть это научит тебя являться домой вовремя!

Выяснять отношения я не стал; просто был не в состоянии. Молча убрал на вешалку пыльную куртку, поставил трость в тубу для зонтов, затем избавился от заляпанных грязью сапог и прошел на кухню.

Уселся у окна, отпил горячего сладкого чаю и бездумно уставился на сад с черными, мокрыми от дождя деревьями.

– Вижу, возвращаться под утро входит у тебя в привычку! – многозначительно заметила суккуб, разжигая плиту.

Я промолчал. Не хотелось ни разговаривать, ни шевелиться, и даже постель больше не манила обещанием забытья, представляясь теперь чем-то нереально далеким.

Я сидел у окна и пил чай.

Елизавета-Мария оставила попытки разговорить меня и поставила на огонь толстую чугунную сковороду. Налила масла, посыпала специй, и по кухне немедленно разлился аромат экзотических приправ. Пару минут спустя на раскаленный металл шлепнулся шмат мяса, но я не обратил на шипение и шкварчание ни малейшего внимания, и лишь когда девушка выставила передо мной тарелку с едва прожаренным бифштексом, выразил свое недоумение:

– Не слишком плотно для завтрака, как ты считаешь?

– Посмотри на себя, кожа да кости! – возразила девушка. – К тому же подозреваю, для тебя это не завтрак, а поздний ужин.

– С чего ты вообще решила, что я хочу есть?

– От тебя пахнет смертью, – спокойно ответила Елизавета-Мария, – а всякое убийство для человека – лишь прелюдия к сытной трапезе. Даже если это убийство себе подобного, так уж издревле повелось.

– Себе подобного? – скривился я. – Сегодня мы прикончили оборотня. Жуткая была тварь.

– Полагаешь, будто так сильно отличаешься от него? – не удержалась девушка от шпильки.

Меня передернуло.

– Отличаюсь! – резко бросил я. – Весьма и весьма. Все ясно?

– Как скажешь, дорогой, – пожала плечами Елизавета-Мария и достала из ящика бутылку хереса. – Да, кстати! Красное вино продолжает пропадать. Урезонь свою белобрысую мартышку, пока я не оторвала ей руки.

– В последнее время мы с лепреконом не находим общего языка, – покачал я головой.

Если начистоту, вымышленный друг детства просто сводил своими выходками с ума. Я не вспоминал о наглом коротышке долгие годы и теперь никак не мог взять в толк, с какой стати он вообще выбрался из подсознания. Это пугало возможной утратой контроля над собственным даром, ведь ни один мой кошмар не задерживался в этом мире так долго, ни одна фантазия не казалась столь реальной.

Елизавета-Мария была лишь личиной суккуба, а что придавало сил лепрекону?

Ответа на этот вопрос у меня не было.

– Этот коротышка пьет как лошадь, – пожаловалась девушка, усаживаясь напротив с бокалом крепленого вина, и придвинула ко мне тарелку с соусом. – Ешь!

Я собирался отказаться, но живот вдруг подвело от голода. И хоть никогда особо не жаловал плохо прожаренное мясо – а на срезе даже выступила кровь, должен был признать, что стейк оказался очень даже ничего. Острый соус с непонятным, но удивительно тонким вкусом прекрасно его оттенял.

– Слышала что-нибудь о Конвенте? – спросил я девушку, отрезая очередной кусочек мяса.

– О Конвенте? – озадачилась Елизавета-Мария и пригубила херес, пытаясь скрыть замешательство. – Это идейные, – сообщила она после долгой паузы, когда уже начало казаться, что мне не дождаться ответа вовсе.

– Идейные? – не понял я.

– Малефик обыкновенный просто счастлив продать свою жалкую душонку в обмен на малую толику силы и прижизненное благополучие. Эти не такие, они грезят о старых временах. Они хотят их вернуть.

– Вот как?

– Именно так, – подтвердила девушка. – А почему ты спрашиваешь?

Я только плечами пожал, не став рассказывать о последних словах умирающего оборотня.

– Не связывайся с Конвентом, – предупредила Елизавета-Мария. – Они опасны, чрезвычайно опасны. Перейдешь им дорогу – они убьют тебя и сожрут душу.

– Откуда вдруг такая забота о моей душе?

На миг из-под личины миловидной девушки проступил истинный облик инфернального создания, и огненно-красные глаза адской твари обожгли меня неприкрытой ненавистью.

– В этом случае я останусь ни с чем! – заявила суккуб.

Но меня так просто было не провести. Я разбирался в страхах и мог сказать точно – суккуб боялась, и боялась за себя, не за меня.

– Тебя ведь призвал из ада малефик? – прищурился я. – Он был из Конвента?

– Не хочу об этом говорить.

– Ты сбежала от него и он ищет тебя? А что будет, если найдет?

– Тебе не удастся вывести меня из себя, Лео, – мило улыбнулась Елизавета-Мария, но я не собирался менять тему разговора.

– Быть может, он и награду объявил? – спросил суккуба, глядя прямо в глаза.

– Ничего ты не понимаешь, – вздохнула девушка. – Лео, мы с тобой заключили сделку, это может значить только одно…

– И что же?

– Он давно мертв, – объявила Елизавета-Мария. – Оторвала голову собственными руками. Ты даже не представляешь, как это было приятно!

– Прошу, избавь меня от подробностей! Мы же за столом!

– Не я начала этот разговор, – сухо напомнила суккуб. – И нет, он не был из Конвента. Самонадеянное ничтожество! Умные люди выбирают в знакомцев бесов и мелкую нечисть, с которыми можно творить что угодно! А он замахнулся на суккуба! Самонадеянный выскочка!

– Но ведь мелкая нечисть даст меньше силы, разве нет? – удивился я. – Какой от нее прок?

– Силы? – рассмеялась девушка. – Источник силы – божественный огонь человеческой души. Знакомцы нужны для другого.

– Просветишь?

Но девушка уже допила вино и поднялась из-за стола.

– Доедай и отправляйся спать, – потребовала она. Затем отошла к соседнему окну, посмотрела на мертвый сад и вдруг произнесла: – Боль.

– Что, прости? – решил я, будто ослышался.

– Боль, – повторила Елизавета-Мария. – Этот мир встречает болью, а когда хозяин творит заклинания, она удесятеряется. Знакомцы принимают ее на себя, вот так. Не всю, лишь часть, но и это невыносимая мука.

– В самом деле?

– О да! Жжение разрывает голову и пронзает сотнями холодных игл. Ты слышал о китайской пытке водой? Монотонная боль подавляет и низводит до уровня животного. Слова. Ты слышишь их, но не можешь понять. Не можешь даже понять, что ты действительно их слышишь.

– И сейчас?

– Нет, милый Лео, вовсе нет. Благодаря этому телу, – девушка отвернулась от окна и провела ладонью от груди до бедра, – боль оставила меня. Но она где-то рядом, ты уж поверь.

Я кивнул и поднялся из-за стола.

– Лео! Держись подальше от Конвента! – повторила суккуб. – Не зли их, не разговаривай с ними, не смотри на них и даже не наступай на их тени. Просто забудь об их существовании, мой тебе совет.

– Тени? – насторожился я. – Тени, которые живут собственной жизнью?

Елизавета-Мария ничего не ответила и вновь отвернулась к окну.

Я поколебался, но в итоге приставать к ней с расспросами не стал, махнул рукой и отправился в спальню.

Малефики, их знакомцы и непонятное жжение, мертвая Кира и ее компаньон, тени душителя – все это могло оказаться частью чего-то большего, но усталость помешала разложить все по полочкам; единственное, на что меня хватило, – это доползти до кровати, повалиться на нее и подгрести под голову подушку.

Спать!

### 2

Проснулся в один миг. Просто очнулся с ясным предчувствием беды, схватил с тумбочки «Рот-Штейр» и вскочил с кровати.

Оглядел спальню и с облегчением перевел дух – никого.

Дурной сон?

Но тут на подоконнике оставленного открытым окна возникла худощавая фигура лисы-оборотня; стремительный прыжок – и вот она уже стоит посреди комнаты.

– Давно не виделись, – произнесла миниатюрного сложения девушка с явственным китайским акцентом, а потом ее гладкое личико вдруг вытянулось в жуткую морду, блеснул оскал желтых зубов, мелких, но чрезвычайно острых.

Что острых – я знал это наверняка. И потому без колебания разрядил пистолет в изготовившуюся к прыжку тварь. Пули впустую продырявили деревянную панель за спиной лисы, сама она стремительно сиганула ко мне, но еще быстрее я выкинул вперед руку и рявкнул:

– Хватит!

Тварь развеялась в воздухе, лишь тугой порыв воздуха ударил в лицо, враз прогнав остатки сна. Кошмар, это всего лишь кошмар…

Подсознательно я опасался, что лиса попытается поквитаться, и мой талант не замедлил воплотить этот страх в жизнь. В последнее время он вообще пошел вразнос, мой талант. Как бы не вышло беды.

В дверь застучали; я отпер засов и впустил в комнату Елизавету-Марию.

– Опять кошмар? – спокойно спросила та, отметив многочисленные пулевые отверстия в стене.

– Вовсе нет, – возразил я, посмотрел на дымящийся пистолет в своей руке и пожал плечами. – Пытался изобразить монограмму ее императорского величества, только и всего.

– Нашел чем заняться, – фыркнула девушка и скрылась в коридоре. – Сходи в тир! Ты ужасно стреляешь! – крикнула она уже оттуда.

На смену рыжей ехидне пришел Теодор.

– Понадобится ремонт, виконт? – уточнил он, изучая учиненный мной разгром.

– Пожалуй, просто завесим ковром, – решил я и достал запасную обойму, потом обратил внимание на бледный вид дворецкого и спросил: – Все в порядке, Теодор?

– Разумеется, виконт, – ожидаемо уверил меня слуга, который заметно спал с лица, будто неким доступным лишь близнецам чутьем уловил гибель родного человека.

Стоило бы рассказать ему о гибели брата, но я заколебался, не представляя, как отреагирует на это известие слуга. Да и нужны ли ему лишние треволнения? Вовсе не уверен.

– Можешь идти, – отпустил тогда дворецкого, так и не придя ни к какому определенному решению.

Когда-нибудь я обязательно ему обо всем расскажу, но только не сейчас. В другой раз.

Трусость, скажете вы? Вовсе нет, обычная тактичность, и не более того. Нельзя же просто взять и вывалить на дворецкого эдакое известие! Нужно как-то его сначала к этому подготовить, что-то придумать…

Ладно, трусость, и что с того?

Кто из нас без недостатков?

Я перезарядил «Рот-Штейр», оделся и вышел из спальни. Спустился на первый этаж, придирчиво оглядел себя в зеркало, но костюм нигде не топорщился и сидел идеально, будто шили специально на меня. Удивительно даже, учитывая нестандартную фигуру. Длинный и тощий, на такого готовое платье покупать – сущее мучение.

– Лео! – окликнула меня с кухни Елизавета-Мария. – Идем пить чай!

– Не сейчас! – отказался, взглянув на настенные часы. Был второй час дня.

– Лео! – повысила голос девушка.

Я тяжело вздохнул и сдался.

– Давай попробуем представить, будто мы обычная семья, – предложила Елизавета-Мария, когда я уселся за стол и уставился в окно.

Меня так и подмывало ответить грубостью, но усилием воли я сдержал этот неуместный порыв и лишь заметил:

– В нашем случае речь идет о хозяине и прислуге. Такая аналогия представляется мне более уместной.

Елизавета-Мария насыпала в свою кружку две ложечки сахара и спокойно парировала:

– Во многих семьях так и живут, дорогой. Муж-повелитель и бесправная рабыня-жена.

Я взял из корзинки поджаренный тост и снял крышку с баночки малинового мармелада, зачерпнул его ножом и с горестным вздохом покачал головой:

– Суккуб-суфражистка. Куда катится этот мир?

– Не могу сказать, что в аду царит равноправие, но мы более чем толерантны к чужим недостаткам, дорогой. Смертным есть чему у нас поучиться.

– Вот уж даром не надо! – фыркнул я, отпил чаю и спросил: – Что ты знаешь о вампирах?

Девушка склонила голову набок и с интересом уставилась на меня, всем своим видом предлагая продолжать.

– Что непонятного? – пробурчал я, намазывая мармеладом второй тост. – Клыки, бледная кожа, аллергия на солнечный свет, нездоровая тяга к чужой крови. Что ты знаешь о них?

– Собрался в Трансильванию? – пошутила Елизавета-Мария.

Или не пошутила, а спросила на полном серьезе?

– Почему именно в Трансильванию?

– Помнишь, вчера зашел разговор о жжении? – Девушка задумчиво уставилась в чашку с чаем, потом отодвинула ее от себя и сходила за вином; бутылку крепленого красного она прятала в ящике с крупами.

– Жжение? – удивился я. – И что с того?

– Малефики испытывают боль, лишь когда творят заклинания. Это случается не так уж и часто, можно перетерпеть либо заставить страдать вместо себя знакомца. Оборотни мучаются непосредственно после обратного обращения в человека, но даже так в Новом Вавилоне они гости нечастые.

Я кивнул, соглашаясь с этим утверждением, и Елизавета-Мария продолжила:

– Выходцы из преисподней выбираются в этот мир наскоками, от боли они спасаются, облачаясь в чужую плоть, забирая людские души и тела. Иные существа, порождения былых времен, либо бегут от цивилизации, либо деградируют, теряя последние остатки разума. Лишь призраки и порождения магии не чувствуют боли, поскольку не чувствуют ничего.

– К чему ты ведешь?

– Никто не способен долго выносить подобную боль, – объявила Елизавета-Мария. – Вампир не может отказаться от своей сути и вновь стать обычным человеком ни на день, ни на минуту. Вампир не зомби, поднятый гаитянскими мастерами, он способен чувствовать боль. Но тело его мертво, а мертвая плоть не защищает от боли.

– Как давно тебя призвали в наш мир? – спросил я, уловив промелькнувшую в голосе суккуба тоску.

– Не важно! – раздраженно отмахнулась девушка и смежила ресницы, прикрывая засветившиеся недобрым сиянием глаза. – Это не важно, Лео. Главное, что ни один вампир не приедет в Новый Вавилон по доброй воле. Это сродни самой изощренной пытке. Только если под угрозой смерти.

– И все же, где их искать?

– В Трансильвании, Румынии или Зюйд-Индии. Среди египтян или ацтеков. На Кубе или в африканских колониях. В сибирской тайге, горах Афганистана и бескрайних азиатских степях. Где угодно, только не здесь, не в больших городах. Даже в провинции жжение не столь сильно…

Но у меня перед глазами стояло обескровленное тело служанки с двумя аккуратными ранами на шее, поэтому я уточнил вопрос, продолжая настаивать на своем:

– Где искать вампира в Новом Вавилоне?

Елизавета-Мария посмотрела в ответ с неприкрытым сомнением, потом с безразличным видом пожала плечами, явно потеряв к этому разговору всякий интерес:

– В какой-нибудь дыре, чем глубже, тем лучше. Если он действительно прибыл в Новый Вавилон, то схоронился в свинцовом саркофаге где-нибудь в катакомбах за городом.

– Саркофаге? – удивился я. – А почему именно в свинцовом?

– Встретишь вампира – спроси. Возможно, он даже ответит, – отстраненно улыбнулась девушка, размышляя уже о чем-то совсем другом. – Какие у тебя планы на вечер? – вдруг поинтересовалась она, накручивая на палец длинный рыжий локон.

– Иду в цирк, – сообщил я, встал из-за стола и снял фартук, который надевал, дабы не заляпать мармеладом костюм. – А что?

– Ты не похож на любителя цирковых представлений.

На самом деле так и было; цирк я не любил. И цирк, и цирковых.

Дьявол! Если разобраться, на свете было не так уж много людей, к которым я по тем или иным причинам не испытывал антипатии.

Мизантроп? Нет, скорее, клинический интроверт.

– Друг попросил составить ему компанию, – пояснил я Елизавете-Марии, а когда она вслед за мной вышла в прихожую, в свою очередь поинтересовался: – Это жжение, что его вызывает?

– Вопрос на миллион! – рассмеялась девушка, взяла перьевую метелку и принялась стряхивать с полок пыль. – Но во времена падших его не было, тогда весь мир принадлежал нам, и только нам.

– Да-да, – усмехнулся я и вышел на улицу, не став брать с собой ни плаща, ни куртки.

Погода порадовала. От вчерашнего ненастья не осталось и следа, небо прояснилось, и лишь на самом горизонте продолжали клубиться недоброго вида кучевые облака.

Я начал спускаться с крыльца, и немедленно неуютной ломотой напомнила о себе отбитая нога. И пусть сегодня она беспокоила не так уж и сильно, все же показалось разумным вернуться в дом за тростью Александра Дьяка.

– Быстро ты! – язвительно хмыкнула при моем возвращении Елизавета-Мария, не переставая стряхивать метелкой пыль.

– А ты, смотрю, все по хозяйству хлопочешь? – не остался я в долгу и с удивлением глянул под ноги, только сейчас обратив внимание на голый пол. – А ковер-то тебе чем не угодил?

– Ковер? – удивилась девушка.

– Да, ковер!

– Лео, ты принимаешь меня за домработницу? Какое мне дело до твоих ковров?

Я нахмурился и повысил голос:

– Теодор!

– Да, виконт? – вышел на крик дворецкий.

– Теодор, ты не убирал из прихожей ковер?

– Нет, виконт, – бесстрастно ответил слуга и больше не сказал ничего.

Елизавета-Мария уставилась на меня с живым любопытством. Я ответил ей не менее заинтересованным взглядом.

– Это точно не твоих рук дело?

– Не моих, – подтвердила девушка.

Сам не знаю почему, но я поверил. И от этого встревожился еще больше.

Прошелся по гостиной, внимательно глядя под ноги, и вскоре заметил длинный бурый мазок на одном из плинтусов, словно кто-то пытался наскоро затереть пролитую там красную краску. Или кровь?

– Посмотри, – попросил я Елизавету-Марию.

Девушка грациозно присела, поскребла длинным ногтем насторожившее меня пятно, облизнула палец и озадаченно протянула:

– Как интересно!

– Что это?

– Кровь, – вынесла девушка вердикт и добавила: – Свежая.

Отстраненную невозмутимость Теодора как рукой сняло.

– Но позвольте! – возмутился он. – Кроме нас, в доме никого нет и быть не может! Виконт, вам ли этого не знать!

– И между тем пропал ковер, а пол перепачкан кровью, – пробурчал я, продолжая осматривать комнату. На первый взгляд все оставалось на своих местах, никаких других следов постороннего присутствия обнаружить не удалось.

– Опять твои кошмары? – промурлыкала Елизавета-Мария.

– Не знаю, – передернул я плечами и выглянул в коридор. – Теодор, принеси лампу!

Дворецкий выполнил распоряжение, и вскоре в неровном свете «летучей мыши» нам удалось обнаружить еще несколько капелек крови, смазанных и полузасохших.

Я вытащил из кобуры «Рот-Штейр» и дослал патрон. В доме был кто-то чужой, и даже думать не хотелось, для какой цели ему понадобилось скатывать ковер. Впрочем, кровь на полу особого простора для фантазии не оставляла.

Кто-то кого-то убил и теперь заметал следы.

Но кто? И самое главное – кого?

Теодор вооружился кочергой, Елизавета-Мария сбегала за саблей, и мы двинулись по кровавым отметинам, словно по следу из хлебных крошек. Особой аккуратностью злоумышленник не отличался, и выискивать бурые пятна не составляло никакого труда.

Мы миновали чулан и кладовку, свернули в боковой коридор, и Теодор догадался:

– Каретный сарай!

И точно – капли крови тянулись к внутренней двери в пристрой; попасть в него можно было не только с улицы, но и напрямую из дома.

– Тише! – шепнул я, рывком распахнул дверь и шагнул внутрь со вскинутым пистолетом. Теодор быстро ступил следом и поднял лампу над головой, освещая темный сарай.

Застигнутый врасплох лепрекон досадливо сдвинул на затылок смятый гармошкой цилиндр, выплюнул на пол самокрутку и выругался:

– Драть, как не вовремя!

И в самом деле, когда тебя ловят у выложенного на верстак свежего трупа с ножовкой в руке, это и в самом деле совсем не вовремя…

– Какого черта?! – прорычал я и, пригнув голову, дабы не зацепить макушкой низкую притолоку, спустился по лестнице. – Какого черта ты творишь?

Лепрекон ничего не ответил. Он сорвал с себя кухонный фартук и ловко сиганул в открытое окно.

Я сунул пистолет в кобуру и подошел к телу с распоротой от уха до уха глоткой. Покойник не был мне знаком, и совершенно точно он не являлся сиятельным – в мертвых глазах уже растеклась кровавая муть опутавшего дом проклятия. Организм сиятельного не капитулировал бы перед аггельской чумой столь быстро.

– Знаешь, Лео… – с непонятным выражением протянула Елизавета-Мария, медленно перебирая заготовленные лепреконом инструменты: ножовку, топорик, набор сапожных ножей, молоток и зубило, – твои фантазии куда темнее, чем я могла полагать…

Я выругался.

– Это не моя фантазия!

– Тогда кошмар?

– Перестань! – отмахнулся я и переворошил валяющиеся на полу пожитки покойника.

Портмоне с парой сотен франков, перчатки, перочинный нож никаких подозрений не вызвали, но маска с прорезями для глаз, набор отмычек, короткий ломик и стеклорез говорили сами за себя.

Нас посетил взломщик. Что ж, он выбрал не тот дом.

– Сдается мне, ситуация неоднозначна, – пробормотал я, перекладывая деньги в собственный бумажник.

– Ну, если тебе хочется так думать… – ухмыльнулась Елизавета-Мария, забавляясь происходящим.

Теодор остался невозмутим.

– Что будем делать, виконт? – спросил он. – Избавимся от тела или сообщим в полицию?

Я прошелся по сараю, нервно постукивая пальцами по ящикам с трофейным оружием, потом решил:

– Уберем на ледник.

– Свежее мясо? – рассмеялась девушка и вскинула руки. – Лео! Не будь ты таким серьезным, это просто шутка!

– Хорошо, если так, – пробурчал я, расправляя залитый кровью ковер. – Теодор, помогай!

Вдвоем с дворецким мы спустили покойника на пол, завернули его и поволокли в дом. Елизавета-Мария подняла крышку люка, и нам осталось лишь спустить тело вниз и уложить его на лед.

– Это неправильно, – поджал губы дворецкий. – Он не может здесь оставаться!

– Не может, – согласился я, спешно покидая подвал; находиться там дольше необходимого не хотелось.

– И что мы с ним будем делать? – поднялся вслед за мной Теодор.

– Что-нибудь придумаем, – пожал я плечами, намереваясь позже пригнать броневик и вывезти тело за город.

Елизавета-Мария опустила крышку люка и ехидно поинтересовалась:

– Не хочешь спросить у своего воображаемого друга, что намеревался сделать он?

– Обойдусь без его советов.

– Виконт… – начал было дворецкий, но я его оборвал:

– Позже, Теодор! Разберусь с делами и что-нибудь придумаю.

Елизавета-Мария поправила мне шейный платок и улыбнулась:

– Дорогой, неужели есть более неотложные дела, нежели свежий покойник на леднике?

– Гораздо более неотложные, – подтвердил я, надел перед зеркалом котелок и вышел за дверь.

### 3

Контора моего поверенного располагалась в одной из безликих высоток из стекла и бетона, которые вырастали в северной части города, где постепенно формировался новый центр деловой жизни империи. Крупные корпорации выкупали там под свои нужды целые этажи, менее состоятельные компании довольствовались арендой отдельных офисов. Особенно престижными среди успешных предпринимателей почитались помещения с видом на историческую часть Нового Вавилона; мой юрист сидел в клетушке без окон.

Недавний выпускник юридического факультета, рыжий и болезненно-бледный, оторвался от бумаг и растянул губы в некоем подобии радушной улыбки. От нашего сотрудничества начинающий законник не получал ни сантима прибыли, довольствуясь лишь статусом поверенного виконта Круса, и потому полагал возможным работать спустя рукава. Обычно меня это вполне устраивало, обычно – но не сегодня.

Когда юноша начал подниматься на ноги, я толкнул его обратно на стул, а сам уселся на край стола.

– Есть срочное задание. Надо заняться им безотлагательно, прямо сейчас! – приказал тоном, не терпящим возражений.

– Но, виконт, я не могу бросить остальных клиентов! – запротестовал юрист, который и в самом деле до моего появления разбирал какие-то бумаги.

Я выложил перед ним чек на десять тысяч франков и улыбнулся:

– Твои комиссионные – десять процентов.

Поверенный изучил чек и перевел на меня изумленный взгляд.

– Десять процентов? – переспросил он с плохо скрываемым волнением.

– Да, – подтвердил я. – Десять процентов от десяти тысяч. Но придется потрудиться.

Юрист раскрыл блокнот и уточнил:

– При каких обстоятельствах вы получили чек и в связи с чем он был опротестован?

– Не важно, – отмахнулся я, соскочил со стола и распорядился: – Подай иск о взыскании всей суммы, в качестве обеспечительной меры наложи арест на банковские счета графа, его загородное имение и дирижабль «Сиракузы». Дирижабль надо объявить в розыск незамедлительно.

– Но, виконт! – запротестовал поверенный. – Для подобной суммы это чрезмерные меры…

– Не успеешь наложить арест на счета и содрать с графа наличные, придется на общих основаниях дожидаться средств от распродажи имущества. Мне бы этого не хотелось. А тебе?

Юрист покачал головой и нерешительно проблеял:

– Но дирижабль?

– Дядя может попытаться улететь на континент. Как только мы лишим его средства передвижения, он сразу станет сговорчивей.

– В случае добровольного погашения чека… – поверенный нервно хрустнул костяшками пальцев, – мои комиссионные остаются в силе?

– Да, десять процентов твои при любом раскладе. Но если не займешься этим делом прямо сейчас, придется нанять кого-то другого.

Юрист выскочил из-за стола, оправил жилет, сдернул с вешалки поношенный пиджак и отрапортовал:

– Еду в суд немедленно!

– Стой! – Я едва успел его остановить. – Сначала составь официальную претензию, я завезу ее поверенному дяди, чтобы нас потом не обвиняли в недобросовестности.

Так поступил бы любой, не знай он наверняка о бегстве графа, и я не собирался давать повод заподозрить себя в излишней информированности.

Законник вернулся за стол, заправил лист в побитую временем печатную машинку и принялся с сумасшедшей скоростью колотить по клавишам, время от времени посматривая на выложенный перед собой чек.

Я не стал садиться на шаткий стул для посетителей и принялся выхаживать от стены к стене. Неровное мерцание электрической лампы под потолком изрядно действовало на нервы.

– Вот, готово! Подпишите! – протянул мне заявление юрист четверть часа спустя.

Я подписывать ничего не стал, для начала внимательнейшим образом изучил претензию, велел исправить несколько опечаток и лишь после этого поставил внизу свою подпись.

– Потеряешь чек – оторву голову, – предупредил поверенного, убирая заявление во внутренний карман.

– Не извольте сомневаться! – проникновенно произнес тот. – Сдам на хранение в нотариальную контору.

– Сдай, – кивнул я. – И не трать время попусту.

– Уже иду!

Не став дожидаться юриста, я в одиночестве спустился на улицу, остановил первого попавшегося на глаза извозчика и велел ехать на Виа Бенардос, где обретался адвокат моего дражайшего дядюшки.

Мэтр Ласаль снимал контору на верхнем этаже здания, внешне изрядно напоминавшего кусок пирога: выходивший на небольшую площадь фасад был нормальной ширины, а вот боковые стены строители свели под сильным углом, дабы втиснуть архитектурного уродца между двумя соседними домами. При желании с крыши на крышу можно было даже не перепрыгнуть, а просто перешагнуть.

Въедливый вахтер на входе пожелал узнать цель визита, затем по слуховой трубке связался с помощником адвоката и, только получив от него подтверждение, разрешил пройти. Лифтов в задании не было, пришлось подниматься на пятый этаж по лестнице, которая обвивала внутренний дворик – крохотный и темный колодец.

Помощник поверенного встретил меня в приемной и попытался задурить голову расспросами, но я досадливо отмахнулся от него и прошел прямиком в кабинет адвоката.

– Виконт Крус! – с удивлением оторвался от бумаг худощавый, если не сказать субтильный господин лет пятидесяти, который вел личные дела сразу нескольких представителей старой аристократии, еще состоятельных, но уже давно утративших былое влияние. – Чем обязан визиту?

Я обернулся к настырному помощнику, вставшему в дверях, и раздраженно рыкнул:

– Скройся!

– Оставь нас, – приказал мэтр Ласаль и укорил меня: – Немного вежливости, виконт! Ничто не стоит так дешево и не ценится так дорого, как обычная вежливость.

– Ваше право, мэтр, но я бы предпочел наличные, – парировал я, выкладывая на стол претензию. – Например, десять тысяч франков.

Адвокат нацепил на нос очки для чтения и принялся изучать документ; я не стал стоять у него над душой и отошел к окну, которое выходило на соседний дом с ржавой гусеницей пожарной лестницы. Вид открывался на одну из боковых улочек, узенькую и кривую.

– Это какая-то ошибка! – воскликнул тут поверенный дяди. – Это просто недоразумение!

– Не думаю, мэтр, – покачал я головой, продолжая стоять у окна, – но в любом случае никто не запрещает вам связаться с графом и поговорить с ним напрямую.

– Чек у вас собой?

– А сами как думаете?

– Бред какой-то, – пробормотал адвокат, поднял трубку телефонного аппарата и попросил соединить с имением графа Косице. Вскоре он бросил трубку и сообщил: – Неполадки на линии.

– Досадно.

– Где вы взяли чек, виконт?

– Не имеет значения, он на предъявителя.

– Я ставлю под сомнение ваше право на него, его подлинность и сам факт отказа в погашении! – легко привел законник сразу три противоречащих друг другу аргумента, но меня так легко было не пронять.

– Остается только убедить в этом судью, – улыбнулся я.

– Это злоупотребление правом! – возмутился адвокат. – Требование ареста имущества, счетов и средства передвижения по столь малозначительному поводу просто смехотворно!

– Свяжитесь с графом, мэтр, – посоветовал я. – Свяжитесь и настоятельно порекомендуйте встретиться со мной в самое ближайшее время. Дальше будет только хуже.

Адвокат поднялся из-за стола и очень тихо, но четко произнес:

– Вы пожалеете об этом, виконт. Вы очень сильно пожалеете о своей неосмотрительности.

– Вежливость! – воскликнул я, покидая кабинет. – Мэтр, помните о вежливости!

Пытаться поймать извозчика на Виа Бенардос не стал, сразу свернул на одну из боковых улочек, прошел через арку на тихий бульвар и зашагал к Императорской академии, благо ломота в ноге беспокоила сегодня уже не так сильно. К тому же я никуда не спешил.

В итоге до Леонардо-да-Винчи-плац добирался минут десять. Когда заглянул в лавку «Механизмы и раритеты», Александр Дьяк читал газету.

– Леопольд Борисович! – обрадовался моему появлению изобретатель, обогнул прилавок и протянул руку. – Вас можно поздравить?

– С чем? – насторожился я.

– С удачно проведенным научным экспериментом, разумеется! – рассмеялся Александр Дьяк и осекся. – Или это не вы прикончили Прокруста?

Я обреченно вздохнул и поправил изобретателя:

– Это был не Прокруст.

– Как скажете, Леопольд Борисович, как скажете! – покивал хозяин лавки. – Надеюсь, вы не забыли о моей просьбе? Для науки крайне важны точные временные рамки…

Как ни удивительно, но о просьбе изобретателя я не забыл и прямо в опиумной курильне, пока дожидался наряда, накидал в блокноте полную хронологию событий – от первого выстрела и до последнего вздоха оборотня.

– Держите, – протянул я собеседнику вырванный из блокнота листок, а сам взял с прилавка газету и углубился в чтение, но, кроме броского заголовка «Прокруст мертв!», никакой конкретики в статье не содержалось. Запрет главного инспектора на общение с прессой соблюдался неукоснительно. Лишь кто-то из ассистентов коронера не сумел удержать язык за зубами и сболтнул о совпадении укусов на теле служанки Исаака Левинсона и слепков челюстей застреленного в китайском квартале оборотня.

Мое имя в передовице не упоминалось.

– Потрясающе, просто потрясающе! – бормотал себе под нос Александр Дьяк, изучая мои заметки. – Здесь есть над чем подумать.

– Боюсь, оборотни в Новом Вавилоне – гости нечастые, – улыбнулся я.

– Мир не ограничен одним лишь Новым Вавилоном, – пожал плечами изобретатель, свернул листок и спрятал его в карман сюртука. – Как трость?

– Выше всяких похвал, – ответил я, нисколько не преувеличивая, – но у меня к вам новая просьба научно-прикладного характера.

– Очень интересно, – заинтересовался Александр Дьяк. – Что на этот раз?

– Огонь, – сообщил я. – Нужен компактный источник мощного пламени.

– Огнемет? – удивился изобретатель. – Леопольд Борисович, вам понадобился огнемет?

– Огнемет у меня есть, – с усмешкой признался я, – но он слишком громоздок и не слишком удобен в переноске…

– Рассказывайте, – махнул рукой изобретатель. – Помогу, чем смогу.

И я рассказал о странном душителе, его тенях и страхе перед огнем. Не стал уточнять лишь, где именно мы схлестнулись и почему опасаюсь повстречаться с ним вновь.

А я и в самом деле опасался. Страх – это оружие, страх убивает, но есть вещи несравненно более смертоносные. К примеру, темные чары. Один раз малефик сбежал от огня, но больше этот фокус не сработает, только попробую – и он попросту оторвет мне голову. С существом, способным перехватить пулю десятого калибра, шутки плохи.

– Ну и задачку вы задали! – покачал головой Александр Дьяк. – С устройством огнемета я знаком, там нет ничего сложного, но огнемет компактный и пригодный для переноски…

– Знаю, – кивнул я, – это непросто….

– Баллон с огнесмесью, баллон со сжатым азотом, брандспойт, – начал перечислять изобретатель.

– Не нужен полноценный огнемет, – вновь напомнил я. – Достаточно будет чего-то на самый крайний случай, на один раз!

– Одноразовый огнемет? – задумался Александр Дьяк. – Да уж, Леопольд Борисович, с вами не соскучишься!

В этот момент в лавку вошла пара студентов, и я поспешил откланяться.

– Загляните ко мне завтра в это же время, – попросил изобретатель и отошел к покупателям: – Чего изволите, молодые люди?

Я вышел на улицу, купил свежий номер «Атлантического телеграфа» и отправился на площадь императора Климента своим ходом, не став тратиться на извозчика.


Недавняя непогода пошла городу на пользу. Ливень смыл пыль и сажу, свежий ветер разогнал смог и дым печных труб, а лужи и многочисленные ручьи подсыхали на глазах. Сильно парило, на горизонте клубились новые тучки, темные и недобрые.

Непогода грозила вернуться, но пока на небе сияло солнце, горожане гуляли по бульварам и скверам, сидели на открытых верандах кафе, разглядывали сверкавшие свежевымытым стеклом витрины дорогих магазинов.

На площади императора Климента и вовсе шла демонстрация суфражисток. Полтора десятка дамочек потрясали плакатами с призывами к равноправию; любопытствующих зевак, газетчиков и полицейских собралось несравненно больше. Я спокойно обошел толпу стороной.

Спокойно – да. Пусть на площади имела обыкновение собираться публика состоятельная и щеголеватая, но я больше не чувствовал себя здесь бедным родственником. Модный костюм ничем не уступал нарядам богатых бездельников, а поношенные туфли так сверкали свежей ваксой, что, казалось, были приобретены в одной из местных лавок не далее как пять минут назад.

В отель «Бенджамин Франклин» я вошел с уверенным видом победителя, небрежно кивнул портье и объявил:

– Виконт Крус к господину Витштейну.

– Одну минуту. – Служащий отеля сверился со списком, сделал звонок и указал на лифт. – Вас ожидают, виконт.

Авраам Витштейн вышел в холл императорских апартаментов с покрасневшей от недавнего бритья кожей. На журнальном столике лежала стопка свежей прессы, сверху я заметил утренний номер «Атлантического телеграфа».

Мог бы и не покупать…

– Виконт! – улыбнулся иудей. – Так понимаю, на этот раз вы принесли добрые вести?

Я выложил на стол деформированную пулю десятого калибра, которую выковырял из стены опиумной курильни, и подтвердил:

– Новости даже лучше, чем вы полагаете.

– Что это? – насторожился банкир, разглядывая смятый свинцовый шарик с порванной алюминиевой рубашкой.

– Это пуля, которая поразила Прокруста, – сообщил я. – Это безжалостное чудовище долгие годы считалось неуловимым, но, когда оно погубило Исаака Левинсона и его семью, некий частный сыщик по поручению Банкирского дома Витштейна выследил тварь и отправил в преисподнюю. Господин Витштейн, надеюсь, вы ничего не имеете против этой версии? Именно ее я изложил полиции.

Иудей взял пулю, повертел ее в пальцах, поставил обратно и поджал губы.

– Вас настоятельно просили впредь не ссылаться на наше предприятие…

– Вам больше нравится история, в которой частный сыщик убивает заезжего оборотня, невесть с чего взъевшегося на ваше предприятие?

Банкир обдумал мои слова и махнул рукой:

– Виконт, не обращайте внимания на мое брюзжание, вы все сделали правильно. Из полиции уже звонили касательно совпадения укусов, поэтому я немедленно распоряжусь о выплате вам трех тысяч франков…

– Пяти.

Авраам Витштейн улыбнулся:

– Дорогой Леопольд, если мне не изменяет память, за мертвого убийцу вам было обещано три тысячи франков.

– Господин Витштейн! – в свою очередь расплылся я в улыбке, ничуть не менее фальшивой. – Разве можно сравнивать банального оборотня и самого Прокруста? Весь город гудит, ваше предприятие на слуху…

– Мы не гонимся за известностью!

– Все верно, но посудите сами: кто в здравом уме решится напасть на банк, который нашел управу на самую страшную легенду этого города?

– Не самую страшную, – поправил меня банкир. – Далеко не самую.

– Хорошо – самую страшную легенду последних лет, – согласился я. – Разве вам это не интересно?

– Пять тысяч?

– Пять тысяч.

– И все? Никаких ежемесячных платежей?

– Шантаж глубоко противен моей натуре, – уверил я иудея. – Если вы не оцениваете мои усилия в пять тысяч, что ж, платите три. Оставшиеся две тысячи я компенсирую дешевой известностью, к которой вы не стремитесь. Заявление о том, что убит не Прокруст, а безызвестный выходец из Нового Света, станет сенсацией, уверяю вас! Клиенты ко мне в очередь не выстроятся, зато я расскажу чистую правду, и ничего, кроме правды.

– Но куда приятней для самолюбия войти в историю как убийца Прокруста, не так ли? – усмехнулся Авраам Витштейн.

– Именно поэтому о последующем шантаже с моей стороны не может быть и речи. В случае разоблачения я потеряю несравненно больше вас.

– Вы так нуждаетесь в деньгах?

– Это всего лишь вопрос адекватности оценки моих трудов, – заявил я в ответ, откинулся в кресле и признал: – Ну и дополнительные две тысячи лишними тоже не будут.

Банкир вызвал охранника. Лысоватый и носатый иудей уверенно располовинил пачку стофранковых банкнот, пересчитал их и протянул мне оговоренную сумму. Я внимательнейшим образом следил за его манипуляциями, поэтому проверять верность расчетов не стал, просто сунул стопку купюр в портмоне и поднялся на ноги.

– Приятно было работать с вами, господин Витштейн.

Тот кисло глянул в ответ и уточнил:

– Наше сотрудничество продолжается, не так ли?

– Неофициально, – напомнил я.

– Неофициально, – подтвердил иудей.

Тогда я склонился к нему и тихонько произнес:

– Если эта информация всплывет хоть где-нибудь, я буду все отрицать, но неофициально один налетчик уже мертв. Итого – два из четырех.

Авраам Витштейн смерил меня пронзительным взглядом и спросил:

– Что с ним случилось?

– Неосторожное обращение со взрывчаткой.

– Это все?

– Пока все, – ответил я. – Разрешите откланяться, у меня на сегодня запланировано множество неотложных мероприятий.

– Держите меня в курсе, – попросил банкир, поднимаясь из кресла. – Хорошо?

– Непременно, – пообещал я, пожимая протянутую руку, и спустился на первый этаж. Там задумчиво посмотрел в сторону бара, но, хоть портмоне и опухло от стофранковых банкнот, транжирить деньги не стал и вышел на улицу.

Солнце по-прежнему проглядывало между кудлатыми тучками, от мокрой мостовой поднимался пар. Уходить с площади я не стал, уселся на одну из скамей неподалеку от конной статуи основателя Второй Империи, достал полупустую жестянку с леденцами, закинул один в рот.

Что же такое натворил родной брат императора, если это аукнулось через шестнадцать лет после его смерти?

Шкатулка, руна молнии, сиятельные. Заговор? Возможно, и заговор.

Но наверняка я ничего не знал. Был уверен лишь в одном: чем скорее во всем разберусь, тем лучше. Больше будет шансов остаться в живых.

Главный вопрос сейчас заключался в том, за какую из ниточек потянуть в первую очередь, чтобы распутать этот клубок с наименьшими усилиями. Мой поверенный уже роет носом землю в поисках графа Косице и, если дядя еще не успел перебраться на континент, рано или поздно его отыщет. Сам я мог приложить свои усилия в двух направлениях: взяться за розыски душителя или попытаться выследить банду сиятельных.

Пусть таинственным содержимым шкатулки они и не располагали, зато точно знали, что именно находилось внутри, а в таких делах информация ценится на вес золота. Кроме того, и душитель, и налетчики имели на меня зуб, а превентивное нападение в таких делах – лучший вариант обороны. Потенциальную угрозу следует устранять загодя.

Малефик или сиятельные, вот в чем вопрос.

Я даже решил кинуть монетку, но передумал и отправился в магистрат. Сиятельных найти было несравненно проще; с них и решил начать.

Несравненно проще – так мне казалось поначалу. Задумка была отменная: установить владельца взорванного мной склада и уже через него выйти на грабителей. Примерное расположение земельного участка я знал, дело оставалось за малым – требовалось провести несколько дней в архиве, перебрать полтонны ветхих документов и, заработав аллергию на бумажную пыль, отыскать нужную информацию в самом последнем ящике, какой только вздумается открыть.

Меня такая перспектива вовсе не прельщала.

Но деньги зачастую творят самые настоящие чудеса, так? Ста франков с лихвой хватило, чтобы один из сообразительных клерков согласился подобрать для меня нужные документы уже к вечеру. Выторговав в случае успешного завершения поисков еще полсотни, молодой человек удалился в архив, а я вновь вышел на улицу и задумался, чем занять себя до конца дня.

Можно было счесть свою работу частного сыщика выполненной и со спокойной совестью отправиться на обед или прогуляться по городу, наслаждаясь праздным бездельем, но возвращаться в особняк с трупом на леднике не хотелось, а от моциона по набережной Ярдена пришлось отказаться из-за боли в отбитой ноге. Трость спасала от хромоты, но и только.

Альберт Брандт ждал меня к шести, Рамон Миро наверняка еще отсыпался перед выходом на службу, и как-то неожиданно я понял, что заняться мне в общем-то и нечем.

Странное ощущение. Я к такому не привык.

Постояв немного на ступенях магистрата, я спустился на тротуар и вскочил в паровик, ехавший по направлению к Ньютонстраат.

У меня оставалось еще одно дело, неприятное и отчасти даже опасное, но тянуть с ним не стоило, наоборот – чем раньше катнуть в этом направлении пробный шар, тем выше окажутся шансы на успех.

В Ньютон-Маркт я заходить не стал, от площади Ома направился прямиком в «Синий страус».

У каждого подразделения полиции метрополии были свои излюбленные места. Постовые пропадали после смены в окрестных рюмашечных, безымянных, но всякий раз непременно одних и тех же; сотрудники сыскной полиции предпочитали выпивать в «Винте Архимеда», местом сбора канцелярских клерков служила кофейня «Зеленая фея». В «Синем страусе» собирались сыщики Третьего департамента.

Заведение это считалось одним из самых спокойных во всем Новом Вавилоне, и я искренне надеялся, что умиротворяющая атмосфера удержит моего собеседника от рукоприкладства. Угодить за решетку из-за драки с полицейским инспектором было бы чертовски неприятно.

Ресторан «Синий страус» занимал первые два этажа углового здания на пересечении Ньютонстраат и бульвара Ампера. Внешне оно ничем примечательным не отличалось, и даже страус на вывеске был благородного темно-синего оттенка полицейского мундира. Внутри играла музыка, тянулись к потолку пальмы в кадках, пахло дорогим табаком. Третий департамент умел отдыхать со вкусом.

Метрдотель учтиво улыбнулся и уточнил:

– Вы заказывали столик?

– Меня ожидает старший инспектор Моран, – слукавил я. – Он уже здесь?

– Здесь, – подтвердил метрдотель. – Вас проводить?

– Будьте так любезны.

Бастиана Морана мое появление не порадовало. Совсем.

Перед ним стоял нетронутый фаршированный рябчик в ананасовой подливе; старший инспектор посмотрел сначала на аппетитное блюдо, затем перевел взгляд на меня и, без сомнения, пришел к выводу, что мы с рябчиком категорически не сочетаемся друг с другом.

– Не беспокойтесь, Бастиан, надолго вас от трапезы не отвлеку, – улыбнулся я, усаживаясь за стол.

– Будете что-то заказывать? – уточнил метрдотель.

– Нет, не будет, – за меня ответил старший инспектор, а когда нас оставили наедине, поджал губы. – Знаете, виконт, вы последний человек, которого я рассчитывал сегодня здесь встретить.

– Жизнь полна неожиданностей, – пожал я плечами.

– Зашли испортить мне аппетит?

– Вовсе нет. Хочу оказать услугу.

Бастиан Моран отложил нож и вилку, промокнул губы салфеткой и кивнул:

– Слушаю вас. – Он явно надеялся избавиться от меня прежде, чем успеет остыть рябчик.

Я достал из внутреннего кармана полицейский отчет и передал собеседнику.

– Откуда это у вас? – озадачился Бастиан Моран, наскоро просмотрев листы.

– Неверный вопрос, – покачал я головой. – Спросите лучше, как копия полицейского отчета попала к налетчикам.

– Полагаю, у новоиспеченного частного сыщика ответа на этот вопрос нет, – резонно отметил старший инспектор и хлопнул ладонью по столу. – Спрашиваю еще раз: откуда у вас это?

– На меня было совершено нападение, – ответил я, не покривив особо душой. – В ходе стычки кто-то из преступников растерял листы.

– А сами они? – уставился на меня старший инспектор немигающим взглядом удава.

– Скрылись. Иначе зачем бы я обратился к вам?

– А зачем вы обратились ко мне, виконт?

Я окинул взглядом светлый зал с огромными окнами от пола и до потолка, танцплощадкой и сценой для оркестра, потом закинул ногу на ногу и спокойно произнес:

– В Ньютон-Маркте завелась крыса, старший инспектор. Думаю, в ваших интересах ее отыскать.

Бастиан Моран свернул доклад в трубочку и постучал им о край стола.

– Вам-то что с того, виконт? – и он ядовито улыбнулся. – Помимо желания посодействовать свершению правосудия, разумеется?

– Ожидание удара в спину не способствует обретению душевного равновесия.

– Желаете решить проблему чужими руками? Или намекаете на мою причастность к этому досадному инциденту?

– Такая мысль приходила мне в голову, – кивнул я и сменил тему: – Полагаю, вам известно о вчерашних событиях в китайском квартале?

– Хвастаться изволите?

Я выложил на стол круглую пулю десятого калибра, в алюминиевую оболочку которой явственно вдавились пальцы душителя.

– На металле – отпечатки душителя, который удавил Аарона Малка.

Старший инспектор помрачнел на глазах.

– Откуда у вас эта пуля, виконт? – потребовал он ответа.

– Я работаю, а не просиживаю штаны в кабинете, – улыбнулся я, поднимаясь на ноги, пожелал собеседнику приятного аппетита и отправился на выход.

Бастиан Моран остался за столом, но на фаршированного рябчика он смотрел теперь без всякого интереса. У меня даже на душе потеплело.

Выйдя на крыльцо, я смерил взглядом видневшуюся вдалеке громаду Ньютон-Маркта, достал жестянку с леденцами, закинул в рот апельсиновый. Облака неслись по небу белесыми косматыми обрывками, свежий ветер прогнал из города смог и печной дым, и дышалось сегодня на удивление легко, даже несмотря на поднимавшиеся от земли испарения.

Я постоял, наслаждаясь приятной кислинкой, потом махнул рукой катившему через перекресток извозчику и велел ехать к городской библиотеке.

На месте сунул загорелому до черноты мужичку пару монет, но в храм знаний заходить не стал и вместо этого поднялся на террасу соседнего кафе. Перед глазами стоял рябчик с ананасовой подливой, и одними только леденцами голод было не унять. Требовалось нечто более существенное.

К тому же привлекала сама мысль просто посидеть в плетеном кресле и ничего, абсолютно ничего какое-то время не делать. Забыть обо всех делах и заботах и просто выпить чашечку кофе в самый разгар рабочего дня.

Это ли не мечта?

Я заказал кофе по-венски, пару бельгийских вафель и мороженое с кленовым сиропом, откинулся на спинку стула и понял, что мне категорически не хватает свежей прессы. Без газеты образ скучающего бездельника был неполон, а купленный до этого номер «Атлантического телеграфа» я где-то забыл.

Выглянув на улицу, я прищелкнул пальцами, и рядом немедленно оказался паренек со стопкой газет, из сумки на его боку торчали сатирические журналы.

– «Атлантический телеграф», – попросил я, решив ознакомиться с последними новостями.

Малец протянул запрошенную газету, получил монету в десять сантимов и зашагал по улице, громогласно оповещая прохожих:

– Штормовое предупреждение! Надвигается ураган! Отменены полеты дирижаблей на материк! Подрыв анархистами полицейского броневика! Читайте подробности! Кровавая акция и штормовое предупреждение!

Я вернулся за стол и принялся листать газету в ожидании заказа, но ничего нового по Прокрусту в газете не оказалось, по-прежнему одни лишь слухи и сплетни. Ньютон-Маркт упорно хранил молчание.

Принесли кофе, вафли с хрустящей корочкой и два шарика пломбира, политые кленовым сиропом. Я без всякой спешки перекусил, пролистал газету – ураган ожидался со дня на день, а потом просто сидел и пил кофе.

Но уже не бездельничал, нет. Обдумывал дальнейшие действия и просчитывал возможные ходы оппонентов. Нападения малефика-душителя в ближайшее время опасаться не приходилось – зачем я ему? – а вот банда сиятельных была настроена всерьез. И совсем не обязательно, что грядущая активность Бастиана Морана заставит их залечь на дно. Он и сам может работать на них.

Паранойя? Вовсе нет. Разбитый затылок и ожоги от ударов электрическим током на руках и ногах ясно свидетельствовали о том, что до настоящей паранойи в моем случае еще очень и очень далеко. Так, легкое недоверие к окружающим.

Я расплатился и направился в библиотеку, там потратил какое-то время на оформление читательского билета и принялся листать подшивки старых газет. Искал любое упоминание о мертвецах с характерными отметинами на шее, но в криминальной хронике за последние пять лет о подобных случаях не упоминалось. Елизавета-Мария оказалась права – вампиры обходили Новый Вавилон стороной. А если нет, то чертовски хорошо прятали следы своих злодеяний.

Убив впустую несколько часов, я бросил взгляд на циферблат хронометра и заказал несколько книг по становлению Второй Империи. Но меня ждало разочарование: хоть о великих братьях Ри, императоре Клименте и Эмиле, его бессменном канцлере, и был написан не один десяток пухлых томов, ничего полезного из них почерпнуть не получилось.

Везде излагались те или иные вариации официальной версии о поднявших восстание против тирании падших борцах за свободу и справедливость, и если личность императора еще становилась предметом всесторонних биографических исследований, то младший брат всегда оставался в тени старшего. Даже на посту канцлера он являлся не слишком публичным человеком, а после скоропостижной кончины о великом герцоге Аравийском и вовсе просто забыли. Полагаю, не последнюю роль в этом сыграла неприязнь со стороны вдовствующей императрицы.

Одно можно было сказать совершенно точно: из тех, кто наряду с братьями Ри принимал участие в восстании, в живых остались считаные единицы. Их поколение ушло. Заставших Эмиля Ри на посту канцлера было несравненно больше, но вряд ли мне удалось бы отыскать кого-либо, посвященного в его тайны.

А с алюминиевой шкатулкой с руной молнии на крышке точно была связана какая-то страшная тайна.

«Из уважения к Эмилю Ри…»

Какого черта тот сиятельный имел в виду?

Какое еще уважение? При чем здесь это?

И я отправился в магистрат, так и не найдя ответов на мучившие меня вопросы.


Приехал в магистрат уже к закрытию. Прошел в вестибюль, огляделся в поисках подмазанного мной клерка и был неприятно удивлен кислым выражением его смазливой мордашки.

– Увы, господин Орсо, – вздохнул молодой человек, – ничем не смогу помочь…

– Послушайте, любезный! – Я ухватил его за руку и притянул к себе. – Наша договоренность взаимовыгодна, не стоит все усложнять!

– Я проверил архив, – лихорадочно зашептал в ответ перепуганный клерк. – Это выморочное имение, можете сами убедиться!

– Где документы?

Молодой человек оправил сюртук и указал на одну из дверей.

– Прошу за мной, – произнес он официальным тоном.

Мы прошли в кабинет, там клерк юркнул за конторку, раскрыл пыльную папку и развернул ее ко мне.

Я быстро убедился, что речь в документах ведется о нужном мне имении, а последний его собственник и в самом деле умер еще полвека назад, и с нескрываемым недоумением посмотрел на чиновника:

– Как такое может быть?

– Не знаю, – развел тот руками. – Про этот земельный участок просто забыли!

– Такое разве бывает?

– В те годы и не такое случалось.

– Возможно. – Я записал в блокноте адрес своего поверенного, вырвал листок и протянул собеседнику. – Если удастся что-то разузнать, буду признателен.

– Всенепременно, – кивнул клерк, пряча бумажку в карман.

И я вышел на улицу ни с чем.

В город уже прокрались сумерки, на примыкавших к магистрату улочках фонарщики зажигали фонари. Тучи на фоне темнеющего неба казались вырезанными из черной бумаги. Гулко прогрохотал через площадь паровик, прокатила пара экипажей и полицейский броневик.

Я проводил его пристальным взглядом и отправился в «Прелестную вакханку».

Настроение для похода в цирк было неподходящее, но Альберт Брандт точно не простит, если по моей вине пропадет драгоценная контрамарка.

### 4

Когда поднялся к поэту, тот в одном исподнем стоял перед зеркалом и брился, время от времени окуная бритву в таз с мыльной водой на табурете. Вечерний наряд лежал на диване, в стакане на столе красовалась свежая гвоздика для петлички. И надо ли говорить, что лакированные штиблеты за дверью слуги начистили так, что было больно глазам?

– Лео! – обрадовался моему появлению Альберт. – Ты как всегда пунктуален до невозможности! Извозчик подъедет через пять минут.

– Ты заказал экипаж?

– Это же светское мероприятие! – хмыкнул поэт. – Опоздать или прийти пешком – моветон.

– Как скажешь, – усмехнулся я, опускаясь на оттоманку.

– Я по такому поводу даже побрился самолично! – похвастался поэт, вытирая щеки полотенцем.

– Руки в кои-то веки не трясутся?

– Ты злой и невоспитанный, – укорил меня Альберт, взял костюм и ушел за ширму переодеваться. – Какие новости? – крикнул он уже оттуда.

– Объявлено штормовое предупреждение, ожидаются ливневые дожди и грозы.

– Разве это новости? – фыркнул поэт. – Что слышно о Прокрусте? Кого он еще прикончил? Я сегодня работал весь день, даже на улицу не выходил.

– Прокруст мертв, – оповестил я приятеля.

– Брось, Лео! – не понял меня тот. – Если б ты знал, какой мне посулили гонорар за поэму о нем, то обзавидовался бы.

Я пощупал распухшее от купюр портмоне и рассмеялся.

– Это вряд ли.

– Да ну тебя! – отмахнулся Альберт, выходя из-за ширмы одетый с иголочки. – И забери уже свой бильярдный шар, на кой черт ты его вообще сюда притащил?

– Предлагаешь отнести его в цирк?

– Да хоть выкинь, мне-то что?

– Не ворчи как старый дед, – отшил я приятеля и спросил: – Не собираешься надеть плащ?

Альберт выглянул в окно, оценивающе посмотрел на небо и согласился:

– Да, плащ не помешает.

– Штормовое предупреждение!

Мы покинули апартаменты и спустились на первый этаж, а вскоре к варьете подъехал заказанный поэтом экипаж.

– В старый цирк! – объявил Альберт, и нас повезли по узеньким улочкам греческого квартала, темным и пока еще немноголюдным.

Сгустились сумерки, небо окончательно затянули облака, а ветер усилился и посвежел. К вечеру заметно похолодало.

Уличное движение к этому времени было уже не очень интенсивным, поэтому до сквера у набережной Ярдена, посреди которого возвышалось круглое здание старого цирка с каменным куполом и входами-арками, домчались за десять минут.

Людей здесь собралось – не протолкнуться.

В свете фонарей почтенная публика фланировала по аллеям сквера и набережной, кто-то спрашивал лишний билетик, кто-то продавал вовсе не лишние билетики втридорога. За порядком присматривало сразу несколько нарядов конной полиции, у загородок перед входом в здание цирка маячили синие мундиры констеблей.

– Сегодня аншлаг, – отметил я, выбираясь из экипажа.

– Спекулянты озолотятся, – подтвердил Альберт.

Мы вошли в сквер и зашагали мимо многочисленных тележек и лотков уличных торговцев, предлагавших зрителям подкрепиться перед представлением.

– Перекусим в буфете, – решил поэт.

Я спорить не стал. Посещение буфета – это традиция. Сходить в цирк или театр и не заглянуть в буфет – моветон.

Проклятье! До чего же привязчивое словечко!

Встав на краю площади, я окинул взглядом каменную громаду цирка и поежился.

– Да, у меня от этого места тоже мурашки по коже, – кивнул Альберт. – Жуткие вещи творились здесь раньше. Жуткие.

Ходили слухи, что при падших далеко не все зрители возвращались после представлений домой, и хоть документальных подтверждений подобных случаев не сохранилось, истории эти щекотали нервы не одному поколению горожан. Лет тридцать назад власти даже выстроили новое здание цирка – светлое, воздушное и просторное, а на прежнем месте с тех пор выступали только заезжие коллективы и независимые труппы.

Я этим слухам особого внимания не придавал, просто ощущалось в воздухе нечто непонятное, только и всего. Отголоски стародавних страхов? Быть может, и так.

– Экстренный выпуск! Прокруст мертв! – заголосил вдруг сновавший меж людей мальчишка со стопкой газет. – Покупайте экстренный выпуск! Неоспоримый факт: Прокруст застрелен в китайском квартале!

Альберт Брандт немедленно приобрел свежий номер «Столичных известий»; тот состоял лишь из пары листов и целиком и полностью был посвящен легендарному убийце. Поэт в свете газового фонаря прочитал передовицу и выругался:

– Будь я проклят, Лео! Он мертв!

– Я же тебе об этом и толковал, – усмехнулся я со значением.

Поэт уловил недосказанность и уставился на меня с явным неодобрением.

– Я думал, ты говорил о… – из деликатности он не стал упоминать о моем отце, а значит, разозлился не столь уж и сильно, – о прежних временах! Не о новом убийце!

– Я сказал то, что сказал.

– Здесь написано, Прокруста застрелили полицейские при исполнении.

– На месте главного инспектора было бы по меньшей мере глупо утверждать иное.

– Так понимаю, без твоего участия не обошлось?

Я кивнул.

– Рассказывай! – потребовал поэт, огляделся по сторонам и сразу поправился: – Нет, постой! Идем в буфет!

– Внутрь еще не пускают, – подсказал я, но толпившиеся перед цирком зрители Альберта нисколько не смутили.

Он решительно двинулся вперед, без особого труда протолкнулся к широким каменным ступеням, а там откашлялся, прочищая горло, и голосом низким и хриплым потребовал:

– Пропустите!

И люди, не до конца отдавая отчет в своих действиях, начали расступаться. Нам не приходилось ругаться и с боем прорываться вперед, талант моего товарища с легкостью воздействовал на зрителей и прокладывал путь через толпу.

С охраной этот номер не прошел бы. Да Альберт не стал и пытаться, за подобные фокусы вполне можно просидеть все представление в соседнем полицейском участке.

– Управляющего, будьте добры! – попросил поэт, и если в его рокочущем голосе и проскользнула нотка приказа, констебли ничего не заметили, а один из швейцаров вдруг сорвался с места и бросился исполнять просьбу сиятельного.

Толпа вокруг с недовольным видом зашумела, тогда Альберт помахал в воздухе контрамарками, давая понять, что мы вовсе не собираемся воспользоваться связями и пройти внутрь без билетов.

– Спокойствие, господа, только спокойствие! – объявил он непринужденно и добродушно. – Я намереваюсь сегодня исполнять комические куплеты, а мой друг пробуется на роль чечеточника!

Вокруг рассмеялись, и, когда управляющий распорядился запустить нас внутрь, никто вслед и худого слова не сказал.

– Господин Брандт! – Служащий цирка обнял поэта и дружески похлопал его по спине. – Чертовски рад встрече, но, к превеликому сожалению, вынужден вас оставить. Столько дел! Столько дел!

– Поговорим позже, – небрежно кивнул Альберт.

Я дождался, когда мы останемся наедине, и толкнул приятеля в бок.

– Чечеточник, значит?

– Ну, трость у тебя есть, – легкомысленно отмахнулся тот и зашагал через завешанный старыми афишами вестибюль. – Поспешим же, мой юный друг, пока за нами не хлынула алчущая развлечений толпа!

Я двинулся следом и невольно вздрогнул, когда Альберт резко обернулся и спросил:

– Чувствуешь? Цирком пахнет! Цирк – это особый мир, Лео! Цирковые не такие, как мы с тобой, это особый народ, удивительный!

Я воодушевления приятеля нисколько не разделял. В свое время отец вел дела одного средней руки импресарио, и мне довелось вдоволь наобщаться с этими самыми цирковыми. Встречались среди них и хорошие люди, и откровенно дрянные, в целом же воспоминания остались не из приятных.

– Ты бывал когда-нибудь за кулисами? – уточнил поэт, шагая через вестибюль.

– Доводилось, – подтвердил я, не став говорить, что как-то пару месяцев жил в этом самом здании и даже принимал участие в подготовке к выступлениям.

– Удивительный мир! – Альберт прошел в буфет, заказал чашку кофе, рюмку коньяка и посыпанный сахаром лимон, потом поторопил меня: – Ты рассказывай, Лео, рассказывай.

Я попросил принести газированной воды с грушевым сиропом и порцию пломбира с орехами и поведал приятелю о вчерашней стычке с оборотнем в китайском квартале.

– Александр Дьяк – это просто находка, – заявил под конец. – Даже не знаю, что бы делал без его помощи!

– Александр – голова, – согласился со мной Брандт, потом с укоризной спросил: – Но, Лео, почему ты не рассказал мне всего этого раньше?

– Я боялся.

– Боялся?

– Ну да, – подтвердил я, отодвигая от себя пустую тарелку. – Боялся лишить тебя вдохновения. Ты же сам говорил на днях…

– Лео, ты нехороший человек, – вздохнул Альберт Брандт, различив прозвучавшую в моих словах издевку.

В этот момент послышался людской гул, зрители начали быстро заполнять цирк.

Я допил газированную воду и усмехнулся:

– Так понимаю, твоя дама сердца вечером занята?

– Да, она не смогла пойти, – подтвердил поэт с мечтательной улыбкой, – но я сегодня с ней уже виделся и подарил огромный букет тюльпанов. Она без ума от цветов.

– Как оригинально!

– Лео, сарказм тебе не идет, – поморщился поэт, опрокинул в себя остававшийся в рюмке коньяк и предложил: – Идем?

– Идем, – кивнул я, поскольку уже прозвенел второй звонок.

И, прихватив программку и пару театральных биноклей, мы отправились искать наши места.

Как оказалось, неведомый мне благодетель выделил поэту целую ложу, поэтому разместились мы с комфортом и на занимавшую обычные места публику посматривали с нескрываемым превосходством.

– «Лунному цирку» пять веков, представляешь? – сообщил Альберт, раскрыв программку. – Изначально они выступали в Новом Вавилоне, но последние триста лет колесят по Европе. Некоторые номера не менялись со дня основания!

– Очень познавательно, – фыркнул я, рассматривая сцену и ряды сидений, большей частью уже заполненных зрителями.

Засыпанная опилками круглая арена традиционно располагалась в самом центре просторного помещения, свод купола уходил ввысь, ни окон, ни фонарей там не было, и тросы терялись в полумраке.

– Всегда любил узнавать что-то новое, – пожал плечами поэт.

– Всегда любил узнавать что-то полезное, – парировал я.

– Ты скучный, Лео!

– А ты зануда.

– Надо было взять коньяка, – вздохнул поэт, и тут раздался третий звонок.

Потом выступал конферансье, играл сессионный оркестр, кривлялись клоуны – рыжий и белый, фокусник доставал из цилиндра кроликов и голубей, исчезала из закрытой коробки миловидная девица, перекидывались горящими булавами жонглеры. Ничего необычного, все как всегда.

Но скучал я лишь до тех пор, пока не начался номер воздушных гимнастов. Они выступали без страховок и натянутой над ареной сетки, но выделывали при этом под куполом такие фортели, что я просто замер с открытым ртом.

Гимнасты летали. Действительно летали, ежесекундно нарушая закон всемирного тяготения, и в былые времена неминуемо схлопотали бы обвинение в колдовстве. А так люди просто замирали от ужаса; зал то взрывался аплодисментами, то накрывал меня волнами восторженного страха. Иногда казалось, что кто-то из артистов срывается и камнем падает вниз, но всякий раз под рукой в самый последний момент оказывалась трапеция или же его перехватывал идеально рассчитавший время напарник.

Одно только это представление стоило выхода в цирк.

– Поразительно! – вздохнул Альберт Брандт, когда гимнасты раскланялись и убежали за сцену.

Я был вынужден с ним согласиться. Ничего подобного мне видеть еще не доводилось.

Вновь вышел конферансье и объявил:

– А теперь перед почтенной публикой выступит виртуоз научного гипноза маэстро Марлини!

Музыка смолкла, и на арену с важным видом прошествовал импозантной наружности господин лет сорока – сорока пяти, седовласый и смуглолицый. В отличие от большинства фокусников, маэстро вышел не во фраке, а в обычном деловом костюме, но в остальном от цеховых правил отступать не стал. Начал с простеньких трюков, угадывая мысли и заставляя людей припоминать давно забытые события, и только потом ассистенты стали выносить реквизит.

– Нужен человек из зала! – объявил маэстро, когда меж двумя стойками протянули трос.

В добровольцах недостатка не было, пришлось даже кидать жребий.

– Попробуйте пройтись по канату, – предложил фокусник нескладному господину с немаленьким пивным животом. – Не бойтесь, это очень просто.

Доброволец попытался и уже на втором шаге ожидаемо спрыгнул с начавшей раскачиваться под ногами веревки, благо та была натянута всего лишь на высоте середины бедра.

– А ведь это просто! – объявил маэстро Марлини, и в подтверждение этих слов на арену вернулся один из гимнастов; он с издевательской легкостью прошелся по веревке, раскланялся публике и убежал за кулисы.

– Человек способен на большее, достаточно просто высвободить скрытые резервы! – выкрикнул гипнотизер, когда смолкли крики и смех. – Мозг – это уникальный инструмент, далеко не все используют и четверть его возможностей!

Зрители вновь рассмеялись, а фокусник достал из жилетного кармана часы и принялся раскачивать их на цепочке перед лицом покрасневшего от смущения добровольца.

– Три! Два! Один! – громко отсчитал маэстро и потребовал: – На канат!

Нескладный господин спокойно ступил на провисшую веревку, уверенно дошел по ней до противоположной стойки; затем вернулся назад, а когда гипнотизер резко щелкнул пальцами, выводя из транса, враз растерял всю свою уверенность и едва не растянулся, спрыгивая вниз.

– Вуаля! – объявил маэстро Марлини, отпустил потрясенного ничуть не меньше зрителей добровольца и вызвал следующего: – Ну, кто еще сомневается в силе человеческого разума?

На этот раз ассистенты принесли две подставки, на одной лежали три крупных апельсина, на другой – войлочные шары такого же размера.

– Сразу спрошу – умеете ли вы жонглировать? – обратился гипнотизер к скептически настроенному старичку, судя по бравому внешнему виду – отставному военному.

– Не умею, – посмеиваясь, ответил тот.

– Сейчас мы это исправим. – Фокусник взял апельсины и начал поочередно подбрасывать в воздух, перекидывая из руки в руку. – Смотрите и запоминайте!

– Старого пса новым трюкам не выучить, – покачал головой доброволец, но маэстро продолжал жонглировать апельсинами, и как-то незаметно старик отрешился от реальности настолько, что по первому требованию закрыл глаза и довольно ловко повторил немудреный трюк фокусника.

– Думаете, это все? – обвел взглядом притихший зал маэстро Марлини. – Вовсе нет!

Он облил войлочные шары жидкостью для растопки и чиркнул спичкой по боковине коробка; немедленно взвилось бесцветное пламя.

Старик как заведенный подбрасывал, подбрасывал и подбрасывал апельсины, и даже когда один из помощников фокусника перехватил плоды и убрал их на подставку, его руки продолжали двигаться, словно не случилось ничего необычного.

Кто-то рассмеялся, и маэстро Марлини приложил палец к губам, а его натянувший перчатки ассистент вдруг ухватил горящие шары и перекинул их погруженному в транс добровольцу. Тот подмены не заметил и начал жонглировать ими, как жонглировал ранее апельсинами. Зал так и ахнул.

– Боль у нас в голове, – заявил тем временем гипнотизер. – Но способности разума и тела безграничны! Никакой мистики, никакой магии! Одно лишь научное знание! – Он оглянулся на жонглера и с улыбкой продолжил: – Мы неоправданно обделили вниманием наших очаровательных дам. Найдется ли среди зрительниц отважная госпожа…

Прежде чем он успел продолжить, на арену вышла стройная девушка, и у меня заныло сердце. Я узнал ее. К фокуснику подошла Елизавета-Мария фон Нальц, дочь главного инспектора и любовь всей моей жизни.

– О! Ценю в людях решительность, прекрасная мадемуазель! – рассмеялся маэстро Марлини, поцеловал ей ручку и ловко стянул перчатку с тонкой девичьей кисти. – Никаких фокусов! – объявил он и провел рукой перед лицом Елизаветы-Марии, а потом вдруг проткнул ее ладонь длинной спицей.

Все так и ахнули, а я и вовсе вскочил с места.

– Сядь, – дернул меня обратно Альберт. – Успокойся, я уже видел этот номер.

Номер? Спица пронзила руку насквозь!

Мне сделалось дурно.

– Боль в наших головах! – наставительно повторил гипнотизер, осторожно вытащил спицу и отработанным до автоматизма щелчком пальцев развеял транс.

Елизавета-Мария с изумлением осмотрела свою ладонь, чмокнула фокусника в щеку и поспешила на свое место.

– Вот видишь, – флегматично заметил Альберт Брандт. – Фокус!

В этот момент шестеро подсобных рабочих вынесли на сцену длинные носилки, засыпанные раскаленными углями. Верхний свет притушили, импровизированная дорожка отливала в полумраке недобрым алым свечением. Брошенный на угли бумажный листок быстро почернел, свернулся и загорелся.

– В зале могут быть подсадные акробаты и жонглеры, а мадемуазель, не исключено, относится к тем уникальным людям, что не чувствуют боли вовсе, но угли – это другое дело. Надеюсь, никто не подумает, будто я специально выписал для этого номера индийского йога?

Зал ответил смехом, но как-то неуверенно. Все ждали кульминации.

– Есть добровольцы? Нужны два человека! – повысил голос маэстро Марлини. – Не беспокойтесь, мы оплатим лечение!

На этот раз рассмеялись зрители совсем уж нервно.

В итоге на сцену вышли двое: рослый юноша в потрепанном костюме с задних рядов и манерный коротышка с напомаженными волосами из центра зала. Подсадных йогов в них нельзя было заподозрить при всем желании.

– Тысяча франков! – объявил маэстро Марлини молодому. – Тысяча франков, если дойдете до конца! И сто за попытку!

Юноша без колебаний стянул поношенные ботинки и носки, подвернул штанины и подошел к раскаленной дорожке.

– Вперед! – разрешил гипнотизер. – Начинайте, прошу вас!

Молодой человек нервно поежился, но все же шагнул на угли. К моему удивлению, он сделал несколько шагов, все ускоряя и ускоряя темп, прежде чем соскочить на опилки и запрыгать на обожженных подошвах. К нему немедленно подскочили ассистенты фокусника, уложили на носилки и унесли за кулисы.

Воцарилась гробовая тишина.

– Ну? – повернулся маэстро Марлини ко второму добровольцу. – Вы еще готовы рискнуть? Верите ли вы в силу разума, как верю в нее я?

Коротышка судорожно сглотнул и принялся разуваться. В зале зашумели.

И вновь гипнотизер достал карманные часы. На этот раз на подготовку понадобилась минута или две, а потом франт спокойно подошел к дорожке раскаленных углей и прошелся по ней от начала и до конца.

Зрители взорвались аплодисментами, и немедленно на арену вышел конферансье.

– Антр-р-ракт! – объявил он. – Дамы и господа, после перерыва вас ожидают дрессированные хищники, чудесные фокусы и коронный номер – распиливание женщины надвое! Спешите видеть!

Но все поспешили в буфет.

Я откинулся на спинку стула и промокнул платком покрывшийся испариной лоб.

– Это всего лишь фокусы, – напомнил Альберт. – По коньяку? – предложил он и сразу махнул рукой. – Ах да! Ты же не пьешь! – и покинул ложу, тихонько насвистывая себе под нос.

Я немного посидел, затем поднялся по проходу между секторами к выходу из зала и вдруг наткнулся на спешившую по коридору Елизавету-Марию. Ее шляпка была украшена свежей розой, узкая талия перетянута кушаком, и выглядела она в скроенных по последней моде юбке, белой блузе и жакете невероятно привлекательно.

– Добрый вечер, – поздоровался я, нисколько не надеясь на узнавание, но девушка неожиданно замедлила шаг.

– Виконт Крус! – воскликнула она. – Вот так встреча! Папенька на вас чертовски зол!

– В самом деле? – пролепетал я в ответ. – Опять?

– О да! – Елизавета-Мария приблизилась и шепнула: – Никак не может простить, что вы обошли их с Прокрустом.

– Он вам рассказал?

– О том, что это вы застрелили чудовище? – улыбнулась девушка, и в ее бесцветно-светлых глазах замелькали оранжевые крапинки. – О да! Его просто распирало от досады!

Дочь главного инспектора отстранилась, и тогда я в лихорадочной попытке продолжить разговор выпалил:

– Как ваша рука?

– Рука? – удивилась Елизавета-Мария и рассмеялась: – Ах, виконт! Маэстро Марлини – просто гений! Вот, посмотрите сами!

Она протянула мне узенькую ладошку; я осторожно прикоснулся к ней и, едва сдерживая дрожь, произнес:

– Просто невероятно!

– Я была на всех представлениях маэстро, он действительно невероятен! – восхитилась девушка. – Завтра он выступает на приеме у барона Дюрера, я тоже будут там. А вы?

На званый обед к алюминиевому королю меня никто не приглашал, но я лишь многозначительно произнес:

– Даже не знаю. Сейчас веду сразу два расследования…

– Приходите непременно, виконт. Будет весело, – уверила меня девушка и поспешила по коридору.

Я снял очки и проводил ее пристальным взглядом, потом выстоял очередь, чтобы купить газированной воды с сиропом, и уселся на свободную скамью. Дали звонок, антракт закончился, а я все не мог сдвинуться с места, выбитый неожиданной встречей из колеи.

Сердце колотилось неровно-нервно, с перерывами и уколами, то и дело перехватывало дыхание. Стакан воды помог успокоиться, но возвращаться в зал не хотелось, и я остался сидеть на скамье.

Так и просидел все второе действие, а когда зрители повалили на выход, нехотя поднялся и перехватил окруженного восторженными поклонниками Альберта Брандта.

– Лео! – удивился тот. – Где ты пропадал? Я совсем тебя потерял!

– Пустое.

– Неужели это маэстро Марлини произвел на тебя столь сильное впечатление? – рассмеялся поэт. – Завтра мы с ним на пару будем развлекать гостей на приеме у барона Дюрера! – Приятель склонился ко мне и прошептал: – Увы, тебя с собой взять не могу, меня самого пригласил личный секретарь алюминиевого короля…

Я пожал плечами, нисколько по этому поводу не расстроившись.

Пусть я и покривил душой, говоря о расследовании сразу двух преступлений, но на прием Елизавету-Марию наверняка будет сопровождать жених, и что мне – смотреть на них и кусать с досады локти? Не хочу.

– Ты сейчас домой? – спросил я поэта.

Альберт Брандт обернулся к ожидавшим его поклонникам и покачал головой:

– Нет, не думаю.

– Тогда до завтра.

– Прием намечен на четыре часа, – предупредил поэт, – во второй половине дня меня не будет.

– Значит, до послезавтра, – улыбнулся я. – В первой половине дня не будет меня.

Мы распрощались; Альберт повел поклонников своего творчества в ближайшее питейное заведение, а я вышел на улицу, встал на верхней ступени цирка и тяжело оперся на трость. Просто стоял и любовался черной гладью Ярдена, где отражались освещавшие набережную фонари.

– Какая неожиданная встреча! – раздалось вдруг за спиной.

Я обернулся и оказался лицом к лицу со стройным господином в длиннополом плаще и с небрежно намотанным на шею белым кашне.

Бастиан Моран, чтоб его разорвало!

Но спрашивать, какого черта понадобилось от меня Третьему департаменту, я не стал. Вместо этого язвительно улыбнулся:

– Воистину говорят: мир тесен, старший инспектор!

Бастиан Моран заломил в притворном удивлении крутую бровь.

– Уж не послышался ли мне, виконт, сарказм в вашем голосе? – поинтересовался он. – Неужели вы полагаете, что за вами следят?

– Вы не похожи на любителя цирковых представлений.

– И не являюсь тем, кто бездумно тратит людские ресурсы на слежку за столь предсказуемым господином, как вы, – отметил старший инспектор. – Памятуя о вашей дружбе с неким поэтом, я и без того знал, где вас искать. Как проводит время ваш талантливый друг, ни для кого не секрет.

– Вы искали меня по какой-то конкретной причине? – вычленил я из реплики собеседника самую суть. – Неужели арестовали сообщника грабителей?

– Не арестовали, – спокойно ответил Бастиан Моран. – Пока не арестовали, – добавил он, осмотрелся и предложил: – Пройдемся по набережной?

Я отказываться не стал. Мы покинули расходившихся после представления зрителей и зашагали по освещенному газовыми фонарями берегу реки.

– Когда последний раз вы видели дядю, виконт? – спросил вдруг старший инспектор.

– Что-то случилось? – остановился я, опираясь на трость.

– Отвечайте на вопрос! – потребовал Бастиан Моран, враз растеряв всю свою любезность.

Я поморщился и неуверенно произнес:

– С графом я последний раз общался в день налета на банк, старший инспектор.

– А после этого?

– Нет, – покачал я головой. – Пытался с утра дозвониться, но оказалась повреждена линия. Пришлось разговаривать с его поверенным. А что случилось?

Бастиан Моран достал пачку «Честерфилда», закурил и посмотрел на реку.

– На имение вашего дяди сегодня ночью совершено нападение.

– Что с графом? – сразу спросил я.

– Исчез, – коротко ответил старший инспектор. – Вероятно, в момент нападения он отсутствовал дома.

– Экая незадача, – недобро пошутил я и махнул рукой. – Не обращайте внимания, накипело.

– Учитывая имеющиеся между вами разногласия, виконт, я обязан спросить, как вы провели эту ночь.

На миг мне стало не по себе.

– Вы подозреваете меня? В самом деле?

– Мы отрабатываем все версии.

Я рассмеялся:

– На этот раз мне повезло с алиби. Полночи сдавал останки Прокруста сыщикам в китайском квартале.

Бастиан Моран кивнул и ожидаемо уточнил:

– А вторую половину ночи?

– Поехали с Рамоном ко мне. Поднялись на вершину Кальварии, смотрели на город. Приходили в себя. Не каждый день убиваешь легенду, знаете ли, – выдал я заранее согласованную с приятелем ложь и улыбнулся. – И хоть вы можете заподозрить Рамона в желании снабдить меня фальшивым алиби, добраться до загородного имения дяди я никак не успевал при любом раскладе.

– Полагаю, вас не было среди пассажиров ночного поезда, следовавшего в том направлении?

– Нет, старший инспектор, меня среди них не было.

Бастиан Моран последний раз затянулся и выкинул окурок в чугунную урну.

– Хорошо, – непонятно чему кивнул он и замолчал.

– Разрешите вопрос, – произнес тогда я. – Что случилось? Неужели опять неуловимая банда налетчиков?

– Почему вы так решили, виконт?

– Не верю в совпадения.

– Налетчики там побывали совершенно точно, – подтвердил Бастиан Моран. – Отпечатки протектора в грязи у ворот совпадают с теми, что мы сделали ранее.

Я кивнул и отвернулся к реке. По мосту через Ярден ползли огонечки экипажей, развозивших зрителей после представления, и мне вдруг захотелось оказаться в одном из них. Не играть в кошки-мышки с представителем всемогущего Третьего департамента, а ехать домой, к семье или друзьям.

Но мимолетная слабость прошла сама собой, я вздохнул и спросил:

– И теперь вы полагаете, что дядя как-то связан с налетом на банк?

– Я ничего не полагаю, – отмахнулся Бастиан Моран, натягивая лайковые перчатки. – Меня больше интересует чек на десять тысяч франков, выписанный вашим дядей на предъявителя. Как вы заполучили его, виконт?

– Мэтр нажаловался? – усмехнулся я, нисколько этим обстоятельством не удивленный и совершенно точно не напуганный и не выведенный из равновесия. Мне было все равно.

– Нет, – качнул головой старший инспектор, – случайно узнал о поданном вами иске. И знаете, я тоже не верю в совпадения, виконт. На имение вашего дяди нападают, а на следующий день появляется чек на столь крупную сумму.

– Чек был предъявлен к оплате задолго до этого прискорбного происшествия.

– И все же, виконт, откуда он у вас?

Я глубоко вздохнул и задумался, не послать ли докучливого полицейского к черту. Решил, что еще не время, и пожал плечами:

– Граф выписал этот чек для меня в нашу прошлую встречу.

Бастиан Моран многозначительно хмыкнул и попросил:

– Продолжайте.

– Мы заключили сделку: дядя выписывает чек, а я не беспокою его судебными исками по поводу наследства остаток этого года и весь следующий.

– Граф выигрывал тридцать тысяч франков, – продемонстрировал старший инспектор осведомленность о моих финансовых делах, – что получали вы?

– Быстрые деньги.

– И только? Вы получили лишь четверть от потенциального дохода. Это не слишком умно, на мой взгляд. Было что-то еще?

Я подтвердил:

– Было. Эти деньги я собирался потратить на выкуп собственных долгов. Дядя объявляет меня самозванцем, Исаак Левинсон предлагает кредиторам десять центов с каждого франка…

– И деньги остаются в семье? – улыбнулся Бастиан Моран. – Все довольны?

– Не слишком этично, но закон мы не нарушали.

– И что же пошло не так?

– Получить наличные по чеку должен был Аарон Малк, помощник Левинсона. Но сначала на банк напали грабители, потом Прокруст убил самого Левинсона, а Малк исчез с моими деньгами!

– Так вот почему вы искали его! – сообразил старший инспектор, которого вполне убедила логика рассказанной мной истории.

– Дальше вы знаете, – отвернулся я, дабы скрыть невольную улыбку. – Малка мы нашли уже мертвым, до приезда полиции я обыскал тело и обнаружил чек с отметкой об отказе в платеже.

– И отправились выяснять отношения с дядей? – вдруг встрепенулся Бастиан Моран.

– Вздор! – беспечно рассмеялся я. – Действуя через суд, я могу теперь из дяди веревки вить! Закон на моей стороне!

– Вот это и удивительно, – задумался собеседник. – Зачем ваш дядя пошел на столь необдуманный поступок?

– Найдете его – спросите, – пожал я плечами. – Я намереваюсь получить то, что полагается мне по праву. Этого будет достаточно.

Бастиан Моран кивнул и уточнил:

– Виконт, полагаю, Рамон Миро подтвердит ваш рассказ?

Я вновь беспечно пожал плечами:

– Спросите его.

– Всенепременно, – пообещал старший инспектор, отсалютовал мне на прощанье и зашагал по набережной. Вскоре из сквера вывернул крытый экипаж без опознавательных знаков, Бастиан Моран распахнул дверцу, ловко забрался внутрь и укатил в ночь.

Уверен, не устрой его мои ответы, и сейчас я бы катил в этой карете вместе с ним. Но нет – выкрутился, вновь обманул судьбу.

Я сделал несколько глубоких вздохов, успокаивая дыхание, напился из фонтанчика с питьевой водой и облокотился на ограждение набережной.

Как ни удивительно, при разговоре со старшим инспектором нисколько не волновался. Вообще. Все это время перед глазами стоял образ Елизаветы-Марии фон Нальц, в голове звучал ее голос, ощущался тонкий аромат духов. Он никуда не делся и сейчас, и это самым натуральным образом сводило с ума. Хотелось выть на луну или вырвать с тоски собственное сердце.

Ничего подобного я, разумеется, делать не стал. Просто стоял и смотрел на реку.

Стоял и смотрел.

Затянувшие небо облака скрыли россыпь звезд и нарождающуюся луну; теперь окутавшую город темень рассеивали лишь уличные фонари да свет витрин магазинов на противоположном берегу реки. Вдалеке светились в высоте сигнальные огни башен.

Ночью не видно грязи, ночью не видно позолоты. Ночь всех уравнивает в правах.

Она смотрит свысока и на бедных, и на богатых. Любовь не так снисходительна к чужим недостаткам.

Через мост на другой берег по-прежнему ползли огоньки экипажей, не стал бродить пешком по ночному городу и я. Более того – не желая вновь оказаться на электрическом стуле, выбирал извозчика придирчиво и нанял только третьего или четвертого из попавшихся на глаза. И даже так забрался внутрь лишь после того, как снял с предохранителя убранный в карман «Цербер».

– Площадь Бальзамо, – скомандовал извозчику.

Мы недолго поторговались, потом возница взмахнул поводьями, и лошади потащили экипаж по ночным улочкам Нового Вавилона. Я закрыл глаза и вспоминал Елизавету-Марию, аромат ее духов, мягкость ладони, голос и удивительные, завораживающие глаза.

Она помнила нескладного виконта. Она помнила!

И даже полагала, будто именно я остановил легендарного Прокруста. От этой мысли на миг даже стало совестно. Лишь на миг, ведь в любом случае у меня не было ни единого шанса. Я был ей не пара.

Не пара, только и всего.

### 5

Площадь Бальзамо чернела идеально ровной поверхностью спекшегося камня. Некогда на этом месте возвышалась тюрьма с мощными бастионами и сырыми подземельями, уходившими вниз на многие десятки метров; так было, пока в нее не перевели из замка Льва мистика и авантюриста Джузеппе Бальзамо, самозваного графа Калиостро.

До сих пор доподлинно неизвестно, обладал Бальзамо колдовскими способностями изначально или в отчаянии обратился к герцогам преисподней уже из заточения, но факт остается фактом: граф стал первым из тех, кто бросил вызов падшим и выдержал силу их гнева. Недолго, но выдержал.

Противостояние длилось два дня, в итоге тогдашние властители Нового Вавилона разрушили тюрьму до основания, а подвалы залили расплавленным камнем. Попутно под землю ушло несколько окрестных кварталов, но главным следствием того инцидента стали вовсе не разрушения; многие историки всерьез полагали, что именно пример Калиостро вдохновил на восстание братьев Ри полвека спустя.

Косвенным подтверждением этого служил тот факт, что император Климент личным распоряжением присвоил оставшейся на месте тюрьмы проплешине имя Бальзамо, хотя граф совсем не вписывался в ряд несших свет науки ученых и философов, почитаемых в империи главными двигателями прогресса.

Я этот район не жаловал. Слишком беспокойный, слишком эклектичный даже для Нового Вавилона. Старинные дома покосились, новые постройки намеренно возводили неровно изломанными, всюду под ноги попадались железные решетки, но не ливневых канализаций – внизу шла еще одна улица, на нее выходили окна просевших под землю этажей, там ходили люди, играла музыка, горели фонари.

Ближайший спуск в подземелье оказался лесенкой с оплывшими каменными ступенями. Я спустился, прижал ладонью карман с портмоне и зашагал по подземной улице решительно и уверенно.

Днем свет попадал сюда через решетки, сейчас светились витрины лавок и редкие газовые фонари. Людей хватало с избытком; большей частью – беспринципного жулья и наивных мечтателей. Чудодейственные эликсиры от непризнанных изобретателей и откровенных пройдох нисколько не отличались ни на вкус, ни на цвет; хироманты с легкостью обосновывали свои навыки научными работами античных ученых и гениев эпохи Возрождения, а гороскопы составлялись в соответствии с самыми последними астрономическими открытиями. Зевать здесь не стоило, иначе оглянуться не успеешь, как окажешься втянутыми в неприятности, купишь очищающий кровь магнитный браслет или оберегающий от сглаза амулет из метеоритного железа.

– Всеблагое электричество! – завопил неподалеку пухлый тип в белом халате с закатанными по локоть рукавами. – Научная методика изгнания бесов и снятия порчи электрическими разрядами! Всего пять франков! Не проходите мимо! Уникальная возможность!

Взмыленный ассистент усердно вращал педальный привод динамо-машины, и провода зловещего на вид кресла время от времени сверкали электрическими разрядами.

Я ускорил шаг. По доброй воле усаживаться на электрический стул не было ни малейшего желания, вдвойне странным казалось платить за это деньги.

Немного погодя гомон толпы остался позади, я свернул в неприметный проход и по узенькой лестнице спустился на уровень ниже. Свет сюда не попадал вовсе, и даже острого зрения сиятельного недоставало, чтобы нормально ориентироваться в эдаком мраке; наоборот – отблеск светящихся глаз сейчас только мешал.

Я чиркнул колесиком зажигалки, но неровный огонек загорелся и погас, а затем искры рассыпались впустую; кончился керосин. Я выругался и отправился дальше, разыскивая нужную дверь едва ли не вслепую.

Нашел, постучал, и вскоре та гостеприимно распахнулась.

– Лео, ты меня удивляешь, – покачал головой Шарль Малакар, запуская меня внутрь. – Пять лет не было ни слуху ни духу, и вдруг зачастил!

В жилище слепого рисовальщика было хоть глаз коли, и, шагнув через порог, я сразу спросил:

– У тебя есть керосин для зажигалки?

– Ты только за этим пришел?

– А сам как думаешь, Шарль?

Художник хрипло рассмеялся:

– Чей-то портрет нужен столь неотложно, что не мог подождать до утра?

Раздался шорох спички о коробок, потом вспыхнул огонек и загорелась свеча.

– Не стоит… – попытался остановить я слепого рисовальщика, но тот не стал ничего слушать, уселся за стол и принялся затачивать карандаш.

– Дело такое срочное? – повторил он свой невысказанный напрямую вопрос.

– Просто не хотел сидеть на всеобщем обозрении, – ответил я, разглядывая каморку художника.

Камин, холсты, стаканы с бессчетными карандашами на полках, мольберт, пара сундуков, стол, кровать. Больше ничего, только у кровати стоял кувшин с водой и пара обколотых кружек.

– Так это личное? – хмыкнул Шарль и подсказал: – Керосин на полке у камина.

Я принялся заправлять зажигалку, а он задумчиво пробормотал:

– Не знаю, справлюсь ли я…

– Почему нет?

– Твой талант сияет так ярко, что больно глазам, – ответил рисовальщик, и я воспринял его слова всерьез.

– А если я попробую успокоиться?

– Не думаю, что из этого выйдет толк, Лео. Дело ведь в девушке, так? Ты молод, и у тебя горячая кровь.

– Брось, Шарль! – рассмеялся я. – Я хладнокровен, как гадюка!

Художник шумно вздохнул, потом попросил:

– Думай о чем-нибудь отстраненном, нужное я возьму сам.

Тогда я улегся на кровать и уставился в потолок, на котором скользили неровные отблески свечи, но не думать о Елизавете-Марии оказалось совсем не просто.

Девушка занимала все мои мысли. Всего меня.

Заскрипел по бумаге грифель карандаша, и, не дожидаясь окрика Шарля, я начал гадать, где сейчас скрывается дядя и не найдет ли его душитель. Постепенно мысли начали крутиться вокруг шкатулки с руной молнии на крышке, затем вспомнился умирающий оборотень, а в итоге, как ни старался успокоиться, перед глазами вновь встал образ Елизаветы-Марии.

– Лео! – простонал Шарль Малакар, откладывая карандаш. – С тобой просто невозможно работать! Ты словно расплавленное золото мне в голову льешь! – Он встал из-за мольберта, приложился к кувшину и предложил: – Ладно, смотри…

Я взял свечу, подошел к портрету и ошеломленно замер на месте.

Елизавета-Мария фон Нальц выглядела живой. Пусть рисунок и был полностью черно-белым, лишь светились оранжевыми крапинками глаза сиятельной, но казалось, что сейчас она улыбнется и заговорит со мной. Вот прямо сейчас…

– Лео! – одернул меня Шарль. – Контролируй свой талант. Контролируй!

– Я в порядке, – прошептал я, вытирая носовым платком вспотевшее лицо. – Шарль, это просто потрясающе!

– Любовь, любовь, – только и покачал головой художник.

Я снял лист с мольберта и свернул его в трубочку. Мне стало легче, нет – действительно легче. Не знаю, было это особенностью таланта Шарля или вывертом человеческой психики, но всякий раз, когда рисовальщик выплескивал на бумагу мои фантазии, они тускнели и больше не рвали голову на части.

Мысли о Елизавете-Марии перестали терзать меня, вернулась ясность ума, и оставило навязчивое желание во что бы то ни стало вновь увидеть девушку. Только сейчас я понял, сколь близок был к тому, чтобы обманом проникнуть на завтрашний прием барона Дюрера. Аж не по себе сделалось…

– Лео! – окликнул меня художник, починяя затупленные за день карандаши. – Есть кое-что еще…

– Да?

– Кое-что в твоей голове…

– Что в моей голове? – нахмурился я, ведь никому не нравится, когда чужие роются в его воспоминаниях. И пусть Шарль воспринимал лишь самые яркие образы, на миг стало не по себе.

Художник прекрасно понимал всю щекотливость ситуации и продолжил без былой уверенности.

– Я кое-что увидел, – вздохнул он. – То, что уже видел раньше. Собственными глазами. Я ведь не всегда был слепым кротом! Когда-то я был молод и зряч. Когда-то дамы даже полагали меня симпатичным!

– И что же ты видел?

– Тень, – просто ответил рисовальщик. – Человек, чьего лица я не мог разглядеть ни тогда, ни сейчас. Ты подумал о нем мельком, но очень уж образ запоминающийся…

Я невольно кивнул. Образ душителя и в самом деле врезался в память намертво.

– Шарль, кто это?

– Не знаю, – просто ответил слепой художник. – Во времена падших их полагали слугами кого-то из приближенных блистательного Рафаила.

– Их? – озадачился я.

– Их, – подтвердил Шарль. – Лео! Безликие тени служили одному из самых влиятельных падших, возвращение этих отродий ни к чему хорошему не приведет.

– Я видел только одного.

– Где один, там и остальные! – отрезал старик; лицо его осунулось и побледнело. – Никто не видел их с самого восстания. Никто и никогда. Затевается что-то серьезно, если они вылезли из своей норы.

Я постарался скрыть охватившую меня нервозность и уверил рисовальщика:

– Надеюсь, никто их больше и не увидит.

– Держись от этих тварей подальше, – посоветовал Шарль. – А лучше сообщи властям. Это все неспроста.

– Хорошо, – не стал спорить я с художником. – Подумаю над этим.

– Будь осторожен, – попросил старик, зябко кутаясь в плед. Привет из прошлого откровенно выбил его из колеи.

– Обязательно, – пообещал я и достал портмоне.

– Я не нуждаюсь в деньгах! – заявил художник, заслышав шелест банкнот.

– Все нуждаются в деньгах, – возразил я, выложил на стол пятьдесят франков и отошел к двери. – Береги себя, Шарль.

– Лео! – рассмеялся рисовальщик. – Ты украл мою фразу!

– Знаю, – усмехнулся я и вышел за дверь.

В неровном свете зажигалки я поднялся на подземную улицу уровнем выше, там поспешил к ближайшей лестнице. Задерживаться под землей дольше необходимого не хотелось, и вовсе не из-за нелюбви к подвалам, просто требовалось перевести дух и хорошенько обдумать услышанное.

Хоть виду старался и не подать, но слова Шарля меня чрезвычайно обеспокоили. Если верить учебникам истории, блистательный Рафаил был крупной фигурой даже по меркам падших. Штурм его загородного имения затянулся на несколько дней, а впоследствии стал одной из наиболее популярных тем батальной живописи того времени.

Неужели кто-то из приближенных падшего уцелел в той бойне и теперь вернулся обратно более чем полвека спустя? Но зачем? И как с этим связана алюминиевая шкатулка Эмиля Ри?

От безответных вопросов разболелась голова. Резкие порывы ветра бросали в лицо мелкую морось; хотелось скорее попасть домой, запереть ставни и улечься в постель. Просто позабыть обо всех бедах и проблемах хотя бы на ночь. Выспаться и с ясной головой обдумать сложившуюся ситуацию, которая с каждым днем нравилась мне все меньше и меньше.

Слуги падшего, подумать только!

Но сразу после возвращения домой отправиться спать не получилось; традиционно уже пришлось составить компанию Елизавете-Марии за ужином. Благо та оказалась непривычно молчаливой, да и Теодор приносил с кухни блюда тихой безмолвной тенью.

За последние дни дворецкий крепко сдал.

Отужинав в гробовой тишине, я поднялся из-за стола, и только тогда Елизавета-Мария поинтересовалась:

– Какие у тебя планы на завтра, дорогой?

– А что? – насторожился я.

– Мне скучно! – протянула девушка. – Скучно, Лео! Ты понимаешь? Я не привыкла к заточению в четырех стенах!

– Ничем не могу помочь.

– Быть может, сходим куда-нибудь? – предложила Елизавета-Мария. – Тебе и самому надо развеяться!

– Не вариант, – покачал я головой. – Завтра уезжаю на весь день за город.

– На весь день?

– Именно.

– И чем мне себя занять?

– Не пробовала заглянуть в библиотеку? Попроси Теодора, он проводит.

– Я знаю, где в доме библиотека! – оскорбилась девушка. – Лео, ты невыносим! И сам посуди – как можно читать целыми днями напролет? Это кого угодно с ума сведет!

– Ну не знаю. Попробуй поймать лепрекона. Это тебя взбодрит.

Елизавета-Мария только фыркнула, но меня неожиданно поддержал дворецкий.

– Госпожа, лучше отыщите его клад, – посоветовал он.

– Столовое серебро? – обреченно вздохнул я.

– Теперь пропали ножи, – подтвердил Теодор.

– Этот маленький вымышленный поганец заслуживает хорошей трепки, – мечтательно улыбнулась девушка. – Будет приятно щелкнуть его по носу.

– У него не может быть клада, – напомнил я. – Он всего лишь мой вымысел.

– У всех лепреконов есть клады, – продолжил упорствовать на своем дворецкий, которого до глубины души задела пропажа столового серебра. – Вымышленный он или нет – природа сильнее.

– Возможно, я и в самом деле этим займусь, – решила Елизавета-Мария.

Я только покачал головой и вышел за дверь.

В спальню поднялся, буквально валясь с ног от усталости, но запереть ставни не забыл. Потом разделся, повалился на кровать и моментально провалился в глубокий беспокойный сон.

А во сне вновь вернулся в цирк, только теперь во всем зале не было ни одной живой души; компанию мне составлял лишь лепрекон. Ясно понимая, что это всего лишь простое сновидение, я покинул ложу, вышел в вестибюль и вновь наткнулся на Елизавету-Марию фон Нальц. Попытался ухватить протянутую руку, но девушка рассмеялась и легко ускользнула из моих объятий. Я последовал за ней по пустым коридорам, спустился за кулисы и неведомым образом очутился в подвале собственного особняка.

Стало тихо, темно и холодно.

И вдруг ледяное крошево просело, зашуршало и, подобно легендарным зыбучим пескам, потянуло меня вниз, в ледяной ад, в саму преисподнюю…

Я рванулся, ухватился за нижнюю ступеньку лестницы и попытался вырваться, но ничуть в этом не преуспел. Ледяной водоворот тянул все сильнее и сильнее, онемевшие от холода пальцы соскальзывали, ломались ногти, боль выкручивала и выламывала суставы, и я бы точно провалился в черную ледяную бездну, но тут что-то хлестнуло по лицу.

В один миг я проснулся, сорвал накинутое на голову полотенце и уселся на кровати.

– Драть! – пробурчал лепрекон, который устроился в кресле с книгой в руках. На одном подлокотнике стоял стакан с горящей свечой, на другом – полупустая бутылка вина. – Мешаешь!

Я несколько раз глубоко вздохнул и повалился обратно на подушку.

– Ты не староват для «Приключений Алисы в Стране чудес»? – спросил у коротышки.

– Отстань! – потребовал альбинос, облизнул палец и перелистнул страницу. – Спи! Достал!

Но сон уже оставил меня, я приподнялся на одном локте и поинтересовался у собственной фантазии:

– Кого ты зарезал утром?

Лепрекон угрюмо уставился на меня и нехотя сообщил:

– Шлялся. Дерзил. Нарывался!

Укорять альбиноса убийством взломщика я не стал, но и тему закрывать не собирался.

– Что ты хотел сделать с телом? – спросил у коротышки.

Тот беззвучно выругался и уставился в книгу.

– Что? – повторил я свой вопрос.

– Бездомные животные голодают из-за таких бессердечных людей, как ты, Лео, – не отрываясь от книги, ответил лепрекон и потребовал: – Драть! Не мешай читать!

Бездомные животные? Он собирался скормить труп бродячим псам?

Только еще людоедов в округе развести не хватало!

Я перевернулся на другой бок, посильнее натянул на себя одеяло и попросил:

– Не делай так больше.

Лепрекон ничего не ответил. Просто не успел: внизу что-то с оглушительным стуком повалилось, да так, что вздрогнул пол.

– Драть! – от неожиданности коротышка даже облился вином. – Буфет?

Я так не думал. В один миг соскочил с кровати, схватил с тумбочки «Цербер», выдернул из кобуры «Рот-Штейр» и бросился на выход. Вывалился в коридор и едва не налетел на выглянувшую из своей комнаты Елизавету-Марию.

– С дороги! – рявкнул на нее и промчался мимо, а девушка, как была в ночной рубашке, побежала вслед за мной.

Сломя голову я скатился на первый этаж, проскочил через кухню в прихожую с распахнутой настежь входной дверью и метнулся в гостиную. Перебрался через поваленный буфет и сразу взял на прицел темную фигуру, которая притиснула к стене полузадушенного дворецкого. Под широкополой шляпой с плоской тульей сгустились тени; охватившие шею Теодора руки выделялись своей противоестественной чернотой.

Мавр?!

– Отпусти его! – потребовал я, не решаясь выстрелить.

Душитель медленно обернулся, и тут через другую дверь в гостиную ворвалась Елизавета-Мария.

В мгновение ока девушка оказалась у камина, сорвала со стены саблю и ринулась на малефика. Тот стремительно отпрянул от дворецкого и шагнул навстречу суккубу, вскидывая в защитном жесте раскрытую ладонь. Заточенная сталь столкнулась с плотью и с жалобным звоном отскочила, оставив лишь кровоточащую царапину.

Я выстрелил, метя в голову; мавр неуловимым движением перехватил пулю, другой рукой швырнул в девушку стул и вдруг ринулся на меня! Тотчас споткнулся о невесть откуда возникшего лепрекона, быстро вскочил на ноги, но вновь повалился обратно, когда альбинос полосонул его заржавелым кухонным ножом по сухожилиям. Клинок неожиданно легко вонзился в столь неподатливую для обычной стали плоть, лезвие скрежетнуло по костям, но душитель даже не вскрикнул.

В один миг малефик оказался укутан тенями, они стали продолжением его рук и раскинулись во все стороны, грозя дотянуться и поработить сознание. Пятясь от них, я вновь прицелился, но тут вперед шагнула Елизавета-Мария. Она со всего маху ударила саблей по шее мавра, и начисто срубленная голова слетела с плеч и покатилась по полу.

– Вот так! – прорычала суккуб, и в голосе этом было мало человеческого.

Затем горевшие алым светом глаза девушки остановились на лепреконе, и тот немедленно выставил перед собой кухонный нож, а левую руку заложил за спину, будто заправский фехтовальщик.

– Станцуем, детка? – скакнул он к девушке, сразу отпрыгнул обратно – раз-два! – и этим нехитрым маневром заметно приблизился к входной двери.

– Хватит! – рявкнул я и добавил уже не столь громко, но куда более весомо: – Он мог быть не один.

Подействовало. Елизавета-Мария с окровавленной саблей в руке приникла к окну, Теодор побежал запирать входную дверь, и только лепрекон повел себя как ни в чем не бывало. Он поднял свой смятый гармошкой цилиндр, отряхнул его ударом о колено и сплюнул на пол.

– Драть! Пропал ковер!

И в самом деле – черная кровь душителя растеклась едва ли не на половину гостиной.

– С коврами в доме беда, – пошутила суккуб и сообщила: – Во дворе никого не видно, но они могут скрываться в саду.

– С чего им ждать? – хмыкнул я и повернулся к дворецкому, который притащил двуствольное охотничье ружье и коробку патронов. – Теодор, с тобой все в порядке?

– В моем состоянии есть свои преимущества, – покрутил слуга головой из стороны в сторону. – Перестаешь нуждаться в воздухе.

– А почему никто не спрашивает, все ли в порядке со мной? – капризно произнес лепрекон, про которого все позабыли.

– Заткнись лучше! – посоветовала Елизавета-Мария, протирая сабельный клинок подолом и без того уже изрядно перепачканной кровью ночной рубашки.

– Драть! – выругался коротышка и, преисполненный чувством собственного достоинства, вышел за дверь.

И правильно сделал. Суккуб и без того сдерживалась из последних сил.

– Надо было спросить, где он спрятал клад, – запоздало предложил Теодор, разжигая газовый рожок, но я только махнул рукой:

– Других проблем хватает.

Отложив пистолеты на журнальный столик, я не без отвращения притронулся к снесенной ударом сабли голове и присмотрелся к срезу, гладкому и ровному, словно поработала гильотина. Нанесенный Елизаветой-Марией удар был невероятно силен.

– Что там? – заинтересовалась девушка.

– Холодный, – ответил я, вытирая пальцы о ковер.

Кожа покойника оказалась холодной и липкой, словно у рептилии. И да – малефик был заметно холоднее, чем следовало быть свежему покойнику.

Елизавета-Мария отошла от окна и ногой перевернула бритую голову на другую сторону.

– Мавр, – брезгливо поморщилась она, разглядывая черное лицо с широким носом и мясистыми губами. – Лео, у тебя просто талант заводить друзей!

– Что ты можешь о нем сказать? – спокойно поинтересовался я.

Девушка убрала саблю на место над камином и покачала головой:

– Ты ведь неспроста интересовался вампирами, дорогой?

– Только не говори, что это вампир. Малефика от вампира я как-нибудь отличу.

– Это не малефик, – возразила девушка. – Его слуга. Лео, сабля твоего деда пришлась очень кстати.

– Он отбил первый удар.

– Вот это и удивительно, – хмыкнула Елизавета-Мария, опускаясь на колени. Она взяла руку покойника с широким порезом через всю ладонь и позвала меня: – Лео, смотри!

Я присел рядом и спросил:

– На что именно?

– На ладонь.

Я попросил бледного словно мел Теодора принести керосиновую лампу и только тогда разглядел, что именно насторожило девушку. Ладонь мавра покрывали серые черточки старых татуировок. Затейливые значки расползались и по тыльной стороне, и по внутренней; они начинались у пальцев и уходили под обшлаг просторного рукава.

– Египетское письмо, – определил я. – По виду древнее, сейчас так не пишут.

– Он не настолько стар, – возразила Елизавета-Мария и попросила: – Теодор, нож.

Когда дворецкий принес с кухни острый поварской клинок, девушка уверенным движением вспорола рукав снизу доверху и самодовольно улыбнулась:

– Я же говорила!

Странные татуировки украшали руку и даже переползали на ключицу, но там они были свежими и явственно выделялись припухшей и воспаленной кожей.

– Занятно, – озадаченно пробормотал я.

– Лео, дорогой! Неужели ты думал, будто уникален? – рассмеялась девушка, выразительно взглянув на мои собственные татуировки, и в несколько приемов срезала с обезглавленного мавра всю одежду.

Помимо обеих рук наколки покрывали область сердца; тогда Елизавета-Мария поднатужилась и перевернула мертвое тело с живота на спину. Позвоночник также был отмечен татуировками, они заканчивались на уровне грудной клетки и на верхних позвонках казались нанесенными не очень давно.

– Повезло, что защита не дошла до шеи, – поежился я.

– Есть много способов убить того, кто почитает себя неуязвимым, – пожала плечами Елизавета-Мария, поднялась с колен и предложила: – Лео, иди спать. Порядок мы наведем сами.

– Последние татуировки, – не сдвинулся я с места. – Как давно, по-твоему, их набили?

– Вчера или позавчера, – объявила девушка без малейших колебаний. – На подобных созданиях все заживает в считаные дни.

Я это мнение оспаривать не стал, только кивнул.

– Мне понадобится лоскут кожи с новыми наколками, – предупредил девушку. – Со старыми тоже не помешает.

Елизавета-Мария выразительно глянула в ответ, но интересоваться столь странным интересом к татуировкам покойника не стала.

– Сделаю, – пообещала она, прикрыла рот ладошкой и зевнула. – И будь добр, представь, что у меня бессонница. Смертные до удивления много времени тратят на сон. Это… нерационально.

– Зато приятно, – хмыкнул я, взял с журнального столика пистолеты и отправился в каретный сарай.

По спине бежали колючие мурашки, но вовсе не из-за холода, хоть и шагал я по коридору в одних лишь кальсонах. Просто всегда полагал свой дом неприступной крепостью, но вот уже на протяжении двух ночей по особняку разгуливали чужаки.

Это пугало. Пугало и злило.

Подобное вторжение я полагал личным оскорблением, плевком в душу, деянием куда более унизительным, нежели даже похищение и пытка электрическим током.

Я хотел отомстить и не собирался дожидаться, пока блюдо остынет. Последние татуировки мавру нанесли уже в Новом Вавилоне, поэтому прямо с утра я намеревался отправиться на поиски мастера, оказавшего душителю эту услугу.

Но для начала решил подготовиться к новым неожиданностям. Нет, запалы в ручные гранаты вкручивать не стал, вместо этого очистил от смазки пулемет Мадсена и не поленился набить к нему десять рожков на тридцать патронов каждый. Затем снарядил еще несколько магазинов для самозарядных винтовок и зарядил пару маузеров, но с собой их брать не стал и оставил в ящике поверх остальных пистолетов.

Оружие – это не панацея, но за неимением иных аргументов сгодится и оно. В конце концов, ничто не помешает вампиру отправить по мою душу обычных головорезов. К тому же может нагрянуть кто-нибудь из банды сиятельных. Расслабляться не стоило.

Но мысли об оружии и планы мести враз вылетели из головы, стоило только подняться в спальню. Лепрекон стоял напротив карандашного портрета Елизаветы-Марии фон Нальц с дымящейся самокруткой в одной руке и початой бутылкой вина в другой и озадаченно цокал языком.

Я замер на пороге, потом стряхнул оцепенение и, выложив на прикроватную тумбочку пистолеты, со значением произнес:

– Вот интересно, тебя серебряная пуля проймет?

Коротышка недобро глянул в ответ, но от рисунка отошел. С ногами забрался в кресло и загородился от меня книгой. Покидать спальню он не собирался.

Я беззвучно выругался, потушил зажженные лепреконом газовые рожки и улегся в постель.

Не выставлять же за дверь собственную фантазию? Бред…

### 6

Проснулся на рассвете. В комнате нестерпимо пахло табаком и перегаром, на полу валялась пустая бутылка, подлокотник кресла пятнали потеки воска. Лепрекон исчез: судя по распахнутой настежь входной двери, он отправился портить нервы Елизавете-Марии.

Ночное происшествие показалось дурным сном, но нет – ничего не приснилось; когда спустился на первый этаж, засучивший рукава Теодор еще отмывал от черной крови паркетный пол гостиной. Ковра в комнате больше не было.

– Тело на леднике? – спросил я.

– На леднике, виконт, – подтвердил дворецкий, в лицо которого после случившегося так и не вернулись краски. Из-под высокого стоячего воротничка рубахи проглядывали лилово-черные отпечатки ладоней душителя.

– Проклятье! – выругался я. – У нас в подвале скоро целое кладбище будет!

– Два тела – это не так много, – заглянула на шум Елизавета-Мария.

Прошмыгнувший вслед за ней в комнату лепрекон не удержался от смеха и даже вытер грязным платком выступившие на глазах слезы.

– Вижу, вы нашли общий язык? – хмыкнул я.

Коротышка осторожно прикоснулся к распухшему носу и буркнул:

– Драть…

– Хватал меня за ноги из-под кровати, – ответила на невысказанный мною вопрос девушка.

– Тоже мне фифа! – фыркнул лепрекон, ловко заскочил на подоконник и уставился в окно. Судя по всему, скрываться от остальных мой вымышленный друг детства больше не намеревался.

Проклятье, ну и компания подобралась!

Елизавета-Мария смерила коротышку гневным взглядом, но цепляться к словам не стала и спросила:

– Будешь завтракать, Лео?

– Попью чай, – решил я и напомнил: – Что с кожей?

– Сомневаешься, умею ли я снимать кожу с людей? – расплылась девушка в милой улыбке, под которой скрывалось нечто на редкость неприятное. – Не сомневайся, Лео. Умею.

Я прошел на кухню, а там на столе сохли длинные лоскуты черной человеческой кожи; со свежеванием добычи у суккуба и в самом деле не возникло никаких сложностей. Аппетит как рукой сняло.

– Выбирай, дорогой, – разрешила Елизавета-Мария. – Тебе лучший кусок.

– Очень смешно, – нахмурился я, нервно отпил чаю и попросил завернуть в тряпку первый попавшийся лоскут.

Девушка выполнила мою просьбу, затем отобрала из оставшихся полосок две самые длинные и принялась сплетать их между собой со столь невозмутимым видом, словно занималась обыкновенным макраме.

– Что ты делаешь? – опешил я.

– Сабля твоего деда хороша, – недобро улыбнулась девушка, – но я бы не отказалась и от более надежного оружия. Некоторых проще удавить, чем разрубить на куски.

– У этой кожи есть какие-то особые свойства?

– О да! Мой тебе совет – когда твой кусок мавра будет уже не нужен, не поленись его спалить.

Я кивнул, взял из вазы пару медовых пряников и поспешно вышел за дверь.

Созданный в голове образ миловидной девушки оказался столь убедительным, что наблюдать, как изящные ручки этого юного создания заплетают в жгуты полосы человеческой кожи, оказалось превыше моих сил.

Покачав головой, я поднялся в спальню, но спокойно попить чай не получилось. Елизавета-Мария проследовала за мной с тряпкой в одной руке и заготовкой удавки в другой.

– Пить в одиночестве – это моветон, – заметила она, оглядев устроенный лепреконом беспорядок. – Мог бы позвать меня.

– Не думаю, что это хорошая идея, – ответил я, повязывая шейный платок.

– Выпить вместе со мной?

– Разнимать тебя и лепрекона.

Девушка улыбнулась и спросила:

– Ты совсем не контролируешь его?

Я ничего не ответил. Просто убрал «Рот-Штейр» в кобуру на поясе, сунул в карман «Цербер» и отправился на выход.

Елизавета-Мария вручила мне тряпичный сверток и посоветовала:

– Ты бы побрился.

– Непременно, – отозвался я и потер пальцами щетину на подбородке, но времени на приведение себя в порядок тратить не стал.

Спустился на первый этаж, вышел на крыльцо, посмотрел на небо. Вверху стремительно неслись клочья облаков, в самом скором времени они грозили полностью затянуть небосвод, но пока дождя не было, только раскачивали макушки деревьев резкие порывы пронзительного ветра.

Было свежо; слишком свежо для этого времени года. Приближающееся ненастье ощущалось уже без всяких штормовых предупреждений, но когда разразится буря – сегодня к вечеру, завтра или в конце недели – было совершенно непонятно. И потому никак не получалось определиться, в какой именно одежде отправиться в город.

Решив не ввергать себя в новые траты, я вернулся в дом и переоделся в старый костюм, на ноги натянул сапоги, сверху накинул брезентовую куртку. И лишь в части головного убора остался верен самому себе и взял с полки котелок.

Елизавета-Мария придирчиво оглядела меня со всех сторон, но никак комментировать внешний вид не стала, лишь спросила:

– Тебя ждать к обеду, дорогой?

– Нет, вернусь к ужину, – ответил я и вышел за дверь, не без труда удержавшись от слова «надеюсь».

Меньше всего мне хотелось обременять себя излишней опекой суккуба. Последние дни инфернальное создание вело себя насквозь неправильно, и понемногу даже начало закрадываться подозрение, что на выходца из преисподней воздействует созданный мной образ недалекой рыжеволосой красотки, но обольщаться не стоило – лишь заключенное нами соглашение мешало таящейся внутри Елизаветы-Марии твари растерзать меня на куски.


Первым делом отправился навестить Рамона Миро.

Настороженно посматривая по сторонам, спустился с Кальварии, на Дюрер-плац поймал извозчика и велел ехать на угольные склады.

Смена Рамона к этому времени закончиться еще не успела, и он обнаружился в сторожке. Крепыш откинулся на спинку стула и держал у лица сверток со льдом, но при моем появлении кинул его на стол и досадливо поморщился. Или же поморщился от боли?

Я оценил немалых размеров синяк под глазом приятеля и его припухший нос, прислонился к дверному косяку и покачал головой:

– Бурная ночка?

Крепыш промолчал.

– Кто это тебя так? – переформулировал я свой вопрос.

– Не важно.

– Надеюсь, к нашим делам это отношения не имеет? Над тобой ведь не наши бывшие коллеги поработали?

– Не они, – заявил Рамон и, подняв правую руку, продемонстрировал мне ссаженные костяшки.

Выглядел этот аргумент достаточно убедительным, и я только уточнил:

– Тебя спрашивали, куда мы отправились после китайского квартала?

– Да, приходил какой-то рыжий хмырь. Детектив-сержант, кажется.

– Сюда приходил?

– Нет, домой. О новом месте работы, сам понимаешь, я распространяться не стал.

– И что ты ему сказал?

– Все как договаривались.

– И подрался не с ним?

– Хватит, Лео! – вспылил Рамон. – Перестань! – Он вновь взял промокший куль, приложил его к скуле и спросил: – Что с наградой?

Я только усмехнулся в ответ:

– С наградой все в порядке, скажи лучше, что у тебя с лицом?

Рамон обреченно вздохнул и сознался:

– Получил две сотни за кулачный бой. Вопрос закрыт?

– Так нуждаешься в деньгах? – удивился я.

Крепыш поднялся из-за стола, походил из угла в угол, отпил воды из кружки.

– Мой кузен, у которого мастерская на Слесарке, – вздохнул он, – собирается выкупить соседнее здание. Если найду шесть тысяч до конца месяца, он возьмет меня в долю.

– Шесть тысяч? – хмыкнул я. – Ну-ну.

– Тысяча у меня уже отложена, – сообщил Рамон. – Еще пятьсот как-нибудь наскребу. Три тысячи с тебя, так? Ничего не изменилось?

Я раскрыл портмоне и вытащил заранее отложенную долю напарника. Демонстративно пересчитал купюры и протянул крепышу.

– Держи.

– Отлично! – враз посветлел лицом Рамон, сгребая деньги. – Иудеи не поскупились?

– Они деловые люди, – пожал я плечами и многозначительно заметил: – Так, значит, тебе остается отыскать полторы тысячи?

– Справлюсь, – буркнул крепыш.

– До конца месяца? – усомнился я.

Рамон в сердцах выругался и спросил:

– Лео, чего ты от меня хочешь?

– Есть работа на один-два дня. Плачу пять сотен.

Приятелю ввязываться в очередную авантюру явно не хотелось, и он поинтересовался без всякого интереса:

– Что за работа?

– Как обычно, прикроешь меня.

– Выследил графа?

– Нет, собираюсь выследить душителя.

– Забудь! – взорвался Рамон. – Этот выродок нас с костями сожрет и не подавится!

Я отлип от косяка, смахнул пыль с рассохшегося табурета, уселся и произнес одно только слово:

– Огнемет.

– Что? – опешил крепыш.

– Огнемет, – повторил я. – У меня есть огнемет.

– И ты собираешься задействовать его в городе? – покрутил Рамон пальцем у виска. – Совсем рехнулся?

– Надеюсь, до этого дело не дойдет. Одного такого сегодня ночью прикончил дома без всякого огнемета.

– У себя дома? – опешил Рамон.

– У себя, – спокойно подтвердил я. – И, думаю, он был вовсе не последним. Поэтому в твоих же интересах помочь мне выжечь их гнездо. Мало ли что им придет на ум.

– Дьявольщина! – выругался крепыш и надолго замолчал. Потом уточнил: – Ты платишь пять сотен и у тебя есть огнемет?

– Если придется пустить его в ход, накину еще пару сотен. Семь сотен в день даже главный инспектор не получает!

– Ему так рисковать не приходится! – Рамон поднялся со стула и прошелся по сторожке. – Ладно, что с твоим дядей?

– Скрывается, но рано или поздно ему придется выйти на связь. Он у меня вот где! – и я продемонстрировал приятелю крепко сжатый кулак.

Рамон кивнул и выставил встречное условие:

– Тысяча в день.

– Пятьсот.

– Лео, я чуть в ящик вчера по твоей милости не сыграл!

– И кто тебя спас?

– А кто меня в это дело втравил?

В словах приятеля имелся определенный резон, но платить столь несусветную сумму я не собирался.

– Пятьсот, Рамон. Пятьсот, и не сантимом больше. Моя финансовая состоятельность оставляет желать лучшего.

– Пятьсот – это слишком мало, – не пошел на уступку напарник. – К чему мне так рисковать? Пятьсот – это два боя на ринге!

– Подумай лучше, во что превратится твоя физиономия за эти два боя! – напомнил я, покрутив пальцами перед лицом.

– Зато меня не удавит малефик!

– Хорошо! – сдался я. – Будет тебе тысяча! Но только если придется пострелять. Пятьсот и пятьсот. Договорились?

– По рукам.

Я поднялся с табурета и оперся на трость.

– Приведи в порядок броневик и заезжай за мной в «Прелестную вакханку».

– А огнемет?

– Все будет.

И, отсалютовав Рамону, я вышел на улицу.


Наводить шорох на нужных людей было слишком рано, и после угольных складов я отправился в гости к Альберту Брандту.

Но подниматься к поэту не стал. Сначала заглянул в цирюльню неподалеку, затем уселся за уличный столик под тентом варьете и попросил заспанного племянника хозяйки принести кофе, сахарницу и кувшинчик сливок. Завтракать решил купленными по дороге круассанами.

Погода портилась на глазах, бежала по каналу отливавшая свинцом мелкая рябь, свистел в дымоходах ветер, трепетал матерчатый навес. Небо окончательно затянули темные облака, и было удивительно приятно пить сладкий горячий кофе с молоком и чувствовать себя обычным человеком.

Альберт Брандт появился, когда от круассанов остались одни только крошки.

– Мог бы и подняться, – пробурчал он, зябко кутаясь в наброшенный на плечи плед.

– Уже встал? – удивился я, взглянув на часы. – Ты рано сегодня.

– Погода располагает, – пояснил Альберт, сходил в бар варьете за глинтвейном и вернулся за стол. – Выглядишь невыспавшимся, Лео, – отметил он.

– Не выспался, – рассмеялся я нервным смешком.

– Проблемы?

Я просто провел пальцем над головой.

– Могу чем-то помочь? – спросил приятель.

– Сам справлюсь.

– Уверен?

– Понимаешь, Альберт, – вздохнул я, отпив кофе, – я будто в колею попал. Теперь не свернуть. Либо добегу до финиша, либо сдохну. Третьего не дано.

– Все так серьезно?

– Не знаю, – рассмеялся я. – Просто не знаю. Я уже ни в чем не уверен. Мой талант пошел вразнос, и кажется, что все вокруг создано моим воображением. А как только отворачиваюсь, реальность рассыпается серой трухой.

Поэт надолго приник к бокалу с горячим вином, потом произнес, глядя на канал:

– Всех нас, Лео, время от времени посещают подобные мысли.

– Вот только я могу провернуть это, а остальные нет.

– Не думаю, что у тебя настолько извращенное воображение, – с улыбкой покачал головой Альберт Брандт. – Лео, проклятье! Почитай газеты, разве такое могло прийти тебе в голову? Взрывы, забастовки, войны! Мир летит в тартарары, мировой порядок рушится, империя трещит по швам! А чудеса науки? Каждый день происходит что-то новое, каждый день!

– Я и не претендую на роль творца, – пожал я плечами. – Просто хандрю.

Альберт пристально уставился на меня, потом одним длинным глотком допил глинтвейн и предложил:

– Хочешь, проведу на прием у барона Дюрера?

– Хочу, но не стоит, – отказался я.

– По какой причине, позволь поинтересоваться? – прищурился Альберт, оглаживая свою песочного цвета бородку. Его светлые глаза окончательно выцвели, словно мой сиятельный друг намеревался пустить в ход свой дар убеждения.

Я головой покачал.

– Во-первых, с моей стороны было бы не очень красиво стеснять тебя, – объявил поэту. – Ты ведь собирался взять на прием даму сердца, так?

– Инкогнито, – подтвердил Альберт. – Но это не важно. Настоящая дружба, Леопольд…

– Во-вторых, не хочу. Не хочу видеть Елизавету-Марию с ее женихом.

– Ты мог бы попытаться…

– Нет! – отрезал я. – Не мог. И, в-третьих, ты забываешь о колее. Мои слова о ней вовсе не преувеличение. Дела не терпят отлагательств. Сегодня я буду занят.

– Не освободишься до четырех?

– Нет.

– Досадно. Приемы у Дюреров – это нечто незабываемое.

– Алюминиевый король многое может себе позволить, – пожал я плечами. – Не знаешь, он не родственник тому самому Дюреру?

– Понятия не имею, – легкомысленно отмахнулся Альберт.

– Будешь читать поэму о Прокрусте? – спросил тогда я.

Альберт задумался.

– Нет, – решил он. – Сначала доведу ее до ума.

Я кивнул, в задумчивости осмотрелся по сторонам, потом глянул на часы.

Рамон задерживался, и это мне совсем не нравилось.

Только забеспокоился, и сразу из-за угла под треск порохового двигателя вывернул броневик. Неповоротливая самоходная коляска неспешно проползла по набережной и свернула на соседнюю улицу; тогда стал собираться и я.

– До завтра! – протянул на прощанье руку Альберту.

Поэт придержал меня и предупредил:

– Если понадобится помощь…

– Я знаю, к кому обратиться, – рассмеялся я и зашагал вслед за броневиком, опираясь на трость уже не столько из-за отбитой ноги, сколько в силу привычки. Нога сегодня почти не беспокоила.

Когда я забрался на пассажирское место в кабину к сидевшему за рулем Рамону, тот укоризненно заметил:

– Ты не торопился!

– Ты тоже, – постучал я пальцем по циферблату хронометра.

– Пока освободился, пока грязь с бортов смыл, – пожал плечами Рамон. – Засыпал тротил, залил в радиатор воду. Еще домой переодеться заехать пришлось.

Одежду – плащ со споротыми нашивками и фуражку без кокарды – бывший констебль подобрал с умыслом: далеко не всякий обыватель поймет, что перед ним отставник, если придется вдруг остановиться на оживленной улице и покинуть кабину.

– Надеюсь, броневик во двор дома не загонял?

– За кого ты меня принимаешь? – возмутился крепыш, выворачивая с узенькой улицы на бульвар. – Оставлял за два квартала.

– Надо будет от него избавиться, – решил я. – Иначе нас могут связать с налетом на имение дяди. Там остались следы.

Рамон нервно поежился и предложил:

– Так, может, в реку его?

– Если только вечером, – вздохнул я и попросил: – Поверни голову.

Рамон удивился, но распоряжение выполнил.

– Знатный синяк, – усмехнулся я.

– Уже проходит, – насупился крепыш и буркнул: – Говори, куда ехать.

Я назвал адрес, напарник рассмеялся:

– Да! Туда без броневика никак!

– Не думаю, что будут проблемы.

– Лео! – охнул крепыш. – Ты на четверть русский, и то ходячая проблема, а там таких без счету!

– Поехали уже.

Первым делом я решил навестить Сергея Кравца, татуировщика из квартала, заселенного преимущественно русскими и поляками. Старик знал толк в наколках как никто другой, другой вопрос – станет ли он откровенничать с нами. Насчет этого у меня были большие сомнения. Но попытаться стоило.


Прибыв на место, Рамон поступил, как обычно поступали полицейские при облавах, – перегородил броневиком перекресток, вытащил брошенную за сиденье самозарядную винтовку и встал наперевес с ней у кабины. Начинал моросить мелкий дождь, и это обстоятельство играло нам на руку – подобную погоду постовые не жаловали, и даже самые бдительные из них предпочитали нести службу в теплых и сухих рюмашечных. Риск наткнуться на бывших коллег был сегодня минимальным.

– Только недолго, – предупредил крепыш, нервно озираясь по сторонам.

– В случае чего стреляй в воздух, – предупредил я напарника и прошел в лавку башмачника.

– Давно не виделись, Лео, – горестно вздохнул старый мастер. – Не могу понять, так ты полицейский или нет?

– Все сложно, – ответил я, вытаскивая из кармана сверток с кожей мавра. – Нужна твоя помощь.

– Гляжу, это входит у тебя в привычку, – поджал губы Сергей Кравец.

– Постараюсь впредь тебя не беспокоить, – пообещал я и развернул ткань. – Но сейчас меня интересует мастер, который набил свежие татуировки.

Старик оторопело уставился на лоскут черной кожи и даже отодвинулся к стене.

– Уходи, Лео! – потребовал он. – Уходи по-хорошему!

– Только не говори, что это был ты.

Кравец перевел дух, дрожащей рукой накапал в стакан с водой какой-то ароматной настойки и в несколько глотков влил его в себя.

– Не я, – выдохнул он после.

– Но ты его знаешь?

– Это переходит все границы! – взъярился старик. – Это пожизненная каторга, Лео! Вот что это такое! Египетская магия! К тому же ты содрал шкуру с человека! Антинаучная деятельность, шпионаж и убийство! И ты пришел с этим ко мне? Да это же государственная измена!

Я выразительно посмотрел на старого башмачника и участливо кивнул.

– Тем более удивительно, Сергей, что ты хранишь подобные вещи в собственной мастерской.

– Я? – опешил Кравец. – Ты принес это!

– Вовсе нет, – покачал я головой.

– Ты не можешь так со мной поступить! Ты даже больше не полицейский!

– Выгляни на улицу…

Старик только передернул плечами. Треск порохового двигателя он не расслышать не мог.

– Либо ответишь на мои вопросы здесь, либо в Ньютон-Маркте, – объявил я тогда. – Предлагаю сэкономить всем нам время.

Блеф удался. Сергей Кравец насупился и пробурчал:

– Последний раз помогаю тебе, Лео. Последний раз! Больше даже не приходи!

– Не припомню, чтобы это случалось раньше…

– Первый и последний раз! – отрезал старый башмачник. Он взял с одной из полок электрический фонарик, включил его, и в электрическом свете блекло-серые татуировки засияли серебром.

– Колдовство, – пробурчал Сергей. – Я с такими людьми не знаюсь.

– Татуировку наносил малефик? – заинтересовался я.

– Только первоначальный символ, – ответил старик. – Так это обычно и происходит. Малефик чертит знак, потом остается только привязывать к нему остальные рисунки.

– Знаешь, что здесь написано?

– Какая-то египетская мерзость, полагаю, – буркнул Кравец, отодвинул от себя сверток и принялся вытирать руки полотенцем. – Хочешь узнать больше, найди египтолога.

– Я хочу узнать, кто из твоих коллег нанес последние символы.

– Думаешь, у нас настоящий цех? – фыркнул башмачник.

– Нет, но молодые учатся у стариков и не умеют держать язык за зубами. К тому же татуировщик – настоящий мастер, прежний стиль выдержан просто идеально. Огрехов почти нет.

– Можно подумать, ты в этом разбираешься.

– Я – разбираюсь, – подтвердил я.

– Что с ним будет? Что будет с этим мастером?

– Ты меня спрашиваешь об этом? Возможно, он доживет до глубокой старости и умрет в окружении родных и близких, а может, упьется до смерти или свернет шею, когда полезет прочищать дымоход. Откуда мне знать?

– Хочешь сказать, не арестуешь его?

– Если он ответит на мои вопросы – нет.

Не знаю, поверил старый башмачник или нет, но дальше упорствовать не стал и сообщил:

– Томаш Горски по прозвищу Игла. У него частная практика на Нобель-роад.

– Врач?

– Ветеринар.

Я выспросил у татуировщика, как отыскать его коллегу, забрал сверток и, выйдя на улицу, махнул рукой Рамону:

– Поехали!

### 7

Нобель-роад находилась в пяти минутах езды, но еще столько же нам пришлось петлять по застроенному частными домами району, высматривая укромное местечко для броневика. В итоге загнали самоходную коляску в узенький переулок и бросили там, полностью перегородив проход. Сами отправились к ветеринару пешком.

Рамон на этот раз вооружился винчестером, я прихватил самозарядный карабин и пару ручных гранат. Вовсе не лишняя предосторожность, если принять во внимание возможную встречу с одним из душителей или даже их хозяином.

Зашли с заднего двора, попросту перемахнув через забор, благо сторожевой пес бесновался на прочной цепи. Едва успели повязать на лица шейные платки, как на шум выглянул какой-то паренек; Рамон попросту ткнул его прикладом под дых и затолкнул обратно в дом. Я ворвался следом, и мы пробежались по комнатам, сгоняя всех домочадцев ветеринара – излишне бдительного паренька, дебелую девицу, толстую тетку и заику-помощника – в каморку без окон и дверей. Не обращая внимания на причитания и плач женщин, заперли их там и взяли в оборот Томаша Горски, который оказался крепким дедом, морщинистым и совершенно лысым.

– Берите кассу и уходите, – предложил он, приняв нас за грабителей.

– Милейший, – улыбнулся я, поправляя темные очки, – так легко вы от нас не отделаетесь.

Ветеринар побледнел, но присутствия духа не потерял и выдвинул новое предложение:

– Если отпустите младшего, он снимет депозит. Не берите грех на душу, деньги того не стоят.

– Господин Горски, – нахмурился тогда Рамон, который стоял у окна и контролировал ворота, – ваши слова могут быть расценены как попытка подкупа должностных лиц при исполнении служебных обязанностей.

Сказанная сухим канцелярским языком фраза произвела на хозяина смешанное впечатление: перестав беспокоиться по поводу наличности, он принялся озадаченно вертеть головой, разглядывая то меня, то Рамона.

– Но вы не в форме, господа… – пролепетал Томаш.

– Работа наша не терпит огласки, – многозначительно хмыкнул крепыш.

А я улыбнулся:

– Вы так горите желанием отправиться в Ньютон-Маркт, господин Горски?

– Нет! – встрепенулся ветеринар, затем немного успокоился и заявил: – Зачем вы здесь? Я не совершал ничего предосудительного!

Я просто развернул сверток и бросил ему на колени. Дедка при виде черной кожи словно паралич разбил. Он открыл рот, но не смог вымолвить ни звука, попытался встать, покачнулся, и пришлось усадить его обратно.

– Понимаете, чем вам это грозит? – участливо поинтересовался я после воистину театральной паузы.

– Я не знаю, что это! – завопил ветеринар, голос его дрожал столь сильно, что любой состав присяжных признал бы его виновным, не совещаясь и пяти минут. – Уберите эту гадость! – попытался он сбросить сверток на пол. – Я не знаю, я ничего не знаю!

Я взял стул, уселся напротив и попросил:

– Господин Горски, просто расскажите нам обо всем.

– Но я ничего не знаю! – воскликнул дедок и сбросил с колен сверток с кожей мавра, на этот раз удачно.

Я вздохнул и предупредил:

– Вы так хотите угодить за решетку, господин Горски? Знаете, какой срок обычно назначают за антинаучную деятельность? Вы умрете в тюрьме и никогда больше не увидите близких.

Ветеринар сцепил руки и отрезал:

– Я ничего не знаю!

– Кого вы защищаете, родных? – уточнил я. – Думаете, если пойдете в тюрьму, им ничего не будет грозить? Полноте, любезный! Антинаучная деятельность! Шпионаж! Измена родине! Думаете, их это не затронет? Ошибаетесь!

– Шпион-н-наж? – заикаясь, проблеял ветеринар, и показалось, будто его вот-вот хватит удар. – Измена родине? Я ничего не знаю об этом! Я никого не предавал!

– Все так говорят, – уверил я собеседника, поднялся на ноги, навис над стариком и мрачно уставился на него с высоты своего роста. – Связь с египетской разведкой, по нынешним временам, грозит виселицей, никак не меньше. Если повезет, домочадцев сошлют на поселение, но повезет или нет – зависит только от вас.

– Я ничего не знаю! – вновь заладил дед как заведенный.

Я охлопал его карманы, вытащил связку ключей и отошел к железному ящику кассы.

– Что вы делаете? – охнул ветеринар. – Вы не имеете права!

Не обратив на этот жалкий лепет никакого внимания, я отпер замок, порылся в кассе и без особого удивления выудил из-под гроссбуха стопку египетских гиней. Пересчитал новенькие банкноты и объявил:

– Сто гиней. Сто! – потом устало поморщился и покачал головой. – Факт вашего сотрудничества с иностранной разведкой подтвержден документально, теперь только чистосердечное признание способно смягчить вашу участь.

– Будете сотрудничать, – произнес от окна Рамон, – или сгниете на каторге. Решать вам.

Ветеринар поник и глухо произнес:

– Я вряд ли смогу быть вам полезен. Мне просто заплатили за молчание.

– Рассказывайте!

– Ночью, это было позавчера, разволновались лошади. Я вышел их проверить и потерял сознание, – поведал Томаш Горски. – Очнулся в каком-то подземелье, подвале. Меня поставили перед выбором: работать на них или умереть.

– Кто?

– Мавры. Лиц я не видел.

– Сколько их было?

– Четверо. Я видел четверых.

– Делали им татуировки?

– Да.

– Всем?

– Да.

– Инструмент?

– Иглы и краски у них были свои.

После этого я попросил описать помещение, в котором пришлось работать, но ветеринар лишь твердил, что был в некоем подвале, пыльном и грязном, с подпиравшими потолок каменными колоннами и голыми стенами. Электрической проводки там не было, горели только свечи.

– На обратной дороге мне завязали глаза. Кажется, это были какие-то катакомбы. Три лестницы, помню точно.

– Отлично! – подбодрил я ветеринара. – Как долго вы возвращались в город?

– Час или два, – предположил Томаш. – Сначала нас сильно трясло, потом дорога стала лучше. Возможно, меня просто возили по кругу, но что вывозили за город – никаких сомнений в этом быть не может.

– Что потом?

– Высадили перед домом. Когда я снял с глаз повязку, рядом уже никого не было.

– Досадно.

Я подошел и сорвал с шеи ветеринара нарядный платок, который никак не сочетался с его строгих оттенков одеянием. На дряблой коже четко выделялись бледные отпечатки ладоней.

– Ведите себя как обычно, – предупредил тогда татуировщика. – Домочадцам скажите, что грабителей вспугнул случайный прохожий. Если вас снова пригласят делать татуировки эти господа, потрудитесь запомнить каждое слово, каждый звук. Вы должны выяснить, куда вас отвозят. Это ясно?

– Да.

– Мы сами свяжемся с вами, – включился в разговор Рамон. – А если сболтнете лишнее, от вас просто избавятся.

Ветеринар глянул на нас исподлобья и ничего не сказал.

Я взял со стола вчерашний номер «Столичных известий», мимоходом стряхнув на пол пачку папирос и коробок спичек, подошел к камину и кинул газету на угли. Когда бумага закурилась дымом и вспыхнула, скомандовал хозяину дома:

– Кожу!

Томаш Горски выполнил распоряжение и даже пошуровал в камине кочергой, закапывая поглубже в угли тряпичный сверток. Огонь немедленно сделался грязно-бурым, по комнате разошелся неприятный запах паленой плоти.

– Своих отопрешь через пять минут, а пока сиди спокойно, – предупредил я и сунул стопку гиней в нагрудный карман пиджака ветеринара. – Считай это платой за благоразумие.

Потом я указал Рамону на заднюю дверь, сам выскочил следом и рванул через задний двор. На этот раз перелезать через ограду мы не стали, вместо этого отперли калитку, спокойно вышли на улицу и поспешили к броневику.

Вдогонку еще долго доносился надсадный лай цепного пса.

– Так, говоришь, тротил засыпал? – спросил я напарника, забираясь за руль самоходной коляски.

– Засыпал, – подтвердил тот и в свою очередь поинтересовался: – Ты ему веришь?

– Томашу? Да, верю. Не думаю, что он работает на египтян. Просто так сложились обстоятельства.

– И он был полностью откровенен?

– Более-менее.

Лично меня убедили даже не слова ветеринара, а отпечатки ладоней мавра у него на шее. Никто не стал бы так откровенно клеймить своего сообщника, а вот как напоминание случайному человеку о необходимости держать язык за зубами подобная метка годилась как нельзя лучше. Деньги и угроза, кнут и пряник. Ничего нового.

– Сто гиней – это сколько? – спросил вдруг Рамон. – Тысяча франков? Больше?

– Тысяча двести, – подсчитал я в уме, направил броневик на выезд из проулка и пошутил: – Даже жаль, что мы не грабители.

Рамон нервно рассмеялся; думаю, эта мысль успела посетить и его.

– Раз они не избавились от татуировщика, – задумчиво произнес он, – значит, собираются пользоваться его услугами и впредь.

– Думаю, так и есть, – кивнул я и прибавил газу, обгоняя тихоходную телегу.

– Устроим засаду? – предложил Рамон.

Я искоса глянул на приятеля и хмыкнул:

– Ты действительно готов караулить их ночью?

Крепыш поежился.

– А есть другие варианты?

– Рамон, – вздохнул я, – наш единственный шанс – это выжечь гнездо вампира днем, когда он и его слуги не смогут оказать достойного сопротивления. Иначе не поможет и огнемет, даже не сомневайся.

При напоминании о вампире напарник окончательно поскучнел и отвернулся к боковому окошку.

– Где логово, мы не знаем, – произнес он некоторое время спустя.

– Есть у меня кое-какие предположения, – уверил я приятеля, загоняя броневик в глухой дворик неподалеку от оружейного магазина «Золотая пуля». – Подожди здесь, – попросил, выбираясь из-за руля. – Вернусь минут через двадцать. Если задержусь, не беспокойся.

– Ты платишь, – беспечно отозвался Рамон, который готов был сидеть в кабине за пять сотен в день хоть до вечера.


Оружейный магазин с претенциозным названием «Золотая пуля» работал с самого утра; там я приобрел десяток пулевых патронов десятого калибра и столько же с картечью, потом направился в лавку «Механизмы и раритеты». Пусть особой нужды в самодельном огнемете при загородной вылазке и не было, но мне не хотелось складывать все яйца в одну корзину, полагаясь исключительно на трофейный аппарат, который я даже не успел еще проверить в действии.

Александр Дьяк к этому времени уже открыл свое заведение, более того – в лавке толпились ранние покупатели: трое студентов и седобородый преподаватель, словно сошедший с карикатуры о рассеянном профессоре. Я даже внутрь заходить не стал, только глянул через витрину и сразу направился в кофейню по соседству, из которой доносился упоительный аромат свежей выпечки и молотого кофе.

Кофе выпил у стойки, слойки и маковые булочки попросил убрать в бумажный пакет и вернулся к «Механизмам и раритетам», когда хозяин лавки уже обслуживал последнего покупателя – того самого «профессора».

– Доброе утро, Александр! – поздоровался я, проходя внутрь.

– Утро доброе, Леопольд Борисович! – отозвался изобретатель, отсчитывая сдачу. Он распрощался с седобородым дядечкой, потом выложил на прилавок вырванный из тетради листок и передвинул мне. – Ваш счет.

– Угощайтесь! – предложил я, протягивая одуряюще пахший свежей выпечкой пакет с булками.

– Белый хлеб вреден в моем возрасте, – отказался хозяин.

Я отложил пакет на прилавок и взял исписанный неразборчивым почерком листок.

– Часть компонентов пришлось купить, – пояснил Александр Дьяк.

Я изучил перечень и озадаченно почесал затылок. Список включал в себя резиновую шайбу, оцинкованную трубку, муфты, пятилитровую канистру керосина, осветительную шутиху, форсунку от садового опрыскивателя, ранец и баллон сжатого воздуха.

Итого: тридцать франков и сорок пять сантимов.

– Не хватает графы «работа», – улыбнулся, доставая портмоне.

– Бросьте, Леопольд Борисович, – отмахнулся изобретатель. – Для меня это была, если угодно, небольшая головоломка. Средство от скуки.

– И как успехи?

Александр Дьяк горестно вздохнул:

– Сказать по правде, я надеялся на более сложную задачу, но все оказалось элементарно.

– Чем проще, тем надежней, верно? – пошутил я, выложил на прилавок три десятки и припечатал их сверху монетой в один франк.

– Не совсем так, – поправил меня хозяин лавки. – Впрочем, пока собирал ваш агрегат, у меня появилась еще одна задумка, и она может оказаться в плане реализации гораздо более интересной.

Я попросил ввести меня в курс дела, но изобретатель лишь махнул рукой.

– Принимайте лучше ваше чудо-оружие, – предложил он.

Мы заперли входную дверь и прошли в заднюю комнату.

Изобретатель подошел к верстаку и сдернул тряпку с соединенных воедино баллона сжатого воздуха, газовой горелки и ракетницы. Верхушку баллона окольцевал неровный сварной шов, словно его вскрывали, вместо вентиля торчало сопло, чуть ниже и под углом к нему на стянутую болтами муфту закрепили трубку с зажигательным снарядом, так же крепилась рукоять со спусковым крючком.

– Все элементарно! – объявил Александр Дьяк и, сунув баллон под мышку, стиснул рукоять правой ладонью. – Направляете на цель, выжимаете спуск. Расчетная дальность струи – до пятнадцати метров, продолжительность – порядка двадцати секунд.

– Расчетная? – уточнил я.

– Сами понимаете, Леопольд Борисович, проверить образец в полевых условиях у меня возможности не было.

– Но он сработает?

– Гарантирую! Конструкция элементарная! При воспламенении зажигательного заряда газы по внутренней трубке пойдут внутрь баллона и начнут выталкивать резиновую шайбу, что создаст избыток давления и приведет к выбросу загущенного керосина.

Незнакомое слово резануло слух, и я заинтересовался:

– Загущенного?

– Давайте упустим технические подробности, – отказался делиться деталями изобретатель. – Далее пламя зажигательного заряда воспламенит струю керосина, и хоть произойдет это на расстоянии примерно сорока сантиметров от форсунки, при использовании советую держать агрегат на вытянутых руках.

Хозяин лавки передал мне одноразовый огнемет, я взвесил его, оценил габариты и решил, что включенный в смету ранец лишним точно не будет. Иначе сложностей с переноской не избежать.

Александр Дьяк достал из-под верстака тот самый ранец, и мы без особых проблем уместили огнемет внутри.

– Благодарю! – пожал я изобретателю руку. – Обязуюсь представить отчет об использовании опытного образца!

– Полно вам, Леопольд Борисович! – скептически поморщился хозяин лавки. – Эта конструкция – вчерашний век. Мне, право, совестно предлагать столь несовершенное решение. Если начистоту, просто не было времени довести до ума более перспективную идею.

– Что за идея? – поинтересовался я.

– Компактные зажигательные снаряды с одним очень интересным составом.

– Интересным, говорите? И во сколько мне это обойдется?

– Сто франков аванса, остальное будет зависеть от итогового объема заказа, – ответил Александр Дьяк, не став утомлять меня деталями.

Я передал ему две банкноты по пятьдесят франков каждая и спросил:

– Когда можно ожидать результат?

– Заходите завтра, – предложил изобретатель, оглаживая седую бородку. – Я вечером обдумаю концепцию, с утра попробую изготовить опытный образец. Но все будет зависеть от конкретных потребностей. Возможно, вас это вообще не заинтересует.

– Ни в коем случае, – уверил я собеседника. – Я заинтригован сверх всякой меры!

– Эх, молодость, молодость, – покачал головой Дьяк, выпуская меня в торговый зал. – Жду вас завтра, Леопольд Борисович.

– Александр, вы случайно не знаете никого с исторического факультета? – спросил я напоследок.

– Вторая часть названия моей лавки дает однозначный ответ на этот вопрос, – улыбнулся изобретатель. – А почему вы спрашиваете?

– Возник вопрос по истории Нового Вавилона, и в моем образовании обнаружились досадные прорехи.

– Интересует что-то конкретное?

– Да, падший, известный как Рафаил.

Александр Дьяк ненадолго задумался, затем посмотрел на часы и оторвал клочок от газетного листа.

– Выйдите на площадь, поверните налево и сразу увидите кофейню «Елена Прекрасная», – сообщил он, записывая что-то на бумажке. – Если поторопитесь, то застанете там Хуана Доминика Рамильо, ассистента кафедры археологии. – Изобретатель свернул записку пополам и протянул мне. – Думаю, он не откажется просветить вас в этом вопросе, Леопольд Борисович.

– Благодарю, – кивнул я и отправился в «Елену Прекрасную».

На веранде кофейни, к моему несказанному разочарованию, шелестели страницами конспектов и пожелтевшими листами библиотечных томов одни только студенты. Тогда я прошел внутрь и сразу обратил внимание на черноволосого господина немногим старше меня, который что-то увлеченно записывал в толстую рабочую тетрадь.

– Сеньор Рамильо? – уточнил у него.

Ассистент кафедры археологии с нескрываемым сомнением оглядел мой не слишком презентабельный наряд и холодно поинтересовался:

– С кем имею честь?

Я просто протянул полученную от Дьяка записку.

Историк ознакомился с посланием и немедленно расплылся в улыбке:

– Присаживайтесь, прошу вас! Друг Александра – мой друг.

Я осторожно положил ранец на пол, сам опустился на стул и сразу предупредил:

– Думаю, мой вопрос не отнимет у вас много времени…

– Спрашивайте! – разрешил сеньор Рамильо.

– Был некий падший, известный как Рафаил. Вы что-нибудь знаете о его загородном имении?

– Доводилось бывать, – сообщил историк. – С точки зрения науки – ничего интересного.

– Кому оно сейчас принадлежит?

– Казне, полагаю. В здравом уме никто не взвалит на себя подобную обузу.

– Даже так?

– Скажу одно, – улыбнулся археолог, – там даже трава не растет, – и веско добавил: – До сих пор.

Я кивнул, принимая услышанное к сведению.

– Последний момент, сеньор Рамильо. Как туда добраться?

Ассистент археологической кафедры оказался столь любезен, что начертил план.

Сердечно его поблагодарив, я отправился к броневику и окликнул стоявшего в подворотне с карабином наперевес Рамона:

– Поехали!

– Теперь куда? – спросил он, забираясь на пассажирское сиденье.

– За огнеметом.

– Появились зацепки?

– Проверим одну идею, – подтвердил я, заводя движок.

Как ни удивительно, управление броневиком пришлось мне по душе. Нравилась скорость, нравилась скрытая в двигателе мощь. Не портила впечатление даже некоторая неповоротливость бронированного экипажа, наоборот, из-за этого он казался конструкцией еще даже более надежной, и мысли о случайной детонации тротила давно уже не заставляли вздрагивать при каждом излишне громком хлопке.

Вот только некоторая неповоротливость на ровной дороге оборачивалась сущим мучением при подъеме на Кальварию. Надсадно ревел двигатель, буксовали в грязи колеса, неровные рывки сменялись скольжением под уклон; вверх мы забирались поистине черепашьими темпами.

– Пешком вышло бы быстрее! – не сдержался в конце концов Рамон.

– Предлагаешь тащить оружие на собственном горбу? – огрызнулся я, направляя самоходный экипаж на мост через ручей. – Все уже, приехали.

Сразу за поворотом я остановил броневик, сам выбрался из кабины, отпер калитку и поспешил через черный сад, мертвый и мокрый, прямиком к каретному сараю. Первым делом притащил оттуда огнемет, затем сходил за боеприпасами к ручной мортире, а под конец приволок и ее саму.

– Это еще зачем? – опешил Рамон. – Ты с кем воевать собрался, Лео?

– Хочу в действии проверить, – пояснил я, поднимая задний борт. – Лишним не будет.

– Вот уж не надо такого счастья, – хмыкнул крепыш, распахнул дверцу со стороны пассажирского места и вздрогнул от неожиданности, когда на вершине холма сверкнула ослепительная вспышка молнии. – Что за черт? – удивился он.

– Обычное дело, – махнул я рукой.

Башня на вершине Кальварии служила гигантским громоотводом, и молнии в нее били с ясного неба с завидной регулярностью. Что уж говорить о преддверии шторма?

– Ладно, поехали, – заторопился Рамон.

Я уселся за баранку, развернул самоходную коляску на площадке перед воротами и покатил с холма. С каждым разом управлять неповоротливым экипажем выходило у меня все легче и уверенней, поэтому на оживленную улицу я выехал без особой опаски кого-нибудь протаранить.

– Лео, – вздохнул Рамон, когда мы развернулись на Дюрер-плац и покатили к ближайшему выходу из города, – я тебя безмерно уважаю, к тому же ты платишь мне деньги, но будь любезен объяснить, что ты задумал! Или остановись и я выйду!

– Остынь, – попросил я приятеля. – Один мой знакомый упомянул, что в прежние времена существ, подобных душителю, видели в свите Рафаила, падшего. Проверим его имение, это недалеко от города, обернемся засветло.

– Думаешь, там их гнездо?

– Думаю, стоит там осмотреться.

Выезд на мост оказался полностью запружен телегами и экипажами, навстречу шел не менее плотный поток, да еще протяжно гудел требовавший уступить дорогу паровик. Я не стал терять здесь впустую время и вывернул на соседнюю улицу. Объехал переулками затор и покатил дальше, одну за другой обгоняя медлительные телеги.

– Почему именно там? – уточнил Рамон, обдумав мои слова.

– Подобные существа давно уже не жалуют Новый Вавилон, – пояснил я напарнику. – Вернуться в город их заставило нечто экстраординарное, у них не было времени на подготовку. Логично предположить, что они не станут рисковать и остановятся в знакомом месте.

– С чего ты это взял?

– Незаконченные татуировки, – напомнил я. – Татуировки оказались столь важны для них, что даже пришлось привлекать местного мастера. Но заметь – инструмент и краски они привезли с собой. Нет, это не спланированное возвращение, это экспромт.

– Но почему именно за городом? – продолжил упорствовать на своем мой упрямый товарищ. – Почему в имении падшего?

– Знающий человек подсказал, что вампиры предпочитают подземелья, и чем глубже, тем лучше. А разве найдешь укромное местечко в городских катакомбах? Там не протолкнуться от бездомных и жуликов.

– Что мешает им снять дом?

– Хозяин, который не выходит днем, и слуги-мавры? Думаешь, Третий департамент такое пропустит? Сыщики в поисках египетской агентуры разве что землю носом не роют. К тому же ветеринара вывозили за город.

– Это он так сказал.

– Вот и проверим.

– Что проверим? Имение падшего? Да новый владелец нас и близко туда не подпустит!

– Нет никакого нового хозяина. Говорят, там до сих пор не растет трава.

Крепыш кивнул и отвернулся к окну.

Какое-то время спустя плотная городская застройка осталась позади, и броневик покатил по широкой дороге, вдоль обочин которой тянулись высокие заборы складов и небольших мануфактур. Постепенно нагруженные товаром телеги стали встречаться все реже и реже, начали попадаться сады и частные дома.

Десять минут – и мы вырвались на простор пригорода, а потом и он остался позади, кругом раскинулись поля и рощи фруктовых деревьев, апельсиновых, лимонных, оливковых.

Когда за стеной высоких тополей мелькнул пруд, я съехал с дороги и прямо через луг подкатил к берегу заросшего камышом водоема. От дороги нас прикрыла лесополоса, а с другой стороны, насколько хватало взгляда, тянулось бескрайнее поле, и можно было не опасаться любопытных глаз.

– Ты чего? – выбрался вслед за мной из кабины удивленный Рамон.

– Проверим оружие, – ответил я, откидывая задний борт броневика. – С огнеметом уже имел дело?

– Дурное дело нехитрое, – пробурчал крепыш и принялся разбираться с амуницией.

Я помог ему закрепить баллоны трофейного огнемета на спине, подтянул ремни, открутил вентили и указал на пруд:

– Пробуй.

Рамон запалил горелку, затем натянул на лицо маску с круглыми стеклянными окулярами и прошелся вдоль берега в поисках пологого спуска к воде. Встал у самой кромки воды, и тотчас в сторону камышей устремилась полоса чадящего пламени. От неожиданности крепыш поспешил и слишком рано отпустил спуск, поэтому огонь погас, не причинив зарослям никакого вреда.

– Раззява! – беззлобно рассмеялся я.

Рамон ругнулся и, учтя неудачный опыт, обдал камыш длинной струей горящего керосина, а потом поводил брандспойтом из стороны в сторону, расширяя зону поражения. Высокие стебли вспыхнули и моментально прогорели в прах, вверх потянулся столб густого дыма, вода пруда стала мутной от пепла.

Крепыш погасил горелку, стянул маску и направился к броневику.

– Идем! Надо уходить отсюда! – поторопил он меня.

– Сейчас, – отозвался я и вытащил из деревянного ящика ручную мортиру. Полностью заряжать барабан не стал и вставил вытянутые заряды лишь в три каморы. – Отойди! – попросил напарника и прицелился в небольшой дубок, что рос на другом берегу пруда метрах в пятидесяти от нас.

Рамон выругался и начал избавляться от баллонов; я выжал спуск, негромко хлопнуло, и над прудом потянулась дымная полоса, а миг спустя вверх взметнулись брызги воды вперемешку с илом и водорослями. Недолет.

Я потянул рычаг, проворачивая барабан, сделал поправку на расстояние и повторил попытку, но на этот раз взрыв разметал траву много дальше и заметно левее дерева.

– Лео, поехали! – крикнул Рамон.

– Иду! – отозвался я, плотнее упер в плечо деревянный приклад и вновь утопил спуск. Дымная полоса прошла немногим выше, заряд угодил в густую крону и вдруг взорвался; листву посекли разлетевшиеся во все стороны осколки.

Я убрал мортиру в кузов и поднял задний борт.

– В целом принцип понятен, – сообщил напарнику, вслед за ним забираясь в кабину.

– Поехали! – потребовал Рамон. – Мы не так далеко от города! Можем нарваться!

Медлить я в любом случае не собирался. Путь предстоял неблизкий, а времени до заката оставалось не так уж и много.

Броневик, порыкивая мощным движком, выбрался на дорогу и покатил, понемногу увеличивая скорость. Изредка попадались выбоины, и нас ощутимо потряхивало, но это нисколько не помешало Рамону задремать. Не укачало, просто сказалась бессонная ночь. Да у меня и самого, честно говоря, глаза так и слипались.

Проснулся Рамон минут через сорок, когда я проехал пару деревень и, оставив в стороне небольшой городок, уже свернул на проселочную дорогу и высматривал удобный съезд в поле. Один из отмеченных археологом на плане ориентиров – памятная стела на обочине трассы – остался позади, впереди понемногу вырастал из серой мглы мороси высокий холм, который следовало обогнуть справа.

– Долго еще? – спросил крепыш и зевнул так, что лишь чудом не вывихнул челюсть.

Немедленно захотелось зевнуть и мне.

Не без труда поборов этот позыв, я направил броневик на обочину и сообщил:

– Мы где-то рядом.

– Уверен?

– Да.

Нас тряхнуло, самоходный экипаж скатился по крутому откосу и запрыгал на заросшей травой грунтовке. Местами из земли проглядывали каменные блоки, которыми полвека назад был вымощен этот путь, где-то успели вырасти высоченные деревья, мне то и дело приходилось съезжать в поле или направлять броневик напрямик через кусты.

Рамон вцепился в ручку над головой и при каждом рывке сыпал ругательствами почище хмельного докера, но мне было не до его стенаний: все внимание уходило на управление броневиком.

Росшие некогда лишь на склонах холма деревья понемногу захватывали новые территории, и теперь мы катили по опушке молодой рощицы, маневрируя среди подлеска. Сделать крюк через раскисшее после дождя поле не представлялось возможным, поскольку там тяжелый броневик неминуемо бы забуксовал и уселся на днище.

Понемногу начало накатывать странное чувство узнавания. Нет, я никогда здесь не бывал раньше, просто некое разлитое в воздухе напряжение вызывало ассоциации с атмосферой родового особняка.

Проклятие? Нет, не проклятие. Лишь слабый отголосок старой битвы.

Самоходный экипаж наконец обогнул рощу, и Рамон не удержался от удивленного свиста. И было от чего – впереди, метрах в ста начиналась черная плешь мертвой земли, словно некая злая магия выжгла там всю жизнь.

Просто черная грязь, смешанная со стародавним пеплом.

Остановив броневик на самой границе бывших владений блистательного Рафаила, я выбрался из кабины и без особого удивления обнаружил в траве пустые бутылки, размокшие пачки сигарет, проплешины давних костров и прочие следы многочисленных пикников. Но, судя по отсутствию следов в грязи, заходить дальше любители пощекотать себе нервы не решались.

Я поделился этим соображением с Рамоном, тот лишь пожал плечами и спокойно ступил на выгоревшую землю. Без спешки вернулся обратно и указал на отсутствие всяких отметин.

– Не все так просто, – хмыкнул он, – да?

Я ничего не ответил, внимательно оглядываясь по сторонам. Сзади нависал крутым склоном холм, впереди простиралась выжженная земля и маячили развалины хозяйственных построек. Из-за них выглядывал силуэт полуразрушенного замка.

– Ну что? – вернулся я к броневику. – Рамон, ты готов?

Крепыш забрался в кабину, и я направил самоходную коляску к разрушенной ограде имения. Раньше здесь была проложена дорога, и катил броневик на удивление ровно, нисколько не подпрыгивая на неровностях и колдобинах.

По мере продвижения вглубь выжженной территории отголоски старой магии не становились сильнее, как и прежде, они едва угадывались и совершенно точно не могли причинить никакого вреда. Проклятие, наложенное на мой особняк, жгло несравненно сильнее.

Когда броневик миновал ворота и покатил дальше, Рамон достал убранный за сиденья винчестер, проверил его и пристроил между коленей, уперев прикладом в пол.

– Что мы ищем? – спросил он, выглядывая в боковое окошко.

– Любые следы, – ответил я, поворачивая к развалинам, встречавшим грудой битого и закопченного кирпича. – В первую очередь проверяем подвалы.

– Их еще найти надо, – пробурчал крепыш и предупредил: – Близко не подъезжай, сначала надо огнемет достать.

Сочтя предупреждение приятеля вполне обоснованным, я остановил броневик и забрал винчестер.

– Иди, я покараулю.

Пока Рамон возился с баллонами и ремнями, я прохаживался неподалеку и внимательно посматривал по сторонам. Потом позвал его к ближайшим развалинам:

– Прикрывай!

Крепыш поспешил следом, но я уже заглянул в провал пустого дверного проема, выпрямился и махнул рукой:

– Отбой!

Внутри все оказалось завалено обвалившимися перекрытиями; если там кто-то и мог обустроить убежище, то исключительно бестелесные духи.

Мы вернулись к броневику; Рамон встал на подножку и ухватился за открытую дверцу, а я направил самоходный экипаж к соседнему строению, пострадавшему при штурме еще сильнее первого.

Его попросту расстреляли прямой наводкой. Толстенные каменные стены выстояли, но в них хватало прорех, всюду валялись обломки песчаника и черепичное крошево. Внутри ничего интересного мы не обнаружили.

– Замок оставим напоследок? – спросил Рамон, когда я направил броневик в объезд полностью разрушенных административных зданий к полукругу мраморного амфитеатра.

– Да, – подтвердил я. – Напоследок.

Солнце, которое теперь проглядывало через пелену облаков блеклым пятном, уже начало понемногу клониться к закату, но, учитывая царящую всюду разруху, проверка всего имения много времени занять не могла.

В отличие от остальных строений, амфитеатр при штурме почти не пострадал, и удалось даже пройтись по внутренним помещениям. Внутри обнаружились лишь замусоренные клетушки, и мы отправились дальше.

В итоге полный круг по территории имения занял немногим более часа, но единственный обнаруженный нами погреб оказался затоплен, а вход в подземный этаж другого строения перегородил обвалившийся потолок. Сколько ни крутились вокруг, никаких иных лазов вниз отыскать не удалось.

Пришлось ехать к центральному зданию. Дворец встретил нас чашей огромного бассейна с пустыми основаниями демонтированных статуй, закопченными стенами, провалившейся крышей и неровными провалами окон верхних этажей. Центральная лестница торчала вздыбленными мощным взрывом обломками мраморных ступеней; мы пробрались по ней и замерли у входа в просторный холл.

– Готов? – спросил я Рамона.

Тот в ответ качнул брандспойтом огнемета.

– Готов.

Внутри оказалось пусто. Голый камень стен – и все; не осталось даже лепнины под потолком. Да и сами потолки местами зияли темными провалами. При штурме дворцу крепко досталось.

Мы настороженно двинулись по комнатам в поисках спуска в подвал, а когда я оглянулся, то без особого удивления обнаружил, что следов за нами не остается и внутри дворца; пол затянуло мелкое крошево серого пепла.

Первый люк в полу ожидаемо обнаружился на кухне. Я включил прихваченный с собой из броневика электрический фонарь и осветил уходящие вниз ступени.

– Иду первым, – решил Рамон.

Я немного поколебался, затем поборол неуютную дрожь – ненавижу подвалы! – и двинулся вслед за напарником, намеренно отставив руку с фонарем в сторону.

Подземелье оказалось просторным и абсолютно пустым, лишь торчали из стен и потолка железные крюки. Некоторые из них были оплавлены, и абсолютно все проржавели насквозь.

Мы с Рамоном быстро огляделись и стали поспешно подниматься наверх. Возможно, где-то здесь и были потайные ходы, но простучать все стены представлялось затеей просто-напросто нереальной.

– Подвал слишком маленький, – решил крепыш. – Должно быть что-то еще!

– Должно, – согласился я с приятелем.

Мы двинулись дальше и сразу уткнулись в завал рухнувших межэтажных перекрытий. Пришлось вылезать в окно и забираться в заинтересовавшее нас помещение с улицы.

Старания оказались вознаграждены огромной дырой в полу. Рамон остался стоять у стены, я осторожно подобрался к пролому, глянул вниз и сообщил:

– Похоже, это был арсенал.

– И?

– Полностью завалило.

Мы обошли несколько залов с просевшими из-за обрушения подвалов полами, проверили левое крыло дворца и скептически уставились через одно из окон на полностью разрушенное правое.

– Туда лезть – себе дороже, – решил Рамон.

Я кивнул и позвал крепыша за собой:

– Идем! Здесь еще не все проверили.

Последний обнаруженный нами спуск в подвал оказался перегорожен рухнувшей балкой, но мне все же удалось протиснуться в узкую щель. Дальше проход был свободен, и Рамону пришлось снимать со спины баллоны и лезть следом.

Когда он заволок за собой огнемет и вновь навьючил его на себя, я первым спустился на пролет ниже, присел и высветил фонарем уходящий куда-то в темноту подземный коридор.

– Похоже, нашли!

– Не понимаю, чему ты так радуешься, – пробурчал крепыш.

Ворчание приятеля я проигнорировал. Пропустил его вперед, а сам двинулся следом, закинув винчестер на плечо, поскольку управляться одновременно и с ружьем, и с фонарем было на редкость неудобно.

Вскоре попалось боковое ответвление, мы свернули туда, оглядели комнатушку с обвалившимся потолком, заглянули в следующую каморку и обнаружили спуск на более нижний уровень.

– Туда? – вздохнул Рамон.

– Да!

Крепыш первым двинулся по лестнице с потрескавшимися ступенями и вскоре остановился, дожидаясь меня. Я присоединился к нему и осветил фонарем ровную гладь черной воды, доходившую едва ли не до потолка.

– Возможно, у них есть лодка, – предположил крепыш.

– Не думаю, – решил я и попятился обратно.

Высказанное напарником предположение имело право на жизнь, но меня уже протряхивало от желания выбраться под открытое небо.

– Оставим напоследок, – объявил я и тем самым изрядно погорячился, поскольку обойти обширное подземелье дворца удалось только к пяти часам вечера. Где-то приходилось перебираться через завалы, где-то – выискивать пути обхода, спускаться на нижний уровень и брести там по колено в черной воде.

А в итоге – ничего и никого.

Лишь сильнее давило неуютное чувство опасности, заполоняли голову шепотки полузабытых страхов, тряслись поджилки при каждом неожиданном шорохе. И нервничал не только я, Рамон тоже стал беспокойным и раздражительным, постоянно озирался и беспрестанно вертел брандспойтом из стороны в сторону.

Поэтому, услышав мое предложение отложить обследование нижнего уровня до завтрашнего утра, он ухватился за эту идею с нескрываемой радостью.

– Скоро начнет темнеть, – поежился крепыш.

Я кивнул. Вечером здесь будет и вовсе жутко.

И мы поспешили на выход. Поднялись из подвала и, не став блуждать по дворцу, выбрались на улицу под мерно сыпавшую с неба морось через первое попавшееся окно.

Рамон погасил горелку огнемета и с облегчением перевел дух.

– А может, здесь и нет никого, – заявил он, подставляя дождю раскрасневшееся лицо.

– Может, и нет, – вздохнул я, пряча под куртку электрический фонарь.

Мы переглянулись и зашагали к оставленному у центрального входа броневику. Раскинувшаяся со всех сторон чернота выгоревшей земли и полнейшая тишина удивительным образом действовали на нервы и словно понукали поскорее убраться отсюда и никогда больше не возвращаться. Страшно даже помыслить, что творилось здесь в день штурма.

Самоходный экипаж обнаружился на прежнем месте. Рамон быстро закинул огнемет в кузов, поднял задний борт и заскочил в кабину. Я без промедления выжал газ, и броневик покатил к дороге.

Чем дальше удалялись мы от руин, тем спокойней становилось на душе, поэтому когда выжженная гневом падшего земля осталась позади и колеса принялись буксовать на раскисшем от дождя поле, я остановил броневик и выбрался из кабины.

– Лео, что случилось? – удивился Рамон, которого продолжала потряхивать мелкая неровная дрожь.

– Нечего, – отозвался я и закинул в рот леденец. Повертел в руках полупустую жестянку и спросил: – Ты в порядке?

– В порядке, – подтвердил напарник и передернул плечами. – Только все же хотелось бы убраться отсюда! – и напомнил: – Кстати, что с моими деньгами?

Я отсчитал пять сотен и огляделся по сторонам. Холм своими поросшими кустарником склонами мозолил глаза, но понять, чем именно он меня так раздражает, никак не удавалось.

– Пустышка, как думаешь? – поинтересовался я у прятавшего деньги в бумажник крепыша.

Тот оглянулся на руины и неуверенно пожал плечами. Страх перед возвращением в это проклятое место и стремление заполучить очередные пятьсот франков явно уравновешивали друг друга, поэтому в итоге он обреченно вздохнул:

– Не знаю, Лео. Просто не знаю. Подвал до конца мы не проверили, но там полно воды…

– Все так, – отозвался я и указал на холм. – Рамон, ничего тебя не смущает?

Крепыш снял фуражку и задумчиво почесал затылок, потом покачал головой:

– Нет.

– Кусты! – вдруг сообразил я. – Вон прореха! Кто-то вырубил там кусты!

– Неплохой наблюдательный пункт, – решил Рамон, приглядевшись. – Проверим?

– Обязательно. Сходим налегке, огнемет не бери.

– Уверен?

– Да, – подтвердил я и закинул за спину ранец с одноразовым огнеметом Александра Дьяка.

Мы загнали броневик в подлесок, навесили на него замок и начали взбираться по крутому склону. Проламываться через кусты было занятием не из легких из-за густо разросшегося терновника, и лишь благодаря промытому ручьем оврагу удалось приблизиться к вершине, не потратив на это весь остаток дня.

Верхушка холма поросла высоченными ливанскими кедрами, под сенью их тенистых крон не приживались ни кусты, ни трава, лишь торчали во все стороны засохшие сучья, да пружинил под ногами ковер прелой хвои. Там было темно, сыро и просторно, поэтому остаток пути занял не больше пяти минут.

– Надеюсь, тебе от предков из Нового Света достался дар следопыта? – пошутил я, прислонясь к шершавому стволу кедра, чтобы перевести дух и дать отдых отбитой ноге.

Рамон перехватил винчестер и позвал меня за собой.

– Идем! – буркнул он. – Скоро стемнеет.

Минут через десять мы отыскали расчищенное от кустов место и оценили открывавшийся оттуда вид.

– Отличная огневая позиция, скажу я тебе, – впечатлился крепыш.

Мы обошли вершину по кругу и вскоре обнаружили еще одну вырубку, на этот раз выходившую на проселочную дорогу, которая и привела нас сюда.

– Это еще ни о чем не говорит, – решил Рамон. – Кто угодно мог это сделать.

– Все это очень подозрительно, – не согласился я с напарником. – Лучшего наблюдательного поста в округе не найти.

– Ну и?

– Мы с тобой что-то упускаем.

Я встал на краю вырубки, глянул вниз и заметил на камнях ниже по склону холма несколько окурков.

– Ты куда? – встрепенулся Рамон, когда я, хватаясь за торчавшие из земли корни, принялся спускаться к обнаруженным мной уликам.

– Сейчас! – отозвался я, выискивая в траве окурки.

Те оказались свежими. Я собрал пять штук, убедился, что все они одинаковые, с характерным прикусом посередине фильтра, оставил себе один и протянул руку напарнику. Рамон втащил меня обратно, увидел находку и покачал головой:

– Кто угодно мог курить здесь. Кто угодно.

– Думаешь? – хмыкнул я, демонстрируя надпись на фильтре.

– «Божественные», – присмотрелся к мелким буковкам названия Рамон и охнул: – Неужто египетские?!

– Египетские, – подтвердил я. – И сам посуди, какова вероятность, что кто-то случайно курил контрабандные сигареты в тот самом месте, где мы ищем лежку мавров?

– Мы что-то упускаем, – припомнил мои слова крепыш, потом встрепенулся и нервно огляделся. – Они могли видеть, как мы сюда приехали!

– Днем? – засомневался я.

– Надо убираться отсюда! – продолжил настаивать на своем Рамон.

Я подумал и упрямиться не стал. Знакомой дорогой мы быстро спустились с холма, погрузились в броневик и покатили прочь.

В душе царил сумбур. Лежка мавров была где-то поблизости, но, если их предводитель и в самом деле некогда принадлежал к свите блистательного Рафаила, обнаружить его убежище будет совсем не так просто, как представлялось мне поначалу. Через пару дней кончатся деньги – и что тогда? Действовать в одиночку в подобных обстоятельствах – чистое самоубийство. Бездействовать – тоже.

– Дьявольщина! – выругался Рамон, когда броневик в очередной раз тряхнуло на разбитой тележными колесами проселочной дороге. – Моя спина!

– Получил вчера по почкам? – не удержался я от усмешки.

– Нет, – поморщился крепыш. – У огнемета жутко тяжелые баллоны. Надсадил поясницу.

– Пятьсот франков, – напомнил я. – Знаешь, сколько вагонов угля требуется разгрузить чернорабочему, чтобы заработать пятьсот франков?

Рамон обиделся и отвернулся. Так и промолчал всю дорогу до города.

Впрочем, мне и самому было не до разговоров: быстро вечерело, моросил мелкий дождь, колеса скользили, и броневик так и норовил съехать с дороги в кювет. Управление самоходной коляской больше не представлялось мне делом увлекательным; из-за неудобной позы и напряжения нестерпимо ломило шею и плечи.

Именно поэтому, когда впереди замаячили огни пригорода, я остановил броневик на обочине и велел садиться за руль напарнику.

– Куда ехать? – спросил тот, трогаясь с места.

– Броневик отгони на склад, – распорядился я, – завтра с самого утра заезжай за мной. Чем раньше выдвинемся, тем лучше.

– Опять туда?

– Да.

Рамон с кислым видом кивнул и уточнил:

– Забросить тебя домой?

– Нет, сойду по дороге, – ответил я, откинулся на спинку неудобного сиденья и закрыл глаза.

Голова болела просто невыносимо.

### 8

Домой вернулся уже в десятом часу. Мог бы закончить с делами и раньше, но, несмотря на мигрень, поблажек себе решил не давать и провел несколько часов в публичной библиотеке, по крупицам выискивая информацию об имении блистательного Рафаила и его окрестностях.

В итоге, прежде чем соваться в затопленный подвал дворца, задумал проверить развалины кладбищенской часовни и катакомбы. Церквушка была постройкой столь древней, что никто из историков толком не знал, когда именно и с какой целью ее возвели посреди открытого всем ветрам поля близ резиденции падшего. Но даже больше часовни меня заинтересовали близлежащие подземелья. Один из входов в катакомбы располагался на восточном склоне холма, вершину которого мы с Рамоном сегодня посетили, и при всей осторожности в оценках счесть подобное обстоятельство простым совпадением я никак не мог.

Именно поэтому решил начать именно с катакомб. Но – завтра, это все завтра.


На крыльцо особняка поднялся, едва не валясь с ног от усталости. А только избавился от куртки, мокрого котелка и грязных сапог, как из обеденного зала донесся стук и хриплый крик.

– Жрать! – проорал лепрекон. – Жрать давай, драть!

Дивясь отчаянной наглости своего вымышленного друга, я прошел в зал и удивился еще больше, обнаружив, что Елизавета-Мария накрывает на стол, а коротышка изо всех сил колотит по столу ложкой, не переставая голосить:

– Жрать! Драть! Жрать! Драть!

– Уймись! – потребовал я.

– Жрать победителю мавров! – немедленно отозвался лепрекон, но долбить ложкой по столу перестал.

Елизавета-Мария посмотрела на меня с благодарностью и ушла на кухню.

– Что с Теодором? – спросил я, когда она вернулась и выставила на стол огромное блюдо.

– Твой дворецкий его видеть не может, – кивнула девушка на лепрекона. – Как увидит, его сразу трясти начинает.

На мой взгляд, Теодор слишком близко к сердцу принял пропажу столового серебра, но слуга и при жизни отличался педантизмом и болезненной принципиальностью, а уж после смерти убедить его пойти на компромисс и вовсе стало делом решительно невозможным.

Поэтому я лишь пожал плечами и отправился мыть руки.

Когда вернулся, лепрекон с завязанной вокруг шеи салфеткой облизывался в предвкушении сытного обеда, а Елизавета-Мария выкладывала с блюда тушеное мясо.

– Быстрее! Шевелись, драть! – торопил ее коротышка, от нетерпения ерзая на стуле. Получив заветную тарелку, он принюхался, потыкал в мясо столовым ножом и скривился: – Крысиная отрава!

– Перестань! – потребовал я, но он и не подумал успокоиться.

– Драть! Лео, это крысиная отрава! – повторил лепрекон, сорвал с шеи салфетку и засеменил прочь, как бы между делом прихватив со стола бутылку вина.

Елизавета-Мария недобро глянула ему вслед и милым голосочком произнесла:

– Крысиная отрава в мясе? Вовсе нет! Крысиная отрава засыпана в одну из бутылок вина. И только я знаю, в какую именно!

Лепрекон обернулся в дверях, возмущенно надулся и выругался:

– Стерва!

– Приятного аппетита, – улыбнулась девушка, ничуть не менее мило, чем до того.

Настроение у нее сегодня было просто замечательное.

У меня же оно оставляло желать лучшего, поэтому я молча расправился с ужином и попросил дворецкого принести чай наверх.

– Как скажете, виконт, – кивнул Теодор, убирая со стола.

– Лео! – окликнула меня Елизавета-Мария, прежде чем я успел выйти из комнаты. – Как такое может быть?

Я с недоумением обернулся.

– Что именно вызывает твое удивление?

– Лепрекон. Он слишком реальный для твоей выдумки. Что придает ему силы?

– Клад! – немедленно отозвался Теодор. – Где лепрекон, там и клад. Все дело в кладе!

Девушка задумчиво кивнула:

– Возможно, и клад. Что ж, это будет славная охота.

– Только не разнесите весь дом, – потребовал я, нисколько не сомневаясь, что вскоре обнаружу эту спевшуюся парочку за простукиванием стен, а то и перекапыванием сада.

Пусть их! И я со спокойным сердцем отправился в спальню.

К величайшему моему облегчению, лепрекона в комнате не оказалось, а все следы его недавнего присутствия – пустая бутылка, окурки и воск на подлокотнике кресла – оказались убраны не терпевшим беспорядка дворецким.

Портрет Елизаветы-Марии фон Нальц лежал на письменном столе; я смотрел на него, пока щемящая боль в груди не сделалась невыносимой, потом улегся на кровать. Даже свет гасить не стал, просто в ожидании вечернего чая прикрыл на секунду глаза, а уже утром меня растолкала Елизавета-Мария.

– Лео, за тобой полиция! – сообщила она пренеприятнейшее известие.

Я подскочил как ужаленный, но сразу вспомнил о Рамоне и уселся обратно.

– Сейчас спущусь, – пообещал девушке, и та вышла из комнаты, зябко кутаясь в длинный домашний халат.

Сбросив сонливость, я взял пиджак, на ходу натянул его и поплелся на первый этаж, лелея надежду, что котелок и сапоги успели хоть немного просохнуть за ночь.

Теодор и в самом деле догадался их просушить, но на улице дул порывистый ветер и сыпал с неба мелкий противный дождь, поднятый воротник крутки помогал мало, если не сказать не помогал вовсе. За ворот так и потекло. Я поспешил через мертвый сад, еще более неприглядный и пугающий, нежели обычно, выскочил за ворота и юркнул в кабину броневика, спасаясь от ненастья.

– Собачья погода, – пожаловался Рамону.

– Поехали, мне в ночь сегодня, – пробурчал крепыш и начал выбираться из-за руля, но я его остановил:

– Давай сам.

Пасмурная дождливая погода действовала на меня не лучшим образом. Голову словно набили ватой, глаза слипались, и даже холодный дождь не сумел прогнать остатки сна. Чертовски хотелось спать.

Рамон спорить не стал – пятьсот франков в день! – и завел двигатель, а я устроился поудобней, смежил веки и уснул, прежде чем мы даже успели спуститься с Кальварии.

Проснулся от тряски, когда проехали давешний пруд. Рыкнув движком, Рамон направил броневик в обгон телеги и спросил:

– Дальше как ехать?

Я только зевнул.

– Лео! – возмутился крепыш.

– Прямо! – махнул я рукой и попытался вытянуть затекшие ноги, но кабина на мои габариты рассчитана не была. – Ты газеты с утра не покупал?

– Нет, – мотнул головой напарник. – Не до того было.

– Досадно.

Минут через сорок я заметил знакомую стелу и велел сворачивать на проселочную дорогу, а потом Рамон и сам разглядел вчерашний холм и завертел головой, выискивая примятую колесами траву. Массивный броневик тяжело перевалился через неглубокую канаву и покатил, сотрясаясь всем корпусом, напрямик через неровное поле.

– Сразу в подвал? – спросил Рамон.

– Нет, – мотнул я головой, – сначала проверим катакомбы. Вход в них – с другой стороны холма, как тебе такое?

– На совпадение не похоже, – разделил приятель мои сомнения, направляя броневик по самому краю проклятого имения. Он уверенно обогнул холм и заглушил двигатель, не став пытаться въехать на пологий склон, сильно заросший кустарником.

Распахнув дверцу, я высунулся наружу и задумчиво оглядел кусты, в зеленом покрове которых не виднелось ни единой прорехи.

– Там! – встрепенулся вдруг Рамон. – Овраг!

– Давай проверим, – решил я и вытянул из-за сиденья ранец с одноразовым огнеметом, а потом и самозарядный карабин.

Крепыш прихватил винчестер и выбрался следом. Заперев броневик, мы направились к замеченному Рамоном оврагу и вскоре обнаружили, что никакой это не овраг, а размытая дождями дорога. Росшие по обочинам высокие кусты местами смыкались верхушками, образуя настоящие арки, но меж массивных каменных плит росла лишь чахлая трава.

– Сюда и броневик можно загнать при желании, – тяжело отдуваясь, произнес Рамон на середине склона.

– Можно, – согласился я, поскольку подъем и в самом деле оказался достаточно пологим. – Но смысл?

– Да я так, – пожал плечами крепыш. – В принципе…

Через пару минут мы выбрались на выложенную каменными блоками площадку, на дальнем краю которой чернел зев пещеры.

– Возвращаемся за огнеметом? – спросил Рамон, с опаской озираясь по сторонам.

– Подожди, – попросил я и достал из кармана ручную гранату. – Прикрой!

Крепыш взял винчестер на изготовку, тогда я первым приблизился к пещере в склоне холма, сунулся внутрь и сразу отпрянул назад, обнаружив прямо под ногами практически отвесный провал. Убрав гранату обратно в карман, выпростал из-под куртки висевший на ремне фонарь и направил его вниз. Яркий луч высветил лишь неровные стены с необтесанными камнями, а до дна не достал, и оставалось только гадать, как глубоко уходит лаз.

Рамон кинул вниз маленький камушек, прислушался и предположил:

– Метров пятнадцать, не меньше.

– И как тут спускаться? – озадачился я.

Пусть провал и уходил вниз под небольшим углом, а неровные камни могли служить неплохими упорами для рук и ног, но с громоздкими баллонами за спиной риск сорваться превышал все разумные пределы. Лезть же вниз с одним только одноразовым огнеметом представлялось мне затеей в высшей степени сомнительной.

– А стоит ли нам вообще туда соваться? – хмыкнул Рамон. – В кузове ящик гранат. Подорвем, и дело с концом!

– Есть и другие выходы.

– Давай поищем их.

– Рамон, – вздохнул я, – твой оптимизм несказанно радует меня, но катакомбы могут тянуться на десятки километров.

Крепыш разочарованно сплюнул и спросил:

– Откуда они вообще тут взялись?

– Раньше здесь хоронили христиан.

– Под самым носом у падшего?

Я пожал плечами, выключил фонарь и зашагал вниз по склону.

– Что теперь? – тут же нагнал меня Рамон.

– В кузове должна быть веревка, попробуем спуститься.

– А привяжем к чему?

Росшие на склонах холма кусты доверия не внушали, поэтому я решил загнать сюда броневик.

– Сзади крюк, привяжем к нему.

Так и сделали. Сдавать задом вверх по склону не решились, сначала въехали на каменную площадку перед пещерой и там уже развернули самоходную коляску, благо свободное пространство подобному маневру нисколько не препятствовало.

После этого я помог страдальчески кривившемуся из-за боли в пояснице Рамону затянуть ремни огнемета и вытащил из кузова бухту прочной веревки.

– Думаешь, длины хватит? – спросил у напарника, поднимая задний борт.

– Сейчас прикинем. – Крепыш привязал к концу увесистый гаечный ключ и зашвырнул его в провал.

Прежде чем снизу раздался лязг металл по камням, успела размотаться лишь треть бухты, поэтому я спокойно дотянул второй конец веревки до броневика и затянул узел на торчавшем снизу железном крюке.

– Здесь метров десять, – уточнил свой первоначальный вывод Рамон. – Слушай, Лео, а что, если огнемет отдельно спустить?

Я обдумал это предложение и кивнул:

– Давай!

Мы вытянули веревку, освободили Рамона от баллонов и потихоньку опустили громоздкий агрегат в катакомбы.

– Вперед! – поторопил я напарника, передав ему фонарь.

Крепыш повесил его на шею и уверенно скользнул за огнеметом. Я выждал, пока ослабнет натяжение веревки, и сунулся следом.

– Порядок? – окликнул напарника.

– Да, спускайся! – отозвался Рамон, его голос донесся раскатистым эхом.

Тогда я ухватился за веревку и свесился в пролом. Носки сапог заскользили по влажным камням, но вскоре удалось нашарить упор и перенести часть веса на ноги. Дальше пошло проще. Я цеплялся за веревку, отталкивался от неровной стены и скользил вниз.

– Взбираться будет легче! – объявил я, спрыгнув на каменный пол, и вдруг наверху налилась сиянием алая точка сигаретного огонька. Миг она пылала в темноте, потом сорвалась вниз, пролетела мимо меня и рассыпалась искрами, упав на каменный пол.

Я поднял окурок самокрутки, уловил аромат любимого табака лепрекона и с облегчением перевел дух. Перевел взгляд на испуганно вжавшегося в стену Рамона и махнул рукой:

– Не обращай внимания.

– Кто это?

– Помнишь карлика из опиумной курильни? Ты еще погнался за ним в коридор?

– Какого черта он увязался за нами?! – вспылил крепыш.

– Он работает на меня, – слегка приукрасил я наши отношения.

– Да ты шутишь!

– Забудь! – потребовал я и принялся навьючивать на крепыша баллоны огнемета.

– Дьявольщина! – выдохнул напарник. – Так и спину сорвать недолго!

– Напомнить расценки грузчиков?

– Ты меня теперь до конца жизни деньгами попрекать будешь?! – вспылил Рамон. – Давай! Найди кого-нибудь другого на эту работу!

– Не ори, – попросил я и посветил фонариком в уходящий вглубь холма проход.

Каменные стены были гладко стесаны, потолки возвышались метра на три, никаких замурованных проемов, никаких пустых ниш. Если в этих катакомбах и хоронили умерших, то делали это дальше от входа.

– Вперед! – приказал я Рамону.

Тот привел огнемет в боевую готовность и первым двинулся по проходу. Я зашагал следом. Цевье винчестера устроил на сгибе локтя левой руки, в ней же держал фонарик. Указательный палец правой лежал у спускового крючка – огонь я готов был открыть без всякого промедления. Даже темные очки снял, чтобы не упустить ни единой мелочи; в любом случае луч электрического фонаря выдавал наше приближение много раньше, чем блеск глаз.

– Пусто здесь, – прошептал Рамон.

Я промолчал.

Подземный лабиринт уже начал действовать мне на нервы. Ходы тянулись, тянулись и тянулись вглубь холма; изредка мы оказывались на их пересечении и всякий раз поворачивали налево, а Рамон еще и делал отметины на стенах куском предусмотрительно прихваченного с собой известняка. Впрочем, особой запутанностью верхний уровень катакомб похвастаться не мог, я прекрасно запомнил дорогу и так.

На уходящую вниз лестницу мы наткнулись минут через десять; Рамон шумно вздохнул и первым двинулся по каменным ступеням, я подсвечивал ему из-за спины.

Второй уровень подземелья заметно разнился с верхним. Ходы превратились в узкие высокие щели, потолки терялись в темноте, и до них даже не всегда доставал луч фонаря. Всюду на стенах темнели ниши могил; обломки некогда закрывавших их плит валялись под ногами.

Древнее захоронение разграбили, и сделали это на редкость неряшливо.

Часто на камнях попадались непонятные надписи, иногда в глаза бросалась христианская символика; чаще всего это были вырезанные на стенах рыбы и соединенные воедино буквы «Х» и «Р». Зачастую их уродовали относительно свежие сколы.

– Тут вообще ничего целого не осталось? – спросил Рамон, приглушив голос до едва слышного шепота.

– Думаю, нет.

– А где тогда кости?

– Понятия не имею, – не нашелся я, что ответить. – Катакомбы могли разорить века назад.

– И все же что-то здесь не так, – пробурчал напарник, заглядывая в небольшое боковое помещение с нишами, расположенными одна над другой, самая верхняя из которых имела форму арки. – Семейные усыпальницы?

– Да.

Мы двинулись дальше, и подобные комнаты стали попадаться все чаще и чаще, а потом коридор вывел к очередной лестнице.

– Идем вниз или сначала этот этаж проверим? – спросил Рамон.

– Вниз, вниз и вниз, – решительно ответил я.

Под сапогами заскользили влажные каменные ступени, воздух показался несравненно более затхлым, с неким весьма неприятным привкусом.

– Уж не подземный ли это газ? – всполошился Рамон. – Если это метан, мы взорвемся!

– А если не метан – задохнемся, – хмыкнул я. – Отставить панику! За мной!

И мы вновь двинулись по узеньким проходам с бессчетными рядами пустых ниш. Здесь было холодно и тоскливо, волосы на затылке шевелились даже не от страха, но от ожидания неминуемой погибели. Хотелось бросить все и убежать наверх. Пусть там и сыплет с неба морось, а солнца не видно из-за облаков, но лучше непогода и холодный ветер в лицо, чем пугающая затхлость подземелья.

Вскоре начали попадаться кости. Изредка они белели то тут, то там, пока в просторном подземном зале мы не отыскали целую груду останков. И все бы ничего, но пол там покрывало костяное крошево, как если бы некто разламывал суставы в попытке добраться до костного мозга.

– Ничего себе зубки, – присвистнул Рамон, когда луч фонаря высветил изгрызенную берцовую кость.

– Давно это было, – решил я и зашагал дальше.

Дальше кости валялись всюду, и стало понятно, что верхний этаж очистили от них вовсе не разграбившие могилы мародеры, а некто несравненно более хозяйственный.

Бхуты!

– Черт бы побрал кладбищенских падальщиков! – пробурчал я себе под нос, но Рамон меня расслышал.

– Надеюсь, это захоронение и в самом деле разграблено очень, очень давно, – прошептал он. – И они все перемерли от голода.

– Надейся лучше на огнемет, – предложил я.

– Обратил внимание, что черепов нет?

– Да.

И в самом деле – луч фонаря высвечивал среди залежей ребер, позвонков, лучевых, берцовых и прочих костей лишь нижние челюсти. Черепа на глаза не попадались.

– Не нравится мне все это, – вздохнул Рамон.

Пугающая атмосфера катакомб давила и на него. Но если начистоту, все эти узенькие проходы, бессчетные ниши и теряющиеся в темноте потолки, запутанный лабиринт сплетенных ходов и заваленные костями залы могли довести до паники кого угодно.

А потом мы наткнулись на черепа. В просторном зале громоздилась любовно собранная из них пирамида, огромная и высоченная.

Меня откровенно передернуло. Зачем это?

Напоминание о неизбежности конца или наглядное подтверждение безумия обитавших здесь существ?

– Идем отсюда! – сдавленно просипел Рамон. – Быстрее!

Я прошелся по краю зала и свернул в очередной узенький проход. И в тот же миг с потолка сорвалось костлявое существо с растопыренными конечностями. Бхут был противоестественно худ, гладкая кожа туго обтянула суставы и ребра, сухие губы не прикрывали мощные зубы падальщика, глаза сверкали мрачным огнем.

Все это я различил в один миг, а потом левая рука сама собой подкинула ствол винчестера вверх, и тяжелая свинцовая пуля угодила точно в летевшую на меня тварь.

Бхута отбросило в сторону, он зацепился когтистой лапой за одну из ниш, перекувыркнулся и ловко приземлился на ноги. Сжался, готовясь к новому прыжку, и я поспешно всадил в него новую пулю. Падальщика ударом откинуло назад.

А миг спустя откинуло и меня. Рамон рывком за ворот отбросил меня себе за спину и обдал бхута струей горящего керосина. Шансов увернуться у того в узком проходе не было ни малейших, пламя в один миг настигло его и запалило, словно пересушенный хворост. По подземелью прокатился и тут же оборвался пронзительный вой, падальщик забился в агонии, почти сразу обессилел и затих. Он сгорел дотла, толком не осталось даже костей.

Пока он полыхал, мы с Рамоном встали спина к спине и приготовились отражать нападение, но его не последовало. Никто не прибежал на выстрелы, никто не попытался полакомиться свежей человечиной.

Странно.

– Он один здесь был, что ли? – удивился Рамон, когда успокоился и смог рассуждать более-менее здраво.

– Говорят, если посадить крыс в бочку и не кормить, в живых останется только одна, – ответил я с нервным смешком. – Покойники давно закончились, кого ему еще было есть, как не своих?

– Надеюсь на то, – поежился напарник. – С тебя, кстати, тысяча!

Я выразительно глянул в ответ, ничего говорить не стал и двинулся дальше. Но этот проход закончился тупиком, пришлось возвращаться обратно. Минут десять мы крутились по засыпанным человеческими костями коридорам, потом вышли в очередной зал, лишь немногим уступавший размерами первому; посреди него обнаружилась лестница вниз.

– Это никогда не кончится! – горестно простонал Рамон.

Я только посветил на хронометр. Мы провели под землей немногим больше двух часов, а казалось, бродим тут уже третьи сутки напролет. Нервы были напряжены до предела.

Поэтому вступать в пререкания с напарником я не стал, только коротко скомандовал:

– За мной! – и начал спускаться на следующий уровень катакомб.

Внизу, к моему удивлению, вместо узенького коридора нас встретил широкий проход с колоннами, а на стенах больше не было могильных ниш, только вились по камню сложные геометрические узоры. Воздух стал суше, неприятный запах усилился.

– Нашли? – прошептал Рамон с непонятным выражением: азартно и в то же время с опаской.

– Увидим, – не стал гадать я, и тут луч фонаря высветил завал.

Впрочем, все оказалось не так уж и страшно – пара каменных колонн хоть и накренилась, но при падении уперлась в стену, сохранив снизу небольшой лаз.

– Не запали меня, – предупредил я напарника, пригнулся и пробрался на ту сторону завала. Рамон пролез следом с несказанно большим трудом. Но пролез.

Сразу после завала мы остановились перевести дух, и я проверил рассованные по карманам гранаты, дозарядил винчестер и поменял электрическую банку фонаря на новую.

– Готов? – спросил напарника, когда тот перестал возиться с огнеметом.

– Да! – отозвался тот, и мы двинулись дальше.

Рамон настороженно вертел из стороны в сторону брандспойтом огнемета, я тщательно освещал тени за колоннами, что тянулись с обеих сторон подземного коридора, а потом мы вышли в небольшой зал, и мне с трудом удалось удержаться от восхищенного ругательства: посреди помещения на небольшом возвышении стоял каменный саркофаг. Каменный саркофаг, обложенный потемневшим от времени листовым свинцом!

Нашли! Неужели нашли?!

Я приложил к губам палец, давая команду сохранять молчание, первым подступил к саркофагу и достал гранату.

– Будь готов! – почти беззвучно выдохнул вставшему рядом Рамону. Затем уперся ладонями в неподъемную каменную крышку, поднатужился и, одним рывком сдвинув ее наполовину, отпрыгнул в сторону.

И сразу выругался, но уже без всякого восхищения. Насколько успел заметить – саркофаг оказался пуст.

Рамон подтвердил:

– Никого.

Я вернулся к усыпальнице и с раздражением вырвал закрывавшую ее изнутри металлическую сетку.

– Дьявол! Упустили!

Крепыш резонно заметил:

– По крайней мере, место правильное.

– Одна из лежек, только и всего, – с горечью произнес я.

– Ну не знаю, под описание ветеринара зал вполне подходит, – утешил меня крепыш и простонал: – Дьявольщина! Как же ломит поясницу!

– Отдохни, – предложил я, в расстроенных чувствах приставил винчестер к саркофагу и уселся на нижнюю ступень.

Рамон избавился от баллонов, аккуратно уложил их на пол и с наслаждением потянулся, распрямляя спину. Затем похлопал по массивной крышке саркофага и спросил:

– А свинец зачем? Сетка еще какая-то…

– Кто бы мне сказал, – пробурчал я в ответ.

Тогда мой любознательный напарник забрал фонарик, посветил внутрь и воскликнул:

– Да здесь целый склад! Свечи, бочонки, чемоданчик какой-то! – Недолго думая он забрался внутрь и взломал ножом замок саквояжа. – Ого!

– Что там? – заинтересовался я, поднимаясь на ноги.

Рамон потряс толстенной пачкой египетских гиней и сунул их мне.

– Куча денег, Лео. Здесь целая куча денег!

– И они не ваши… – прошелестел вдруг от входа чей-то безжизненный голос.

Едва не выронив от испуга фонарь, крепыш осветил заставшего нас врасплох малефика, и таившиеся под его широкополой шляпой тени рассеялись, не в силах противиться электрическому свету.

Мавр прикрыл лицо черной ладонью и шагнул в сторону, тотчас из темноты на подмогу ему выступило двое других. Они начали расходиться в разные стороны и охватывать саркофаг полукольцом, а я просто замер на месте, не зная, что предпринять.

Огнемет лежал на полу.

На полу. Огнемет.

Второй огнемет в ранце за спиной, его не достать, а этот на полу. На полу…

И тогда я бросил под ноги гранату.

Просто выдернул неподатливую чеку и бросил гранату под ноги, а сам перевалился через край саркофага к Рамону, истошно визжа:

– Закрывай!

Крепыш поднырнул под сдвинутую мной плиту, приподнял ее и только вернул на место, как грянул взрыв! Мы словно в колоколе во время боя башенных часов оказались. На миг я потерял сознание; потом очнулся и сразу закашлялся из-за едкой гари, проникшей в узенькую щель.

Тогда закопошился Рамон; он уселся на задницу и принялся вытирать текшую из носа кровь, которая в свете фонаря казалась багряно-черной.

– Ну что? – спросил он.

Я скорее разобрал его слова по губам, нежели услышал; в ушах стоял звон. Ничего не ответил, просто ткнул указательным пальцем вверх.

Совместными усилиями мы сдвинули неподъемную каменную крышку и высунулись в затянутое черным дымом помещение. На полу еще догорали лужицы керосина и чадили три обугленные фигуры.

Закашлявшись, я первым выбрался наружу и помог вылезти Рамону, который, даже будучи контуженным, не забыл прихватить с собой набитый деньгами саквояж.

– Каюк огнемету, – прохрипел он, зайдясь в приступе кашля.

– И нам тоже, если не уберемся отсюда, – прохрипел я и заковылял на выход. – Задохнемся!

– Не успеете! – успокоил меня щеголеватой наружности господин в дорогом костюме и нервно расправил перепачканные сажей усики. Выступив из темноты, он склонился над одним из мавров и спокойно раскурил сигарету от объятой огнем одежды малефика. – Не успеете, виконт, уж это я вам гарантирую со всей ответственностью!

Я поверил ему сразу и безоговорочно.

Не успеем.

## Часть вторая. Лазарь. Пятнадцатый номер периодической системы и ручные гранаты

### 1

Человеческий разум – бездна, полная загадок, но тело зачастую может дать ему сто очков вперед. Иной раз мысли еще только пускаются в свой стремительный бег, а спинной мозг уже раздает команды. Все мы – рабы рефлексов. И в этом нет ничего плохого; нередко это спасает нам жизнь.

Когда из темноты, едва-едва разгоняемой догоравшими лужицами керосина, выступил щеголеватой наружности господин с перепачканным сажей лицом, я не стал вслушиваться в его слова. Тело среагировало само.

Раз! – и нас уже разделяет массивный саркофаг.

Если вампир – да-да, именно вампир! – и подивился такой прыти, то он никак этого не выдал. Лишь презрительно фыркнул, зажал сигарету в уголке рта и принялся смахивать платочком налипшие на лацканы пиджака хлопья пепла, но только еще больше размазал их по дорогой ткани. Он никуда не спешил, и немудрено: единственный выход из подземелья находился у него за спиной.

Я выругался, стянул со спины ранец и под прикрытием усыпальницы принялся возиться с его тугими застежками. Давая мне возможность высвободить одноразовый огнемет, прежде чем вампир бросится в атаку, Рамон встал обок и перехватил обеими руками свой «Веблей – Фосбери».

Вампир нападать не торопился. С брезгливой гримасой он выкинул замаранный платочек под ноги и улыбнулся:

– Позвольте представиться: Лазарь.

Затем поморщился, и острые иглы клыков скрылись под верхней губой. Теперь лишь мертвые черные глаза продолжали напоминать, что перед нами не человек, а сверхъестественное существо.

Я прекрасно осознавал, сколь бесконечно малы наши шансы выбраться из этой передряги живыми, но все же нашел в себе силы пошутить:

– Надеюсь, не тот самый?

Вампир покачал головой:

– Утверждать подобное было бы с моей стороны неумной бестактностью, но совпадение и в самом деле не случайно. Ваш Спаситель вернул своего друга из мертвых, и ровно так же вернулся к жизни и я. Но вернулся самостоятельно, без чьей-либо помощи. Теперь понимаете, почему мне показалось уместным взять себе это имя?

– Прозвище. Это не имя, а прозвище, – возразил я и покрепче зажал под мышкой переделанный в огнемет баллон.

Лицо противника в ответ на это утверждение осталось совершенно бесстрастным. Аристократической утонченности в нем не чувствовалось, скорее, он походил на преуспевающего дельца или театрального импресарио. Тоненькие усики были щеголевато завиты, брови выщипаны, дорогой костюм алел свежей гвоздикой в петлице.

Среднего роста, плотного сложения, ухоженный.

Обычный.

Все портили глаза. Черные мертвые глаза разбивали образ добропорядочного обывателя вдребезги; они недвусмысленно давали понять, что это – всего лишь маска, за которой прячется ваш самый жуткий кошмар.

Не смерть, нет. Беспомощность.

Обычному человеку нечего было противопоставить существу, именовавшему себя Лазарем. Сиятельному, впрочем, тоже.

– Прозвище? – Вампир склонил голову, раздумывая над моим утверждением, потом покачал головой. – Нет, не прозвище, – произнес он. – Как некогда папы при интронизации брали себе новые имена, так и я, вступая в новую жизнь, выбрал это имя. Меня зовут Лазарь, и никак иначе. За долгие века это имя стало частью меня. Оно значит несравненно больше, нежели полученное при рождении.

Вампир небрежно махнул рукой и направился в обход саркофага; мы попятились, не позволяя ему приблизиться. Выход из зала теперь оказался открыт, но опрометчивая попытка бегства ничем, кроме мучительной гибели, закончиться не могла. Человеку никогда не сравняться в скорости с потусторонней тварью.

– Может, гранатой? – шепнул мне Рамон.

Лазарь услышал.

– Хотите окончательно испортить мой костюм? – фыркнул он, переступая через дымящееся тело мавра. – Валяйте! Кидайте свою гранату! Виконт, у меня к вам и без того длинный список претензий, хуже не будет.

– Длинный список? Позвольте узнать какой? – поинтересовался я, не решаясь пустить в ход огнемет.

Вампир вел себя неправильно. Он не боялся огня, точнее, я не чувствовал в нем этого страха. Лужу горящего керосина он обошел совершенно спокойно, даже не покосился под ноги. И он курил! Он – курил!

– О! Большая часть этого списка вам прекрасно известна! – заявил Лазарь. – Но если по существу, то не стоило вам, виконт, ломать чужую игру. Такое не прощают.

– Какую именно игру, не просветите? – спросил я.

Но вампир только покачал головой.

– Нет времени на разговоры, – объявил он.

И тогда я рванул рычаг, поджигая запал. А миг спустя в атаку ринулся Лазарь! Одним стремительным движением он подскочил к саркофагу, но в лицо ему уже ударила струя загущенного керосина. Пиропатрон воспламенил горючую жидкость; вампира обдало огнем, и он закрутился на месте, объятый пламенем с ног до головы.

– Беги! – рявкнул я Рамону, а сам попятился, продолжая заливать пылающей смесью потерявшего ориентацию кровососа.

Ревело пламя, в лицо веяло невыносимым жаром, но Лазарь и не думал падать. Одежда его прогорела едва ли не дотла, от волос не осталось и следа, но при этом вампир устоял на ногах и даже нашел силы шагнуть против огненной струи.

Двадцать секунд геенны огненной не причинили ему никакого вреда, но за это время мы с Рамоном успели добраться до выхода из зала. А там огнемет выдал последнюю порцию керосина и умолк, лишь продолжал впустую сыпать жгучими искрами пиропатрон.

Лазарь сплюнул огнем и хрипло рассмеялся:

– Чтобы остановить меня, понадобится нечто большее, нежели греческий огонь!

Я не стал слушать его, а развернулся и бросился наутек.

Сзади послышался стремительный перестук чужих шагов, но я не оглянулся, лишь выхватил из кармана ручную гранату и юркнул в узкий лаз под колоннами, а когда выскочил на другую сторону завала, в пальцах оставалась только чека.

– Беги! – крикнул Рамону, и тотчас за спиной хлопнул приглушенный взрыв. Колонны не выдержали и просели, погребая под своими обломками вампира, но у меня не было никакой уверенности, что они сумеют надолго его задержать.

– Беги! – вновь крикнул я и припустил на выход.

Рамон без промедления ринулся следом.

Мы взлетели по лестнице; едкую гарь сменила затхлость подземелья, и наконец получилось хоть немного отдышаться. Откашливаясь и перхая, я очистил легкие и глотку, пропустил вперед Рамона и с новыми силами рванул вслед за напарником. Скакавший по стенам луч электрического фонаря то тут, то там высвечивал оставленные им белые метки, и эта путеводная нить позволила не блуждать в подземном лабиринте, а нестись прямиком на выход.

Небольшая предусмотрительность, способная спасти жизнь.

А времени и в самом деле оставалось в обрез – когда добежали до обугленных останков бхута, откуда-то издалека донесся отголосок нового обвала, а следом – совершенно нечеловеческий вопль, полный яростной злобы.

Частое эхо крика вонзилось в спину десятком призрачных ножей, пришпорив нас, словно загнанных лошадей. Катастрофически не хватало дыхания, ноги налились свинцом, отбитая ступня взрывалась болью при каждом шаге, но я бежал, бежал и бежал, стараясь не упустить из виду скакавшее перед Рамоном яркое пятно фонаря.

Каким чудом хватило сил добежать до выхода из катакомб, просто не представляю. Не иначе помог страх; страха было хоть отбавляй.

У отвесного подъема Рамон дождался меня и подсадил, я ухватился за веревку и полез вверх. Малый вес и длинные руки и ноги давали неплохое преимущество, и выбрался я в пещеру, намного опережая напарника. Но, как ни хотелось в изнеможении повалиться на пол, разлеживаться не стал, вместо этого вцепился в трос и принялся вытягивать его, помогая подняться Рамону.

Вновь долетел отголосок жуткого вопля, и я едва не сверзился вниз, столь близким он показался. Вампир настигал нас. Настигал!

Ухватив напарника за руку, я втащил его наверх и бросился на выход. Стремглав выскочил из пещеры и помчался к самоходной коляске, но Рамон тотчас нагнал, сбил с ног и придавил к земле.

Я охнул от испуга и боли, и в тот же миг загрохотал пулемет в кузове броневика. Очередь прошла впритирку над головой и взорвалась тучей каменных осколков в недрах пещеры. Крупнокалиберные пули смертоносной плетью хлестнули выбравшегося из катакомб вампира и хоть не сбили с ног, зато откинули обратно, заставили потерять темп.

Лазарь скакнул в сторону, но лаз простреливался на всем протяжении, пулеметная очередь настигла его и там. Я спихнул с себя зажавшего руками голову Рамона и крикнул ему в ухо в жалкой попытке перекрыть оглушительный грохот выстрелов:

– За руль!

Рамон начал выбираться из зоны поражения, забирая вбок; я пополз напрямик к броневику и уже почти добрался до него, когда смолк гатлинг. Электрический привод с размеренным жужжанием продолжал раскуривать ствольный блок, закончилась лента.

В один миг я запрыгнул в кузов, выпихнул из-за пулемета восторженно голосившего: «Драть! Драть! Драть!» – лепрекона и что было сил рявкнул:

– Рамон, гони!

Послышался стук дверцы, и тотчас из пещеры появился Лазарь, истерзанный, но живой, насколько это определение вообще применимо к вампирам. Обгоревшие клочья некогда дорогого костюма болтались на нем жалкими тряпками, но ни огонь, ни крупнокалиберные пули не причинили нелюди никакого вреда.

Лазарь яростно завопил нечто нечленораздельное и сорвался с места.

Я спокойно, словно на учениях, заправил в пулемет новую ленту и, захлопнув крышку, ухватил парную рукоять гатлинга, когда вампир уже преодолел половину разделявшей нас дистанции. Большой палец утопил гашетку, разлетелись во все стороны бившиеся о стенку кузова гильзы, свинцовая плеть стеганула Лазаря поперек груди, повалила, покатила по земле.

Движок броневика рыкнул и часто-часто застрекотал, тяжелая самоходная коляска, стремительно набирая ход, понеслась вниз по склону холма. Резкий толчок сбил прицел, и вскочивший на ноги вампир вновь бросился в погоню, но я моментально исправился и полосонул его короткой расчетливой очередью. А потом еще и еще, пока мы окончательно не оторвались и кровосос не скрылся из виду за деревьями.

Все это время лепрекон стоял у откинутого заднего борта и размахивал рукой с издевательски выставленным средним пальцем.

Ситуация откровенно забавляла коротышку; мне же хотелось отвесить ему пинка.

Я бы и отвесил, просто не осталось сил.

Совсем не осталось сил.


Рамон гнал до пригорода без остановок. И гнал бы дальше, если бы не начала закипать в радиаторе вода. Тогда только он заехал на безлюдную улочку поселка, через который проходила дорога, остановился и откинул крышку капота. Сам прислонился к броневику и подставил дождю непокрытую голову. Фуражку он где-то потерял.

Звеня усыпавшими днище гильзами, я выпрыгнул из кузова, в котором проехал всю дорогу, и поднял задний борт, пряча от любопытных взглядов пулеметную установку. Потом запрокинул лицо к небу, тяжело вздохнул и подошел к напарнику. Лепрекон как ни в чем не бывало присоединился к нам, уселся на подножку и принялся сворачивать самокрутку.

– Что это? – указал на него Рамон.

– Друг, – коротко ответил я и закинул в рот леденец. После случившегося меня продолжало потряхивать.

– Друг? – переспросил крепыш.

Я кивнул. Тогда Рамон покачал головой и протянул руку:

– Мои деньги. – А когда пересчитал и спрятал в карман тысячу франков, то вдруг объявил: – На этом все.

– Что – все? – не понял я.

– Забудь мое имя, – потребовал крепыш. – Никаких дел с тобой я больше вести не намерен, ясно?

– Рамон, какая муха тебя укусила?

– Какая муха? – покраснел крепыш от гнева. – Сначала меня чуть не прикончил оборотень, теперь этот выродок! Мы спаслись только чудом, Лео! Чудом! Что будет завтра? Пойдешь охотиться на демона? Без меня!

– Подожди…

– Да не собираюсь я ждать! – резко выкрикнул Рамон. – И рисковать своей головой больше не собираюсь! С меня довольно!

– Брось!

– Лео! Ты вообще не слышишь меня? – Крепыш выставил перед собой руку. – Ты не тот человек, Лео, которого я знал. Тот был острожным и предусмотрительным. Он не бросался сломя голову во всяческие авантюры!

– Я просто хочу разобраться!

– Вот и разбирайся! Разбирайся сам, а меня не трогай! – потребовал Рамон и непонятно зачем добавил: – Дьявольщина, да у тебя даже глаза изменились! Они не просто светятся, они горят! Лео, с тобой что-то не так!

Я молча достал из кармана очки с круглыми затемненными линзами и нацепил их на нос. Рамон хмыкнул, развернулся и зашагал прочь. Даже не оглянулся ни разу.

– Драть, какая сцена! – хрипло рассмеялся позабытый всеми лепрекон, раскуривая самокрутку. – Прямо трагедия!

– Да заткнись ты, – буркнул я, сгоняя его с подножки.

Коротышка перебежал к капоту и крикнул вдогонку Рамону:

– Жлоб! – потом повернулся ко мне и выставил вверх большой палец.

Я только поморщился, распахнул дверцу броневика – и под ноги выпала увесистая пачка египетских гиней с нетронутой банковской упаковкой.

Сразу вспомнилось, сколь вызывающе топорщились карманы форменного плаща Рамона, и стало ясно, что проблем с покупкой соседней мануфактуры у них с кузеном теперь уже не возникнет. Только бы не попались на валютных спекуляциях: за попытку сбыть египетские гинеи можно и в тюрьму угодить, а каждый второй спекулянт черного рынка числится в полицейских осведомителях.

С обреченным вздохом я кинул деньги на пассажирское сиденье, потом опустил крышку капота и забрался за руль.

– Ты едешь? – спросил лепрекона, который сосредоточенно мочился в сточную канаву.

– Драть! Укачало! – не оборачиваясь, отозвался тот.

Я только хмыкнул, захлопнул дверцу и завел двигатель.

Достали…

### 2

До города я добирался минут двадцать и все это время решал, как быть дальше, но мысли лезли в голову одна безрадостней другой. Сплошь думы о веревочных петлях, стрихнине и металлическом привкусе сунутого в рот ствола.

Нет, я вовсе не полагал самоубийство достойным выходом из сложившейся ситуации, только лишь самым безболезненным. Пусть даже вампир давно распрощался с эмоциями и слово «месть» для него теперь пустой звук, мое положение это лишь ухудшало. Прагматик не станет сгоряча отрывать некоему незадачливому сиятельному голову; прагматик предварительно проделает это с руками и ногами, дабы другим неповадно было.

И что делать? Ехать домой?

Проклятье!

Это первое место, где станет искаться меня вампир, когда доберется до города, а я вовсе не был уверен, что Елизавете-Марии удастся его остановить. Суккуб в человеческом обличье хоть и отличалась завидной силой и молниеносной реакцией, но тягаться с Лазарем она все же не могла.

Домой ехать было нельзя. По крайней мере, пока не отыщу оружие, способное если не убить наверняка, то хотя бы нанести вампиру непоправимый ущерб.

О чесноке даже думать не стал. Быть может, какой-нибудь новообращенный кровосос и побрезговал бы трогать дурнопахнущего чудака, но Лазаря так просто не отпугнуть. Осиновый кол мог бы сгодиться, только вряд ли получится застать вампира спящим. Выманить под открытое небо? Дьявол, да он выбежал из катакомб и даже не поморщился!

Возможно, прямые солнечные лучи еще могли ему повредить, но небо окончательно затянули плотные темные тучи. Где-то раскатисто громыхало, на горизонте время от времени ветвились белые росчерки молний.

На Новый Вавилон надвигалась непогода, и столь же мрачно было у меня на душе.

Дедовские способы помочь не могли, последние достижения науки для борьбы с вампирами годились мало. Медь, серебро и свинец не могли причинить вреда живым мертвецам. Титановым клинком теоретически я мог рассчитывать отрезать Лазарю голову, на практике было проще вскрыть себе вены, не мучиться самому и не обременять других сбором разбросанных по улице останков.

Электричество? Да! Электричество пагубно для всех инфернальных созданий, но как долго останется парализованным Лазарь после разряда скрытой в моей трости батареи? И самое главное: я просто не представлял, как мне этим временем воспользоваться. Подходить вплотную к обездвиженной твари хоть с осиновым колом, хоть с титановым клинком не хотелось совершенно. У меня почему-то сложилось стойкое впечатление, что столь недальновидный поступок окажется сродни самой изощренной попытке самоубийства. Чудесные пули Александра Дьяка мертвецу повредить никак не могли, керосин также оказался бессилен, и что в итоге?

В итоге я оказался в тупике.

Но раньше времени рвать волосы на голове не стал, загнал броневик в уже знакомый дворик неподалеку от оружейного магазина «Золотая пуля» и отправился проведать Александра Дьяка.

Запер самоходную коляску и зашагал к лавке «Механизмы и раритеты» в одном только пиджаке, не став брать с собой пропахшую гарью куртку. На полпути дождь заметно усилился, пришлось спрятаться под навесом уличного кафе и попросить принести большой чайник черного индийского и блюдо плюшек с корицей. Благо других посетителей не было, и явственно расходившаяся от меня вонь дыма никого смутить не могла.

Начал завтракать, и сразу накатил озноб.

Стало страшно. До меня только сейчас дошло, что лишь благодаря счастливой случайности да моему воображаемому другу Лазарь не нагнал нас и не выпотрошил. Просто до Рамона это дошло несколько раньше.

Плюшки подошли к концу, а дождь никак не кончался, тогда я заказал еще чая и продолжил сидеть и смотреть на пузыри на лужах. Не хотелось никуда идти, не хотелось ничего делать.

Навалилась апатия.

Мне бы сбежать из города – да только слишком глубоко увяз, слишком многим людям успел досадить. Лазарь будет искать мести, банда сиятельных – содержимое алюминиевой шкатулки…

Шкатулка! Я только сейчас сообразил, что оставил ее в имении дяди!

Кретин! Сыщики уже наверняка связали графа с налетом на банк, и теперь его разыскивает половина полиции метрополии! Дьявол!

Я в сердцах выругался, бросил на стол мятую пятерку и выскочил из кафе. Дождь понемногу начал стихать, и показалось разумным воспользоваться затишьем и вернуться к броневику.

Планы поменялись. Если рассчитываю опередить бывших коллег, следовало бросить все и сосредоточиться на поисках графа. Только бы поверенный отыскал зацепку, только бы нашел хоть какой-то след…

С места я тронулся излишне резко и даже чуть не пробил бампером дыру в заборе, сразу заставил себя успокоиться и не давить на газ, как ни хотелось бы наверстать упущенное время. Тем более что улицы накануне приезда главных апологетов «Всеблагого электричества» Теслы и Эдисона просто кишели полицейскими. Констебли маячили на каждом перекрестке, разъезжали в самоходных колясках и экипажах; одних призывали не толпиться на улицах, других, напротив, забирали в участок для выяснения личности.

Столь бурной деятельности полиции метрополии мне не доводилось видеть за все годы службы, но зато теперь броневик не привлекал никакого внимания ни обывателей, ни бывших коллег. Броневиков на дорогах Нового Вавилона сегодня хватало с избытком.

Только бы в аварию не попасть. Вот смеху-то будет…

При этой мысли я нервно поежился и даже начал заранее подбирать в голове объяснения, где именно сумел отыскать самоходный экипаж налетчиков и по какой веской причине не отправился на нем прямиком в Ньютон-Маркт, но обошлось. Исторический центр я проехал без приключений, а среди рвавшихся к небу высоток деловой части города движение заметно ослабло, немногочисленные извозчики заблаговременно уступали дорогу, да и постовые попадались на глаза уже не столь часто.

Объехав высотку, где располагалась контора моего поверенного, я бросил броневик за мусорными баками и повязал шейный платок в попытке придать своему внешнему виду хоть какой-то оттенок респектабельности. Старался зря – вахтер на входе уткнулся в газету и на меня даже не взглянул. Я спокойно прошел мимо его конторки и поднялся на третий этаж по лестнице. Пока шагал по ступеням, машинально проверил «Рот-Штейр» и «Цербер» и даже подивился, насколько въелась в меня за последние дни эта привычка.

С досланным патроном и снятым предохранителем чувствую себя гораздо спокойнее. Паранойя? Нет, просто слишком много нажил врагов…

Без стука распахнув дверь, я прошел в клетушку поверенного, встал посреди комнаты и оперся на трость.

Молодой человек встрепенулся, взглянул на меня поверх газеты и сразу засуетился, словно ему скипидаром причинное место смазали.

– Виконт! – отбросив утренний номер «Атлантического телеграфа», выскочил он из-за стола. – Вчера я все сделал, все как мы договаривались, а сегодня утром получил послание от адвоката вашего дяди!

– Что он пишет?

– Оно адресовано вам. Я уже вызвал посыльного, но, к счастью, не успел отправить…

Я принял конверт из плотной бумаги, на котором незнакомым размашистым почерком было выведено: «Леопольду О. лично в руки»; клапан для надежности заклеили непогашенной почтовой маркой. Выглядела та нетронутой.

Внимательно осмотрев конверт, я выщелкнул титановый клинок складного ножа и вспорол клапан. Достал записку и не без удивления прочитал лаконичное послание:

«В четыре часа пополудни у мэтра. Приходи один».

Подписи не было, но никакой необходимости в ней и не требовалось: почерк дяди я узнал сразу.

– Что-то не так? – забеспокоился поверенный.

Я покачал головой.

– Все отлично, – успокоил его, пряча записку в карман. – Все необходимые документы по наследству должны быть готовы сегодня к четырем часам вечера.

– Все давно готово! – засуетился молодой человек и вытащил из верхнего ящика стола стопку бумаг в полпальца толщиной. – Все здесь!

Я просмотрел документы и, возвращая их, попросил:

– Будьте так любезны, задержитесь сегодня в конторе хотя бы до семи. В случае необходимости я пришлю за бумагами курьера.

– Виконт! – нерешительно окликнул меня поверенный. – Насчет комиссионных…

– Все остается в силе. Десять процентов с суммы взыскания ваши, – уверил я юриста, нисколько не сомневаясь, что дядя не заплатит по опротестованному чеку ни сантима.

Честно говоря, я просто не понимал, с какой стати он вдруг возжелал встретиться со мной и потому чистота его намерений вызывала у меня массу вопросов.

Зачем? Зачем ему это?

Человек излишне самоуверенный на моем месте мог бы счесть, что удалось загнать оппонента в угол, но лично мне подобное предположение казалось притянутым за уши. Обнаружив алюминиевую шкатулку с черной рунической молнией на крышке в разгромленном имении, сыщики не могли не объявить графа в розыск, поэтому все наложенные мной в частном порядке аресты и препоны не значили для него ровным счетом ничего. И тем не менее неуступчивый родственник назначил встречу.

Будь я параноиком, неминуемо заподозрил бы злонамеренный умысел и даже желание заманить в засаду, вот только никакой выгоды из моей смерти граф извлечь не мог. А значит, ему от меня что-то требовалось.

Но что?

Именно с этой мыслью я забрался в кабину броневика и бездумно уставился на залитое дождем ветровое стекло.

Ничего. У меня не было ничего, что могло бы заинтересовать дядю, и осознание этого простого факта заставляло нервничать и откровенно выводило из себя.

Я взглянул на хронометр, на том оказалось без четверти час. Времени до встречи оставалось с избытком, поэтому решил заглянуть к Александру Дьяку. Не поплакаться в жилетку, вовсе нет – просто было совсем нелишним узнать, на что изобретатель потратил сто франков аванса. Мне все еще требовалось оружие против вампира.

Я завел двигатель и отправился в путь.


Когда четверть часа спустя заглянул в лавку «Механизмы и раритеты», Александр Дьяк обсуждал выложенную на прилавок золотую монету с моим вчерашним знакомым – ассистентом кафедры археологии, и я не стал им мешать. Просто поздоровался и стряхнул с котелка мелкие капельки дождя.

– Леопольд Борисович, одну минуту. Мы уже заканчиваем, – предупредил владелец лавки.

Они с археологом еще немного посовещались, потом ударили по рукам, и сеньор Рамильо, лучезарно улыбаясь, прошествовал на выход. Изобретатель выглядел столь же довольным, как и его контрагент.

– Удачная сделка? – спросил я, опираясь на трость.

– Пустяки, – пожал плечами изобретатель и попросил: – Лучше расскажите, Леопольд Борисович, как обстоят дела у вас.

– Неоднозначно, – хмыкнул я в ответ.

– Проблемы с огнеметом?

– Нет-нет! – уверил я Александра Дьяка. – Огнемет сработал как надо, а вот керосин оказался не столь эффективен, как мне бы того хотелось.

– В самом деле? – озадачился хозяин лавки. – Он не загорелся?

– Загорелся, но вампира не сжег.

– Так, так, так! – Изобретатель постучал о прилавок карандашом, потом огладил седую бородку и потребовал: – Рассказывайте обо всем по порядку. Важна каждая деталь.

– Для науки? – пошутил я.

– Леопольд Борисович! – с укоризной протянул изобретатель. – Мы с вами решаем сугубо утилитарную задачу изничтожения живого мертвеца. Поверьте, это далеко не столь увлекательно, как изучение воздействия радиации на организм, обладающий способностью ускоренной регенерации. Приличную научную работу на этом материале не напишешь.

– Прошу меня простить.

– Пустое! – Александр Дьяк протянул мне табличку и попросил: – Повесьте на дверь. И вспоминайте. Умоляю вас, вспоминайте каждую деталь.

На табличке через трафарет было выведено: «Идет эксперимент. Звонить при крайней необходимости».

Когда вывесил ее на улицу и запер дверь, мы с изобретателем сразу удалились в рабочую комнату. Там я с облегчением опустился на стул и приставил трость к стене, а Александр Дьяк принялся записывать в свою амбарную книгу рассказ о стычке с вампиром.

– Что вы можете о нем рассказать? – спросил он под конец.

– Помимо того, что он представился Лазарем и обшивается у весьма достойного портного? – усмехнулся я.

– Любая мелочь может оказаться ключом к разгадке!

– Он не побоялся выйти под открытое небо и обмолвился, что ему несколько веков. Возможно, был как-то связан с блистательным Рафаилом, а последние годы проживал в Египте.

Александр Дьяк как-то странно глянул на меня, но я не обратил на это никакого внимания и прищелкнул пальцами.

– А еще он назвал керосин греческим огнем!

– Греческим огнем? – встрепенулся изобретатель. – Вы уверены?

– Целиком и полностью.

– Тогда я погорячился, сочтя эту задачу не столь увлекательной, как случай с оборотнем, – задумчиво пробормотал хозяин лавки. – Древнее существо, получившее неуязвимость к открытому пламени при горении керосина. Уверен, это не врожденный иммунитет, а приобретенная способность.

– И что нам это дает?

– Общеизвестно, что сожжение является наиболее простым способом уничтожения всяческой нечисти, в том числе вампиров. Осиновые колья – это даже не позавчерашний век, это предания старины глубокой. Байки.

– Но эта сволочь не горит! – взорвался я.

Александр Дьяк только рассмеялся:

– Все горят, Леопольд Борисович. Главное – правильно выбрать катализатор.

– Что, простите?

– Полагаю, вы слышали о фосфоре? – невпопад ответил изобретатель.

Я кивнул:

– Спички.

– Именно, – подтвердил хозяин лавки. – Но при производстве спичек используется красный фосфор, который не столь опасен, как белый.

– Не знал, что их несколько.

– Белый фосфор, – продолжил Александр Дьяк, – чрезвычайно горюч. Он самовоспламеняется при нагревании свыше тридцати пяти градусов по Цельсию, можете себе представить? Поэтому его хранят в банках под водой и без доступа света.

– Чем опасен свет?

– Под длительным воздействием света белый фосфор превращается в красный, – пояснил изобретатель. – И знаете, Леопольд Борисович, я более чем уверен, что ваш Лазарь не озаботился защитой от фосфора.

Я задумался и уточнил:

– Он так сильно горит?

– Чрезвычайно. К тому же продукты его горения ядовиты.

– Это как раз некстати.

– Что поделать, – пожал плечами Александр Дьяк. – На полученные от вас деньги я купил некое количество белого фосфора и готов снарядить до двух дюжин ручных гранат.

– А вы проверяли их на практике?

– Оставил это вам. Помните, я говорил о ядовитых продуктах горения? – Изобретатель порылся в одном из ящиков и достал из него цилиндр, по внешнему виду алюминиевый. – Держите! – произнес он и вдруг кинул мне зажигательную гранату.

Я едва поймал ее; так весь и облился потом.

– Разве не стоит опасаться непроизвольной детонации? – укорил хозяина лавки.

– Стоит, – подтвердил тот. – Но сначала ее надо начинить зажигательной смесью и вставить детонатор. Предлагаю сделать его электрическим.

– А! – Я с облегчением перевел дух и повертел в руках цилиндр диаметром примерно пять сантиметров и длиной около пятнадцати. На нижнем торце было закреплено подпружиненное железное кольцо.

– Предохранитель отсутствует, – предупредил Дьяк, – поэтому умоляю: проявите максимальную осторожность. Усилие для извлечения требуется весьма существенное, можете спокойно носить в кармане.

Я вернул алюминиевый цилиндр изобретателю и напомнил:

– Для начала ее следует наполнить.

– Почему бы и нет? – пожал плечами изобретатель и снял крышку с задвинутого в угол бака. Ковшиком зачерпнув оттуда воды, он наполнил вместительную фарфоровую ступку, долил немного кипятка и принялся раскладывать инструменты: пинцет, скальпель, непонятные зажимы.

Мне сделалось не по себе.

– Это не слишком опасно?

– Вовсе нет, – успокоил меня Александр Дьяк. – Надо просто соблюдать определенную технику безопасности. Например, резать белый фосфор следует исключительно под водой. И ни в коем случае не прикасаться к нему голыми руками во избежание ожогов.

Хозяин лавки натянул прорезиненную перчатку и ловко подцепил пинцетом из бака с водой брусок, желтовато-белый и весьма напоминающий внешним видом обычный воск. Фосфор отправился в фарфоровую ступку, изобретатель отмерил железной линейкой требуемую длину и скальпелем срезал излишек.

– Раскрутите корпус, – потребовал он, выложив укороченный брусок на мягкую ворсистую ткань.

Я поспешил выполнить распоряжение и свинтил заглушку, внутри которой обнаружилась резиновая шайба с отверстием для запала.

– Герметичность очень важна, – сообщил хозяин лавки, промокая с бруска мелкие капельки. – А еще очень важно не допустить крошения белого фосфора. Даже самый маленький кусочек способен привести к пожару.

Все тем же скальпелем он поместил белый фосфор в тонкостенный корпус и устроил сверху толстую резиновую шайбу. Затем вставил в крышку удлиненный детонатор и до упора закрутил ее. Легонько потряс и остался проделанной работой доволен.

– Поглядите, Леопольд Борисович, – протянул он мне зажигательную гранату.

Я с некоторой опаской встряхнул ее, но содержимое нисколько не колыхалось из-за выступившего распоркой резинового кольца.

– Пользуйтесь! – разрешил изобретатель.

– Благодарю, – улыбнулся я, спрятал гранату в карман пиджака, но сразу достал и переложил в куртку. Потом спросил: – Когда будут готовы остальные?

– Еще пять штук снаряжу хоть сейчас, – сообщил хозяин лавки. – Остальное зависит от вашей финансовой состоятельности.

– Подождите, Александр, – не понял я. – Речь шла о двух дюжинах!

– На две дюжины хватит белого фосфора, но корпуса и детонаторы влетели мне в копеечку. Э-э-э!.. Я хотел сказать, они весьма недешевы. Сделаю больше, если вы готовы платить.

Я поморщился. После разорительного расчета с Рамоном влезать в новые траты мне не хотелось. С другой стороны – белый фосфор я уже оплатил, и выкидывать вложения на ветер было бы по меньшей мере расточительно. А при встрече с Лазарем нехватка боеприпасов и вовсе могла оказаться фатальным просчетом.

Точно, боеприпасов!

– Александр, а вы можете начинить белым фосфором любой снаряд? – спросил я изобретателя.

Тот пожал плечами.

– В пределах разумного, – неуверенно протянул он. Электрические лампочки под потолком вдруг замигали, владелец лавки вздрогнул и потянул носом. – Неужели замыкание?

Я принюхался, но горелой изоляцией не пахло.

– Перепады напряжения, – предположил, надевая котелок. – Оставлю вас минут на пять. Сейчас вернусь.

– Хорошо, хорошо, – покивал изобретатель. – Вы идите, Леопольд Борисович, а я пока разберусь с электричеством. Проверю проводку. Не убирайте объявление об эксперименте!

– Хорошо.

Я вышел на улицу, захлопнул за собой дверь и поспешил к броневику. Сегодняшняя беготня меня изрядно утомила, но загнать полицейскую самоходную коляску на задний двор лавки показалось затеей слишком смелой. Лично я бы на месте изобретателя подобного предложения не оценил и погнал просителя взашей.

Отперев кузов, я вытащил уже открытую коробку с зарядами к ручной мортире, пересчитал их и решил, что двадцать два снаряда хватит с избытком. Не войну же устраивать, в самом деле.

Завернув короб в брезентовую куртку, я поспешил к лавке и всю обратную дорогу бормотал себе под нос ругательства, проклиная сыпавший с неба дождь, тяжесть зарядов и разболевшуюся ногу. В основном конечно же дождь.

Пока возвращался, вымок до нитки; пришлось даже снимать пиджак.

– Вот, посмотрите, Александр, – выставил я на верстак коробку с боеприпасами. – Только осторожно, они полностью готовы к использованию. И у них очень чувствительный детонатор.

– Это для чего? – удивился владелец лавки.

Я вкратце описал принцип действия ручной мортиры; изобретатель достал один из снарядов, повертел его в руках и озадаченно хмыкнул.

– Как интересно! – пробормотал он, зажимая его в тиски. – Здесь должен быть вышибной заряд и основная часть, которая ставится на боевой взвод после его детонации. Думаю, с заменой части взрывчатки белым фосфором проблем не возникнет. Только помните – хранить снаряды придется при температуре не более тридцати пяти градусов, надлежащей герметичности я гарантировать не возьмусь.

– Что-нибудь придумаю, – решил я и взглянул на хронометр.

До встречи с дядей оставалось еще два часа, но задерживаться в лавке я не планировал. Александр Дьяк уверенно разбирал снаряд, рядышком стояло еще два десятка взрывоопасных игрушек, и даже думать не хотелось, что случится с нами в случае ошибки изобретателя.

– Я, наверное, пойду, – пробормотал я.

– Конечно-конечно, – рассеянно отозвался погруженный в работу изобретатель. – Захлопните за собой дверь.

– Обязательно, – пообещал я и взял отставленную к стене трость, но прежде чем дошел до вешалки, с явственным хлопком отключилось освещение.

– О нет! – с нескрываемым испугом выдохнул Александр Дьяк.

В это время он уже возился во внутренностях разобранного снаряда, и у меня от ужаса волосы на затылке зашевелились. Одно неосторожное движение – и мы взлетим на воздух!

– Подождите! Не шевелитесь! – вскинулся я и принялся выискивать убранную в один из карманов керосиновую зажигалку. – Сейчас я вам подсвечу!

– Не в этом дело, – пробормотал владелец лавки, и даже в неровном трепетании огонька стало видно, как стремительно наливается безжизненной бледностью его лицо. – Генератор…

– Что – генератор? – спросил я и едва не упал, когда вздрогнул под ногами пол.

С полок посыпалась всяческая мелочовка, инструменты разлетелись по всей комнатушке, и сразу последовал новый толчок. И еще один, и еще! С каждым разом удары становились сильнее, словно некая сила стремилась вырваться из подвала лавки, проломив перекрытие и доски пола.

Какого черта? Землетрясение?!

– Уходите! – приказал Александр Дьяк, включая электрический фонарь. – Немедленно уходите, если вам дорога жизнь!

По его мертвенно-бледному лицу катились крупные капли пота, и мне стало ясно, что это какое-то его очередное изобретение пошло вразнос и грозит обрушить весь дом.

Погасив зажигалку, я оперся о стену и потребовал объяснений:

– Что происходит? Что стряслось, говорите уже!

Изобретатель направил луч фонаря на дверь задней комнаты и выдохнул:

– Расплата за гордыню.

– Что там? – ухватил я его за плечо и развернул к себе. – Паровой котел? Генератор новейшей конструкции? Динамо-машина?

– Уходите! Уходите, пока есть такая возможность!

– Что там?!

– Полтергейст, – огорошил меня неожиданным ответом Александр Дьяк. – Он рвется на волю и не оставит от дома и камня на камне.

– На кой черт вам понадобился злой дух? – спросил я, выругался и махнул рукой. – Нет, можете не отвечать. Знаю и сам. Вы исследовали влияние электрических токов на потусторонних сущностей и не озаботились нормальной защитой. Нарисованные кровью пентакли – это ведь старомодно и ненаучно! К черту это мракобесие, так?

– Леопольд Борисович! – поторопил меня владелец лавки. – Да идите же!

Но я лишь отодвинул его в сторону. Теперь, когда угроза немедленного взрыва из-за очередного изобретения непризнанного гения миновала, я успокоился и потребовал:

– Светите!

– Что вы собираетесь делать? – опешил Александр.

– Мне уже приходилось иметь дело с полтергейстом, – сообщил я, добрым словом вспоминая инспектора Уайта, имевшего обыкновение браться за самые сомнительные дела. – Просто светите и не мешайте.

– Но как же…

Я молча отстранил изобретателя и сложил надвое изготовленную им трость. Пусть теперь у меня и не было полицейского электрощупа, но и этот разрядник зарекомендовал себя с самой лучшей стороны.

– Как вы удерживали духа на месте? – спросил я, распахивая дверь задней комнаты.

Вмурованный в пол люк буквально подпрыгивал, сотрясаемый страшными ударами рвавшегося на волю инфернального создания.

– Окружил цепью разрядников, – сообщил Александр Дьяк. – Вам придется загнать его на место и держать там, пока я не запущу генератор.

– Просто замечательно! – хмыкнул я, нисколько не горя желанием соваться в подвал со взбесившимся от долгого заточения духом.

Дьявол, я и пустые подвалы не жалую, а тут еще полтергейст!

Очередной удар едва не вынес крышку люка, засов выгнулся дугой, крепившие его петли железные анкеры вылезли из бетона чуть ли не наполовину. Один так и вовсе выломался с целым куском раскрошившегося раствора.

– Чего же вы ждете? – удивился изобретатель, когда я снял темные очки и замер у люка с выставленной перед собой тростью.

– Пусть выдохнется, – отозвался я, и тут крышка слетела и со всей силы врезалась в стену.

Дальше я медлить не стал, шагнул вперед и ткнул тростью в черный провал люка. Меня немедленно потащило, словно некое невидимое существо вцепилось в палку, намереваясь вырвать ее, но между стальных спиц заискрился электрический разряд, и полтергейст резко отпрянул. Преследуя его, я сбежал по шаткой деревянной лесенке в подвал и крикнул Александру:

– Светите!

Злой дух скрылся среди громоздких механизмов. Для обычных людей он был практически невидим, но бесцветные глаза сиятельных могли различать многое недоступное взору простых смертных. Да и электрическое освещение пришлось как нельзя кстати.

Александр Дьяк с лестницы осветил фонарем небольшое помещение с обитыми свинцовыми листами стенами, и в глаза сразу бросилось бывшее узилище злого духа. Из пола там торчал настоящий частокол электродов, а с потолка на цепи свешивался медный шар; от генератора к ним тянулся жгут проводов. Генератор, к слову, продолжал пыхтеть и двигать поршнями, повреждена оказалась передача на динамо-машину.

Отвлекся я только на миг, но именно этот момент выбрал полтергейст, дабы рвануть на выход. Из-за железного корпуса непонятного устройства к лестнице метнулась туманная полоса, и я резко взмахнул тростью, преграждая ей путь. Сверкнул ослепительный разряд, дух резко вильнул в сторону, а самому мне едва удалось увернуться от полетевшей в голову шестерни. Импровизированный метательный снаряд угодил в стену и оставил на свинцовой облицовке глубокую вмятину.

Послышался отголосок злобного воя, заломило зубы, прикрученное к полу оборудование сотрясалось от бессильной ярости призрачного существа. Стены заходили ходуном, генератор принялся подскакивать, и владелец лавки заголосил:

– Быстрее, пока он здесь все не разнес!

Изобретатель сбежал с лестницы и принялся искать на полу брошенную духом шестерню, а я попытался загнать полтергейст в угол. Тот легко уклонился от искрящих спиц трости и юркнул в другую сторону.

– Быстрее! – вновь крикнул Дьяк и стал возиться с генератором, прилаживая на место вырванную деталь.

Полтергейст ринулся ему на спину, но я был начеку и перехватил призрака встречным замахом. Трость едва не вылетела из руки, зато беспокойного духа отбросило в угол с обесточенным узилищем.

Призрачная тень сгустилась и потемнела, и тотчас закрутились колеса динамо-машины, а вмурованные в пол электроды осыпались дождем искр. Дух взвился под потолок, да только подвешенный там на цепь медный шар уже окутался целым ворохом рукотворных молний. Тогда полтергейст рухнул на пол и заколыхался серым призраком посреди окруженного электродами узилища.

– И все же пентакль кровью нарисуйте, – пошутил я, вытирая вспотевшее лицо. – В следующий раз меня рядом может не оказаться.

Александр Дьяк включил лампочку под потолком и только покачал головой:

– Не понимаю, как такое могло произойти! Дух не мог вырвать шестерню! Это исключено!

– Механизмам свойственно изнашиваться, – пожал я плечами и растер подошвой сапога попавшийся на глаза окурок самокрутки. Делиться своими догадками об истинном виновнике поломки с владельцем лавки не стал.

– Удивительное совпадение! – охнул изобретатель, уселся на табурет и приложил руку к сердцу. – Из-за грозы отключили электричество, и одновременно сломался генератор. Просто поразительно!

Я разложил трость и спросил:

– Откуда у вас полтергейст?

– Леопольд Борисович!

– Не беспокойтесь, в полицию я не побегу.

Александр Дьяк вздохнул и нехотя ответил:

– Ваш друг Альберт свел меня с надежными людьми. И нет, сюда я их не приводил, я не настолько наивен. Встречались в городе.

Я присел на непонятную железную коробку и продолжил расспросы:

– Зачем он вам? И почему отделаны свинцовыми листами стены? К чему такие предосторожности?

– Вы не возражаете, если мы поднимемся наверх? – предложил изобретатель.

Я не возражал. Когда вернулись в мастерскую, Александр сразу вытащил из неприметного ящика бутылку русской водки и налил себе пятьдесят граммов.

– Не пьянства ради, а успокоения нервов для, – нервно пошутил он и выпил.

Я закинул в рот мятный леденец и вновь повторил свой вопрос:

– Зачем вам полтергейст?

Изобретатель тяжко вздохнул, убрал бутылку обратно в шкафчик и предупредил:

– Это длинная история.

Я посмотрел на хронометр и опустился на стул.

– Время у меня есть.

Александр Дьяк походил из угла в угол, потом спросил:

– Вам известен принцип работы телеграфа?

– В целом – да.

– Я работаю над прибором, который передает сигналы без проводов.

– Разве такое возможно? – не впечатлился я откровением изобретателя.

– Еще бы! – всплеснул тот руками. – Я даже построил несколько опытных образцов. Только представьте, какие перспективы открывает это изобретение! Связь с дирижаблями, связь с кораблями! Просто связь без проводов!

Я закинул ногу на ногу и с нескрываемым скептицизмом поинтересовался:

– Почему же об этом чудесном изобретении никто не слышал? Почему вы не поделились им с общественностью?

– Я поделился! – вспылил Александр. – Пятнадцать лет назад я опубликовал в России работу под названием «Прибор для обнаружения и регистрирования электрических колебаний»! И знаете, что произошло? Третий департамент выписал ордер на мой арест! Мне пришлось бежать! Бросить работу и дом! Можете себе представить?

Верилось в подобное с трудом.

– Вы уверены, что ваш предполагаемый арест был связан именно с этими изысканиями, а не с симпатиями к социалистам, к примеру? – поинтересовался я.

– Леопольд Борисович! – с нескрываемым укором произнес владелец лавки. – В розыскном листе и ордере на арест может быть написано что угодно, но мне прекрасно известна истинная причина!

– В самом деле? Снова ваша теория заговора, как в случае с господином Дизелем?

– Все началось с Герца, – вздохнул Александр Дьяк, не обратив никакого внимания на прозвучавшую в моих словах иронию. – Он подтвердил предположение Максвелла о вихревом магнитном поле или же, если угодно, об электромагнитных волнах. Потом был Бранли с радиокондуктором, Лодж, Резерфорд и Маркони. Вам говорят что-нибудь эти имена?

– Маркони? – нахмурился я. – Был громкий процесс лет пятнадцать назад в Италии. Одно из первых обвинений в работе на египетскую разведку?

– Чушь собачья! – фыркнул изобретатель. – Просто после шестьдесят второго года эта тема попала под негласный запрет. Уже в смерти Герца было много неясного, а затем несчастные случаи и аресты стали обычным делом, словно кто-то приоткрыл ящик Пандоры. Несчастья не затронули только Теслу и Эдисона, но они, по странному стечению обстоятельств, именно тогда полностью отошли от этой темы. Совпадение? Не думаю.

Я не удержался от досадливой гримасы и посмотрел на хронометр.

Слова собеседника меня нисколько не убедили. Как я уже успел заметить, Александр имел нездоровую склонность видеть во всем происки неких таинственных заговорщиков, да и мысль заточить злого духа в подвале собственного дома нормальному человеку прийти в голову никак не могла.

Я был далек от убеждения, будто Дьяк выжил из ума, но грань между эксцентричностью и умопомрачением им была, без всякого сомнения, пересечена. И мне вовсе не хотелось оказаться рядом, когда сюда пожалуют неразговорчивые сотрудники Третьего департамента или, тем паче, взлетит на воздух лавка.

Александр заметил мой скептицизм и оскорбился до глубины души.

– Идемте, Леопольд Борисович! – потянул он меня за собой в заднюю комнату. – Идемте и убедитесь сами!

– Не стоит, – попытался отказаться я, но сухонький старичок потащил за собой с неожиданной силой, и пришлось вновь спускаться в подвал.

Ну в самом деле – не устраивать же драку с человеком, который взялся изготовить для вас два десятка зажигательных снарядов?

– Зачем понадобился свинец? – спросил я, когда изобретатель принялся возиться с кожухом какого-то аппарата.

– Дополнительная защита, – просто ответил тот.

– Дополнительная?

– Да, есть еще заземленная клетка Фарадея, – пояснил Александр Дьяк. – Мой первый прибор назывался «грозоотметчик», он регистрировал колебания электромагнитного поля. Здесь мне, по понятным причинам, хотелось внешнего воздействия избежать.

– Для чистоты эксперимента?

– В том числе и для чистоты эксперимента, – подтвердил изобретатель. – А еще чтобы излучение моей аппаратуры не уловил кто-то другой.

Я только вздохнул.

Тем временем хозяин лавки подключил аппарат к генератору и спросил:

– Леопольд Борисович, вы видите духа? Мне приходится использовать для этого специальные линзы, но вам, полагаю, в них нужды нет?

– Да, прекрасно вижу и так, – подтвердил я.

Неподвижный полтергейст замер посреди своего узилища на расстоянии, равноудаленном от всех сыпавших разрядами электродов. Мне никогда еще не доводилось видеть духов в состоянии покоя; обыкновенно эти создания беспрестанно двигались, меняли форму, колыхались и перетекали из одного положения в другое.

– Он статичен? – спросил Дьяк, включая прибор.

– Да.

– Смотрите, что будет дальше.

Раздалось негромкое гудение, но бесплотный дух даже не шелохнулся.

– Что-то не так? – ухмыльнулся я.

– Подождите! – потребовал изобретатель. – В ходе экспериментов я установил, что значение имеет не излучение само по себе, а его частота. Сейчас я как раз начинаю ее менять…

– Каким образом?

Мой собеседник рассмеялся:

– Боюсь, объяснение принципа работы этого устройства займет остаток дня, а вы то и дело посматриваете на часы.

– Да, у меня назначена важная встреча на четыре часа.

– Успеете! – успокоил меня изобретатель и принялся медленно-медленно вращать круглую ручку. – Сейчас вы все увидите собственными глазами. Смотрите!

Какое-то время ничего не происходило, а затем полтергейст пошел рябью. Александр Дьяк продолжил свои манипуляции и тихонько бормотал себе под нос:

– На этих частотах обычно уже начинается воздействие…

– Что-то есть… – признал я.

Дух размылся и беспрестанно подергивался, словно невидимые порывы ветра рвали его на части, теребя в разные стороны. На какой-то миг даже показалось, что он пропал из нашего мира, выдавленный обратно в преисподнюю, но нет – сила воздействия пошла на убыль, и вскоре призрачное существо вновь вернулось к прежней неподвижности.

– Потрясающе! – пробормотал я, безмерно удивленный успешным завершением опыта.

– Я же говорил! – расплылся в счастливой улыбке изобретатель, выключая передатчик. – Предлагаю это отметить!

Мы поднялись наверх, и, пока я убирал с двери объявление о проводимом внутри эксперименте, хозяин лавки заварил свежий чай. Чайник он выставил прямо на прилавок и предложил мне угощаться песочным печеньем.

– Убедились теперь, Леопольд Борисович? – спросил изобретатель, разливая по чашкам ароматный напиток. – Электромагнитное поле воздействует на потусторонних существ! Это научный факт!

– Как вам только в голову такое пришло? – покачал я головой и посмотрел на хронометр. Времени оставалось впритык.

Александр Дьяк моего взгляда не заметил и негромко рассмеялся:

– Леопольд Борисович, вы и так считаете меня без царя в голове, а если изложу свою теорию, точно сочтете помешанным.

– После демонстрации вашего аппарата готов поверить во что угодно, – признался я и отпил горячего чая. – Но я не настаиваю. Расскажете, когда сочтете нужным.

Изобретатель кивнул, потом прошелся по торговому залу, разглядывая полки с товарами, и отстраненно произнес:

– Меня всегда интересовала тема восстания. По какой причине падшие лишились своей силы? Как заговорщикам удалось выступить одновременно по всему миру – в Старом и Новом Свете, Зюйд-Индии и даже Поднебесной? Особенно в Поднебесной, где, согласно мемуарам сподвижников Климента, у них единомышленников не было вовсе?

– Хорошая организация?

– Хорошая организация помогла бы выступить одновременно в заранее оговоренную дату, – согласился со мной Дьяк, – но тогда получается, что Климент и его приближенные наперед знали, в какой именно день падшие растеряют большую часть своих сил. «Возможно, – подумал я, – они сами приложили к этому руку?»

Я скептически поморщился.

– Звучит неубедительно? – понимающе улыбнулся изобретатель. – А между тем мои выкладки полностью подтверждают эту теорию. Единственное, чего я не знаю, это каким образом был послан столь сильный сигнал, что он покрыл всю планету.

– Так уж и всю?

– Вы правы, Леопольд Борисович, – кивнул владелец лавки, – у нас нет достоверных сведений о том, что именно происходило в те дни в Александрии и Теночтитлане.

– Мне видится одно слабое место в ваших рассуждениях, – покачал я головой. – Судя по результатам эксперимента, колебания электромагнитного поля не смертельны даже для бесплотных духов. Что уж тогда говорить о падших? А между тем, хоть среди египтян и ацтеков заговорщиков не было, падшие сгинули и там. С тех пор их больше никто не видел.

– Пирамиды, – просто сказал Александр Дьяк.

– Что, простите?

– Электромагнитные колебания не проникают вглубь земли, – сообщил изобретатель. – Падшие могли укрыться в подземельях под пирамидами. И это полностью объясняет все последующие вооруженные конфликты между нашими странами.

– Не знаю, не знаю, – засомневался я. – Падшие были всемогущи, разве могли лишить их сил какие-то электромагнитные волны?

– У всех нас есть свои слабые места, – пожал плечами владелец лавки. – Говорят, у стекла есть точка, при легком ударе в которую рушится целая витрина. Мои исследования еще не завершены, остается подобрать правильную частоту.

Я отставил пустую чашку и улыбнулся:

– А что, если важна не только частота, но и сам сигнал? Возможно, дело именно в сообщении?

– Заклинания, переданные посредством электромагнитных колебаний? – поморщился изобретатель. – Леопольд Борисович, при всем уважении – не стоит смешивать науку и магию. Это иррационально.

– Само присутствие падших в нашем мире иррационально.

Александр Дьяк обдумал это утверждение, потом махнул рукой:

– В любом случае моя аппаратура не позволяет передавать звук. Это вам не телефон.

– А как же телеграф? – припомнил я собеседнику. – Те же самые электрические импульсы и сигналы Морзе. Это ведь реально сделать?

– Реально, – согласился владелец лавки. – Но заклинания… Я ученый, я не знаю никаких заклинаний, не верю в них и не собираюсь использовать! Я верю в главенство знания и силу науки!

– Давайте не будем углубляться в теологические тонкости, – предложил я. – Просто передайте сообщение, которое я вам напишу, хорошо? Отнеситесь к этому, как к очередному эксперименту. Просто к серии коротких и длинных импульсов, только и всего.

– Если вы настаиваете, Леопольд Борисович…

– Настаиваю! – Я подошел к прилавку и потребовал: – Листок и перо!

Получив искомое, я принялся вычерчивать очередность сигналов:

«Точка-тире-тире-точка; точка-тире; тире; точка; точка-тире-точка; тире-точка; тире-тире-тире; точка-точка-точка; тире; точка; точка-тире-точка…»

Александр Дьяк принял у меня листок, ознакомился с посланием и взглянул с неприкрытым скептицизмом.

– Вы уверены, Леопольд Борисович? – озадаченно огладил он седую бородку.

– Подобное к подобному, разве нет? – беспечно улыбнулся я в ответ. – Это просто эксперимент.

– Морзянка никогда не давалась мне, – вздохнул изобретатель, – а уж в этом возрасте пальцы окончательно теряют гибкость. Боюсь ошибиться и нарушить чистоту эксперимента.

– Думаю, вам не составит труда сделать механизм наподобие музыкального.

– А это идея! – загорелся Александр Дьяк. – Попробую! Отчего нет?

– Попробуйте, – кивнул я и направился на выход, но уже у дверей меня остановил осторожный вопрос владельца лавки.

– Леопольд Борисович! Могу я рассчитывать, что вы никому не сообщите о проводимых мной экспериментах над полтергейстом? В моем возрасте тюремные казематы вредны для здоровья.

– Не беспокойтесь, не сообщу, – пообещал я хранить тайну. – Но мне понадобится от вас ответная услуга.

– Слушаю.

– Ничего серьезного, просто хотел бы загнать самоходную коляску на ваш задний двор. На день или два.

– Нет ничего проще! – с облегчением перевел дух владелец лавки. – Приезжайте хоть сейчас!

– Непременно воспользуюсь вашим любезным предложением, – кивнул я и вышел за дверь.

Голова самым натуральным образом шла кругом, но времени собраться с мыслями и хорошенько обдумать увиденное уже не оставалось. Следовало поторопиться на встречу с дядей. Более того – следовало к этой встрече подготовиться.

Именно поэтому к графу я отправился на броневике. Имелся некоторый шанс, что приглашение – это искусная западня, а мне вовсе не хотелось покинуть этот мир с загнанным под лопатку ножом.

Кто знает, что понадобилось от меня дяде?

### 3

Дождь лил все сильнее, по улицам текли настоящие реки, а грозовой фронт постепенно смещался к центру города, поэтому людей на улице было немного. Обыватели попрятались по домам, на глаза попадались лишь редкие курьеры да озябшие в своих прорезиненных плащах постовые.

Именно поэтому обнаружить наблюдателей не составило никакого труда. Один парень скучал в распахнутой двери парадного дома напротив конторы адвоката, другой прятался от дождя под навесом неподалеку от черного хода. Я заметил их сразу, как только объехал нелепое здание, на верхнем этаже которого снимал помещение мэтр Ласаль.

Впадать в панику не стал. Само по себе желание дяди подстраховаться вовсе не свидетельствовало о его дурных намереньях; к тому же взять под наблюдение контору мэтра Ласаля могли сыщики, расследующие налет на банк.

Поскольку разглядеть меня через залитое дождем ветровое стекло никто из наблюдателей не мог, я спокойно проехал в соседний двор и оставил броневик в арке. Запер его и по пожарной лестнице взобрался на крышу. Дома в этом районе теснились друг к другу, расстояние между скатами крыш не превышало полуметра, и перебраться с одной на другую не составляло никакого труда. Главную опасность представляли отчаянно скользившая под ногами черепица и резкие порывы постоянно менявшего направление ветра.

Проклиная непогоду, я запрыгнул на соседнее здание, перебрался на другую сторону крыши и соскочил с нее на дом, где арендовал помещение адвокат графа. Под очередной раскат грома взломал прихваченной фомкой чердачную дверь и забрался в темное пыльное помещение. Прислушался – тишина, только изредка стучали срывавшиеся с прохудившегося потолка капли.

Тогда я оттянул затвор «Рот-Штейра» и проверил наличие патрона в патроннике, затем снял с предохранителя «Цербер» и вернул его в левый карман куртки; в правом лежала зажигательная граната. После этого, стараясь не топать, отыскал люк вниз и легко выломал его. Просто засунул расплющенный конец короткого ломика между косяком и крышкой, аккуратно навалился, и тотчас с тихим хрустом подался врезной замок. Никто ничего не услышал.

Спрыгивать не пришлось: к люку вела приколоченная к стене лесенка. Я спустился в глухой закуток верхнего этажа и осторожно выглянул в коридор. Дверь конторы оказалась оттуда как на ладони.

Взглянув на хронометр – на часах было без десяти четыре, я прислонился к стене и на всякий случай достал из кобуры «Рот-Штейр». Особой надежды на пунктуальность графа не было, но тот изрядно удивил меня, когда поднялся на этаж за пять минут до назначенного времени. Что характерно – поднялся в одиночестве, наблюдатели остались караулить внизу.

Дядя постучался в контору, адвокат без промедления запустил его внутрь и лаконично оповестил:

– Не появлялся еще.

Я тотчас выскочил из своего укрытия и, прежде чем успела захлопнуться дверь, ворвался в контору с пистолетом в руке.

– Без глупостей! – предупредил дядю и скомандовал: – Идите!

Мэтр Ласаль возмущенно надулся, но поднимать крик не стал и прошествовал в кабинет. А вот графу Косице сохранить невозмутимость не удалось; он уставился на меня, мрачно сверкнул глазами и потребовал объяснений:

– Что вы себе позволяете, молодой человек?!

– Идите! – повторил я. – Или вы собираетесь вести переговоры в приемной?

Дядя нахмурился, но упрямиться не стал и отправился вслед за адвокатом. В заставленном антикварной мебелью кабинете мэтра он сразу обернулся и выплеснул переполнявшее его раздражение:

– Что это за фокусы?!

Я молча подошел к окну и посмотрел на улицу. Наблюдатель по-прежнему находился у соседнего дома и не спускал глаз с черного хода.

– Это у вас фокусы, не у меня, – хмыкнул я, указав вниз.

Граф покраснел от возмущения, но присутствия духа не потерял и непринужденно передернул плечами:

– Простая мера предосторожности.

– Вот и у меня… мера предосторожности.

– О чем это вы, господа? – встрепенулся адвокат.

Дядя досадливо взглянул на него и попросил:

– Мэтр, оставьте нас.

– Но, граф…

– Это личный разговор!

Адвокат поджал губы и напомнил:

– Если вы не забыли, граф, я до сих пор нахожусь под прицелом!

– О нет! – улыбнулся я, убирая пистолет в кобуру. – Приношу извинения, господа, если мои действия напугали вас. Вы абсолютно свободны в своих действиях.

– Мэтр! – повторил граф Косице. – Это разговор с глазу на глаз.

– Тет-а-тет, – согласился я с родственником, присаживаясь на широкий подоконник.

Дядя фыркнул и опустился в хозяйское кресло.

– Ну? – поторопил он адвоката.

Мэтр пожал плечами и вышел в приемную, плотно притворив за собой дверь.

– О чем вы хотели поговорить? – спросил я, не желая тратить время на долгие осторожные расспросы.

Граф расстегнул принесенный с собой несессер, вытащил из него свернутые трубочкой бумаги и бросил их на стол.

– Мое распоряжение о передаче вам части семейного фонда, – сообщил он.

– Щедро! – безмерно удивился я. – Что вы хотите взамен?

– Во-первых, отзовите свой смехотворный иск, – потребовал дядя.

– Отзову сегодня же, – согласился я на это условие. – Но ведь это наименьшая из ваших проблем, не так ли? Полицейские горят желанием задать вам ряд неудобных вопросов, разве нет?

– С какой стати? – и бровью не повел дядя.

– По поводу налета на банк, – подсказал я.

– Доказать мою непричастность к этому прискорбному происшествию не составит труда.

– Полагаю, у них появились некие вещественные доказательства. Улики, если угодно.

– Улики? – негромко рассмеялся граф. – Бросьте! Сыщики не располагают ничем таким, что не могли подкинуть в мое разгромленное имение злоумышленники!

Я кивнул, начиная понимать, какую именно линию защиты избрал мой предусмотрительный родственник.

– И если уж об этом зашел разговор, – неприятно улыбнулся дядя, – где были в ночь налета на мое имение вы?

– На этот счет не беспокойтесь, у меня железное алиби, – спокойно ответил я. – И не стройте из себя невинность, ваше участие в этой афере давно уже для всех – секрет Полишинеля.

– Не считайте меня идиотом! – фыркнул граф Косице. – Наличие у вас чека красноречивей любых слов.

– Именно, – кивнул я. – Итак, какое второе условие?

– Сущий пустяк.

– Сущий пустяк? – Я спрыгнул с подоконника, взял со стола документы и начал просматривать их, заподозрив некий подвох, но нет – все подписи и печати оказались на своих местах, к формулировкам претензий также не возникло.

– И ради этого пустяка, – проворчал я, убирая бумаги в карман, – вы согласились пожертвовать двадцатью тысячами годового дохода?

– Заранее предупреждаю, – предупредил граф Косице, – если мы не придем к соглашению, я объявлю этот документ оформленным под угрозой насилия, и мэтр подтвердит мои слова.

– Ближе к делу! А лучше расскажите о шкатулке. Алюминиевой шкатулке с черной рунической молнией на крышке. Точнее – о ее содержимом.

– Просто чтобы не осталось недосказанности, – поморщился дядя, – извлечь выгоду из ее содержимого могу я и только я. Вам придется довольствоваться двадцатью тысячами годового дохода или побираться милостыней, когда я ославлю вас на весь свет как самозванца и мошенника.

Еще не так давно подобная угроза могла напрочь выбить меня из колеи, но сейчас я лишь презрительно хмыкнул и повторил вопрос:

– Что было в шкатулке?

Граф как-то странно глянул в ответ, потом достал бумажник и выложил на стол старый пожелтевший фотоснимок, неровно оборванный снизу.

– Смотрите сами, – разрешил он.

На снимке стройная дама в старомодном платье держала за руку светловолосую девчушку лет девяти-десяти на вид. Женщину с худощавым волевым лицом я узнал – это была графиня Косице, моя бабка. Девочка походила на нее как две капли.

Мама. Это мама.

Я посмотрел на оборот и долго вчитывался в посвящение: «Детка моя, Диана, помни: твое будущее – в твоих руках».

Внизу стояла лаконичная подпись: «Эмиль», дальше шел ряд непонятных чисел.

«Эмиль?!» – накатило вдруг внезапное озарение.

Тот самый Эмиль Ри, герцог Аравийский, родной брат императора Климента?!

Но к чему тогда обращение: «Детка моя»? И как у канцлера вообще оказалась эта фотография?

Вспомнились слова главаря налетчиков: «Из уважения к памяти Эмиля Ри», – и окончательно пошла кругом голова.

Граф Косице, который следил за мной с легкой полуулыбкой, с некоторой даже ленцой кивнул:

– С прискорбием признаю, что моя мама не всегда хранила верность папеньке. Диану она зачала от другого мужчины.

Дядя полагал, будто мне неизвестна личность этого «другого мужчины» – да мало ли в империи Эмилей! – и я его в этом заблуждении разуверять не стал. Спросил только:

– Как вы это узнали?

– Случайно подслушал разговор. Незадолго до гибели мамы этот господин внезапно посетил наше имение, – на лицо графа набежала тень, но он сразу взял себя в руки и продолжил: – Речь шла о Диане. Затевалось некое рискованное мероприятие, и возникла необходимость обеспечить ее будущее.

Я даже фыркнул от возмущения.

– Вы собираетесь присвоить мое наследство? Это даже не бесчестно, это просто за гранью добра и зла!

Граф только пожал плечами:

– Я ничего не присваиваю, я заключаю с вами сделку. И заметьте – беру весь риск на себя. Если отец моей сестрицы не принял необходимых мер, я вытяну пустышку, а вы получите двадцать тысяч годового дохода при любом раскладе!

– Эти деньги и без того мои! Это даже хуже, чем просить первородство за миску чечевичной похлебки!

– Это деньги моего отца! – возразил дядя, хлопнув ладонью по столу. – Соглашайтесь или не получите ничего!

– Я сам отыщу свое наследство!

– Чушь собачья! – рассмеялся граф Косице. – Я оторвал часть шифра! До второй части фотокарточки вам не добраться.

Предусмотрительность дяди неприятно поразила; я присмотрелся к шифру и спросил:

– Что вам от меня надо?

– Книгу из вашей библиотеки.

– Какую именно? – уточнил я и улыбнулся, хмыкнув: – Удивительно еще, что вы не попытались ее украсть.

У дяди дернулось веко, и я догадался:

– Ах вот оно что! Вы пытались!

– Посылал трех человек, – подтвердил граф. – Не вернулся никто.

Трех человек? На леднике лежал лишь один взломщик, куда делись остальные? Неужели лепрекон и в самом деле скормил их бездомным животным?

– Вы поразительно аморальны, – поморщился я.

– Можно подумать, вы образец добродетели!

– Ладно. Что за книга вам нужна?

– Понятия не имею, – заявил вдруг дядя. – Посмотрите на снимок, ее держит ваша мать.

Девочка на фотокарточке и в самом деле держала в руках какую-то книгу, но ни названия, ни рисунка на обложке разглядеть не получилось.

Я отошел к окну, сдвинул на кончик носа очки и напряг зрение. Нет, не видно.

– Как отыскать книгу, не зная ее названия? – возмутился я тогда. – Вы издеваетесь?!

Граф досадливо поморщился.

– Не вижу в этом никакой сложности! – заявил он. – Диана в жизни ни одной книги не выкинула и при переезде забрала всю библиотеку с собой. Отобрать эти книги по экслибрисам – дело пары часов. Вряд ли многие из них могут быть интересны десятилетним девочкам. В конце концов, сравните обложки. Не удивлюсь, если на книге обнаружится посвящение от некоего Эмиля, но если нет – часть кода на фотографии я оставил, это будет последней проверкой. При расшифровке должен получиться текст, а не бессвязный набор букв.

– Что значат эти цифры?

– Номер страницы, номер строки, номер слова, – объяснил дядя. – Пишешь первую букву, ищешь дальше. Все ясно?

– В юности у вас был чрезвычайно острый слух, – усмехнулся я, разглядывая фотографию.

Обложка книги казалась смутно знакомой, но вспомнить ее никак не получалось.

– Не вам осуждать меня! – рассердился дядя. – Или соглашайтесь, или убирайтесь к черту! Я не получу ничего, но я и так не бедствую, а вам придется жить на улице – как единственный законный наследник моей сестры, ваш особняк я прикажу снести!

– Полегче, дядюшка, – предупредил я. – Не надо меня пугать.

– Еще и не начинал!

В этот момент распахнулась дверь и в кабинет шагнул адвокат с револьвером в руке.

– Пистолет на пол, виконт! – приказал он.

Граф Косице вскочил на ноги и возмутился:

– Мэтр, я же просил нас не беспокоить!

Адвокат на него даже не посмотрел.

– Пистолет! – потребовал он.

Я двумя пальцами левой руки вытащил из кобуры «Рот-Штейр» и опустил его на пол. Дядя вышел из-за стола и шагнул к поверенному.

– Мэтр, это переходит все границы! – выкрикнул он. – Какого черта вы прервали нас?

Ствол револьвера немедленно уткнулся ему в грудь.

– Помолчите, граф, – потребовал адвокат и посторонился, запуская в кабинет солидной наружности господина средних лет, совершенно лысого, с редкими волосиками бровей и ресниц.

Меня словно молния ударила. Лазарь!

Не колебался ни секунды. Со всего маху шибанул локтем оконное стекло, а когда то с оглушительным грохотом осыпалось, высунул на улицу руку с фотоснимком.

– Еще один шаг, и я выброшу ее! – предупредил вампира.

– Не глупите, виконт, – поморщился Лазарь. – Граф и без всякой фотографии назовет код от первой и до последней цифры. Лучше прыгайте сами. Это избавит меня от необходимости отрывать вам голову.

– Что происходит? – нервно выкрикнул граф Косице. – Кто вы такой, черт вас побери?!

Лазарь обернулся, и взгляд непроницаемо-черных глаз враз лишил дядю воли. Граф отпрянул к стене, вампир придвинулся и потребовал:

– Цифры! Назовите мне цифры!

– Я не помню! – пролепетал дядя. – Просто не помню!

– Помните! – уверил его Лазарь. – Люди не склонны забывать действительно важные вещи.

Теперь, когда все внимание вампира сосредоточилось на дяде, я сунул руку в карман пиджака, но адвокат немедленно приказал:

– Назад!

Пришлось выставить перед собой открытую ладонь; фотокарточку я так и продолжал удерживать высунутой в окно.

– Лазарь, как вы узнали о встрече? – спросил я, желая потянуть время.

– Мэтр работает на нас долгие годы, – сообщил вампир.

– Так вот кто растрепал о содержимом сейфовой ячейки и об алюминиевой шкатулке!

– Не растрепал, а сообщил! – оскорбился адвокат.

– Конвенту? – бросил я пробный шар.

– Хватит болтать! – рыкнул Лазарь и вновь потребовал у графа: – Цифры!

– Я не помню!

– Прискорбно, – негромко промолвил вампир и вдруг охватил затылок графа ладонью.

Когтистые пальцы неожиданно легко проникли под кожу, потекла кровь, дядя замер, лицо его расслабилось, а глаза помертвели, став прозрачными стекляшками с алыми трещинами кровеносных сосудов.

– Пиши! – потребовал Лазарь и пошевелил рукой, которая глубоко погрузилась в податливую плоть.

Граф шевельнулся и, словно искусно сделанная марионетка, ухватил перо и принялся записывать на первом попавшемся листке группы цифр.

Лазарь отвлекся на меня и улыбнулся:

– Виконт, только зря мочите фотокарточку.

Я послушался вампира и сунул снимок во внутренний карман.

– Дайте сюда! – немедленно потребовал адвокат, угрожающе качнув револьвером, но в этот момент граф Косице бросил на стол перо и передвинул листок вампиру.

– Откуда вы узнали о коде? – спросил его Лазарь, жестом призывая мэтра к тишине.

– Подслушал разговор матери с герцогом Аравийским, – ответил дядя голосом, лишенным всяких интонаций.

– Что здесь зашифровано?

– Будущее, – выдохнул граф. – Он сказал, это их будущее.

Лазарь с довольным видом рассмеялся и спрятал листок в карман.

– Снимок, виконт! – вновь потребовал тогда адвокат, тыча в меня револьвером.

И тут в приемную ворвались двое крепких парней с пистолетами на изготовку!

Мэтр резко обернулся и без предупреждения спустил курок. Первым шагнувшего в кабинет подручного графа сбило с ног, но прежде чем адвокат справился с тугим спуском револьвера, напарник убитого всадил в него сразу две пули. Затем быстро переступил через порог и взял на прицел вампира.

– Ни с места! – скомандовал он. – Отойди! Быстро!

Лазарь брезгливым движением высвободил руку из затылка дяди, и тот безжизненным кулем свалился под стол. Парень в ужасе попятился на выход, вампир метнулся следом.

Я не стал дожидаться скорой развязки, под звуки беспорядочной стрельбы взобрался на подоконник и одним прыжком перескочил на пожарную лестницу дома напротив. Со всего маху шибанулся грудью о поручень, едва не сорвался, но успел вцепиться в железный прут и влезть на площадку. Там без промедления выхватил из кармана зажигательную гранату, сорвал чеку и закинул алюминиевый цилиндр в выбитое окно конторы.

Гулко ухнуло, на улицу выплеснулись языки бесцветного пламени, и сразу повалил густой белый дым. Я поднялся с колен, и тотчас от стены рядом с головой отлетел кусок штукатурки. Испуганно глянул вниз, – а внизу стрелок в дождевике и широкополой брезентовой шляпе передернул затвор и вновь вскинул винтовку.

Миг спустя грохнул новый выстрел, но я уже отпрянул в сторону и по пожарной лестнице бросился взбираться на крышу дома. Поскальзываясь на мокрой черепице, отполз подальше от края и замер, собираясь с силами. И в тот же миг во все стороны разлетелись керамические осколки; невидимая плеть стеганула по крыше в паре метров от меня и ушла дальше. Я вскинулся и обмер от ужаса: над домами завис раскачиваемый резкими порывами ветра дирижабль с надписью поперек всего корпуса «Сиракузы»!

О черт!

Вновь засверкал дульными вспышками пулемет в гондоле, но болтанка помешала удержать прицел, и пули вновь прошли стороной. Я в один миг перескочил через конек, не удержался и покатился вниз. Именно наклон крыши меня и спас – от печных труб во все стороны полетели обломки кирпича.

Доехав на спине донизу, я уперся сапогами в ограждение, перевалился на живот и пополз к ближайшему слуховому окну. Но пулеметчик легко разгадал эту хитрость и не стал дожидаться завершения маневра рулевым дирижабля, а выпустил длинную очередь наугад по ходу моего предполагаемого движения.

Разбивая черепицу, пули стеганули по скату, пришлось прыгать на соседний дым. Свинцовая плеть хлестнула за спиной, и на какой-то миг стрелок оказался сбит с толку, а потом я со всего маху врезался в слуховое окошко, вышиб его и вломился на чердак.

Рухнув на пол, я мотнул головой, приходя в себя, и эта мимолетная задержка едва не стоила мне жизни. Пулеметчик прочертил крышу двумя длинными очередями по диагонали – крест-накрест. Полетела пыль и деревянные щепки, чердачное помещение осветили тусклые лучи проникшего сквозь пробоины света.

Я рванул к лестнице, навстречу устремилась новая дорожка пулевых отверстий, и лишь в самый последний миг мне удалось отскочить в сторону. Влетев в кучу какого-то хлама, я повалился на пол и на четвереньках перебрался к люку; дернул его на себя, но тот оказался заперт.

И тут смолкли выстрелы. Предположив, что пулеметчик меняет ленту, я пинком вышиб слуховое окошко, выбрался наружу и бросился к торчавшим над краем крыши поручням пожарной лестницы. Только спрыгнул на верхнюю площадку, и на голову посыпались осколки черепицы; от обстрела меня прикрыла стена. Ненадолго, лишь пока дирижабль не перелетит на новое место, но прикрыла.

И я метнулся вниз по лестнице. Спрыгнул на чахлый газончик и рванул прочь, а над домами так и маячило брюхо дирижабля. Полетели, разматываясь, бухты веревок, но для абордажной команды было еще слишком высоко, и снова загрохотал пулемет.

Я юркнул за угол дома и едва не налетел на стрелка в дождевике. Тот начал оборачиваться, и тогда громыхнул зажатый в моей руке «Цербер». Подручный графа ничком повалился на мокрую брусчатку, вода вокруг простреленной головы враз окрасилась бурым, а я перескочил через него и рванул дальше.

До арки с броневиком посчастливилось добежать, никого больше по пути не повстречав. Отперев кабину, я забрался за руль, завел движок и сразу ударил по газам, а потом столь же резко утопил педаль тормоза, когда по брусчатке перед капотом самоходной коляски стеганула пулеметная очередь.

Броня против стрелков в дирижабле защитить не могла, а гатлинг в кузове был смонтирован с расчетом на поражение наземных целей; задрать к небу его стволы не представлялось возможным.

Я выругался и выскочил из кабины. Забрался в кузов, намереваясь вооружиться ручной мортирой, но взгляд зацепился за длинный деревянный ящик пусковой трубы.

«А почему бы и нет?» – спросил я сам себя, распаковывая короб со странными вытянутыми снарядами, снабженными железными лопастями стабилизаторов. Пусковая труба переломилась пополам, заряд легко поместился внутри. Я щелкнул запорным устройством, нацепил на лицо кожаную маску со стеклянными окулярами – а она-то для чего? – и, сгибаясь под тяжестью оружия, покинул кузов.

Устроив пусковую трубу на плече, я решительно шагнул из арки под открытое небо. Пулемет засверкал дульными вспышками с заметным опозданием, к этому времени в сетчатом прицеле уже мелькнуло брюхо дирижабля, пальцы потянули рычаг, и с ревом и облаком огня из пусковой трубы вырвался реактивный снаряд.

Окуляры маски враз затянуло несгоревшими частицами порохового заряда, а снаряд так и помчался ввысь, оставляя за собой густой дымный след. И грянул взрыв!

Прицел оказался верен, гондолу дирижабля просто разорвало надвое; во все стороны полетели обломки и выброшенные за борт люди. Корпус летательного аппарата оказался пробит сразу в нескольких местах; он начал сдуваться и складываться, но инертный гелий не загорелся, и дирижабль, понемногу ускоряя падение, рухнул куда-то за соседний дом.

Тут уж я медлить не стал. Закинул пусковую трубу в кузов, поднял задний борт и метнулся в кабину. Броневик рыкнул двигателем и вылетел из арки, а там невесть откуда на его пути возникла обгорелая фигура Лазаря. Перед глазами мелькнуло жутко обожженное с одной стороны лицо, а потом самоходная коляска врезалась в вампира, отшвырнула в сторону и помчалась прочь.


Я гнал, пока не стихли полицейские свистки. Пару раз цеплял бортами конные экипажи, однажды едва не въехал в загородивший проезд паровик, но сумел вырулить, лишь чудом избежав серьезной аварии. Понемногу вернулась ясность рассудка, тогда я съехал с оживленной дороги и загнал броневик в первый попавшийся переулок. Вытер пот с лица, успокоил дыхание и достал полученную от дяди фотографию.

Бабушка, мама, загадочная книга и надпись на обороте.

«Моя детка», «Эмиль».

Проклятье! Не каждый день узнаешь, что ты – внучатый племянник императора! Третий в очереди на престол, если не брать в расчет тот немаловажный факт, что у бастардов нет никаких прав на трон.

А значит, дело точно не в дворцовых интригах. Но если герцог на старости лет решил позаботиться о маме, что такого он мог оставить ей в наследство, если из-за этого люди грызут друг другу глотки шестнадцать лет спустя?

«Будущее». Что он подразумевал под этим расплывчатым определением? И почему этим будущим столь живо интересуются малефики и таинственная банда сиятельных?

Что скрывает шифр?

«Что скрывает шифр?» – думал я, ясно отдавая себе отчет, что не узнаю этого никогда. Дядя предусмотрительно оторвал нижнюю часть фотографии с окончанием кода.

Мне до нее не добраться. Но, возможно, и не придется?

Полная запись шифра есть у Лазаря, а он точно не упустит возможности заглянуть на огонек. Ему нужна книга. Книга и моя шкура.

При мысли об этом стало не по себе, но раньше времени паниковать я не стал и поехал в лавку к Александру Дьяку. Когда вампир сунется, у меня найдется, чем его встретить. Судя по обгорелой роже, белый фосфор пришелся Лазарю не по вкусу.

Но, как ни хотелось загрузить в кузов зажигательные заряды и занять круговую оборону в особняке, сбыться этим планам оказалось не суждено. Броневик и до лавки изобретателя доехал-то лишь чудом – примерно на середине пути из-под капота самоходной коляски вдруг повалил густой белый пар. Пришлось даже высунуться в боковое окошко под дождь из-за полностью запотевшего ветрового стекла.

Виной всему стал пробитый при столкновении с вампиром радиатор; когда загнал броневик на задний двор Александра Дьяка, тот сразу указал причину неполадки и предупредил:

– Придется паять.

– Сколько? – спросил я, не зная, переживать из-за лишних трат или возблагодарить небеса, что отделался только потекшим радиатором.

– Что вы, Леопольд Борисович! – оскорбился изобретатель, прятавшийся от дождя под раскладным зонтом. – О деньгах не может быть и речи!

– Александр! – тут уж пришла моя очередь демонстрировать оскорбление собственного достоинства. – Я не шантажист и не собираюсь доносить на вас полиции вне зависимости от того, на каких условиях продолжится наше сотрудничество и продолжится ли оно вообще.

Владелец лавки кивнул, что-то быстро подсчитал в уме и объявил:

– Пятьдесят франков.

– Годится.

Через заднюю дверь мы прошли в лавку, там я достал портмоне и отсчитал пять десяток.

– Когда можно будет забрать броневик? – спросил, отставив трость к стене и стягивая холодную мокрую куртку.

– Завтра к обеду, – решил изобретатель.

– А раньше никак?

– Никак. Я ведь правильно понимаю, что привлекать ремонтников вы не хотите?

– Правильно.

– Вот. А мне понадобится раздобыть кое-какой инструмент, да и на саму работу уйдет немало времени.

– Хорошо. Зайду завтра, – вздохнул я, через витрину глядя на залитую дождем улицу, серую и безлюдную.

– Чаю? – спросил Александр.

– Не откажусь, – кивнул я и посмотрел на вытянутую руку.

Пальцы почти не дрожали. И это было насквозь неправильно. После всего пережитого меня должна была с ног до головы колотить нервная дрожь, а я не чувствовал ровным счетом ничего особенного, словно узнавать о собственной принадлежности к королевской фамилии приходилось каждый день, а в выходные – даже по два раза: до обеда и после.

Шок. Это был шок.

Проклятье! Я внучатый племянник императора Климента! И пусть никаких особых преференций из этого извлечь не получится, дорогого стоил один лишь этот факт.

Кровь не вода!

– Чай готов! – произнес владелец лавки, обрывая мою задумчивость.

Я отошел к прилавку и отпил терпкого горячего чаю. Сахара класть не стал: непонятно почему, но сладкого не хотелось.

Хотелось водки. Не иначе на генетическом уровне – водку я в жизни не пил, как, впрочем, не пробовал и никаких иных алкогольных напитков. Папенька своим примером привил здоровое отвращение к этим излишествам, да и мой талант сиятельного нисколько не сочетался с потерей самоконтроля. И без того лепреконы мерещатся.

– Вы чем-то озабочены, Леопольд Борисович? – спросил Александр Дьяк.

– День не задался! – рассмеялся я, пряча за смехом нервозность.

– Положить в чай мяты? – предложил изобретатель.

– Нет, спасибо.

– Тогда угощайтесь овсяным печеньем.

Я последовал совету и с чашкой чаю вернулся к витрине. Дождь никак не стихал, время от времени сверкали молнии, окна сотрясались от сильных раскатов грома.

– Не буду, наверное, вас отвлекать, – вздохнул я. – Зажигательные заряды уже готовы?

Александр Дьяк смущенно замялся.

– Видите ли, Леопольд Борисович, – потупился он, – ваша теория о передаваемых сигналах столь увлекла меня, что я совсем позабыл обо всем остальном и бросился претворять ее в жизнь. Но пять гранат можете забрать хоть сейчас.

– С моей стороны было бы черной неблагодарностью попрекать вас, Александр! – отозвался я, отдавая себе отчет, что без броневика тащить ручную мортиру в особняк – занятие не только тягостное, но и чреватое совершенно ненужными неприятностями с полицией. – И без этого столько на вас сгрузил! Вы так совсем о лавке позабудете!

– Если мне платят за интересную работу, почему бы и нет? – философски пожал плечами изобретатель.

– Не так уж много я вам плачу.

– Один черт, в такую погоду покупателей не дождешься.

– Это точно, – кивнул я, глянул на улицу и зябко поежился.

Что покупатели? Найти сейчас извозчика – вот задача!

Александр Дьяк ушел в заднюю комнату и вскоре вернулся с небольшой холщовой сумкой.

– Гранаты. – Он положил сумку на стол, и раздался солидный металлический стук.

– Отлично! – Я надел куртку, ничуть не менее мокрую, чем прежде, спрятал под нее котомку с зажигательными зарядами и спросил: – Александр, если ваша теория верна и падших сгубили электромагнитные волны, то какую тайну могут полагать самой страшной причастные к этому люди?

– Сам факт воздействия на падших электромагнитного излучения, – просто ответил изобретатель. – А если вдаваться в детали – то это длина волны, оптимальная для воздействия на потусторонних существ. Опытным путем отыскать ее весьма и весьма затруднительно.

– Но можно?

– Можно, – подтвердил владелец лавки. – Думаете, главным они полагают содержание сигнала? При знании конкретных частот и некоторой доработке оборудования можно перехватить его и повторить.

– Возможно, секретом они полагают конструкцию излучателя подобной мощности? – предположил я.

– Что угодно, что угодно, – развел руками изобретатель. – Невозможно влезть другому человеку в голову, ровным счетом ничего о нем не зная.

Я кивнул. Залезть в голову герцогу Аравийскому у меня не получалось.

Почему он доверил столь важный секрет своей любовнице? Подозревал, что вдовствующая императрица не пожелает уступить власть, или просто обеспечивал безбедное существование внебрачному ребенку?

Что двигало им? Я не знал.

Не стал и гадать. Пожал на прощанье руку Александру и вышел под дождь.

Как и предполагал, поймать извозчика на залитых дождем улочках не получилось, только темные громады паровиков катили по мокрым рельсам, разбрызгивая воду из глубоких луж.

Я доехал на паровике до Дюрер-плац и принялся взбираться на Кальварию, тяжело опираясь на трость. Мутными потоками неслись с холма грязные ручьи, но канавы пока не переполнились и дорогу не залило. Впрочем, все было еще впереди.

Придерживая сунутую под куртку сумку с зажигательными гранатами, я вышагивал навстречу резким порывам встречного ветра и холодным брызгам и мечтал оказаться в горячей ванне или, на худой конец, в теплой и сухой постели. Заговоры и загадки сейчас мало заботили меня, беспокоила лишь возможная встреча с Лазарем. Именно опасность наткнуться на вампира заставляла нервно озираться по сторонам и время от времени проверять убранный в карман куртки зажигательный заряд.

Особой надежды на гранату под проливным ливнем у меня не было, но, когда из кустов у моста на дорогу шагнула темная фигура промокшего насквозь человека, схватился именно за нее. Схватился – и прогадал. Стоило бы достать «Цербер»…

– Брось! – приказал китаец, удерживая меня на прицеле обреза охотничьей двустволки двенадцатого калибра. К простреленному колену подручного господина Чана были примотаны деревянные рейки, к тому же сам он опирался на костыль.

Я секунду поколебался, затем выбросил зажигательную гранату в канаву, и алюминиевый цилиндр в один миг утонул в жидкой грязи.

– Ну что, белоглазый, весело тебе? – расплылся костолом в злорадной улыбке.

– Полегче со спуском, – попросил я. – Фонд мой, теперь я могу рассчитаться с долгами.

– Плевать! – рассмеялся костолом. – Господин Чан уже списал твои долги, белоглазый. Это будет хороший урок для остальных!

– Убийство сиятельного вам с рук не сойдет!

– Здесь только ты и я!

– Да вы же сами об этом всем растреплете!

Головорез ничего не ответил и молча упер в плечо приклад обреза, но выстрелить не успел. Сквозь шум ветра и дождя прорвалось характерное стрекотание порохового двигателя, а потом внизу мелькнула крыша полицейского броневика. Самоходная коляска медленно проползла по дороге и скрылась за кустами, чтобы вскоре появиться из-за поворота.

– Как тебе убегать от констеблей, скача на одной ноге? – ухмыльнулся я с несказанным облегчением.

– Подойди ко мне! – потребовал китаец. – Вякнешь хоть слово – пристрелю!

Но, прежде чем я успел выполнить требование костолома, коротышка-лепрекон, подобно цирковой мартышке ловко и быстро перебирая руками и ногами, взобрался китайцу на спину и со всего маху воткнул в его горло кухонный нож.

Обрез громыхнул дублетом, картечь вышибла комья грязи у меня из-под ног, а подручный господина Чана безжизненно рухнул в канаву. Лепрекон соскочил с его спины и спокойно вытер нож о рукав изрядно перепачканного сюртука.

– Здорово, правда? – осклабился он и юркнул в заросли, вмиг пропав из виду.

– Проклятье! – вырвалось у меня.

Дохлый китаец с перерезанной глоткой, поднимающийся на гору полицейский броневик, я и никаких свидетелей, кроме моего вымышленного друга.

Хотя друга ли? Скорее уж занозы в заднице!

Кинув сумку с гранатами на обочину, я подскочил к мертвецу и, поскольку прятать тело в кустах не оставалось времени, ухватил покойника под мышки и подтащил к мосту.

«Покормить бездомных животных», – мелькнуло в голове, когда я перевалил китайца через ограждение и сбросил вниз.

Вот и покормил! Снизу донесся плеск и озадаченный рык.

Я не стал задерживаться у моста и отправился на поиски сумки с зажигательными гранатами. Облегчение накатило приятной расслабленностью, и, когда полицейский броневик начал замедлять ход, я этому обстоятельству никакого значения не придал, лишь прикрыл ладонью глаза от яркого света поворотного фонаря.

– Все в порядке! – крикнул выбравшемуся с пассажирского сиденья констеблю в непромокаемом плаще. – Просто возвращаюсь домой!

Полицейский кивнул и вдруг вскинул укороченный арбалет. Щелкнула спущенная струна, деревянная плашка с железными спицами и проводами больно шибанула в грудь, а миг спустя с ног до головы меня пронзил мощный электрический разряд, словно молния ударила!

Уж лучше б молния…

### 4

Очнулся в кузове броневика от тряски и боли в затекших мышцах.

Дьявольски раскалывалась голова, пересохло в глотке, не получалось пошевелить ни руками, ни ногами. Проклятье! Даже пальцы не шевелились, словно их опутали веревками. Глаза закрывала плотная повязка, в рот засунули кляп.

«С чего бы это такая тщательность?» – подумал я, пытаясь ослабить путы, но немедленно получил чем-то увесистым по виску и вновь провалился в забытье.

Из броневика вынесли на носилках. Мог бы и сам выйти, меня просто не спросили.

Куда несли, было не понять, но что-то подсказало, что речь идет не об очередном похищении и прибыли мы прямиком в Ньютон-Маркт. Витало нечто такое в воздухе; привычные запахи, знакомые звуки.

И я даже не знал, радоваться этому обстоятельству или нет. Как ни крути, за последнее время грехов за мной накопилось столько, что хватит на повешение и еще на пожизненную каторгу останется. Тот же взрыв дирижабля, сколько людей при этом погибло? Я защищался – да, но это еще надо доказать.

В камере меня наконец отцепили от носилок, усадили за стол, сковали руки и ноги, а на уровне груди притянули к спинке прочным ремнем. Сразу вспомнился электрический стул, но окончательно добил ровный голос, полный холодного бешенства.

– Оставьте нас! – потребовал главный инспектор фон Нальц.

Послышался звук шагов, хлопнула входная дверь, а потом с моих глаз сорвали повязку и рывком выдернули изо рта кляп.

Я пошевелил челюстью, разминая затекшие мышцы, глянул на главного инспектора и невесело пошутил:

– Похоже, это становится традицией…

– Молчать! – неожиданно резко выкликнул Фридрих фон Нальц и хлопнул ладонью по столу. – Где моя дочь, подлец?!

– Лучше повода не смогли придумать? – удивился я, пребывая в некоторой прострации от последних событий.

– Молчать! – вновь рявкнул старик, и переполнявшее его призрачное пламя вырвалось наружу, опалило меня своим нереальным жаром, напомнило о запеченном изнутри Джимми.

Фридрих фон Нальц был способен поджарить человека без всяких проклятий и черной магии, но то, что пугало еще неделю назад, сейчас уже потеряло всякую значимость.

– Где моя дочь? – потребовал ответа главный инспектор, и как-то сразу не осталось ни малейших сомнений в его искренности.

Я лишь выдавил из себя:

– Что с Елизаветой-Марией? С ней все в порядке?!

– Ты еще у меня спрашиваешь?! – взъярился главный инспектор.

– Да, спрашиваю! – поморщился я досадливо и в какой-то мере даже брезгливо. – Извольте объяснить причину моего ареста! Второй арест за неделю, подумать только! И за прошлый еще не извинился никто! Такое впечатление, что это не полиция, а сборище умалишенных!

Старик был быстр. Я даже моргнуть не успел, как он влепил мне крепкую пощечину. Во рту появился привкус крови.

– Выпустили пар? – спросил я после этого. – Теперь поговорим?

– Нет! – рыкнул главный инспектор.

– Не выпустили или не поговорим?

Фридрих фон Нальц глубоко вздохнул, потом отвернулся, словно ему было неприятно мое помятое лицо, и вдруг проскрипел:

– Что с вами не так, виконт?

– Уже виконт! – хмыкнул я, поставленный неожиданным вопросом в тупик. – Быстро же дорос от подлеца…

– Подлецов среди виконтов хватает и без вас, – отрезал главный инспектор, едва сдерживаясь, чтобы не врезать мне снова. – Что за игру вы затеяли?

– Я затеял? – Удивлению моему не было предела. – Это вы оглушили меня током и притащили сюда! Я об этом не просил!

– Хотите сказать, вас не в чем обвинить?

– Хочу сказать, неплохо было бы для начала предъявить обвинение! – прорычал я в ответ.

Фридрих фон Нальц устало махнул рукой:

– Бросьте, виконт. Все вы понимаете.

– Пока я понимаю лишь, что пропала ваша дочь. Откуда взялось подозрение в моей виновности, остается загадкой.

– Вот как?

– Именно так.

– Полагаете, против вас не найдется улик?

– Я бы никогда не причинил вреда Елизавете-Марии, – совершенно искренне ответил я, пусть и прозвучали мои слова несколько невпопад.

– Молодости свойственно безрассудство. Молодые часто не задумываются о последствиях тех или иных поступков.

Я закрыл глаза, обдумал услышанное, затем спросил:

– Вы обвиняете меня в том, что у меня была связь с вашей дочерью и что она сбежала со мной, не желая свадьбы с нелюбимым человеком? Но это же бред! Мы были бы вместе, разве нет?

– Возможно, вы уже получили от нее, что хотели.

– Что такого я мог получить от нее? – не подумав, брякнул я и немедленно схлопотал новую затрещину. – Проклятье! Без этого вполне можно было обойтись!

– Прекратите ломать комедию и отвечайте на вопросы!

– Давайте успокоимся, – предложил я, собираясь с мыслями. – Вы полагаете, что сможете узнать от меня, где находится Елизавета-Мария. Допустим, я располагаю этой информацией. Допустим, прежде чем пойти на сделку, я хочу выяснить, какие есть доказательства моей вины. Приприте меня к стенке, и я сразу начну сотрудничать со следствием, но сначала объясните, какого черта тут происходит!

Последние слова я выкрикнул во всю глотку, и лицо главного инспектора немедленно налилось дурной кровью. Он едва сдержался, не иначе и в самом деле рассчитывал получить от меня информацию.

– В итоге это значительно сэкономит нам время, – произнес я уже совершенно спокойно.

Фридрих фон Нальц хрустнул тонкими пальцами и предупредил:

– Вы не выйдете из этой камеры живым, – спокойно сообщил он, – если не расскажете, где находится моя дочь. Я спокойно пожертвую своей карьерой ради ее возвращения, если придется.

– Что случилось? – спросил я.

– Довольно!

– Фридрих, – вздохнул я, – вы ведь понимаете, что обвинения против меня не выдерживают никакой критики. Иначе вас бы здесь не было и допросом занимались бы сыщики. Вспомните, что вы говорили о вкусе Елизаветы-Марии! Разве она предпочла бы меня выгодной партии? Неужели я могу сравниться с племянником министра юстиции?

Главный инспектор болезненно поморщился, уселся за стол и достал портсигар, в котором вместо сигарет оказались таблетки.

– Сердце, – сообщил он, закидывая одну из них в рот. – Все пошло наперекосяк, виконт. Полетело прямиком в тартарары. Но если вы вернете мне дочь, я постараюсь забыть о личных обидах.

– Ближе к делу, – потребовал я. – Что случилось? Только факты.

– Читали о нападении на дюреровский завод пару недель назад?

– Слышал.

– В целях безопасности документация с патентованной формулой и описанием производства дюралюминия была перенесена в городской особняк барона.

– И?

– Ее похитили.

– При чем здесь я? Меня не было на приеме у Дюрера. Я ведь правильно понимаю, что похищение произошло на вчерашнем званом обеде?

– Зато там была Елизавета-Мария! – стиснул кулаки главный инспектор. – Вы подговорили ее воспользоваться талантом и убедить барона отпереть сейф!

– Чушь собачья! – не сдержался я. – В этом случае меня бы уже не было в стране!

– Шторм спутал вам все карты, виконт.

– И я был так глуп, что вернулся домой?

– Вы полагали, что ничто не свяжет вас с этим преступлением. Вторая ваша ошибка.

– А первая?

– Моя дочь не настолько испорчена, чтобы убедить человека покончить с собой. Попытка барона наложить на себя руки оказалась неудачной.

– Бред! – пробормотал я. – Это все какой-то бред! Где тогда Елизавета-Мария?

– Вот это я и хочу у вас узнать!

– Хорошо, хорошо, – несколько раз повторил я. – Елизавета-Мария обладает талантом убеждения, но как я мог убедить ее пойти на это преступление? Я-то подобным талантом не обладаю!

– Она увлеклась вами, вы вскружили ей голову.

– Я?

Главный инспектор посмотрел на мою помятую физиономию, излишне угловатую и носатую, перевел взгляд на заляпанную грязью одежду и вздохнул:

– Никогда бы не подумал, но факты говорят об обратном.

– Улика! – рассмеялся я с нескрываемым сарказмом. – Разумеется, у вас есть неоспоримая улика! Как я мог забыть!

– Именно так, – придвинулся Фридрих фон Нальц, и на меня повеяло лютым жаром. – Вы не могли знать, что Елизавета-Мария вела дневник. Она записывала там все свои сомнения и колебания. При обыске комнаты я отыскал ее записи и немедленно объявил вас в розыск. Третья ваша ошибка, виконт!

– Бред, – выдохнул я, чувствуя, как немеют от ужаса кончики пальцев.

Я не понимал, что происходит. Просто не понимал.

Елизавета-Мария, влюбленность, дневник, кража формулы…

Это все просто не может быть правдой! Мне это снится!

Я заставил себя успокоиться и спросил:

– В дневнике упоминается мое имя?

– Неоднократно.

– И Елизавета-Мария писала, будто любит меня?

– Да.

– Верится с трудом, – усмехнулся я и, поскольку главный инспектор промолчал, сам спросил у него: – Это точно ее почерк?

– Вне всяких сомнений.

– Могу я взглянуть?

– С какой целью?

– Не поверю, пока не увижу своими глазами.

– Думаете, я блефую? – горько улыбнулся Фридрих фон Нальц и достал из кармана пухлую книжицу в пурпурной обложке с оторванным серебряным замочком. – Что ж, смотрите!

Главный инспектор поднес дневник дочери к моему лицу и раскрыл его на нужной странице.

Наш роман начался на весеннем балу, где я прочитал Елизавете-Марии поэму, написанную Альбертом Брандтом. Роман развивался стремительно, мы виделись почти каждый день, а после встречи на ипподроме впервые провели вместе целый вечер. О своем преступном замысле я поведал в последнюю встречу, в цирке. Елизавета-Мария ответила согласием. Мы должны были бежать в Зюйд-Индию.

Что самое печальное, почерк во всех записях – сделанных и год назад, и позавчера, был совершенно одинаковым. Это писала Елизавета-Мария, но какого черта? Что за жуткий розыгрыш она затеяла? Кто ее об этом попросил?

– Это все неправда, – прямо заявил я.

– Вы не встречались с моей дочерью?

– Виделся с ней в городе пару раз, – сознался я, – но мы никогда не проводили много времени вместе. Обычно даже не разговаривали.

– Здесь утверждается обратное!

Опровергнуть откровенную ложь обычно проще простого, полуправда несравненно более коварна. Мы разговаривали с Елизаветой-Марией, это могут подтвердить десятки случайных свидетелей. И как доказать теперь, что я не подстрекал ее к преступлению? Как доказать?..

– Стоп! – охнул я, осененный неожиданной мыслью. – Вернитесь на страницу назад!

«Ипподром», «прогулка по городу», «весь вечер не отпускал ни на миг мою руку»…

– Фу-у-ух! – с шумом выдохнул я. – У меня алиби!

– В самом деле? – с недоверием уставился на меня Фридрих фон Нальц, пряча дневник обратно в карман. – Несмотря на случившееся, своей дочери я доверяю несравненно больше, чем каким-то вашим свидетелям!

– Даже если это глава сыскной полиции и старший инспектор Третьего департамента, которые не питают ко мне никаких теплых чувств? – ухмыльнулся я. – А еще сыщик и пяток случайных констеблей? Не говоря уже о шпиках из наружного наблюдения?

– О чем вы, виконт?

– Запись за двенадцатое апреля. Я был на ипподроме одновременно с вашей дочерью, но не разговаривал с ней, а сразу после бегов поехал на поднятие со дна Ярдена броневика, участвовавшего в налете на Банкирский дом Витштейна. Это было двенадцатого числа! Мы начали в четыре и провозились до пяти или шести часов вечера. А потом наружное наблюдение видело меня входящим в дом Левинсона, в протоколе отражено точное время. Я не дьявол, я не могу присутствовать в двух местах одновременно! И цирк! После цирка я имел беседу со старшим инспектором Мораном по поводу нападения на имение дяди! Он подтвердит!

Главный инспектор пристально взглянул на меня и процедил:

– Если это какая-то уловка…

– Спросите Ле Брена, спросите Морана. Поднимите протокол моего предыдущего ареста. Не теряйте время попусту, прошу вас!

Фридрих фон Нальц молча вышел из камеры, и я остался наедине со своими невеселыми раздумьями. Радовало лишь одно – Лазарь до меня сегодня точно не доберется.


К чести главного инспектора извинения он в итоге принес. Сухие и скомканные, но факт оставался фактом – перепоручать это неприятное дело кому-либо из подчиненных он не стал. И все бы ничего, но под конец жуткий старик придвинулся ко мне почти вплотную и прошептал:

– Если ты причастен к этому, сожгу без суда и следствия, – предупредил он, а потом уже официальным тоном во всеуслышание объявил: – Виконт, вас желает видеть старший инспектор Моран.

Меня такое развитие событий нисколько не порадовало, но виду я не подал, только кивнул и, демонстративно разминая передавленные запястья, направился на выход.

Караульный немедленно заступил дорогу.

– Что еще? – удивился я.

– Сначала поговорите с Мораном, – напомнил главный инспектор и покинул камеру.

Я пожал плечами и нехотя уселся на стул, втайне надеясь, что по результатам беседы со старшим инспектором не окажусь прикованным к нему кандалами.

Бастиан Моран явился минут через пять. Он с усмешкой оглядел меня, потом попросил караульных оставить нас наедине и достал пачку сигарет.

– Главный инспектор предупредил, что вы – крайне изворотливый молодой человек, – произнес он, закуривая. – Всегда приятно, когда старший по званию разделяет твою точку зрения.

– Очень смешно! – поморщился я. – Два ареста по надуманным поводам за неделю – это однозначный перебор, вам не кажется?

– По надуманным поводам? – в изумлении изогнул старший инспектор крутую бровь. – Вот уж не сказал бы!

– Только не начинайте снова! – всплеснул я руками. – Официально установлено, что Левинсона и его семью убил Прокруст!

Бастиан Моран присел на краешек стола и покачал в воздухе узким носком лакированного штиблета.

– А речь не о Левинсоне, – вдруг заявил он. – Речь о похищении документации по дюралюминию.

– Помилуйте! – охнул я. – Разве вы сами не подтвердили мое алиби?

– Вот это меня и беспокоит, – признался главный инспектор. – Какое удачное совпадение, не правда ли? Елизавета-Мария пишет о тайных встречах с вами, но всякий раз записи легко опровергаются показаниями надежных и беспристрастных свидетелей. Удивительное совпадение.

– Не всякий раз, – возразил я, – а только в двух случаях.

– Достаточно и этого.

– Вы обвиняете меня в том, что я сам навлек на себя подозрение? На кой черт мне это понадобилось?

– Вы тщеславны, – напомнил Бастиан Моран. – Вы жаждете внимания общественности. Обвести вокруг носа всю полицию метрополии и прославиться – это ли не повод перенести некоторые неудобства?

Я потер ушибленную грудь.

– Вас никогда не били электротоком, старший инспектор? Небольшое неудобство, ну надо же! Да если бы я заполучил секретные документы по алюминиевому сплаву, давно бы уже летел на континент!

– Шторм. Непогоду невозможно предугадать.

– Оставьте!

– Хорошо, закроем тему, – согласился Бастиан Моран, стряхивая пепел на пол. – Кстати, о полетах. Сегодня потерпел крушение дирижабль вашего дяди «Сиракузы». На месте падения обнаружены личные вещи и документы графа Косице.

– Да что вы говорите? – покачал я головой. – Вот уж действительно: непогоду не предугадать!

– В аварии много странного, виконт, – произнес старший инспектор, проникновенно глядя мне в глаза. – Скажите, где вы были в четыре часа пополудни?

Я отвернулся, жалея об отобранных очках, потом негромко рассмеялся:

– Если вы намекаете на мою причастность к этому прискорбному происшествию, вынужден вас огорчить, к дяде у меня претензий не осталось.

– Да, я видел изъятые у вас при задержании документы, – кивнул Бастиан Моран. – Когда вы получили их?

– Между тремя и четырьмя, в конторе поверенного графа. Дядю я там не встречал.

– И вас не беспокоит его судьба?

– Мне она безразлична. Наши разногласия мы урегулировали, но осадок остался. Я злопамятен, знаете ли.

– Кто-нибудь может подтвердить ваши слова?

– Только поверенный дяди, мэтр Ласаль. Секретаря сегодня в конторе не было.

– Мэтр отпустил его на весь день, – подтвердил старший инспектор.

– Если вы уже беседовали с мэтром, какого черта эти расспросы? – возмутился я, изображая праведный гнев. – Сдается мне, вы просто тянете время!

– Вовсе нет, – качнул головой Бастиан Моран и выкинул окурок в дальний угол камеры. – Примерно в четыре часа пополудни в конторе мэтра Ласаля случился пожар. Погибло четыре человека.

– Ужас какой! – передернул я плечами без всякого наигрыша. Мне и в самом деле сделалось не по себе.

– Тела обгорели до крайности, опознание затруднено, но предположительно один из погибших – ваш дядя, граф Косице, а второй – сам мэтр.

– Ужасная смерть.

– О нет, виконт, – покачал головой Бастиан Моран. – Мэтр и один из неопознанных покойников был застрелен, у графа помощники коронера обнаружили травму затылка, разбита голова. Последнему покойнику свернули шею. Всюду следы стрельбы.

– Ничего не понимаю!

– И примерно в это же время потерпел крушение дирижабль.

– Вы полагаете, это не простое совпадение?

Старший инспектор ничего не ответил, лишь пристально уставился на меня и продолжил:

– А еще на соседней улице обнаружено тело некоего Сэмюеля Борто, охотника за головами. Он был застрелен в спину. Из тела извлекли пулю десятого калибра.

– К чему вы ведете? – занервничал я.

– При задержании у вас был изъят «Цербер» с одним стреляным патроном, виконт. Мне видится между этими событиями вполне определенная связь.

– Мне эта связь представляется надуманной.

– А кобура?

– Что кобура?

– При задержании кобура у вас на поясе была пуста. А между тем в сгоревшей конторе был обнаружен пистолет системы «Рот-Штейр».

– Все просто, – непринужденно рассмеялся я, – хотел купить новый пистолет, но не нашел ничего по схожей цене. Свой табельный «Рот-Штейр» я сдал, вы ведь помните?

– С какой целью тогда вы носили с собой снаряженную обойму восьмимиллиметровых патронов?

– Я не столь расточителен, чтобы при покупке пистолета тратиться на новый боекомплект!

– Все это очень подозрительно.

– Вы предъявляете обвинение?

– Не сейчас, – спокойно улыбнулся старший инспектор. – Но думаю, за этим дело не станет. Я твердо убежден, что вы были там. Только изворотливый, но не слишком дальновидный человек вроде вас мог скакать по крышам домов, убегая от дирижабля, из которого по нему строчит пулемет.

– Что вы такое говорите? – разинул я рот в притворном удивлении. – Какой еще пулемет?

– Где вы были в четыре часа пополудни, виконт?

– Шел домой! – вспылил я. – Вы пробовали поймать в такую погоду извозчика? Я пробовал! Гиблое дело!

Быть пойманным на лжи я нисколько не опасался. Не располагай я броневиком, добрался бы до Кальварии примерно ко времени ареста, если не позже.

Но Бастиана Морана мои слова нисколько не убедили. Старший инспектор посмотрел на меня так, словно видел все уловки насквозь, и отошел к двери.

– Последний вопрос, виконт, – произнес он, оборачиваясь. – Вы не знаете, с какой целью ваш дядя потратился на два десятка наемников?

– Старший инспектор, вы имеете обыкновение задавать вопросы, на которые у меня нет ответов.

– В самом деле?

Я поднялся со стула и подтвердил:

– Именно. Но это правильные вопросы. Вряд ли дядя опасался меня столь сильно, что решился на подобные траты. Хорошие наемники обычно недешевы. Он либо затеял нечто противозаконное, либо имел основание опасаться нападения.

Бастиан Моран кивнул.

– Вы свободны, виконт, – объявил он и вышел за дверь.

Я немедленно бросился следом.

– Старший инспектор! – крикнул, выскочив в коридор. – А мои вещи?

Вместо Морана ответил один из караульных.

– Пройдемте, – позвал он за собой. – Вам все вернут.

В канцелярии сыскной полиции меня дожидался знакомый уже детектив-сержант, рыжеусый и желтоглазый. Он достал из папки опись изъятого имущества, попросил ознакомиться с ним, а потом начал выкладывать на конторку одну позицию за другой. Нож, зажигалку, портмоне, банкноты и монеты, жестянку с леденцами, темные очки, документы о вступлении в права наследования, «Цербер» и отдельно кассету с двумя целыми и одним стреляным патроном, нетронутую кассету с патронами серебряными, пустую кобуру, обойму к «Рот-Штейру», трость и фотокарточку с посвящением на обороте и затейливой подписью «Эмиль»…

Фотоснимок я нервно сунул во внутренний карман пиджака; детектив-сержант не обратил на это никакого внимания и потребовал:

– Если все верно, пишите, что претензий нет, и ставьте подпись.

Так и сделал. Потом быстро рассовал по карманам свои пожитки и поспешно покинул Ньютон-Маркт, словно бегущий из чистилища грешник. Выскочил во двор, отгороженный от улицы колоннадой портика, и подставил лицо лившейся с неба воде.

Стало легче. Легче, но ненамного.

Неожиданное родство с императорской фамилией, нападение Лазаря и бесследное исчезновение Елизаветы-Марии рвали измученную душу на куски, и от недавних событий просто шла кругом голова.

Что происходит? И почему в центре всей этой бесовщины именно я?

И самое главное – как могла оклеветать меня Елизавета-Мария? Если, лелея собственное самолюбие, я еще мог отнести записи в дневнике к безобидным фантазиям девушки, раздосадованной навязанным ей браком, то участие в похищении секретного патента в эту схему категорически не укладывалось.

Неужели она отводила подозрение от кого-то иного?

Но от кого?

И тут в меня словно молния ударила.

Альберт Брандт! Талантливый и обаятельный любимец женского пола, который неизменно сопровождал меня при всех якобы неожиданных встречах с Елизаветой-Марией. Более того, он писал ей стихотворное посвящение, а если учесть его увлекающуюся натуру и болезненный разрыв с Кирой, то он вполне мог перенести свои чувства на новый объект.

Таинственная незнакомка! Не о дочери ли Фридриха фон Нальца он толковал подобным образом, не желая портить со мной отношения?

Я невольно ускорил шаг и бросился бы бежать бегом, если бы мысли не вернулись к странному ограблению барона Дюрера. На кой черт поэту сдалась технология изготовления дюралюминия? Он никогда не был замечен ни в чем предосудительном!

Деньги? Неужели Альберт так сильно нуждался в деньгах? Или попросту вознамерился сбежать с моей возлюбленной?

Моей?!

Сердце пронзила острая боль, я оступился и даже оперся на мраморную колонну портика. В глазах потемнело, мир посерел, шум дождя сменился непонятным звоном. Обида и негодование захлестнули с головой, захотелось кого-нибудь убить.

Кого-нибудь? О нет! Захотелось убить Альберта!

Я дорожил его дружбой и такое предательство простить никак не мог. Но не мог и убить, у меня бы просто не поднялась рука причинить ему вред. Да и как жить дальше с таким тягостным грузом на душе? Только пулю в лоб…

А умирать мне вовсе не хотелось. Хотелось жить. Хотелось, как никогда.

Я заменил стреляный патрон в кассете «Рот-Штейра» новым, с серебряной пулей, и отправился в греческий квартал. Шанс застать в «Прелестной вакханке» Альберта был невелик, но шторм и в самом деле мог спутать все планы. Я должен был посмотреть ему в глаза и решить, как быть дальше.

Просто должен был, и все.

### 5

«Прелестная вакханка» оказалась забита под завязку, не было ни одного свободного столика, всюду теснились нашедшие убежище от непогоды зрители. Я заказал чашку кофе, махом выпил ее, кинул на стойку пару монет и поднялся на второй этаж.

Дверь в апартаменты оказалась не заперта. Сам Альберт стоял перед зеркалом и одевался, готовясь к выходу в свет.

– Приветствую! – выдавил я из себя против собственной воли. – Ты один?

– О, Лео! – обрадовался поэт. – Ты вовремя! Едем в термы!

Столь теплый прием сбил меня с толку, я заколебался и не решился высказать в лицо приятелю все те слова, что жгли меня изнутри.

В конце концов, я мог ошибаться. Иной раз случаются и не такие совпадения.

Случаются – да, только вот я в них не верил.

Не верил и все же скандала устраивать не стал. Подвела стеснительность или проснулся здравый смысл? Даже не знаю…

– В термы? – лишь высказал я удивление неожиданным предложением поэта и кинул котелок поверх лежавшего на полке бильярдного шара. – С чего бы это?

– О, это потрясающая история! – рассмеялся Альберт. – Знаешь, где я провел сегодняшнюю ночь и большую часть дня? Никогда не угадаешь! За решеткой! Можешь представить?

– Что натворил на этот раз?

– В том-то и дело, что ничего! Во время вчерашнего приема у барона Дюрера кто-то вскрыл сейф, и всех гостей обыскивали, словно закоренелых преступников. Уму непостижимо! А потом нас… как же они это назвали… изолировали на время проведения предварительного дознания!

Я натянуто улыбнулся:

– Но в этом есть и хороший момент, не правда ли? Твоя таинственная незнакомка была вынуждена открыть свое инкогнито.

Поэт затянул шейный платок и отвернулся от зеркала.

– К счастью, она покинула прием до приезда полиции, – сообщил он. – Но видел бы ты, какой фурор среди гостей произвела моя дама с вуалью!

Я приложил ладонь к нестерпимо нывшему сердцу, и Альберт участливо поинтересовался:

– Лео, с тобой все в порядке?

– Ерунда, просто выдался напряженный день.

– Так мы едем в термы?

– Едем, – кивнул я. – Только возьми плащ, на улице собачья погода.

– Ну разумеется!

Альберт снял с вешалки длинный плащ; мы вышли в коридор и спустились на первый этаж.

– Проклятье! – выругался я там. – Мой котелок! Я забыл его у тебя!

Поэт легкомысленно протянул ключ.

– Беги! – разрешил он. – Пошлю пока кого-нибудь за извозчиком.

В один миг я взлетел на второй этаж, отпер апартаменты и зажег свечи на письменном столе. Альберт имел обыкновение держать рабочие наброски в верхнем ящике стола, именно его и взломал первым делом.

Сверху лежала неоконченная поэма «Живущий в ночи», для меня интереса она не представляла, но вот дальше обнаружились листы писчей бумаги, изрисованные набросками стройной женской фигуры. Узкая талия, высокая грудь, крутые бедра. Заманчивый изгиб спины развалившейся в неге девушки. Развалившейся именно на этом диване!

Меня всего затрясло, но стоило только перевернуть лист, как и вовсе помутилось в глазах. Со следующей страницы на меня смотрело девичье лицо. Не столь искусно выполненное, как рисунки Шарля, но вполне узнаваемое.

На меня смотрела Елизавета-Мария.

Моя Елизавета-Мария! Суккуб, а не дочь главного инспектора!

В этом не было ни малейших сомнений.

Ноги подкосились, я плюхнулся на стул, дотянулся до графина и дрожащими руками налил себе воды. Жадно осушил стакан и попытался собраться с мыслями.

Альберт не вел никакой игры, теперь это было очевидно. Излишне впечатлительный поэт просто поддался противоестественному обаянию суккуба. Он не был причастен к похищению патента и таинственному исчезновению дочери главного инспектора. Не пытался направить полицию по ложному следу и не совершил ничего дурного, за исключением того, что влюбился не в ту женщину.

А вот я… Я слишком легко поверил в его виновность, и это жгло почище раскаленного железа.

Я бросил листы на стол, взломал один ящик, другой, третий. Переворошил их содержимое, потом взял из буфета бутылку рома, распахнул окно и вышиб его так, чтобы осколки попадали внутрь. Выкинул бутылку на улицу и быстро покинул апартаменты, не забыв прихватить брошенный на полку котелок.

Кто-то вломился с улицы, только и всего.

Но на душе было на редкость мерзко. Связь с суккубом еще никого ни к чему хорошему не приводила; поэта надо было спасать.

Когда спустился на первый этаж, Альберт пил вино у стойки бара и любовался скакавшими на сцене полуголыми красотками. На мою задержку поэт не обратил ни малейшего внимания; его всегда вдохновлял вид стройных женских ножек вне зависимости от того, был он в очередной раз влюблен в кого-нибудь или нет.

И даже с учетом моей задержки извозчика пришлось ждать никак не меньше четверти часа.

– Самые предусмотрительные ждут в соседних кабаках окончания представления и ломят с публики тройную цену, – с усмешкой сообщил мне Альберт, когда мы забрались в закрытую коляску и покатили по залитым дождем улочкам греческого квартала.

Извозчик, от которого густо пахло винным духом, сделал вид, будто ехидного замечания не расслышал, и за честь коллег вступаться не стал. А может, и в самом деле не расслышал – он то и дело клевал носом, сразу встряхивался и растирал по лицу брызги дождя, но вскоре все повторялось по новой.

Поэта это наблюдение почему-то привело в неописуемый восторг, он развеселился и принялся сыпать одной байкой за другой. Не прекращал травить анекдоты он даже в термах, где его, по счастью, хорошо знали и потому пропустили нас внутрь, не заставив выстаивать огромную очередь, которая начиналась еще на крыльце огромного, выстроенного в древнегреческом стиле здания общественных купален. Идея погреть косточки в столь ненастную погоду пришла в голову вовсе не нам одним.

В просторном вестибюле, где оказалось не протолкнуться, меж людьми сновал шустрый паренек со стопкой газет и потрясал вечерним выпуском «Столичных известий»

– Таинственное происшествие! – кричал он, перекрывая гомон людей. – Пропажа тел из городского морга! Полиция в тупике! На город надвигается шторм! Порт закрыт!

Альберт купил газету, но читать ее не стал, свернул и сунул в карман плаща. Миновав битком забитый буфет, мы направились прямиком в раздевалку. Оставили там в шкафчиках одежду, закутались в тоги и прошли в заполненное паром помещение. Горячий воздух окутал со всех сторон, навалился жаром и влагой, прогнал промозглый уличный холод, заставил расслабиться и позабыть обо всех проблемах и заботах.

Но надолго выбросить из головы тягостные мысли не получилось. Я решительно не знал, как сообщить приятелю, что его возлюбленная – суккуб.

Мы устроились на горячих камнях у самого входа, где было не столь жарко; я пил лимонад, Альберт то и дело прикладывался к кубку с вином. Клубы пара окутывали нас, скрывали других посетителей, скрадывали слова, превращая их в один беспрестанный гомон. Обычно я чувствовал себя в термах не в своей тарелке и тщательно следил, чтобы одеяние прикрывало все татуировки, но сегодня эта забота отступила на второй план. Я должен был рассказать обо всем другу, но никак не мог подобрать нужных слов.

– А знаешь, Лео! – произнес вдруг поэт. – Я решил тряхнуть стариной и отправиться в путешествие. Весна в Париже, лето в Лондоне, осень в Персии или Новом Свете, а зимой снова вернуться в Новый Вавилон. Это будет поистине замечательное путешествие!

Я кивнул и осторожно поинтересовался:

– И как на это посмотрит твоя дама сердца?

Альберт беззаботно рассмеялся.

– Она всецело меня поддержала! В ближайшие дни она станет свободна, и мы улетим из этой дымной клоаки, как пташки из клетки – на волю. Только я и она. Не расстраивайся, буду присылать тебе открытки.

– Очень мило с твоей стороны, – кисло улыбнулся я.

Суккуб вознамерилась освободиться в ближайшие дни? Учитывая, что лишь смерть могла разлучить нас, звучало это несколько обескураживающе.

– Цветущие каштаны на Монмартре! – мечтательно уставился в потолок Альберт, заложив руки за голову. – Туманные вечера в Лондоне! Я знаю там такие места, просто удивительные! Мы будем счастливы и беззаботны.

И у меня язык не повернулся разбить эти мечты. Я струсил. Просто побоялся причинить другу боль. Решил подождать, пока ситуация не разрешится сама собой.

Удивительно, но, отлично разбираясь в чужих страхах, я был не в силах справиться с собственными. Трус – это как невидимое клеймо на всю жизнь.

Но смотреть на благостную физиономию поэта не было больше никаких сил, поэтому я решил хоть немного привести его в чувства.

– Альберт, дружище, – не удалось удержаться мне от ехидного смешка, – а ты уверен, что получишь разрешение на выезд на континент? Не тебя ли всю ночь продержали в полицейском участке?

Поэт только отмахнулся:

– Думаешь, меня одного бросили в застенки? – Он уселся на камнях, прислонясь спиной к теплой стене. – Всех проверяли! Знатных гостей отпустили раньше, обслугу и приглашенных артистов – только после обеда. Я еще легко отделался, Лео! Я благонадежен!

– Ну-ну, – криво улыбнулся я. – Разве у сыщиков не возникло вопросов к твоей даме сердца?

– Говорю же: она покинула меня задолго до совершения кражи.

– А сам ты не заметил ничего подозрительного на приеме?

Альберт склонил голову набок:

– Почему ты спрашиваешь, Лео?

– Если не принимать в расчет обычное житейское любопытство, – пожал я плечами, – мной движет профессиональный инстинкт ищейки. Не забывай, для частного сыщика раскрыть столь громкое дело – все равно что вытянуть счастливый билет.

– Одного Прокруста мало?

– Тот гонорар я уже потратил до последнего франка. Кстати, можешь поздравить меня – с наследством произошли определенные подвижки, скоро я заживу на широкую ногу.

– На двадцать тысяч франков годового дохода? – развеселился Альберт. – Иные светские львы спускают столько в карты за ночь!

– Деньги к деньгам, – улыбнулся я, вновь наполняя бокал лимонадом. – Если сорву куш, куплю тебе пару билетов первого класса на паром до Лиссабона.

– На дирижабль, – поправил меня поэт. – Мы будем путешествовать с шиком!

– Как скажешь. Так что – не было ничего подозрительного?

Альберт отпил вина, глубоко задумался, но вскоре махнул рукой:

– Какого черта, Лео? Что я изображаю из себя сыщика? Ничего подозрительного я не видел. Сначала ухаживал за дамой и заливал горе расставания вином, а потом вышел на сцену и затмил своим талантом всех выступавших передо мной фигляров. Извини, Лео, я не смотрел по сторонам.

В искренности поэта я нисколько не сомневался и потому только вздохнул. Разговор как-то незаметно перешел на тему приезда Теслы и Эдисона, затем мы обсудили ненастье, а когда речь зашла о политике, Альберт допил остатки вина и решительно поднялся на ноги.

– Думаю, пора по домам, – сообщил он. – Завтра с утра у меня важная встреча.

– В самом деле?

– Да, идем выбирать моей крошке дорожный наряд.

Я отвернулся, скрывая болезненную гримасу, и поправил тогу.

– Что такое? – насторожился вдруг Альберт, заметив проскользнувшую у меня по лицу недовольную мину. – Что-то не так?

– Жизнь частного сыщика не сахар, – поморщился я. – Тебя когда-нибудь били электрощупом?

– Обходилось как-то.

– Крайне неприятная, доложу тебе, штука.

– Поверю на слово, – усмехнулся поэт и спросил: – Но все хорошо?

– Да! Конечно! Просто один из бывших коллег проявил излишнее рвение.

Мы отправились в раздевалку, и Альберт присвистнул, разглядев огромный синяк у меня на груди; выпущенная арбалетом колодка с электродами шибанула по ребрам едва ли слабее лягающего объездчика норовистого жеребца.

– Знатно тебе досталось, друг мой! – покачал головой поэт.

– И не говори, – вздохнул я, одеваясь. – Поедем на извозчике?

– Собрался идти по такой погоде пешком?

Я пожал плечами и полез за бумажником, но Альберт меня остановил.

– Доложу по секрету, Лео, – подмигнул он. – Сегодня, выйдя из Ньютон-Маркта, я заехал в редакцию и получил гонорар за право публикации поэмы сам знаешь о ком.

– Поздравляю, – хмыкнул я. – Удивительно даже.

– Что именно тебя удивляет?

– Что в среде издателей остались столь наивные господа. Выплатить гонорар авансом – это все равно что приковать поэта цепями к бочке с вином! Деньги на ветер! Я уж не говорю об их невзыскательном вкусе.

Альберт наставил на меня указательный палец и объявил:

– Это все зависть, дружище.

– Правда глаза колет?

– Кто бы говорил!

Переругиваясь, мы покинули термы и отправили шнырявшего поблизости мальчонку за свободным извозчиком. Эта братия облюбовала кабак на противоположной стороне площади и попивала грог в тепле и сухости, бросив экипажи под проливным дождем.

– Только нужен крытый! – крикнул вдогонку парнишке Альберт, повернулся ко мне и спросил: – Какие планы на вечер?

– Ты разве не собирался лечь спать? – удивился я.

– За этим дело не станет.

Я покачал головой:

– Если поеду с тобой – станет. Так что я домой.

– Как скажешь.

К нам подъехала коляска с поднятым верхом, мы погрузились в нее и покатили от терм. На Дюрер-плац я оставил поэта и начал подниматься на Кальварию, нервно озираясь по сторонам. Ладонь стискивала в кармане рукоять «Цербера», но всякий раз, когда непроглядный мрак залитого дождем города разрывали вспышки бивших в башню на вершине холма молний, сердце заходилось в дробном перестуке и проваливалась в пятки душа.

Я был напуган. Очень напуган. Лазарь и стоящий за ним Конвент, господин Чан с подручными и сиятельные с продажными полицейскими – все они были нацелены на убийство. Договориться не получится, либо я, либо они.

Именно поэтому я потратил добрых десять минут, в полной темноте выискивая среди мокрой травы оставленную на обочину сумку с зажигательными гранатами. Холщовую котомку в итоге отыскать удалось, а вот брошенный в канаву пятый заряд был потерян безвозвратно.

Досадно.

И, закинув на плечо ремень сумки, я поспешил домой. Отпер калитку и через мертвый сад, черный и мокрый, зашагал к особняку, встречавшему меня теплым светом всех окон первого этажа.

Дивясь непонятной иллюминации – что еще опять Елизавете-Марии в голову пришло? – я поднялся на крыльцо, прошел в прихожую и запер входную дверь. Положил сумку на пол, сам уселся на пуфик и зажал лицо в ладонях, не зная, как выстроить предстоящий разговор с суккубом. Хотелось рвать и метать, но связавшие нас узы накладывали определенные ограничения.

Убить девушку я не мог, как бы мне того ни хотелось.

Обреченно вздохнув, я стянул промокшую куртку, убрал ее на вешалку и отправился на поиски девушки, но только вышел в коридор и сразу наткнулся на дворецкого.

Теодор лежал, безжизненно глядя стеклянными глазами в потолок. Он был мертв.

Я немедленно выхватил из кармана «Цербер» и замер, напряженно вслушиваясь в тишину пустого особняка. Первым порывом было кинуться за сумкой с зажигательными гранатами, но пересилил себя и не сдвинулся с места.

На теле дворецкого не было ни ран, ни пулевых отверстий, нигде не алело ни капли крови, и мне представлялось в высшей степени сомнительным, что слугу прикончил Лазарь. Зато вспомнились слова Альберта о том, что его пассия намерена в самое ближайшее время обрести долгожданную свободу и укатить с ним на континент.

А не затеяла ли Елизавета-Мария новую игру? Что, если она отыскала способ обойти связавшую нас клятву?

Мысль эта заставила неуютно поежиться, и первым делом я проскользнул в гостиную. Но нет – сабля деда висела на своем месте над камином.

Прижимая «Цербер» к груди, дабы его не вырвали из рук, я заглянул в обеденный зал, никого не оказалось и там. В тишину пустого дома то и дело врывались раскаты грома, всякий раз начинали дребезжать оконные стекла; казалось, где-то неподалеку идет ожесточенный бой. Спокойствия это нисколько не добавляло.

Окончательно сбитый с толку, я направился на кухню и замер в дверях как вкопанный. Елизавета-Мария лежала на полу с бледным как мел лицом и посиневшими губами, руки и ноги девушки содрогались в конвульсиях, глаза закатились так, что зрачков не было видно вовсе.

Волосы на затылке зашевелились от ужаса. Кто бы ни расправился с моими домашними, он оказался настолько искусен в своем ремесле, что умудрился прикончить живого мертвеца и совладать с суккубом, а теперь ждал меня…

Бежать!

Я попятился, выскочил в коридор и рванул в прихожую. Краем глаза уловил в дверях библиотеки смутное движение, крутнулся на месте, вскидывая пистолет, и вдруг, сам не заметил как, очутился на полу.

Голова кружилась, перед глазами все плыло, и валявшийся неподалеку от вытянутой вперед руки «Цербер» виделся смазанным пятном. Не чувствуя собственного тела, я попытался дотянуться до него, но промахнулся, и сразу в поле зрения возникли лакированные штиблеты, все в разводах подсохшей грязи.

Незваный гость небрежным движением ноги отодвинул от меня пистолет и спокойно произнес:

– Это слабое подобие инсульта, виконт. Ничего страшного. Пока.

Я попытался подняться, но с левой стороны грудины растеклась столь невыносимая боль, что осталось только плюхнуться обратно на пол и обессиленно прижаться щекой к холодному паркету.

– А это сердце, – повторил все тот же по-стариковски надтреснутый голос. – Сердце – удивительная мышца, я вам доложу! Сутки напролет оно беспрестанно качает кровь, день за днем, месяц за месяцем. Всю жизнь. Изнашивается, конечно. А бывают и врожденные дефекты. Неизлечимые даже, как у ее высочества.

– К черту! – выдохнул я, попытался приподняться на четвереньки, но левая рука подломилась, и небрежным тычком туфли в бок меня опрокинули на спину.

– Сердце изнашивается, виконт, – повторил возвышавшийся надо мной старик, седой и морщинистый. – Вы не думали, что ваше уже исчерпало свой ресурс?

Я взглянул в бесцветные глаза сиятельного и помотал головой.

– Верно! – рассмеялся тот. – Это все мои проделки, мой талант. Виконт, одного маленького тромба достаточно, чтобы вас парализовало до конца дней, поэтому умоляю – давайте без глупостей.

Боль понемногу начала отпускать, сердце перестало пропускать удары, вернулась способность шевелить руками и ногами.

Я отполз от сиятельного, прислонился спиной к стене и спросил, не особо выбирая выражения:

– Какого черта вам надо? Шкатулку? Так у меня ее нет!

– Виконт, не играйте со мной. Не стоит, – потребовал старик, один из тех, что привязывали меня к электрическому стулу. – И не надейтесь на защиту особняка, меня аггельской чумой не пронять.

– Что вам надо? – повторил я.

– Книгу!

– Какую еще книгу?

Сердце словно стиснули в стальных тисках, боль ошеломила, и на миг я просто потерял контроль над собственным телом. Этого времени сиятельному хватило, чтобы склониться ко мне, обшарить карманы и завладеть надорванным фотоснимком.

– Мне нужна книга, которую держит в руках девчонка, – заявил старик.

– Это моя мама, – хрипло выдохнул я.

– Тем хуже для вас, виконт, – нахмурился старик. – В противном случае я бы сюда не пришел.

– Зачем вам книга?

– Вы не в том положении, чтобы задавать вопросы.

– И все же?

Старик снял пиджак и повесил его на дверную ручку; вытащил из манжет массивные золотые запонки и начал без спешки закатывать рукава дорогой сорочки.

– Отдайте мне книгу, – предложил он, – и я сохраню жизнь вашей подруге.

– Не мне?

– О нет! Вам я сохраню жизнь, если вы станете упрямиться. Вот только в голове у вас лопнет сосуд, и вы останетесь парализованным и проведете остаток дней в лечебнице для малоимущих. А я стану приходить раз в неделю или две и спрашивать, не желаете ли вы оборвать свои мучения. В обмен на книгу, разумеется. Так к чему все усложнять?

– Занятная перспектива, – пробормотал я. – Надо полагать, в библиотеке вы уже смотрели?

– Не нашел ничего подходящего, – признал сиятельный. – Где она?

Я ухватился за дверной косяк, не без труда поднялся на ноги и заглянул в библиотеку. Не полках не осталось ни одной книги, все они лежали на полу, составленные в неровные стопки.

– Все проверили? – спросил я, гадая, каким именно образом сиятельный устроил обыск, не зная ровным счетом ничего о книге, которую намеревался отыскать.

– Все, – подтвердил старик.

– Тогда идемте! – позвал я, отталкиваясь от стены, и старик проворно подался назад.

– Выбросьте нож! – потребовал он.

Я безмолвно выругался, достал титановый клинок и кинул его на пол.

– Идите первым! – приказал сиятельный, снимая с дверной ручки пиджак. – И без глупостей!

Мы двинулись к лестнице, поднялись на третий этаж, а в коридоре меня вновь скрутил сердечный приступ. Пока корежили судороги, старик первым прошел в спальню, огляделся и вышел обратно.

– Ее там нет! – с нескрываемой злостью обвинил он меня во лжи. – В комнате нет ни одной книги вовсе!

– Ну разумеется нет! – прохрипел я, понимаясь с колен. – Там есть увеличительное стекло, идиот!

– И что с того?

– От безденежья, – поморщился я, массируя ладонью грудь, – пришлось распродать часть библиотеки букинистам. По частям. Кому именно что досталось – помню только я. Так что поаккуратней с вашим талантом. И если думаете, что достаточно будет просто узнать название, то смею заверить – в разных изданиях одной и той же книги текст мог претерпеть определенные изменения. И уж точно изменялась разбивка по страницам!

Прозрачно-светлые глаза старика загорелись недобрым огнем, но от новой экзекуции он воздержался и лишь указал на дверь:

– Проходите!

Я зашел в спальню, сел за письменный стол и попытался открыть его верхний ящик, но рука вдруг обвисла безвольной плетью. Старик сам открыл его, достал увеличительное стекло и принялся разглядывать фотокарточку.

– Ничего не разобрать! – заявил он.

– Старость не радость, – ухмыльнулся я в ответ.

– Не все до нее доживают, – парировал сиятельный.

Намек был прозрачней некуда, и я потребовал:

– Дайте мне.

Получил фотокарточку и лупу, присмотрелся и вдруг неким наитием угадал, что за книгу держала тогда мама в руках.

Не колебался ни мгновения. Быстро сунул пожелтевший снимок в рот и принялся пережевывать его, стремясь измолоть жесткую бумагу зубами, а лучше – проглотить и оставить сиятельного в дураках.

Не успел. В глазах вдруг помутилось, я соскользнул с кресла и бухнулся на пол. Старик присел рядом и без особых церемоний разжал мою челюсть клинком перочинного ножа. Вынув измусоленный и промокший от слюны комок, он выпрямился и с раздражением выкинул его в дальний угол.

– Зачем вы это сделали, виконт? – с досадой спросил сиятельный, нервно пройдясь по комнате.

Онемение понемногу отступило, и я прохрипел:

– Без меня не расшифровать…

– Бросьте! – отмахнулся старик. – У вас даже не было всего шифра! – И он с нескрываемым превосходством добавил: – А у меня есть!

Я оторвал голову от пола, пригляделся и с нескрываемым удивлением обнаружил, что сиятельный неведомым образом раздобыл копию не только моей карточки, но и ее оторванной части.

– У вас нет книги! – выдал я тогда и попытался подняться с пола.

– В самом деле? – ухмыльнулся старик и взял с кресла оставленный там лепреконом томик «Приключений Алисы в Стране чудес». – Сдается мне, все же есть.

Сиятельный уселся в кресло, выложил на широкий подлокотник оба фотоснимка и принялся листать любимую книгу мамы, поочередно выписывая что-то из нее в свой блокнот.

– Вы крайне самонадеянный молодой человек, виконт, – бормотал он между делом себе под нос, – видно, пошли в деда. Эмиль отличался изрядной взбалмошностью, вечно витал в облаках и строил прожекты. Он дополнял брата, но без него ничего собой не представлял. Заурядная личность, склонная к необдуманным авантюрам.

Я осторожно наполнил легкие воздухом и позволил себе неудобный вопрос:

– Что же вас всех так заботят секреты этого ничтожества?

– Ничтожества? Вовсе нет, – возразил старик. – Он был по-своему неплохим человеком, душой компании и любимцем женщин. Бездарным он не был, всего лишь непредусмотрительным. В карты играл замечательно, но продумывать партию на несколько ходов вперед не умел. Это его и сгубило.

– Свой секрет он запрятал просто отлично.

– Это не его секрет! – рявкнул вдруг сиятельный. – Это наш секрет, наш, общий! Эмиль шантажировал нас, втянул в свою нелепую интригу, подставил под удар! Все последние годы мы жили с зависшим над шеей топором, но теперь все закончится! Теперь все закончится!

Все закончится? Боюсь, что так.

Досадно. Умирать не хотелось ни капельки.

– Крепко он держал вас за причиндалы, – усмехнулся я, желая хоть немного отвлечь сиятельного и потянуть время, но тот вдруг вскочил с кресла и в недоумении уставился на запись в блокноте.

– Этого не может быть! – прошипел он, побелев, словно мел. – Этого просто не может быть! Немыслимо!

Старик подошел к столу, налил себе воды из графина, выпил, прошелся по комнате, вытирая платочком вспотевшее лицо.

– Не может быть! – упрямо твердил сиятельный, старея буквально на глазах. – Чертов недоумок! – выругался он, пошарил по карманам брошенного на кровать пиджака, достал из него коробок спичек и запалил фотокарточки. – Гореть тебе в аду, Эмиль! Гореть в аду!

Взгляд бесцветных глаз сиятельного остановился на мне, и, не желая подыхать на коленях, я поднялся с пола и навалился на спинку стула, не в силах сделать и шага. Старик с неприятной улыбкой вытянул вперед пустую руку и сжал кулак. Я вздрогнул, ожидая хлесткой боли, но нет – боль навалилась медленно, давая прочувствовать каждый свой укол, каждую искру.

– Зря Эмиль все это затеял, – выдохнул сиятельный, который выглядел теперь немногим лучше меня.

А я был откровенно плох. В глазах потемнело, ноги подгибались, пришлось ухватиться за спинку стула, чтобы вновь не повалиться на четвереньки. В дверях возникла фигура лепрекона, он посмотрел на меня с нескрываемым недоумением, покрутил пальцем у виска и скрылся из виду.

– Сердце, – промолвил старик. – Ваше сердце больше не бьется, виконт.

И наступила тишина. Смолкли все звуки, стук дождя по крыше, раскаты грома, шорох ветвей по ставням и дребезжанье оконных стекол.

Звуки умерли, но по недоуменному виду сиятельного я вдруг понял, что странное наваждение захватило и его.

– А не износилось ли ваше сердце? – прошипел я и на одном, возможно последнем, дыхании произнес: – Только посмотрите на себя – бледный, вспотевший, с одышкой и учащенным сердцебиением. Боитесь умереть от сердечного приступа? Умереть, так и не добившись своего?

Старик боялся. Не пришлось даже толком разжигать этот страх своим талантом, хватило одного глубочайшего разочарования. Сиятельный упал на колени, потом медленно подался вперед и ничком повалился на пол.

Меня передернула новая судорога, грудь пронзила боль, несравнимая с прежними приступами, возникло ощущение, будто сердце выворачивают наизнанку, и все же после немыслимо долгой паузы оно вновь принялось биться, вновь стало разгонять по жилам кровь.

Вот только звуки окружающего мира так и не вернулись, лишь доносились с улицы глухие удары и непонятный треск.

Я выглянул в окно и в первый момент решил, будто схожу с ума. Через высокую ограду одна за другой перебирались черные тени.

Беззвучно сверкнула молния, разорвала ночной мрак, и только тогда удалось разобрать проникших на территорию усадьбы злоумышленников. С головы до ног их неестественно худые тела туго обвивали черные ленты бинтов.

Неужели мумии?!

Наверняка я этого не знал, зато прекрасно знал, с какой целью заявились в имение эти жуткие неупокоенные.

Проклятье! По мою душу пожаловал Лазарь!

Сбросить оцепенение заставил удар во входную дверь. К этому времени бежавшие от ограды мумии уже проскочили мертвый сад и принялись карабкаться по стенам, но окна первого этажа были забраны железными решетками, а второй этаж пустовал долгие годы, там окна закрывали прочные ставни.

Не теряя времени, я захлопнул ставни и бросился на выход. Подбежал к лестнице и едва не покатился по ступенькам, налетев на лепрекона, который деловито тащил на чердак какую-то увесистую коробку. Я проскочил мимо, потом сообразил, что коротышка умыкнул из каретного сарая ящик с ручными гранатами, но гоняться за ним не стал и сбежал на первый этаж.

Как ни странно, Теодор уже пришел в себя и с недоумением отряхивал перепачканный пылью сюртук.

– Виконт? – встрепенулся он при моем появлении.

– Ружье! – рявкнул я. – На нас напали!

Сам заскочил в прихожую, придвинул к входной двери шкаф, схватил холщовую сумку с зажигательными гранатами и рванул на кухню. Елизавета-Мария, как и прежде, тряслась в конвульсиях; я опустился рядом с ней и попытался распалить в девушке подспудный страх беспомощности и полной зависимости от чужой воли.

А потом попросту отвесил хлесткую пощечину.

– Да очнись же ты! Очнись!

Елизавета-Мария несколько раз моргнула, и ее водянисто-прозрачные глаза загорелись тусклым сиянием.

Я скомандовал:

– За мной! – и рванул в каретный сарай, благо попасть туда можно было напрямую из дома.

– Что происходит? – крикнула девушка, нагнав меня в коридоре. – Что за игры?!

– Нападение! – откликнулся я, вскрыл ящик с ручным пулеметом Мадсена и взвалил на плечо эту увесистую бандуру. – Патроны бери! И пистолеты!

– На кой черт они сдались? – огрызнулась Елизавета-Мария.

– Быстро!

Елизавета-Мария гневно сверкнула глазами, но перечить не стала. Она сунула в подсумок к рожкам для ручного пулемета оба загодя заряженных мной маузера и схватила самозарядный карабин с примкнутым магазином.

– Доволен?

– Бегом!

Мы вернулись в дом, и тотчас где-то наверху послышался звон разбитого стекла и приглушенный грохот.

– Ставни! – охнул я, сообразив, что на третьем этаже помимо моей была еще одна жилая комната – спальня Елизаветы-Марии. – Ты не закрывала ставень?

– С какой стати? – удивилась девушка в ответ.

Дьявольщина! Мумии проникли в дом, и весь мой план обороны отправился псу под хвост!

Со стороны прихожей доносились все более резкие и отчетливые удары во входную дверь, но теперь опасность грозила нам еще и с верхних этажей.

– В гостиную! – решил я и побежал по коридору, сгибаясь от тяжести ручного пулемета.

Черную фигуру я просто не заметил. Она возникла из ниоткуда, протягивая неестественно худые руки, замотанные лентами темных бинтов, и в тот же миг отлетела прочь с разможженой головой. Елизавета-Мария ударила самозарядным карабином с такой силой, что приклад разломился на куски. Брызнула на стены бурая кровь, запахло тухлятиной.

Вторая мумия перескочила через поверженную товарку и бросилась на девушку, потерявшую после столь мощного замаха равновесие. Но суккуб успела выпрямиться и стремительным выпадом воткнула ствол винтовки в выпученный глаз неупокоенного, а когда нежить ухватилась обеими руками за цевье, не стала высвобождать оружие, вместо этого потянула спуск.

Приглушенно хлопнул выстрел, затылок мумии просто снесло.

– Быстрее! – поторопил я девушку, перескочил через труп с разбитой головой и поспешил в гостиную. Елизавета-Мария выбросила изувеченный карабин и припустила следом.

С лестницы на нас ринулась третья мумия, и сразу из бокового коридора оглушительно грохнул выстрел. Заряд картечи сбил неупокоенного с ног; он еще только вставал на четвереньки, когда Теодор приблизился, приставил стволы охотничьей двустволки к затянутому бинтами лицу и спустил курок. Голова нежити разлетелась на куски, а дворецкий переломил охотничье ружье и достал из кармана сюртука пару новых патронов столь спокойно, словно охотился на вальдшнепов.

– Теодор! – рявкнул я. – За мной!

Заскочив в гостиную, я разложил сошки и выставил пулемет у двери, из которой простреливалась вся прихожая и ведущий в нее коридор, забрал у Елизаветы-Марии подсумок и дрожащими руками воткнул в оружие рожок.

– Держите вторую дверь! – приказал компаньонам.

Девушка немедленно сняла со стены приглянувшуюся ей саблю, невозмутимый, словно сама смерть, дворецкий встал напротив прохода с ружьем в руках. Послышались быстрые шаги, Теодор упер приклад двустволки в плечо и выстрелил раз, другой, а затем быстро отступил в сторону, освобождая место суккубу.

Ворвавшаяся в гостиную мумия напоролась на саблю, враз растеряла всю свою прыть, следующий удар, боковой и с оттягом, легко раскроил ей голову.

А потом мне стало не до того; вылетела входная дверь, и в дом хлынула лавина черных фигур. К этому времени я, обложившись запасными рожками, уже распластался за пулеметом, поэтому сразу открыл стрельбу расчетливыми, в два-три патрона очередями.

Оружие дергалось, приклад больно лягался в плечо, разлетались по полу гильзы, и я уверенно расстреливал рвавшуюся с улицы нежить. Пули кромсали тела, хлестала во все стороны водянистая кровь, летели ошметки гниющей плоти, и все же мумии продолжали наступать.

Сменив рожок на новый, я последовал примеру дворецкого и стал стрелять по головам. Отдача кидала ствол, пули то и дело уходили выше, но когда попадали в цель, то легко прошивали сразу несколько тел. Коридор превратился в мясорубку; атака мертвецов захлебнулась.

Рискнув оторваться от пулемета, я с облегчением убедился, что Теодор и Елизавета-Мария отбили нападение; девушка вытирала саблю чехлом от кресла, дворецкий выставил на каминную полку оставшиеся у него патроны к охотничьему ружью – всего четыре штуки – и перезаряжал двустволку. Комнату затянули клубы пороховой гари, всюду пестрели бурые потеки крови и валялись отрубленные конечности, а в дверях громоздилось сразу несколько изувеченных мумий.

– С тобой не соскучишься, Лео! – рассмеялась Елизавета-Мария. – Ты отличаешься удивительным талантом заводить друзей!

Я не нашелся, что ответить, а потом на улице грохнул взрыв и стало не до упражнений в остроумии.

Подскочил к окну и обомлел: пока мумии отвлекали наше внимание, через распахнутые ворота во двор ввалилась целая толпа замотанных в разномастные тряпки мертвецов. Эти неупокоенные уже не были быстрыми и ловкими, а глаза не светились призрачным огнем, но их было много, слишком много.

Через сад продвигалась целая армия, полсотни – так точно.

На моих глазах сброшенная с крыши граната упала в толпу, послышался новый взрыв, пять неупокоенных раскидало ударной волной, других посекло осколками. Но этого оказалось недостаточно, чтобы остановить присланную Лазарем нечисть.

– Держите двери! – крикнул я компаньонам, подскочил к пулемету и охнул, ухватив его за ствол. С проклятием отдернул руку от раскаленной стали, перетащил оружие к окну, разложил сошки и открыл стрельбу по шагавшим через сад мертвецам.

Пулеметные очереди скашивали неупокоенных, одна за другой рванули еще три гранаты, а когда покойники начали подступать вплотную к дому, я просунул через решетку руку с зажигательным зарядом, размахнулся и отбросил алюминиевый цилиндр подальше от особняка.

Расплескалось белое пламя, десяток неупокоенных занялись огнем, и сразу почудилось в темноте слишком быстрое и резкое для обычных мертвецов движение. Я метнул в ту сторону вторую зажигательную гранату и снова взялся за пулемет.

Лепрекон поддержал меня с крыши, а Теодор отошел от двери к окну и деловито разрядил двустволку в ходячих мертвецов, уже добравшихся до крыльца. Картечь сбила тех со ступеней, но прежде чем дворецкий перезарядил ружье, в дом успело проникнуть несколько неупокоенных.

Я в сердцах выругался и выбросил на улицу третий зажигательный заряд с белым фосфором. Вспышка белого пламени раскидала ковылявших к входной двери мертвецов, и Елизавета-Мария спокойно отметила:

– Это последние.

Тогда я вооружился маузерами, взяв по пистолету в каждую руку, скомандовал:

– За мной! – и вышел в коридор.

Навстречу попалось четверо проникших в дом неупокоенных, но я даже не замедлил шага, просто вскинул пистолеты и открыл огонь с обеих рук, целя по головам. Неповоротливые мертвецы на короткой дистанции представляли собой отличные мишени даже для не очень искусного стрелка вроде меня, поэтому зачистка коридора заняла считаные мгновения, а потом мы выскочили на улицу.

Сначала я – с маузером и зажигательной гранатой, затем – вооруженный двустволкой Теодор и последней – Елизавета-Мария, вся в крови с ног до головы.

Зрелище открылось крайне неприглядное. Всюду во дворе валялись неподвижные тела, нестерпимо воняло горелой плотью, многие неупокоенные оказались сильно обожжены зажигательными снарядами и посечены осколками. Меня замутило.

– Кто-то ограбил морг! – решила Елизавета-Мария, озираясь по сторонам. – И все это – ради нас? Это даже льстит!

– Не ради нас, ради меня, – поправил я суккуба без всякого бахвальства, просто констатируя факт. Лазарю был нужен я, и никто другой.

– Надо проверить здесь все, – устало произнес Теодор. – Кто-то мог уцелеть.

– Вряд ли, – покачал я головой и убрал последний зажигательный снаряд в свисавшую с шеи котомку. Лазарь сбежал. Сбежал и не преминет повторить свою попытку. Это пугало.

С крыши вдруг послышалось хриплое:

– Э-гей!

Я запрокинул голову, высматривая лепрекона, а в следующий миг из темноты выпрыгнул Лазарь. Он просто соткался из мрака дождливого вечера и неминуемо свернул бы мне шею, не окажись у него на пути Елизавета-Мария. Ловко крутанув саблей, она встретила вампира мощным боковым ударом и в тот же миг отлетела прочь, сбитая с ног ничуть не менее сильным и куда более стремительным тычком.

Вскидывая маузер, я начал разворачиваться к вампиру, но прежде чем успел выстрелить, пистолет вырвало из руки. Лазарь замахнулся, намереваясь добить меня, и Теодор выстрелил дублетом, враз отшвырнув вампира на пару шагов назад.

Выхватив из подсумка зажигательную гранату, я метнул ее в кровососа и попытался придавить своим талантом сиятельного, но Лазарь даже не заметил моих потуг воздействовать на его сознание. Резким расчетливым ударом он отбил алюминиевый цилиндр прочь; зажигательный заряд кувыркнулся в воздухе, упал в зарослях мертвых черных кустов и расплескался там ослепительным взрывом белого фосфора.

Мой последний зажигательный заряд сгорел впустую!

Жутко обожженную физиономию вампира искривила самодовольная улыбка, страшные рубцы на щеке треснули и заструились сукровицей.

– Время расплаты! – прохрипел Лазарь и двинулся вперед, попутно небрежным ударом сбив с ног поднимавшуюся с земли Елизавету-Марию. – У нас вся ночь впереди, сиятельный!

Я в испуге попятился, а Теодор, напротив, шагнул вперед и даже успел замахнуться разряженной двустволкой, прежде чем вампир мощным ударом повалил его, голой рукой проломил грудину и под треск ребер вырвал сердце.

– Обожаю! – прорычал он, стискивая кулак, а потом вдруг вонзился в сердце зубами и выхватил из него изрядный кусок. – Но ты так легко не отделаешься!

По изуродованному лицу Лазаря текла собственная кровь вперемешку с кровью Теодора, оно и лицом-то уже не было, окончательно превратившись в демоническую маску. Ногти заострились, из-под изуродованных ожогом губ полезли тонкие иглы клыков.

Я попятился, лихорадочно выискивая в сознании подходящий к случаю страх, но хоть мой талант сиятельного и был способен превратить давно истлевшее сердце живого мертвеца в сочащийся кровью кусок свежего мяса, человеку просто не под силу напугать того, кто изнывает от нетерпения выпотрошить его и удавить собственными кишками.

А вампир хотел именно этого. Отшвырнув сердце Теодора, он шагнул ко мне и, ослепленный ненавистью, не заметил, как позади него возник беловолосый коротышка. В один миг лепрекон подскочил к Лазарю, сунул ему за пояс перепачканный в грязи алюминиевый цилиндр и проворно отбежал на безопасное расстояние.

Лазарь взвился на месте как ужаленный и сунул руку в штаны, но прежде чем успел вытащить зажигательный снаряд, сработал детонатор и яростно полыхнул белый фосфор. Мощный взрыв разорвал вампира надвое, жгучее пламя охватило его с ног до головы, прожигая кожу, мышцы и мясо до самых костей. Не оставляя после себя буквально ничего.

И сразу схлынуло отгородившее особняк от остального мира беззвучие, вновь начали доноситься раскаты грома и свист ветра.

– Драть, разметало! – восхищенно присвистнул лепрекон, наблюдая за конвульсиями издыхающего кровососа. – Чистый фейерверк!

Я с непередаваемым облегчением перевел дух и спросил:

– В канаве отыскал?

– Хозяйственный, драть! – гордо заявил в ответ коротышка и скрылся в доме.

Я остался во дворе один. Первым делом поднял с земли вырванный из руки пистолет и прошел по заваленному покойниками саду, черному, мокрому, с проплешинами сгоревших кустов и расщепленными осколками деревьями, но признаков жизни – нежизни? – там никто не подавал.

Все небрежно замотанные в грязные тряпки на манер египетских мумий покойники неподвижно распластались на земле. Кое-где между бинтов проглядывала покрытая трупными пятнами кожа; Лазарь был не слишком разборчив, создавая свою армию мертвых.

Через сад я прошел к распахнутым настежь воротам, закрыл их и вернулся к особняку, не зная, как быть дальше: проверить для начала дом или сперва заняться своими изувеченными компаньонами. И стоит ли вообще заниматься Елизаветой-Марией?

Та оказалась жива; мастерский удар Лазаря повредил дыхательную трахею и позвоночник, и теперь суккуб могла лишь следить за мной взглядом.

«Оно и к лучшему», – решил я, но тут Елизавета-Мария захрипела, приподнялась на одном локте и ухватила меня за руку.

– Какого дьявола это было?! – хрипло выдохнула она.

– Вампир, – ответил я с некоторым даже разочарованием.

– Невероятно! – просипела Елизавета-Мария, отпустила меня и повалилась на спину. Грудь девушки часто-часто вздымалась, словно она никак не могла отдышаться.

Оставив ее, я сунул маузер в пустую котомку, отыскал сердце Теодора с явственными следами зубов Лазаря и вернул его в развороченную грудину дворецкого. Никакой необходимости в этом не было, просто это показалось мне правильным.

Смежив веки, я восстановил в памяти прижизненный образ слуги и не успел еще толком дотянуться до его страхов, как под ладонью дрогнула грудь Теодора и пальцы уловили лихорадочное сердцебиение. Дворецкий вернулся к жизни. Не воскрес, просто перестал быть окончательно и бесповоротно мертвым.

– Благодарю, виконт, – прошептал он.

Я открыл глаза и с удивлением увидел, что в густых волосах Теодора появилась седина, а лицо его заметно постарело и осунулось, словно две смерти за день отняли изрядную часть его жизненных сил.

– Лео! – окликнула меня вдруг Елизавета-Мария, которая размотала бинты с простреленной головы ближайшего мертвеца и с брезгливым любопытством разглядывала вырезанный посреди лба символ.

Я приблизился, присмотрелся и сразу почувствовал легкую тошноту.

– Черная магия? – предположил, отворачиваясь в сторону.

– Чернее не бывает, – подтвердила девушка. – Хоть в этом повезло.

– В каком смысле – повезло? – удивился я.

– Лео! – оглянулась Елизавета-Мария. – Скажи, куда ты собирался деть полсотни гниющих трупов? На ледник столько просто не поместится!

– Придется вывезти за город.

– Не придется, – покачала головой девушка. – Эти чары выжали покойников досуха, на солнце они просто истлеют.

– На солнце? – рассмеялся я и потер лицо, размазывая по нему грязь и капли дождя. – Надвигается шторм!

– Не важно, – отмахнулась Елизавета-Мария. – За несколько дней под открытым небом от них останутся одни лишь кости.

Я кивнул, принимая услышанное к сведению.

– Меня больше беспокоит вампир, – произнес после этого. – Как думаешь, он не вернется к жизни?

– Никогда не сталкивалась ни с кем из этой братии, – ответила девушка, подошла к обгорелым останкам Лазаря и спросила: – Чем ты его подпалил?

– Было чем, – поморщился я. – Так стоит его опасаться или нет?

Девушка присмотрелась к останкам и покачала головой:

– Сдается мне, ты его прикончил.

– Отлично! – обрадовался я и крикнул дворецкому: – Теодор! Вытаскивай покойников на улицу! – после этого позвал Елизавету-Марию: – Идем в дом.

– Не собираешься помогать Теодору с телами? – озадачилась суккуб, когда мы подошли к лестнице и начали подниматься на третий этаж.

– Кое-кого все же придется оттащить на ледник, – сообщил я и провел девушку в спальню, где на полу лежал мертвый сиятельный. Старик замер в неестественной позе, судорожно стиснутые пальцы сжимали краешек ковра.

– Я помню его! – вскинулась вдруг Елизавета-Мария. – Старый хрыч появился перед тем, как мне сделалось дурно!

– Это был его талант, – пояснил я и без сил повалился в кресло. Почувствовал некую неправильность, вытащил из-под себя записную книжку сиятельного и в немом изумлении уставился на неровные буковки, которые складывались в нечто невообразимое:

«Лой и Ко, Цюрих. Десять миллионов франков в депозитах на предъявителя. Для истребования…»

## Часть третья. Демон. Высоковольтные разряды и сигналы Морзе

### 1

Алчность – это плохо. Грех стяжательства недостоин благородного человека. Не в деньгах счастье, в конце концов.

Я знал это. Знал, но не мог оторвать взгляда от трех куцых предложений.

«Лой и Ко, Цюрих. Десять миллионов франков в депозитах на предъявителя. Для истребования…»

«Для истребования» – что? Какое сообщение следует отправить в банк, дабы заполучить эту безумную даже без учета начисленных процентов кучу денег? Проклятье! Не всякая африканская колония может похвастаться подобным годовым доходом!

Это богатство! Настоящее богатство, принадлежащее мне по праву рождения!

Вот только дальше старик ничего писать не стал, он дошел до места обрыва фотоснимка, вспылил и сжег копии зашифрованного послания.

И это обстоятельство причиняло мне нестерпимые душевные терзания.

Сиятельный рассчитывал отыскать след материалов, коими шантажировал их герцог Аравийский, а вместо этого нашел его заначку на черный день. Деньги старика не интересовали, а вот моего дядю звон золота воистину лишил рассудка.

Граф Косице все поставил на эту карту и проиграл. Мне не хотелось повторить его судьбу, но и забыть о десяти миллионах франков я не мог. Это попросту разъело бы меня изнутри.

Десять миллионов! Десять миллионов, черт побери!

Встав из кресла, я сунул блокнот в задний карман брюк и подошел к письменному столу, где лежали брошенные стариком клочки обгоревших фотографий. Прогорели те не до конца, но, сколько ни вглядывался в них, ни единой цифры шифра разобрать не удалось.

– Лео! – удивилась Елизавета-Мария. – Ты не собираешься помочь с телом?

– Сейчас, – отозвался я, разглаживая остатки фотокарточек.

Мне показалось вдруг, что копии обоих обрывков фотоснимка еще слегка влажные, будто их напечатали лишь несколько часов назад.

Будто? Да нет, так и было!

И у этого обстоятельства могло быть лишь одно объяснение: оставшаяся у дяди часть фотографии была обнаружена на месте крушения его дирижабля. Более того – сообщник налетчиков из Ньютон-Маркта не только имел доступ к этим вещественным доказательствам, но и смог скопировать фотоснимок, изъятый у меня при аресте.

– Лео! – нахмурилась Елизавета-Мария. – Складывается впечатление, что ты не до конца откровенен со мной, дорогой.

Злость накатила колючей волной, я обернулся к девушке, и та немедленно попятилась от недоброго отсвета моих глаз.

– А ты? – задал я встречный вопрос.

– У всех нас есть свои секреты, любимый, – беспечно улыбнулась суккуб, маскируя за этой сентенцией замешательство, а возможно, и страх.

– Альберт Брандт! – заявил я в ответ на браваду.

Елизавета-Мария сделал вид, будто задумалась.

– Поэт? – изогнула она бровь после недолгой заминки.

– Ты встречалась с ним! – выкрикнул я. – Встречалась за моей спиной!

– Это он тебе сказал?

– Не делай из меня дурака! Я все узнал сам!

Девушка накрутила на палец локон рыжих волос, потом беспечно рассмеялась.

– И что с того? – спросила она.

– У нас был уговор!

– Лео, мой милый! – Елизавета-Мария подступила ко мне и провела по щеке перепачканными в грязи и крови пальчиками. – Наш уговор крайне прост. Я не охочусь на людей, только и всего.

– Так оставь в покое Альберта!

– У нас отношения, – спокойно ответила девушка. – Какое тебе дело до них?

– Не играй со мной в слова!

– Я не использовала свои… особые способности, – заявила Елизавета-Мария, – и не нарушала наш договор. Нам с Альбертом нравится проводить время вместе, что в этом плохого?

– Чушь!

– Да ты ревнуешь, Лео! – рассмеялась суккуб. – Только никак не пойму, кого именно – его или меня?

– Я не хочу, чтобы ты утащила его душу в ад!

– Наши отношения тебя не касаются! – отрезала девушка. – Ты отверг все мои попытки договориться, а я не собираюсь оставаться в этом доме на правах нелюбимой служанки.

– Найди кого-нибудь другого!

– Мне не нужен кто-то другой. Хочешь, чтобы я оставила в покое Альберта? Тебе придется потрудиться, чтобы завоевать меня. Но если у тебя это получится, я тотчас забуду обо всех остальных мужчинах.

Столь неприкрытый шантаж меня просто взбесил. Я шагнул к девушке, намереваясь ухватить ее за шею и удавить, но вместо этого повалился на колени из-за лютой боли, полыхнувшей вдруг внутри головы.

– Лео, мой Лео! – покачал головой Елизавета-Мария. – Мы не можем причинить вреда друг другу. Таков наш уговор. И не бойся, я не обижу твоего поэта. Нам действительно хорошо вместе. Он забавный.

Я уткнулся лбом в пол, стиснул зубы, дождался, пока утихнет боль. Потом потребовал:

– Оставь его в покое.

– И не подумаю.

– Оставь!

Девушка приблизилась, ухватила меня за подбородок, подняла голову.

– Ты можешь только просить. Хочешь отбить меня у Альберта? Давай посмотрим, насколько хорош ты в постели.

Я откинул руку, прекрасно понимая, что это лишь повод стравить нас с поэтом.

– Нет? – хрипло рассмеялась Елизавета-Мария, отстранилась от меня и презрительно выдала: – Слабак!

Пропустив оскорбление мимо ушей, я поднялся с пола и в изнеможении повалился на кровать, а когда суккуб направилась на выход, спросил:

– Так, говоришь, ты не использовала чары?

– Нет, – ответила девушка, распахнула дверь и только тогда уловила в моих словах некий скрытый смысл. – Хочешь поведать Альберту о моей истинной сущности? – спросила она, обернувшись.

– Ты упускаешь из виду одну немаловажную вещь.

– И какую же?

Я постучал пальцем по виску.

– Елизавета-Мария – вся в моей голове. Вся! До последнего волоска!

Девушка мрачно уставилась на меня, потом тряхнула головой и заявила:

– Ты не способен изменить мою внешность! Это не в твоих силах!

– Не способен, – подтвердил я, заваливаясь на спину. – Твой образ слишком ярок. Иногда мне даже кажется, что мы знакомы с тобой долгие годы. Будто знаю тебя всю свою жизнь.

– К чему ты ведешь, Лео? – насторожилась Елизавета-Мария.

– Людям свойственно меняться со временем, – ответил я, закрывая глаза. – Твое тело смертно. Каким оно будет через два десятилетия?

– Нет!

Я поднялся и посмотрел на девушку.

– Я знаю тебя долгие годы. Долгие-долгие годы…

– Нет! – выкрикнула Елизавета-Мария и бросилась на меня, но теперь уже ее скрутил приступ лютой боли, теперь ее мышцы завязало узлом, ее тело передернула нестерпимая судорога.

Я дождался, пока она придет в себя, потом безжалостно улыбнулся:

– Если мне не изменяет память, Альберт никогда не проявлял интереса к дамам бальзаковского возраста.

– Нет! – вновь выдохнула девушка, разглаживая пальцами потерявшую былую упругость щеку, но покрытая сеткой тоненьких морщин кожа пожухла окончательно и бесповоротно. – Нет! – крикнула Елизавета-Мария и бросилась вон, а миг спустя раздался грохот, с которым захлопнулась дверь ее спальни.

Я только плечами пожал. Мое воображение обошлось с Елизаветой-Марией достаточно милосердно, теперь она выглядела зрелой дамой, разменявшей четвертый десяток лет, но для девушки это оказалось сокрушительным ударом.

А уж каким шоком это станет для Альберта!

На миг мне даже стало немного жаль своего незадачливого приятеля, но очередной разрыв он переживет, поэту к расставаниям с наскучившими подружками не привыкать.

Я с обреченным вздохом ухватил старика за ноги и вытащил его из комнаты. На лестнице затылок мертвеца с неприятным стуком пересчитал все ступеньки, но меня это уже не задевало, слишком устал. Оставив покойника у люка в подвал, я отыскал наводившего в доме порядок Теодора и велел дворецкому спустить тело на ледник.

Особняк понемногу превращался в кладбище.

Ужинать я не стал. Бойня полностью отбила аппетит, а тяжелый трупный дух и вовсе вызывал откровенную тошноту.

К счастью, на третьем этаже запах мертвечины был не столь силен; я заперся в спальне, выложил нож и пистолеты на тумбочку, затем проверил ставни и без сил повалился на кровать. Отдышался и взял пиджак старика, так и пролежавший здесь все это время. Помимо обычных безделушек в одном из карманов обнаружился бумажник, а в бумажнике – визитные карточки.

Сиятельного звали Уильям Мэтью. Имя было мне незнакомо, но фраза «судья в отставке» ясно давала понять, что без последствий исчезновение столь важной персоны не обойдется. Его будут искать не только соучастники-сиятельные, но и родные.

«Надо избавиться от тела!» – решил я, перекладывая деньги покойника в собственное портмоне. Фотокарточку с двумя близнецами – мальчиком и девочкой в современной одежде – вернул на место, затем протер отпечатки пальцев и кинул бумажник на сброшенный на пол пиджак.

В душе не ворохнулось ровным счетом ничего. Это не я убил старика; его прикончило прошлое. Долгие годы он жил, опасаясь разоблачения, но умер бы своей смертью в окружении родных и близких, если бы не вознамерился перехитрить судьбу.

Участь сиятельного мало беспокоила меня; куда сильнее жгли душу мысли о десяти миллионах франков швейцарского депозита. Обладать столь грандиозным состоянием и не иметь возможности воспользоваться им – это ли не величайшая пытка, которую можно вообразить для честолюбивого человека?

Я выругался, погасил газовые рожки и лег спать в прескверном расположении духа.


Наутро настроение не улучшилось. Я долго лежал в постели, вслушиваясь в шорохи пустого особняка, потом дотянулся до прикроватной тумбочки и посмотрел на хронометр.

Без четверти десять.

Давно было пора вставать, но при воспоминании о вчерашних событиях захотелось накрыться одеялом с головой и затаиться в надежде, что невзгоды пройдут стороной.

Пустое! Не стоило уподобляться карикатурному страусу с засунутой в песок головой. Если не возьму себя в руки и не разберусь с навалившимися заботами прямо сейчас, лавина неприятностей погребет под собой и утянет на самое дно, так глубоко, как только сможет. Прямиком в преисподнюю.

И первым делом требовалось избавиться от тела сиятельного. Пропажа отставного судьи – не то событие, которое останется незамеченным, а полиция при желании сумеет проникнуть даже в карантинный особняк. Хватит одного анонимного послания. И не приходилось сомневаться в том, что оно вскоре последует: соучастники старика точно знали, куда именно направлялся тот перед исчезновением.

Но если тело всплывет в одном из каналов без следов насильственной смерти, расследования как такого не будет. Непогода, пожилой человек, сердечный приступ. Бывает. А значит, следовало незамедлительно забрать оставленный у Александра Дьяка броневик и вывезти покойника в город.

Вторым немаловажным моментом оставались деньги. Нет, не те деньги, что вытащил из бумажника старика и часть которых не без сожаления вернул обратно, а депозит на десять миллионов франков, суливший новую безбедную жизнь.

Оставаться в Новом Вавилоне было теперь чрезвычайно опасно, а вот если получу контроль над депозитом в Цюрихе, то смогу перебраться хоть в Новый Свет, хоть на континент или даже уплыть в Зюйд-Индию. Проблема заключалась в том, что для этого требовалась вторая часть шифра. Обрывок с ним, судя по всему, хранился среди найденных на месте крушения дирижабля вещей графа Косице, и добраться до него не представлялось возможным – после недавних событий меня в Ньютон-Маркте не жаловали.

Я вспомнил о Елизавете-Марии фон Нальц, и сердце защемило смертной тоской. Зачем она писала обо мне в своем дневнике – хотела навредить или ее заставили? Быть может, это крик о помощи? О, если бы я смог отыскать девушку…

Пустые мечты! Я без колебаний выкинул из головы воображаемую картину, как спасаю возлюбленную из бандитского плена и открываюсь ей, поднялся с кровати, подошел к окну. Ставни открылись со скрипом и не до конца, словно кто-то вчера пытался их взломать и едва в этом начинании не преуспел. На улице оказалось хмуро и сыро; дождя не было, но небо затянули грозовые облака, в воздухе висела морось, дул пронзительный ветер. Ненастье лишь давало городу небольшую передышку, не более того. К вечеру, а то и раньше вновь налетит шторм.

Я наскоро побрился и почистил зубы, оделся, затем рассовал по карманам «Цербер» и нож и задумался, как быть с маузером. Выходить из дому с одним только трехзарядным коротышом не хотелось, пришлось отыскать дорожный несессер и убрать пистолет в него.

После этого я спустился на первый этаж, а там хмурый дворецкий замывал пол на кухне.

– Ваше дьявольское отродье наделало лужу прямо посреди комнаты! – с неприязнью заявил он, явно имея в виду лепрекона.

– Ну, Теодор! Это меньшая из наших неприятностей! – приободрил я непривычно нервного слугу и кинул пиджак сиятельного на один из стульев. – Убери на ледник к телу.

– Сделаю, виконт, – кивнул поседевший после пережитого дворецкий.

В доме, несмотря на распахнутые настежь окна, по-прежнему стоял тяжелый трупный запах, но сейчас он ощущался уже не столь остро, как вечера вечером. Всех замотанных в тряпки покойников Теодор за ночь выволок во двор и даже успел, насколько хватило сил, протереть пол и стены.

Сам дворецкий выглядел не лучшим образом: он был каким-то осунувшимся, хмурым и неожиданно злым.

– Надо найти клад лепрекона! – заявил Теодор, вытирая руки тряпкой. – Так больше продолжаться не может!

Елизавета-Мария, будто привидение, бесшумно спустилась по лестнице, оглядела нас и приободрила слугу:

– Теодор, я помогу вам в этих поисках.

Вопреки обыкновению, девушка появилась на людях в длинном черном платье в пол, перчатках и шляпке с густой вуалью. Лицо разглядеть не получилось, но тусклый голос дал понять, что вчерашняя метаморфоза имела необратимый характер.

Я налил себе из чайника воды, осушил стакан и улыбнулся:

– Удачи вам в поисках.

Отговаривать не стал, мне и самому было любопытно, что отыщется в кладе беспокойного коротышки. Но когда направился на выход, Елизавета-Мария вдруг многозначительно произнесла:

– Ничего не хочешь мне сказать, Лео?

– Нет, – коротко ответил я.

– У тебя нет сердца!

На этой ноте наш разговор и завершился.

Я не испытывал ни малейших угрызений совести за то, как поступил с суккубом; более того – собирался избавиться от нее раз и навсегда. Эта тварь всерьез вознамерилась утащить в ад мою душу и не могла рассчитывать на иное отношение. Вид оскобленной невинности – это все от лукавого…

Сходив в гостиную за ручным пулеметом, я отнес его в каретный сарай, по пути прихватив винтовку с разбитым о голову мумии прикладом. Добавил в несессер пару обойм с патронами к маузеру и вышел на улицу.

Сад представлял собой зрелище печальное и неприглядное. Меж посеченных пулями и осколками черных деревьев тут и там валялись мертвые тела и оторванные конечности, темнели свежим пеплом выжженные фосфором проплешины. Во дворе и вовсе громоздилась куча покойников. Они понемногу разлагались; их гниющая плоть сочилась через тряпки и зловонной лужей растекалась по земле.

Оставалось лишь надеяться, что, когда выглянет солнце, все это безобразие истлеет и высохнет, как обещала Елизавета-Мария.

Я вернулся в дом, почистил сапоги, прихватил брезентовую куртку и трость и отправился на Леонардо-да-Винчи-плац. Избавиться от трупа сиятельного следовало незамедлительно, и все бы ничего, но Александр Дьяк еще и не думал приступать к ремонту.

– Тысяча извинений, Леопольд Борисович, – пробормотал он, потирая ладонями припухшее лицо, – просто не было времени. Сначала возился с зажигательными зарядами к ручной мортире, а потом не утерпел и занялся доработкой передатчика электромагнитных волн. И знаете – все готово!

– Это замечательно, – вздохнул я, – но мне срочно требуется броневик.

– Запаять радиатор несложно, нужен только инструмент. Обещаю – к обеду все будет сделано! – Изобретатель вышел из-за прилавка и запер входную дверь. – Леопольд Борисович, вы должны это увидеть!

– Что именно?

– Я присоединил к передатчику барабан, как у музыкальной шкатулки, расположив штырьки в предложенной вами последовательности. Горю нетерпением проверить его в действии!

– Боюсь, у меня сейчас нет времени… – попытался отказаться я, но владелец лавки был неумолим.

– Вы должны это увидеть! – повторил он и привел безотказный аргумент: – Леопольд Борисович, разве вам самому не интересно?

Проклятье! Мне было интересно, и еще как!

Я взглянул на хронометр и уточнил:

– Но к обеду броневик точно будет готов?

– Сделаю в лучшем виде! – пообещал изобретатель.

– Хорошо, я с вами!

Мы спустились в подвал, в дальнем углу которого меж сыпавших искрами электродов замерла тень полтергейста, и Александр Дьяк с гордостью продемонстрировал свой аппарат.

– Вот, смотрите, Леопольд Борисович! – указал он на цилиндр со штырьками двух видов, тонкими и потолще. – Электрический привод вращает вал с постоянной скоростью, спицы приподнимают планку и замыкают контакт, передавая либо точку, либо тире.

– Вы еще не испытывали его?

– Испытывал, но без подачи напряжения на передатчик. – Изобретатель посмотрел на меня и, словно извиняясь, произнес: – Даже не знаю, чего боюсь больше: успеха или неудачи. Я и вас-то позвал лишь для того, чтобы быть уверенным в объективности наблюдений. Это все настолько на грани антинаучной мистики…

– Относитесь к этому как к шифру, – посоветовал я.

– Это абсолютно ненаучный подход, Леопольд Борисович! – помрачнел Александр Дьяк, впадая в дурное расположение духа. – И мне немного стыдно, что я хватаюсь за него, будто за соломинку. Я надеюсь на чудо, а должен уповать на разум!

– На разум и всеблагое электричество, – кивнул я. – Быть может, приступим?

– Страшно! – признался владелец лавки, но сразу взял себя в руки и подключил питание.

Аппарат загудел, тогда изобретатель для пробы передал несколько коротких сигналов, и под воздействием колебаний электромагнитного поля призрачная тень полтергейста на миг расслоилась и заколыхалась, а потом медленно пришла в равновесие, замерев в былой неподвижности.

– Ну, поехали! – выдохнул Александр Дьяк, приводя вал в движение.

Штырьки принялись один за другим поднимать планку, замыкая контакт передатчика, и полтергейст вновь заискрил, как лампа накаливания, к которой подают и отключают напряжение.

Короткий-длинный-длинный-короткий…

Электромагнитные колебания перетряхивали тень, врываясь в нее сияющими дробинами. В такт этому мерцанию тихонько что-то тикало у меня в голове, но злому духу приходилось несравненно хуже. Его призрачное марево расслаивалось и переливалось, вспыхивало северным сиянием и понемногу разгоралось непонятным свечением. Вскоре размеренный ритм всполохов начал сбиваться, а потом вспышки света стали пронзать полтергейст все чаше и чаще. Призрак вдруг выпал из нашего мира, тут же возник вновь, но лишь затем, чтобы воссиять ослепительным светом, резанувшим по глазам даже через затемненные линзы очков.

Александр Дьяк спрятал лицо в ладонях, я потянулся к выключателю, и тут злой дух взорвался, разметав по всему подвалу окружавшие его металлические штыри!

Вот он был – и вдруг просто исчез, покинув этот мир, а сила его расплескалась по сторонам, корежа и ломая все кругом. Массивный корпус динамо-машины вздрогнул, принимая на себя ударную волну, его даже сдвинуло с места и немного протащило по залитому бетоном полу. Железную крышку сорвало, она врезалась в стену и с оглушительным лязгом рухнула на пол.

Нас с Александром не зацепило.

Какое-то время мы просидели в полной тишине, потом Дьяк повернул ко мне бледное как мел лицо и выдохнул:

– Отче наш! Это сработало! Вы видели, Леопольд? Это сработало!

Я молча кивнул. Стальная спица одного из электродов торчала из свинцового листа в паре ладоней от моей головы; угоди она немного левее – и в ад отправилось бы сразу две заблудшие души: полтергейста и моя собственная.

– Это сработало! – выкрикнул изобретатель. – Сработало, слышите?!

– Слышу, – ответил я, вытирая платком вспотевшее лицо.

Особой надежды на переведенный в морзянку Pater Noster у меня не было, но полтергейст развеяло даже прежде, чем аппарат Дьяка выдал в эфир всю оставленную нам Спасителем молитву целиком.

– Это потрясающе! – продолжил восхищаться результатом эксперимента владелец лавки. – Не знаю как, не знаю почему, но это сработало! Колебания электромагнитного поля с подобной длиной волны сами по себе не могли изгнать полтергейст, но комбинация коротких и длинных сигналов привела к полному уничтожению подопытного объекта! Как это объяснить?

– Не прибегая к теологии? – улыбнулся я. – Боюсь, никак. Но ведь подвести научную базу под уже сделанное открытие проще, чем совершить сам прорыв.

– Вы совершенно правы, Леопольд Борисович! Совершенно правы! – согласился со мной изобретатель. – Но здесь еще есть над чем поработать!

Мы поднялись из подвала в мастерскую Александра Дьяка, и на радостях тот открыл бутылку шустовского коньяка.

– Выпьете? – предложил мне.

– Воздержусь, – покачал я головой. – Надеюсь, насчет броневика уговор остается в силе?

Изобретателю совершенно точно не терпелось перенести свои мысли и предположения на бумагу, но он сделал над собой усилие и подтвердил:

– Да, подходите к двум часам.

– Благодарю.

– Пока не за что! – рассмеялся Александр Дьяк, наливая себе вторую рюмку коньяка.

Я распрощался с ним, вышел на улицу и задумался, чем занять свободное время. Возвращаться домой не было никакого смысла; в итоге решил заглянуть к Альберту Брандту и подготовить его к очередному расставанию с дамой сердца.

Дождь понемногу моросил, но не очень сильно, поэтому к поэту отправился пешком. По сравнению со вчерашним днем людей на улицах заметно прибавилось; слонялись всюду констебли, спешили на занятия студенты, пользовались недолгим затишьем лоточники и уличные торговцы.

– Ужасная катастрофа! Крушение дирижабля! Взрыв летательного аппарата! – голосил один из разносивших газеты мальчишек. – Покупайте «Атлантический телеграф»!

– Дерзкое ограбление барона Дюрера! Кража во время званого обеда! Таинственное исчезновение дочери главного инспектора! – вторил ему конкурент. – Только в «Столичных известиях»!

Тут уж я не удержался, купил свежий номер «Столичных известий» и зашел в кофейню «Елена Прекрасная» позавтракать и ознакомиться с новостями. Чай в заведении не подавали, только кофе, а у меня и без того давило сердце и ломило виски; кофе заказывать не стал. Вместо этого попросил принести пакет профитролей с белковым кремом, а пока готовили мой заказ, быстро пролистал газету.

Как оказалось, Елизавету-Марию фон Нальц с кражей никто не связывал, писали исключительно о бесследном исчезновении девушки. Главный инспектор употребил все свое влияние, дабы правда не выплыла наружу, и теперь каждый постовой в городе, посматривая на красоток, держал в голове портрет пропавшей особы. Если она еще в городе, ее найдут.

«Если…» – слово это острой болью засело в сердце, и я заставил себя выкинуть мысли о Елизавете-Марии из головы.

«Всему свое время. Сначала стоит разобраться с неотложными делами, а дальше будет видно» – так уговаривал я себя, шагая по затянутым моросью улицам.

Впрочем, отвратительным расположение духа было не только у меня: Альберт Брандт ругался как сапожник, выясняя с хозяйкой заведения, кто будет оплачивать выбитое грабителем окно и сушку залитой дождем мебели.

Мне даже сделалось немного совестно.

– Мадам! – потеряв терпение, проговорил Альберт своим низким голосом, и глаза его засветились в полумраке помещения двумя призрачными огнями.

Но фигуристая дамочка знала поэта как облупленного; она немедленно подступила к нему, уткнулась в него высокой грудью и закрыла рот ладонью.

– Альберт! – промурлыкала хозяйка. – Еще одно слово таким тоном – и я как следует врежу тебе коленом между ног. Сразу перейдешь на фальцет!

Поэт откинул руку, но талантом сиятельного больше пользоваться не стал.

– Пополам? – предложил он.

– Ты просто лапочка, Альберт! – улыбнулась дамочка и отправилась отдавать распоряжения.

Мой изрядно раздосадованный неожиданными тратами приятель всплеснул руками и повернулся ко мне.

– Куда катится этот мир, Лео, скажи мне? Пытаться обокрасть поэта, подумать только! Уму непостижимо.

Я кивнул вслед хозяйке и поинтересовался:

– У вас с ней что-то было?

Поэт только рассмеялся:

– Лео, мужчина и женщина не могут прожить под одной крышей и дня, чтобы у них не возникли те или иные отношения, а я снимаю эти апартаменты третий год кряду! Разумеется, у нас с ней кое-что было!

– Развратник.

– Я однолюб! – с достоинством заявил Альберт Брандт. – Каждое мгновение жизни люблю только одну женщину. Правда, раз потерял голову от двойняшек, но это другая история. Дело вот в чем, Лео, сейчас должна нанести визит моя нынешняя возлюбленная, а наверху все вверх дном перевернуто. Времени нет совершенно.

– Не ночевал дома? – ухмыльнулся я.

– В гробу отосплюсь, – пошутил поэт. – Без обид?

– Нет проблем, – хлопнул я его по плечу. – Просто проходил мимо и решил узнать, как у тебя дела.

– Дела отлично, Лео! Все хорошо! Заходи как-нибудь в другой раз! – крикнул Альберт и убежал наверх.

Я не стал его останавливать. Не стал ни о чем рассказывать. Просто покачал головой и вышел за дверь. А там на глаза сразу попалась женская фигура в черном плаще и шляпке с густой вуалью. Выглядела Елизавета-Мария так, словно собралась на похороны.

Ежась то ли от нехорошего предчувствия, то ли от студеного ветерка, я подошел к суккубу и довольно грубо спросил:

– Какого черта тебе здесь надо?

– Не твоего ума дело, – столь же нелюбезно отозвалась девушка.

– Рискнешь показаться ему в таком виде?

Елизавета-Мария только фыркнула.

– Лео, у меня появилось к тебе предложение, – заявила она. – Взаимовыгодное.

– Верится с трудом, – хмыкнул я, развернулся и зашагал по улице.

– Дочь главного инспектора пропала, – донеслось вдруг из-за спины. – Не желаешь ее отыскать?

Меня словно паралич разбил. Я медленно обернулся и веско произнес:

– Ты ничего не знаешь об этом.

– Лео, мой милый Лео! – звонко, совсем по-прежнему рассмеялась Елизавета-Мария. – Та дылда-сиятельная пропала, и вопрос только в том, как сильно хочешь ты ее отыскать.

– Ты прочитала об этом в газете!

– Прочитала, – подтвердила девушка. – Ты ведь сам советовал читать прессу. В аду такого нет, помнишь, Лео? Это ведь твои слова.

– Перестань!

Елизавета-Мария подступила ко мне и тихонько прошептала:

– На приеме я кое-что видела. Уверена, это поможет тебе отыскать глупышку.

– Что ты хочешь взамен? – вырвалось у меня помимо собственной воли.

– Верни мне молодость! – ожидаемо потребовала суккуб. – Верни молодость и дай слово никогда не забирать ее впредь!

Я покачал головой.

– Исключено.

– Позволь узнать почему?

– Ты все выдумала. Хочешь обвести меня вокруг пальца? Не выйдет.

– Я дам слово, – очень серьезно произнесла Елизавета-Мария. – Я дам слово тебе, а ты – мне. Если моя информация не приведет тебя к девушке в течение сорока восьми часов, поступай как знаешь.

– Сорок восемь часов?

– Да.

– Занятно…

Мне хотелось поверить. О, как мне хотелось поверить словам суккуба, но верить ее словам было нельзя. Но что я теряю? Если это обман, все вернется на круги своя уже через два дня, а если Елизавета-Мария и в самом деле видела нечто важное, я смогу отыскать дочь главного инспектора. Не знаю, сумею ли в этом случае добиться расположения Елизаветы-Марии фон Нальц, а вот на благодарность ее отца смогу рассчитывать твердо. Это и решило дело.

Суккуб заметила, как загорелись мои глаза, и облизнула губы.

– Ну, Лео? Ты согласен?

– Ты расстанешься с Альбертом, – выставил я дополнительное условие. – И это не обсуждается.

– Как скажешь, дорогой, – покладисто согласилась Елизавета-Мария, изнывая от нетерпения вновь вернуть себе облик юной девицы, и откинула вуаль.

Мы обменялись клятвами, и не успел я еще ничего предпринять, как покрытая морщинками кожа девушки принялась разглаживаться, на глазах возвращая себе свежесть и упругость.

– Говори! – потребовал я, ощущая себя круглым идиотом. – Или сделке конец!

Елизавета-Мария несколько раз вздохнула полной грудью, потом рассмеялась, но сразу осеклась, перехватив мой полный лютого бешенства взгляд.

– Лео, успокойся! – попросила она. – Я всегда держу свое слово!

– Говори!

– На приеме дочь главного инспектора показалась мне немного не в себе, – пространно сообщила Елизавета-Мария. – Я видела ее на полицейском балу, взгляд был совсем иной. Будто у барона она опилась опиумной настойки.

– Довольно!

– Не моя вина, если твою нежную психику травмируют такие подробности! Среди дам высшего света тоже встречаются наркоманки!

– Ближе к делу!

– Зная о твоей привязанности к этой девице, я старалась не упускать ее из виду, – продолжила девушка. – Единственный, с кем она общалась на приеме помимо жениха, был маэстро Марлини, фокусник.

– Гипнотизер.

– Шарлатан.

– Где ты видела их?

– Пошла в дамскую комнату припудрить носик и наткнулась в коридоре.

– Это еще ни о чем не говорит.

– Чутье подсказывает обратное, – возразила Елизавета-Мария. – А теперь оставь меня, надо еще порвать с поэтом.

– Полегче!

– Сорок восемь часов! – напомнила суккуб и зашагала к варьете.

Я выругался, двинулся было вслед за ней, потом в сердцах махнул рукой и отправился на поиски извозчика.

«Лунный цирк» должен был уехать из города сразу после заключительного выступления, лишь непогода помешала им незамедлительно перебраться на континент. А значит, терять время было нельзя, дорога была каждая минута.

Я поймал себя на этой мысли, остановился и встряхнул головой. Елизавета-Мария манипулировала мной, и это было чревато серьезными неприятностями. Вдруг она задумала месть? Или просто солгала, рассчитывая выиграть время?

Разумеется, я мог попросить о помощи Рамона, но решил этого не делать. Действовать в этой ситуации стоило строго в рамках закона; новые неприятности мне были ни к чему.

В итоге я поймал извозчика и велел гнать на Ньютонстраат. Но не в штаб-квартиру полиции метрополии, вовсе нет. Меня интересовал ресторан «Синий страус».

Небрежно кивнув швейцару, я прошел в заведение и поинтересовался у метрдотеля, нисколько не смущаясь своим неподобающим внешним видом:

– Старший инспектор Моран уже подошел?

– Да, проходите.

Бастиан Моран при виде меня едва не поперхнулся. Он только-только приступил к трапезе, рассчитывая насладиться тонким вкусом трюфелей в винном соусе, но сразу отложил нож и вилку, промокнул губы салфеткой и заявил:

– Виконт, вы последний человек, которого я рассчитывал повстречать здесь, – сделал паузу и добавил: – И последний, нет – предпоследний, кого я желал бы сейчас видеть.

– Поверьте, старший инспектор, – улыбнулся я в ответ, – лицезрение вас не доставляет мне никакого удовольствия.

– Тогда чем обязан?

Я уселся за стол напротив собеседника и поинтересовался:

– Как продвигаются поиски сообщника налетчиков среди сотрудников полиции?

Бастиан Моран холодно взглянул на меня, изогнул крутую бровь и отрезал:

– Не готов сейчас говорить на эту тему.

– Значит, никаких подвижек.

– Вы желали меня видеть только за этим?

– Если честно, – вздохнул я, – у меня не было никакого желания видеть вас, просто больше не к кому обратиться.

– Вот как? – хмыкнул старший инспектор.

– Предлагаю взаимовыгодную сделку. Я подкину вам зацепку, которая позволит значительно сузить круг подозреваемых, а вы поможете мне в одном деле.

Бастиан Моран покачал головой:

– Знаете, виконт, вы не только тщеславны, но еще и чрезвычайно самоуверенны.

– Повторю: сделка выгодна нам обоим.

– Позвольте усомниться в ваших словах.

Я обреченно вздохнул и рискнул приоткрыть свои карты:

– Дело касается дочери главного инспектора. Возможно, у меня появилась зацепка. Возможно, я знаю, где она сейчас находится.

– Не уверен, что хочу стать тем полицейским, который арестует дочь главного инспектора, – покачал головой Бастиан Моран. – Вы страшный человек, виконт! Хотите с моей помощью избавиться от персоны, несущей угрозу вашим интересам, и меня же в благодарность за это втравить в неприятности, которые разрушат мою карьеру окончательно и бесповоротно! И это вы называете взаимовыгодной сделкой?

– Да послушайте же! – повысил я голос, сразу осекся и уже спокойно произнес: – Елизавета-Мария невиновна. Она не отдавала отчета своим действиям. Ее просто использовали.

– Даже если эта линия защиты пройдет в суде, скандал получится изрядный. Не хочу иметь к этому никакого отношения. К тому же понадобится козел отпущения, чтобы повесить на него все грехи. Грязно играете, виконт.

– Я никого не собираюсь облыжно обвинять. Я уверен в своих словах!

– Еще вчера вы заявляли, будто ничего об этом прискорбном инциденте не знаете!

– Это было вчера! Я не просиживал штаны в кабинете, я разговаривал с людьми и кое-что разузнал.

В глазах старшего инспектора мелькнул отблеск интереса.

– Хорошо, говорите.

– Прежде дайте мне слово, что сообщите главному инспектору о моем участии в этом деле. Неофициально, разумеется. Лавры можете оставить себе.

– Хотите вернуться на службу? – прищурился Бастиан Моран. – Оригинально!

– Вам-то что с того? – насупился я.

– Ничего, – пожал плечами собеседник и пообещал: – В случае успеха я обеспечу вам аудиенцию у главного инспектора. Довольны? А теперь перестаньте тратить мое время или убирайтесь отсюда ко всем чертям!

Я никуда убираться не стал. Развалился на стуле и сообщил:

– Сообщник налетчиков имел доступ к изъятым у меня во время прошлого ареста вещам, а также к документам графа Косице, обнаруженным на месте падения дирижабля. Он точно не собирал обрывки на месте крушения и не самолично рылся у меня по карманам, иначе попросту изъял бы часть бумаг, а не сделал фотокопии.

– Были сделаны фотокопии? – насторожился Бастиан Моран. – Уверены?

– Уверен.

– И откуда это стало вам известно?

– Один пожилой господин тыкал мне ими в нос.

– И вы не задержали его?

– Он был столь настойчив, что я потерял сознание.

Старший инспектор заломил крутую бровь:

– И вас не тронули? Почему?

– Речь шла о каких-то стародавних бумагах моей бабки, – легко соврал я. – Возможно, налетчики думают, что они еще где-то всплывут и я получу к ним доступ.

– Каким именно бумагам?

– Не имеет значения.

– Я могу арестовать вас за сокрытие улик, виконт. Убит ваш дядя, разгромлен Банкирский дом. На мой взгляд, смертей уже предостаточно.

– Это семейное дело, в котором я и сам до конца не разобрался, – безапелляционно заявил я. – Предлагаю перейти к освобождению дочери главного инспектора.

– Еще один вопрос, виконт, – оборвал меня Бастиан Моран, доставая блокнот и карандаш. – Как выглядел тот пожилой господин?

– Он был сиятельный. Очень старый. Одет хорошо. Показался важной персоной. Большего не рассмотрел, было темно. – Я намеренно не стал расписывать внешность умершего от сердечного приступа старика и спросил: – Я удовлетворил ваше любопытство, старший инспектор?

– Частично, – хмыкнул тот, сделал пару глотков пино нуар и без особого интереса махнул рукой. – Излагайте, что у вас там!

Меня такое отношение изрядно покоробило, но высказывать претензий я не стал и просто рассказал о беседе Елизаветы-Марии и маэстро Марлини на приеме у барона Дюрера.

– И это все? – поморщился Бастиан Моран, выслушав меня. – Виконт, вы меня удивляете! Подозреваемая общалась с известной личностью, к которой подходят за автографами по десять раз на дню, и на этом основании вы делаете столь далеко идущие выводы? Это нонсенс!

Я так легко сдаваться не собирался и напомнил:

– Этот разговор прекрасно укладывается в общую схему! Гипнотизер заставил ее совершить это преступление!

– Он заставил ее воспользоваться собственным талантом?

– Почему бы и нет?

– Натянуто.

– Старший инспектор, – нахмурился я, – у меня складывается впечатление, что вы не заинтересованы в раскрытии этого ограбления! Мне так об этом главному инспектору и сообщить?

– Виконт! – невозмутимо улыбнулся в ответ Бастиан Моран. – Я не участвую в этом расследовании. И личность подозреваемой не имеет для меня ни малейшего значения. Превыше всего я ценю законность. Повторяю: ваши доводы не кажутся мне убедительными.

– Даже не попытаетесь во всем разобраться?

– Вы обратились не по адресу. Третий департамент не участвует в этом расследовании, поэтому я собираюсь держаться от него как можно дальше. Так главному инспектору и сообщите.

– Уверены, что он не усидит в кресле?

– Не имеет значения. Законность превыше всего, – пожал плечами Бастиан Моран и попросил: – А теперь будьте так любезны, оставьте меня.

Я остался сидеть и задумчиво произнес:

– Дюралюминий – это ведь новое слово в дирижаблестроении? Что, если документация по этому сплаву окажется проданной египтянам или персам? Разве не очевидно, что за этим преступлением стоят именно они?

Я прекрасно помнил былое утверждение старшего инспектора об активности иностранных разведок, поэтому бил наверняка. И точно – у собеседника явственно дернулось веко.

– Это аргумент, – вздохнул он, задумчиво расправляя салфетку, – но у маэстро Марлини множество влиятельных поклонников. Обвинить такого человека, не имея на то достаточных оснований, чревато серьезными неприятностями, хуже того – публичным скандалом. А именно скандала сейчас изо всех сил старается избежать главный инспектор. Боюсь, виконт, вы оказываете ему дурную услугу.

– Какая разница? Разве не законность стоит для вас на первом месте?

– Улик нет. Оснований для обыска нет. Ничего нет.

– И значит, не надо ничего делать?

– Сдается мне, у вас в этом деле личная заинтересованность, – вздохнул Бастиан Моран. – Вот что я вам скажу: любой гражданин, располагая информацией о совершенном преступлении, обязан принять меры к задержанию злоумышленников. Я вам для этого совершенно не нужен. Вы можете попросить о помощи любого постового. Дерзайте! Отыщите улики, и я с радостью помогу направить расследование в нужное русло. Такое предложение вас устроит?

– Нет! – Я слишком резко вскочил из-за стола, бокал с вином опрокинулся и залил пиджак старшего инспектора.

– Проклятье! – выругался тот, промокнул дорогую ткань салфеткой; рядом немедленно оказался официант.

– Позвольте мне, – попросил он, помогая важному гостю избавиться от забрызганной вином одежды.

Когда официант отошел, Бастиан Моран мрачно уставился на меня и прошипел:

– Вы невыносимы, виконт! Убирайтесь отсюда или я за себя не ручаюсь!

– Еще увидимся, – заявил я в ответ, вышел в фойе ресторана и, нацепив на нос темные очки, встал у панорамного окна.

На улице лил дождь, на душе было ничуть не менее мерзко. Нечего было и пытаться привлечь к задержанию предполагаемого преступника постовых. Констебли не склонны прислушиваться к словам частных сыщиков, в особенности когда речь идет о столь известной и популярной персоне.

В этот момент из мужской комнаты появился официант с пиджаком старшего инспектора, я заступил ему на дорогу и протянул руку.

– Позвольте мне принести свои извинения.

На какой-то миг тот заколебался, потом все же протянул пиджак. Я кивнул и направился в зал, но почти сразу развернулся и покачал головой:

– Боюсь, выйдет только хуже. Извините.

– Ничего страшного, – с абсолютно непробиваемой невозмутимостью ответил официант, принял у меня пиджак и понес его Бастиану Морану.

Я же спокойно вышел под навес, раскрыл позаимствованное у старшего инспектора портмоне и окликнул швейцара.

– Уважаемый! – протянул ему бумажник, оставив себе служебную карточку. – Должно быть, кто-то из гостей обронил. Поспрашивайте, когда будут выходить.

– Непременно, – пообещал тот, не заподозрив в моей невинной просьбе никакого подвоха.

Я кивнул и поспешил на поиски извозчика. Времени было в обрез.

### 2

Страшный сон любого полицейского, пусть даже он записной карьерист, – привлечь внимание высокого руководства, когда смена подходит к концу и часы отсчитывают последние минуты дежурства. Особенно если на улице собачья погода, дождь и ветер, а ты уже засел в уютном кабаке с кружкой пива или стаканом подогретого грога. Я знал это не понаслышке, сам сносил не одну пару казенных сапог, обходя улицы в невысоком чине констебля.

Именно поэтому, прикатив в район старого цирка, я отправился прямиком в ближайшую рюмашечную. Мне вовсе не нужны были бдительные постовые, которые начнут сомневаться и задавать неудобные вопросы. Нет, я намеревался действовать наверняка.

Зайдя в заведение средней паршивости с претензионным названием «Король клоунов», где попивало вино сразу пятеро представителей Ньютон-Маркта, я откашлялся и продемонстрировал собравшимся украденную служебную карточку.

– Третий департамент, старший инспектор Моран, – многозначительно объявил я. – Господа, на выход!

И все повиновались. Никто не удивился моложавости старшего инспектора и его визиту в столь низкопробное заведение, не задумался, отчего такую важную персону не сопровождают многочисленные подчиненные, не задал ни единого вопроса.

«Наглость – второе счастье», – любил повторять дед; у меня помимо наглости имелся талант сиятельного. Страх вызвать недовольство высокого начальства скрутил констеблей, заставляя беспрекословно выполнять приказы самозванца.

На улице я выстроил постовых в ряд и указал на купол цирка.

– Проводим обыск. Ищем дочь главного инспектора.

– Но как же так?.. – промямлил один из констеблей.

– Вы не читаете газет? – холодно поинтересовался я, и светловолосый бугай моментально осекся. – Вперед!

И мой маленький отряд заспешил через сквер.

Прекрасно понимая, что долго морочить головы полицейским не смогу, я поспешил разделить их и занять делом. Светловолосого констебля отправил к черному входу, его приятеля оставил в фойе, остальных повел за кулисы.

– Сюда нельзя! – побежал вслед за нами встревоженный швейцар.

– Полиция! – на ходу бросил я в ответ и рыкнул точь-в-точь как обучавший меня ладить с обывателями бывалый констебль: – Прочь с дороги, раззява!

Швейцар немедленно отстал, постовые посмотрели с завистливым уважением. Такое обхождение с одним из цирковых пришлось им по душе. Цирковые и полицейские традиционно друг друга на дух не переносят.

На подходе к кулисам нас нагнал благоухавший духами антрепренер, но в детстве я вдоволь насмотрелся на эту напыщенную публику. Я видел их насквозь, прекрасно помнил все их страхи.

– Уважаемый! – притянул я к себе хлыща за золоченую пуговицу сюртука. – Один из ваших людей занимается тем, чем ему заниматься категорически не следовало. Будете чинить препятствия, окажетесь в числе соучастников. Усекли?

И вновь я бил наверняка. В любом цирке, в любой самой респектабельной труппе неминуемо отыщется паршивая овца если не из самих циркачей, так из подсобных работников. Руководство о темных делишках, разумеется, догадывается, но где еще найти человека на это место за такие смешные деньги? К тому же это ведь сущие пустяки…

Но пустяками это кажется лишь до тех пор, пока не пожалует полиция.

– Что вы себе позволяете? – возмутился антрепренер, впрочем, изрядно при этом побледнев. – Я знаком со многими важными людьми! Я буду жаловаться!

– У вас есть телефонный аппарат? – сбил я его с толку неожиданным вопросом.

– Да, а что?

– Начинайте обзванивать своих знакомых, пока они вас еще помнят.

– Это возмутительно! – попятился хлыщ. – Я вызову адвоката!

– Ваше право! – улыбнулся я и позвал за собой констеблей: – Идемте! Да быстрее же, быстрее!

Даже мой талант не мог долго сдерживать антрепренера; склочность этой публики переходила все разумные границы. Скоро он опомнится и закатит такой скандал, что всем чертям в аду тошно станет.

За кулисами навстречу нам попался какой-то парнишка, вероятно, помощник одного из артистов; я немедленно остановил его и велел отвести к маэстро Марлини. Цирковой заколебался, тогда я стиснул его плечо и напомнил:

– У вас намечается большая гастроль, не так ли? Обидно будет загреметь в кутузку и пропустить все веселье.

Паренька затрясло от ужаса, и он быстро повел нас по запутанным переходам цирка. И это было просто замечательно – полицейские понемногу отходили от первоначального шока и посматривали на меня с явственным недоумением.

Так что ходу!


Маэстро Марлини нас уже ждал.

Мы вломились в просторное помещение, заставленное готовыми к отправке ящиками с реквизитом, а он лишь беспечно улыбнулся и покачал головой:

– Доблестные стражи порядка! Чем обязан визиту?

– Обыщите здесь все! – приказал я констеблям. – Ищите девушку и документы барона Дюрера.

Полицейские озадаченно переглянулись и двинулись в разные стороны.

– Стойте! – просто сказал гипнотизер, полицейские остановились.

– Вы намерены воспрепятствовать совершению правосудия? – хмыкнул я. – Это чревато серьезными неприятностями, маэстро.

– Для начала представьтесь! – потребовал фокусник.

Я помахал перед его лицом служебной карточкой и объявил:

– Старший инспектор Моран, Третий департамент!

На гипнотизера это заявление не произвело ни малейшего эффекта. Он даже в лице не изменился. Более того, хоть мы и не были представлены друг другу, возникло впечатление, что фокуснику доподлинно известно, кто я такой на самом деле.

– У вас, наверное, и ордер на обыск есть, старший инспектор Моран? – полюбопытствовал фокусник, и последние сомнения в том, виновен ли он, сразу развеялись.

Он смеялся надо мной! Просто смеялся!

Но я не выказал никакого раздражения и в ответ на прозвучавшую в вопросе издевку спокойно заявил, больше даже не для циркача, а для констеблей:

– Ордер не требуется в случаях, когда достоверно известно об удержании человека против его воли.

– Вы обвиняете меня в похищении? – мягко рассмеялся маэстро.

Он не сказал ничего особенного, не шевельнул рукой, даже с места не сдвинулся, но полицейские невольно попятились на выход. Не удерживай их до сих пор мой талант, они бы точно рванули наутек.

– Почему сразу вас? – удивился я. – Вы один имеете сюда доступ?

– Разумеется нет! – объявил гипнотизер и хлопнул в ладоши. Из соседней комнаты появились три молодых человека. – Это мои ассистенты, Микки, Дон и Леон, – представил их маэстро.

– Тогда вам не о чем беспокоиться. Никто вас ни в чем не обвиняет, – пожал я плечами и приказал констеблям: – Приступайте к обыску!

– Стойте! Минуту! – потребовал фокусник. – Мои помощники вам здесь все покажут. – Он выделил каждому полицейском по ассистенту, а когда те начали осмотр помещения, вновь повернулся ко мне: – Могу я полюбопытствовать, кого вы рассчитываете тут отыскать?

Я внимательно посмотрел на него и со значением произнес:

– Елизавету-Марию фон Нальц.

– О, я читал об ее исчезновении! – тут же отозвался гипнотизер. – Такая трагедия!

– Мы найдем ее.

– Но почему именно здесь?

– Тайна следствия.

– Не подумайте, будто я сомневаюсь в вашей компетенции, главный инспектор…

– Старший инспектор.

Маэстро Марлини улыбнулся:

– Мне как человеку сугубо штатскому простительна эта ошибка, старший инспектор. Просто вас ввели в заблуждение. – Он подошел к столу, на котором стояла початая бутылка вина и ваза с фруктами, наполнил бокал и предложил: – Выпьете?

– На службе.

– Похвальное рвение! Дослужиться в столь юном возрасте до старшего инспектор, вероятно, было нелегко?

– Внешность обманчива, маэстро, вам ли об этом не знать? – без заминки парировал я, внимательно наблюдая за действиями констеблей. Те проверяли все коробки и ящики, где мог бы укрыться человек, и все же что-то в их перемещениях по комнате вызывало смутное беспокойство.

– А ваши очки? – вновь отвлек меня гипнотизер. – Первый раз такие вижу, позвольте взглянуть.

Рука против воли потянулась к дужке, но я вовремя остановил это движение и почесал щеку.

Маэстро Марлини рассмеялся:

– Надо заказать себе такие же.

– Вряд ли они пригодятся вам на каторге, – покачал я головой.

– А как же презумпция невиновности?

– Дочь главного инспектора полиции – не та персона, похититель которой может рассчитывать на снисхождение.

– Мне непонятно ваше ожесточение, – оскорбился фокусник. – У вас в этом деле личная заинтересованность… старший инспектор Моран?

– О да! – улыбнулся я, сообразив вдруг, что именно вызывает чувство неправильности происходящего. Центр помещения оставался свободным от ящиков, но и констебли, и ассистенты маэстро передвигались исключительно вдоль стен.

– Личная заинтересованность вредит делу, – наставительно заметил гипнотизер, явно в душе потешаясь над одураченным болваном.

Я ничего не ответил, только махнул рукой, подзывая полицейского, осматривавшего штабель коробов в дальнем углу.

– Констебль! Подойдите!

Постовой встрепенулся и поспешил выполнить распоряжение. Но двинулся он не напрямик, а опять же вдоль стен, словно центр комнаты преграждало некое препятствие, которое он обходил, сам того не осознавая.

– Слушаю, старший инспектор? – объявил полицейский, приблизившись.

– Какие успехи?

– Ничего.

– Продолжайте! – отпустил я его и повернулся к маэстро, который следил за нашим разговором с нескрываемым любопытством.

– Вы ничего не найдете, – уверил меня фокусник. – И на самом деле у вас нет никаких прав на обыск. Уверен, наш антрепренер уже вызвал адвоката. Советую покинуть цирк до его появления.

– Советуете? – негромко рассмеялся я и левой рукой выбрал из вазы с фруктами три некрупных апельсина. – Знаете, а я ведь одно время жил при цирке. Мой отец представлял интересы антрепренера. Разумеется, наша труппа была не чета вашему цирку, но в любом случае меньше всего мой папенька желал вмешиваться, когда у циркачей возникали проблемы с полицией.

– Это не лучшим образом характеризует вашего отца! – резко бросил маэстро.

– Боюсь, это общая черта всех законников. Они предпочитают дожидаться, пока ситуация разрешится сама собой. Вы уедете на гастроли, а им тут жить.

– Это угроза?

– Вовсе нет. Знаете, чему еще я научился в цирке?

Гипнотизер передернул плечами.

– Констебли закончили обыск, – заявил он. – Вам лучше уйти.

Я сделал вид, будто этой реплики не расслышал, подкинул в воздух сначала один апельсин, затем другой и третий и принялся жонглировать ими левой рукой.

– Правая у меня была тогда в гипсе, – сообщил я фокуснику. – Правой жонглировать я так и не выучился.

– Не понимаю, какое отношение это имеет к вашим обвинениям!

– Никакого, – ответил я; все мое внимание было приковано к взлетавшим в воздух и вновь падавшим в ладонь апельсинам.

Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. Этот немудреный ритм полностью захватил сознание и вогнал в транс. Разум очистился, во всем мире остались лишь оранжевые шары с холодными, слегка шершавыми боками. Они взлетали и падали, снова взлетали и снова падали.

– Прекратите паясничать! – не выдержал наконец маэстро, и тогда я кинул апельсины ему, а сам резко обернулся, охватывая взглядом все помещение разом.

Маэстро Марлини был хорош и даже, не побоюсь этого слова, гениален. Без какой-либо подготовки, всего парой ничего не значащих фраз и банальных жестов он умудрился забраться в головы незнакомых людей и заставил их не обращать внимания на возвышавшийся в самом центре комнаты ящик на поворотной основе. Мы видели его, обходили, но не обращали никакого внимания, и только дурацкая игра с апельсинами позволила мне выскользнуть из-под сети искусного гипноза.

– Что это? – громогласно поинтересовался я, чем сразу привлек к себе недоуменные взгляды констеблей.

– О чем вы?! – удивился фокусник, уже далеко не столь беспечно и вальяжно как раньше.

– Этот шкаф, вы осмотрели его? – указал я на центр комнаты, и лишь тогда полицейские заметили все это время находившийся на всеобщем обозрении высоченный ящик.

– Пропустили, старший инспектор, – сознался один из констеблей. – Не понимаю, как это могло произойти…

– Он не старший инспектор! – выдал вдруг маэстро Марлини. – Я вспомнил его, его уволили из полиции!

Но было уже поздно. Я в один миг оказался рядом с ящиком и распахнул дверцу.

Пусто! Внутри оказалось пусто! Хуже того – крик гипнотизера окончательно разрушил мою власть над констеблями. Полицейские уставились на самозванца с немым изумлением в глазах и неминуемо набросились бы с кулаками, но я немного разбирался в реквизите фокусников и легко выломал разделявшую ящик на две части перегородку.

И на руки мне вывалилась Елизавета-Мария!

Охнув от неожиданности, я подхватил девушку и осторожно опустил в кресло, затем с тревогой приложил ладонь к шее и шумно выдохнул, уловив редкий пульс.

После этого я встрепенулся и завертел головой по сторонам, но маэстро уже и след простыл.

– Где он? – рявкнул я. – Куда подевался гипнотизер?!

Констебли только развели руками, а помощники фокусника и вовсе впали в ступор.

– Ты! – ткнул я пальцем в одного из полицейских. – За доктором, быстро! Остальным не спускать с нее глаз!

Сам выскочил в коридор и сразу наткнулся на Бастиана Морана.

– Не до вас! – отмахнулся от него, пробегая мимо, но старший инспектор ухватил за плечо и развернул в другую сторону. Там два дюжих констебля вели к нам по коридору маэстро Марлини с заломленными за спину руками; под глазом у фокусника набухал здоровенный синяк.

– Вообще-то, – хмыкнул Бастиан Моран, – я намеревался арестовать вас, но маэстро пытался покинуть цирк столь поспешно, что показалось разумным задержать и его тоже. Надеюсь, мне не придется об этом пожалеть.

– Смотрите сами! – указал я на распахнутую дверь.

Старший инспектор переступил через порог и удивленно присвистнул при виде Елизаветы-Марии фон Нальц, по-прежнему пребывавшей в бессознательном состоянии.

– Кто бы мог подумать, что от вас бывает толк, виконт! – покачал он головой.

– Наш уговор в силе? – спросил я, возвращая позаимствованную служебную карточку.

– Подумаю об этом, – остудил мой пыл Бастиан Моран и прикрикнул на констеблей: – Да расступитесь вы! Дайте ей больше воздуха!

– Дорогу! Позвольте пройти! – протолкнулся через заполонивших коридор полицейских цирковой врач, опустился рядом с девушкой и достал нюхательную соль. – С ней все будет в порядке! – успокоил он нас. – Простой обморок!

Ресницы Елизавета-Марии задрожали, и мое сердце затрепетало от удивительного взгляда сияюще-серых, с оранжевыми крапинками глаз.

– Виконт! – толкнул меня в бок Бастиан Моран. – Проводите даму до экипажа. Ее надо незамедлительно доставить в больницу!

– Со мной все в порядке! – попыталась возразить девушка, едва устояв на ногах.

Я предложил ей опереться на мою руку и повел на выход. Следом двинулись двое сотрудников Третьего департамента; Бастиан Моран мне откровенно не доверял.

– Что происходит, виконт? – пролепетала Елизавета-Мария. – Я была на приеме, а очнулась здесь. Где мы? Что происходит?

– Все уже позади, – успокоил я ее. – Вас чем-то опоили и пытались похитить с целью выкупа. Мы задержали негодяев.

– Но кто? Кто это был?!

– Об этом вам расскажет отец, – не стал раскрывать я деталей произошедшего, дабы не травмировать нежную девичью натуру.

Мы вышли на улицу, налетел свежий ветер, хлестнул дождем. Взгляд Елизаветы-Марии прояснился, она оглянулась и охнула:

– Мы были в цирке?

Я подвел ее к полицейскому экипажу, помог забраться внутрь и сам уселся рядом.

– Виконт! – окликнул меня один из полицейских. – Вы должны вернуться!

– Сейчас! – раздраженно отозвался я и прикрыл дверцу. – Елизавета-Мария, я должен вам признаться…

– Что случилось? – забеспокоилась дочь главного инспектора.

– Помните ту статейку об Альберте Брандте? Его стих посвящался вам. Я попросил его об этом. Я… я люблю вас, Елизавета-Мария! И люблю уже давно!

Не знаю, на что я рассчитывал. Мне просто требовалось выговориться, любовное томление жгло меня изнутри, я больше не мог сдерживаться и держать все в тайне. Не мог, даже несмотря на страх быть отвергнутым.

Я признался.

Елизавета-Мария отстранилась от меня, взглянула холодно и отчужденно.

– Виконт, – в голосе ее не осталось привычного тепла, – я крайне признательна вам за свое освобождение, но вынуждена сказать, что не испытываю к вам никаких чувств. – И она замолчала, даже не став упоминать о женихе.

Удар был силен, но я сам подставил себя под него, поэтому через силу растянул губы в беспечной улыбке, произнес на прощанье:

– Простите за несдержанность. Вы всегда можете рассчитывать на меня, – и выбрался из экипажа на улицу, притворил дверцу и скомандовал кучеру: – В госпиталь!

Карета укатила, вместе с ней укатили вскочившие на запятки сотрудники Третьего департамента. И мое порванное в клочья сердце тоже уехало вместе с ней.

Ничто больше не держало меня здесь, но, в отличие от ветреных творческих натур, люди благородного происхождения, как правило, отличаются изрядным прагматизмом, поэтому кидаться с набережной в реку я не стал и вернулся в цирк.

Навстречу вывели маэстро Марлини; руки его были скованы наручниками, низ лица стягивала полумаска-кляп.

Бастиан Моран с усмешкой оглядел мою поникшую физиономию и поинтересовался:

– Вы все еще заинтересованы в аудиенции у главного инспектора, виконт?

– Больше чем когда-либо, – спокойно ответил я и указал на маэстро. – Сознался?

– Нет, но в этом нет никакой нужды. Похищенные документы он хранил при себе.

– Удивительная самонадеянность.

– Такое случается с людьми, полагающими себя умнее других, – многозначительно глянул в ответ старший инспектор и тихонько, только для меня добавил: – Уж лучше бы вы пристрелили его при попытке к бегству, виконт. Широкой огласки теперь точно не избежать. На суде он обольет всех помоями, поверьте мне на слово.

– Дайте пять минут, – попросил тогда я.

Бастиан Моран и покачал головой:

– Время упущено.

– Не собираюсь его убивать! – прошептал я. – Просто растолкую возможные последствия.

– Не боитесь гипноза?

– Я слишком многого боюсь, чтобы придавать значение своим страхам.

– В вашем распоряжении дорога до Ньютон-Маркта, – решил тогда старший инспектор. – Не теряйте время попусту.

Вслед за гипнотизером я забрался в полицейский экипаж, и сразу снаружи щелкнули замки. Маэстро Марлини искоса глянул на меня и отвернулся.

Я не стал выдергивать кляп у него изо рта, откинулся на неудобную спинку и произнес:

– Линия защиты с уверением в собственной невиновности не принесет вам особых преференций.

Фокусник промолчал.

– Нет, – продолжил я, – вы можете заявить, будто во всем виновата дочь главного инспектора, но кто поверит в испорченность этого юного создания с безупречной репутацией? Думаете повлиять на присяжных? Бросьте! Все знают о вашем таланте гипнотизера. Вам не дадут и слова сказать, так и просидите весь процесс в клетке, скованный по рукам и ногам.

Маэстро выразительно замычал, тогда я выдернул кляп.

– Из любви к искусству можно и потерпеть! – заявил фокусник.

– К искусству? – удивился я.

– Я поставил величайшую пьесу! Тайные возлюбленные открываются друг другу, он беден, она обещана другому. Тогда они решаются бежать и задумывают ограбление. Его хватают, она на суде сознается во всем, но, не в силах вынести разлуки с любимым, закалывает себя. Вот это искусство! Куда там Шекспиру!

Меня неприятно покоробили эти слова, но я только покачал головой:

– Будете симулировать сумасшествие, запрут в лечебницу для душевнобольных до конца дней. Советую выбрать каторгу.

– Ничего вы не понимаете в великой силе искусства! Ничего! Бездарь, как и все окружающие! Вы водите дружбу со знаменитым поэтом, вы должны оценить грандиозность моего замысла. Я бы прославил вас в веках!

– Перестаньте ломать комедию! – потребовал я. – У нас осталось не так много времени.

– Хотите предложить сделку? – заинтересовался маэстро. – Знаете, в сознании вашей возлюбленной осталось множество самых разных закладок. Желаете влюбить ее в себя без памяти? Могу устроить.

– Еще раз заикнетесь об этом, и я вас ударю, – предупредил я. – Мне нужно от вас чистосердечное признание, и больше ничего.

– Исключено! Я ничего не подпишу даже под угрозой смерти.

– Зачем мне убивать вас? Смерть через повешение куда более мучительна и унизительна.

– Вздор!

Но я уже нащупал слабое место гипнотизера и бил туда всей силой своего таланта, раз за разом расширяя брешь в глухой обороне собеседника.

– Кража – это пустяк. Обаятельный вор всегда имеет возможность предстать перед невзыскательной публикой в образе джентльмена-разбойника, современного Робин Гуда или Арсена Люпена. И даже не так страшна попытка подтолкнуть к самоубийству барона Дюрера, в конце концов, ваш преступный умысел в этой части не так-то просто доказать. Да и кого волнуют переживания толстосума? Никого. Но вот сотрудничество с египетской разведкой не оставляет шансов на оправдательный приговор. Это государственная измена. Не будет податливых присяжных, поддержки толпы и писем влиятельных поклонников. Будет закрытое судебное заседание и петля. О вас все забудут. Все. Навсегда.

– Ерунда! – выкрикнул маэстро Марлини. – Я не имею никакого отношения к иностранным разведкам!

– А кому еще могла понадобиться документация по производству дюралюминия? – резонно заметил я. – Патент засекречен, разве вы не знали об этом? При обыске его обнаружили в ваших вещах. Нет, отвертеться от виселицы в таких обстоятельствах будет очень, очень непросто. Вы можете обвинять во всех смертных грехах невинную девушку, но факт остается фактом – документы нашли у вас.

Гипнотизер закрыл глаза и задумался.

– А если бумаги были взяты случайно? Их могли прихватить по ошибке с векселями и облигациями. Держал я их при себе, намереваясь вернуть барону.

Я расплылся в улыбке и панибратски толкнул фокусника в плечо:

– Вот! Я знал, что мы найдем с вами общий язык! Конечно же, патент взяли по ошибке! – А потом уже совершенно серьезно добавил: – Вы взяли его, не Елизавета-Мария.

Маэстро болезненно поморщился.

– Чем мне это грозит?

– Пять лет каторги, – предположил я. – Вы ведь не вступали ни с кем в сговор, так? Елизавета-Мария просто увидела, как вы покидаете кабинет барона. И похищать ее вы не намеревались, просто она от волнения потеряла сознание, пришлось оказывать первую помощь. Сговора нет, похищения нет. Патент взят по ошибке, значит, и государственной измены нет так же. А барон Дюрер пытался вскрыть себе вены исключительно из-за личных переживаний. Остается кража, но все похищенное возвращено в полном объеме. От трех до пяти.

– Это немало.

– Это лучше неминуемого повешения и допросов с пристрастием.

– Барон Дюрер согласится не раздувать скандала?

– После возвращения патента? Да он будет на седьмом небе от счастья!

– Вы так уверенно об этом говорите, мой друг…

От подобного обращения меня едва не передернуло, но я удержал себя в руках.

– Чего вы жметесь? – придвинулся к фокуснику. – Главное для вас – сохранить жизнь, человек с вашими талантами надолго на каторге не задержится. Побег оттуда станет сущим пустяком по сравнению с иными вашими трюками.

– Я сделаю признание, – решил тогда маэстро, явно полагая, что при необходимости сумеет отозвать его прямо в зале суда.

– Пишите! – потребовал я и передал гипнотизеру блокнот и карандаш.

Тот ненадолго задумался, а потом скованными руками принялся выводить у себя на коленях нервные слова признания и глубочайшего раскаяния в содеянном.

– Возможно, с вами выразит желание побеседовать кто-нибудь из Третьего департамента, – произнес я, забирая блокнот. – Неофициально, разумеется. Настоятельно рекомендую без утайки поведать о том, кто теоретически мог быть заинтересован в патенте. Вы ведь сохранили этот документ исключительно для того, чтобы он не попал в плохие руки, так?

Маэстро пообещал:

– Я подумаю об этом.

– Торгуйтесь, – посоветовал я и, услышав звук открывшихся замков, выбрался из остановившейся на задах Ньютон-Маркта кареты.

Приблизился Бастиан Моран, внимательно меня оглядел и спросил:

– Ну что?

– У меня нет ничего для вас, старший инспектор, – покачал я головой.

– Глупо было рассчитывать на иное, – вздохнул Моран. – Я оформлю задержанного, а вы поднимайтесь в приемную главного инспектора. Не сомневайтесь – я держу данное слово.

### 3

Бастиан Моран появился только через час, когда я вконец отчаялся увидеться с главным инспектором, а взгляды озадаченного секретаря стали совсем уж неприлично любопытными. Старший инспектор сразу скрылся в кабинете, некоторое время спустя покинул его и объявил:

– Вас ждут, виконт!

Вслед за мной он проходить не стал.

В дверь я прошел на ватных и подкашивающихся ногах. Было совершенно непонятно, как отреагирует на мое появление Фридрих фон Нальц, но все оказалось проще, чем того следовало ожидать. Осунувшийся старик даже взгляда не поднял, он рылся в бумагах и одновременно отдавал распоряжения по телефону.

– Старший инспектор Моран рассказал о вашем участии в этом деле, виконт, – произнес главный инспектор, опустив трубку на рычажки, – и я вам безмерно благодарен за помощь в освобождении дочери, но если вы пришли просить о восстановлении на службе, то, боюсь, сейчас не лучшее время для этого. На следующей неделе мы соберем комитет по этике и рассмотрим вопрос.

– Не стоит, – покачал я головой, – не думаю, что испытываю желание вернуться на службу.

– Вот как? – удивился старик. – Так чего же вы тогда хотите?

Я молча выложил на рабочий стол главного инспектора чистосердечное признание маэстро.

Фридрих фон Нальц пробежался по нему глазами и уставился на меня с нескрываемым изумлением:

– Надо понимать, ваше участие в этом деле было несколько более существенным, чем доложил Моран?

– Пустое, – отмахнулся я.

– Но то, что вы предлагаете… – нахмурился старик. – Обвинение в одной только краже? Да этого прохвоста колесовать мало!

– Всецело разделяю ваше праведное негодование, – вздохнул я, – особенно учитывая роль, которую он назначил мне, но принять это признание за чистую монету – единственная возможность избежать большого скандала. Не беспокоит собственная карьера, подумайте о дочери. Подумайте, через что ей придется пройти.

Фридрих фон Нальц разгладил листок и пробормотал:

– Случайная свидетельница преступления, не замеченная ни в чем предосудительном. Мне придется обсудить это с бароном Дюрером.

– Обсудите, – кивнул я и посоветовал: – Но если решите отвергнуть признание, мой вам совет: не устраивайте судилище, просто удавите мерзавца в камере по-тихому и объявите о самоубийстве. Признание у вас уже есть.

– Циничная нынче пошла молодежь, – вздохнул старик, потом откинулся на спинку кресла и спросил: – Так что вы хотели от меня, виконт?

– Попрошу о сущей безделице…

При этих словах главный инспектор насторожился, но все же кивнул:

– Слушаю.

За последние дни старик сильно сдал; он больше не вызывал ассоциаций с крепким сосновым корневищем и превратился в тень самого себя, но его талант сиял ничуть не менее ярко, чем прежде. Играть с ним в недомолвки не стоило, да я и не стал.

– У моего дяди графа Косице… Вы ведь слышали о приключившемся с ним несчастье, главный инспектор?

– Слышал, – подтвердил сиятельный.

– Так вот, у дяди остался обрывок принадлежащей мне фотокарточки. Этот обрывок полиция обнаружила среди вещей графа на месте крушения дирижабля. Хотелось бы его вернуть.

Фридрих фон Нальц с сомнением посмотрел на меня, явно решая: выставить за дверь сразу или выяснить подробности и уже потом выставить за дверь; пересилило профессиональное любопытство.

– Что изображено на этом снимке, виконт? – спросил главный инспектор.

– Моя бабушка и мама, – ответил я чистую правду. – Снимок старый, сорокалетней давности, а у меня не осталось ни одной фотокарточки мамы до ее замужества. Родня была против брака, все снимки после переезда остались у графа и графини. Да, собственно, это и снимком назвать сложно, на том обрывке одни лишь ноги. Большая часть фотокарточки находится у меня, хотелось бы ее восстановить.

Старик смягчился.

– Как же такое получилось? – поинтересовался он уже не столь строго.

– В последнюю нашу встречу мы с графом немного повздорили, – пожал я плечами. – Но если сомневаетесь в моих словах, попросите кого-нибудь проверить опись вещей при моем последнем задержании, обрывок снимка был тогда при мне.

– Не вижу причин сомневаться в ваших словах, виконт, – объявил Фридрих фон Нальц. – Скажите лучше вот что: этот снимок имеет какую-нибудь ценность для прямых наследников графа?

Я развел руками.

– Какова ценность обрывка фотографии с ногами бабки и тетки? В любом случае подобными фотографиями у графа был завешан весь кабинет. А мне она дорога как память.

Главный инспектор поколебался, но недолго. Старик решил расплатиться по счетам, посчитав обрывок старой фотокарточки вполне приемлемой для этого ценой.

Он поднял трубку телефона, велел соединить с Морисом Ле Бреном и приказал исполнить мою просьбу.

– Идите в канцелярию, виконт, – объявил главный инспектор, выслушав ответ главы криминальной полиции. – И еще раз благодарю за помощь в освобождении Елизаветы-Марии.

– Это был мой долг, – улыбнулся я, хоть сердце при упоминании имени дочери главного инспектора и пронзила острая боль.

Откланявшись, я покинул кабинет и поспешил в канцелярию, пока старик не передумал или кто-то из его подчиненных не заподозрил неладное. Медлить в таких делах не стоило.

Но обошлось. Безмерно удивленный полученным приказом рыжеусый детектив-сержант под роспись передал мне обрывок фотографии и попытался пристать с расспросами; я разговаривать с ним не стал, расписался в журнале и поспешил на выход.

Пока шагал до проходной, зубрил записанные ровными столбиками комбинации цифр, затем спрятал драгоценный обрывок фотокарточки в бумажник, поймал свободного извозчика и велел ехать в греческий квартал.

Да! Меня переполняли эмоции. Хотелось выплеснуть их, поделиться переживаниями хоть с кем-нибудь, а с кем еще, если не с Альбертом? Пусть всей правды нельзя говорить и ему, но кто-то же должен был разделить мою радость! Мою радость и… мою печаль.

Я вспомнил о прощальных словах Елизаветы-Марии фон Нальц и помрачнел.

На окраинах вновь сверкали молнии, дождь усилился, улицы понемногу пустели, лишь стучали стальными колесами по стыкам рельсов громады паровиков да цокали копытами по мокрой мостовой лошади, а вот прохожие попадаться навстречу почти перестали. Оно и немудрено – на город вновь надвигался шторм, ветер свистел меж домами и завывал в печных трубах. Все, у кого была такая возможность, пережидали непогоду дома, мне же возвращаться в пропахший мертвечиной особняк не хотелось просто до скрежета зубовного.

Да и зачем? Меня там больше ничего не держало. Ничего, кроме старого томика «Приключений Алисы в Стране чудес».

Отпустив извозчика, я прошел в варьете, привычным движением стряхнул с котелка воду и небрежно кивнул хозяйке.

– У себя? – спросил, ткнув пальцем в потолок.

– Сильно не в духе, – сообщила та в ответ.

Я только посмеялся. Поднялся на второй этаж, распахнул дверь и с порога объявил:

– Альберт! У меня чудесные новости: я получил наследство!

Поэт никак на это не отреагировал. Продолжил стоять и смотреть в окно.

– Что-то случилось? – поинтересовался я тогда.

– Случилось, – кивнул Брандт, обернулся, и его светящиеся глаза пронзили полумрак помещения двумя бесцветными огнями. – Ты лгал мне, Лео! Я полагал тебя своим другом, а ты мне лгал!

– По поводу? – уточнил я.

– Не лицемерь хоть сейчас! – рявкнул поэт. – Я все знаю!

«Вот дрянь», – едва не выругался я, сообразив, чем именно вызван этот приступ бешенства, но все оказалось много хуже.

– Она сказала, что не может быть со мной! Сказала, будто дала тебе слово, что она – твоя собственность до скончания дней! Это бесчестно, Лео!

– Подожди! – попытался я вклиниться в монолог поэта. – Все не так!

Альберт меня просто не услышал.

– Ты воспользовался неопытностью и растоптал девичью невинность, разрушил ее мечты! Она рассчитывала на мою помощь, но ты не позволил ей и этого!

– Что за бред?! – выкрикнул я и вдруг понял – действительно, бред.

Поэт был не в себе!

– Мы можем разрешить этот вопрос лишь одним способом, – продолжил тем временем Альберт Брандт, взял со стола дуэльные сабли, положил одну на пол и резким тычком ноги отправил ее ко мне. – Защищайся!

– Стой! – крикнул я. – Альберт, остановись! Это же я! Сколько лет мы знаем друг друга? Хотя бы выслушай для начала!

Поэт покачал головой и вдруг сильным грудным голосом произнес:

– Возьми саблю и защищайся, черт тебя дери!

Чужой талант навалился и попытался поработить волю, заставляя шагнуть вперед и выронить трость. Но за оружием я наклоняться не стал.

– Нет!

– Возьми ее! – вновь потребовал Альберт, вздымая к потолку собственный клинок. – Немедленно!

Он точно был не в себе, а я не мог ни выстрелить в него, ни сбежать, оставив в таком состоянии. Я мог только поднять саблю и защищаться, но делать этого не стал, как ни понукала к тому чужая воля.

– Ты околдован, Альберт! – крикнул поэту. – Очнись!

– Я околдован? – рассмеялся тот. – Я встретил любовь всей своей жизни, а ты украл ее у меня! Но мы будем вместе, несмотря ни на что!

Альберт Брандт всегда имел склонность к авантюрам и всякий раз влюблялся до потери памяти; суккуб легко сыграла на его чувствах. Поэт горел желанием порубить противника на куски и намеревался претворить это желание в жизнь.

Либо он убьет меня и угодит на виселицу; либо я подстрелю его и навсегда лишусь единственного друга. Елизавета-Мария расставила идеальную ловушку.

– Защищайся! – вновь приказал поэт, и сила его таланта принудила потянуться к оружию, но тут из-под дивана выкатилась пустая бутылка; она уткнулась в сапог Альберта и заставила на миг опустить к полу взгляд сияющих глаз.

Я колебаться не стал; схватил с полки давным-давно забытый там бильярдный шар и левой рукой со всей силы швырнул его в поэта. Угодил точно в лоб; голова Альберта мотнулась, ноги подкосились, и он рухнул на пол.

Ничего! Чем подвижней психика, тем крепче череп. Поэты в этом плане, скорее, подтверждение правила, нежели исключение.

И точно – нащупать пульс на шее Альберта получилось без особого труда.

Живой.

В этот момент из-под дивана выбрался лепрекон, он отряхнул пыль со своего смятого гармошкой цилиндра и ухмыльнулся:

– Драть, ну и грязь у него там!

– Что ты здесь забыл? – спросил я, но сразу махнул рукой. – Не важно, лучше даже не отвечай.

Лепрекон и не стал; вместо этого он полез в буфет за ромом.

А я поднял трость, сбежал на первый этаж и, небрежно отсалютовав на прощанье хозяйке заведения, вышел на улицу. Но домой не поехал, отправился навестить Александра Дьяка. У меня появилось к нему одно неотложное дело.


Когда заглянул на задний двор лавки «Механизмы и раритеты», изобретатель уже закончил паять радиатор и с законной гордостью продемонстрировал мне работу.

– Оцените, Леопольд Борисович! – предложил он, но я только развел руками.

– Ничего в этом не понимаю, – признался с чистым сердцем.

Дьяк опустил на место стальную створку капота, хлопнул по ней ладонью и улыбнулся:

– А и не важно. Результат гарантирую.

После успешного завершения эксперимента изобретатель пребывал в приподнятом расположении духа и густо благоухал благородным ароматом коньяка, но к починке радиатора подошел со всей серьезностью и помимо паяльной лампы раздобыл еще множество самых разных инструментов. Сомневаться в его словах я не стал.

– Заглянете на рюмку чая, Леопольд Борисович? – предложил Александр, вытирая перепачканные в машинном масле руки обрывком ветоши.

– Если только чая, – согласился я, не зная, с какой стороны лучше подступиться к хозяину лавки со своей просьбой.

Мы укрылись от дождя в мастерской; Александр ненадолго оставил меня, а вернулся уже с чайником, чашками и тарелкой песочного печенья. Сам продолжил пить коньяк.

– В медицинских целях, – подмигнул он мне. – Для снятия стресса!

Я намеревался избавиться от стресса более радикальным образом, раз и навсегда распрощавшись с его главной причиной, но прежде чем успел приступить к изложению своей просьбы, изобретатель откашлялся, огладил седую бородку и осторожно произнес:

– Леопольд Борисович, у меня будет к вам одна просьба…

– Слушаю вас, Александр.

Владелец лавки немного помялся, потом выложил как на духу:

– Один успешный эксперимент еще ничего не доказывает. Научный подход требует провести серию опытов и сравнить результаты, но мне просто не над кем их ставить. Вы бы не могли поспособствовать в этом деле?

Я озадачено уставился на собеседника.

– Что, простите?

– Я понимаю, это звучит дико, – вздохнул изобретатель, – но мне крайне важно получить доступ к нескольким инфернальным созданиям и подвергнуть их воздействию упорядоченных электромагнитных колебаний.

– Идея не лишена смысла, – признал я после недолгого обдумывания этого крайне необычного предложения. – Но есть определенная сложность с ее реализацией.

– Я понимаю! – признал Александр Дьяк. – Понимаю! Но посудите сами, какие это открывает перспективы!

– Это открывает перспективы быть съеденным заживо или угодить на каторгу, как повезет, – покачал я головой. – Доставить инфернальное создание в лавку не только чрезвычайно сложно в плане реализации, но и просто-напросто опасно.

– И что же делать? – расстроился изобретатель.

Я подал плечами.

– Ну не знаю, – потом уточнил: – А насколько громоздок ваш прибор? Удастся поместить его в кузов броневика?

– Предлагаете устроить выездные испытания? – охнул владелец лавки. – Это стало бы выходом, но если сигналы передатчика перехватят, на нас откроют охоту.

– Подождите! – оборвал я изобретателя, не желая с ходу отметать эту идею. – Вы говорили, что первый аппарат назвали грозоотметчиком, так? Он улавливал разряды атмосферного напряжения, правильно? Разве в такую погоду помех не должно быть чрезвычайно много?

Александр Дьяк соскочил со стула и принялся ходить из угла в угол.

– Действительно, этого я не учел! – решил он некоторое время спустя. – Но шторм долго не продлится. Мы успеем провести второе испытание передатчика до конца дня?

Я кивнул.

– Всенепременно.

– Отлично! – обрадовался владелец лавки. – Просто замечательно!

– Так аппарат поместится в кузов броневика?

– Без всяких сомнений, – подтвердил Дьяк. – Если заменить динамо-машину мощной электрической батареей, получится даже спрятать его в дорожный чемодан. – Изобретатель встрепенулся. – Леопольд Борисович, у вас будет возможность заняться этим прямо сейчас?

– А сколько времени потребуют сборы?

– Четверть часа от силы!

– Хорошо, – решил я. – Приступайте.

Изобретатель взял ящичек с инструментами и позвал меня за собой:

– Понадобится ваша помощь!

Я убрал несессер на верстак и вслед за владельцем лавки спустился в подвал. Александр Дьяк сноровисто отключил от передатчика провода динамо-машины. Сам по себе аппарат оказался не особо велик, но поднять его наверх оказалось задачей нетривиальной. Дабы уберечь хрупкое оборудование от поломки, пришлось сначала переложить передатчик в дорожный чемодан и уже в таком виде втащить его по лестнице.

Но справились. А когда изобретатель прикрутил массивную электрическую батарею, я уже самостоятельно погрузил аппаратуру в кузов грузовика.

– Куда едем? – выбежал вслед за мной под проливной дождь Александр Дьяк, на ходу натягивая дождевик.

– Я еду, не мы.

– Но позвольте, Леопольд Борисович! – возмутился изобретатель. – Как же так?

– Уверяю, я вам все расскажу, – пообещал я, – но вам ехать со мной слишком опасно.

– Вы от меня что-то скрываете!

Я обреченно вздохнул.

– Альберт рассказывал о моем доме? – спросил, заранее зная ответ.

– Он говорил о проклятии, но это ненаучно…

– И тем не менее нечто до сих пор отравляет особняк и прилегающую к нему территорию. Мне оно повредить не способно, вам же там находиться нельзя. Запущу передатчик у себя во дворе, о результатах сообщу.

– Ах вот оно что! – протянул изобретатель. – Понятно, понятно! Что ж, не стану вас отговаривать, на первоначальном этапе это послужит неплохой проверкой надежности аппаратуры. Но умоляю вас – не затягивайте с этим; необходима оценка воздействия электромагнитных колебаний непосредственно на инфернальных созданий.

Я похлопал собеседника по плечу и предупредил:

– Не беспокойтесь, Александр. За этим дело не станет.

– Вы очень обяжете меня, Леопольд Борисович.

Владелец лавки пошел открыть ворота; я уселся за руль, кинул несессер на пассажирское сиденье и запустил пороховой двигатель. Движок на холостом ходу работал как часы; ни наезд на вампира, ни последующий ремонт нисколько ему не повредили. Я на прощанье помахал Александру и тронулся с места.

Дождь лил как из ведра, за пеленой падавшей с неба воды то и дело полыхали ветвистые молнии, но в ненастье были свои преимущества – с улиц пропали и пассажирские экипажи, и телеги, поэтому поездка до Кальварии заняла от силы четверть часа. И немногим меньше я пытался взобраться по раскисшей за последние дни дороге. Колеса буксовали в грязи, массивный броневик страшно рычал и едва полз вверх.

Но доехал.

Бросив самоходную коляску на площадке перед воротами, я отпер калитку, прошел за ограду и распахнул скрипевшие ржавыми петлями створки, освобождая проезд для броневика. Загнал его на территорию имения и бегом бросился закрывать ворота, пока какой-нибудь случайный прохожий не углядел изуродованный сад и многочисленные трупы, от которых мне еще только предстояло избавиться.

Броневик оставил у крыльца и заволок в дом неподъемный чемодан. Прямо в прихожей расстегнул его и подал напряжение на аппарат и привод кодового цилиндра, но запускать в эфир морзянку молитвы не стал, лишь крикнул:

– Я вернулся!

В ответ – тишина.

Памятуя о недавних событиях, я немедленно вытащил из кармана «Цербер», снял его с предохранителя и прислушался. Ничего, только шумел на улице дождь.

Да что опять стряслось?!

Я попятился к входной двери и выглянул во двор. Шлепали по газону и мертвым клумбам цветника крупные капли дождя, лились ручьи из водосточных труб, мокли выложенные в ряд мумии. Тишина и спокойствие. Впрочем, вчера тоже ничего не предвещало беды…

Решив подстраховаться, я добежал до броневика, распахнул дверцу со стороны пассажирского сиденья и чуть не выругался от удивления, наткнувшись на лепрекона. Коротышка в залихватски сдвинутом на затылок цилиндре увлеченно крутил баранку и азартно фырчал, подражая стрекотанию работающего двигателя. На меня он даже не взглянул.

Не стал трогать его и я. Просто вытащил из несессера маузер, дослал патрон и вернулся в дом с оружием на изготовку. Происходящее нравилось все меньше и меньше, а уж когда заметил откинутую крышку ледника, ноги и вовсе словно приросли к полу. Захотелось даже вернуться за гранатами.

Но вместо этого я как завороженный, медленно и осторожно, приблизился к черному зеву подвала, опустился на колени, заглянул в зловещую темень…

Но нет – внизу оказалось довольно светло. Отблески двух керосиновых ламп трепетали на ледяном крошеве, и я сразу разглядел в их неровном сиянии две фигуры, непонятно с какой целью рывшиеся в самом дальнем углу. Судя по многочисленным следам раскопок, все остальные места они уже проверили.

Я так удивился, что на миг даже позабыл о своем извечном страхе подвала.

– Вы что делаете? – крикнул, сбегая по лестнице. – Теодор!

Дворецкий обернулся и с достоинством ответил:

– Ищем клад лепрекона, виконт.

– Да? – опешил я, но сразу махнул рукой. – Отлично, продолжай. А вот к тебе, Елизавета-Мария, у меня серьезный разговор. Идем!

Суккуб, без всякого сомнения, обратила внимание на проскочившие в моем голосе гневные нотки, да и обращение по имени было для нее в новинку, но даже бровью не повела.

– Я помогаю Теодору, если ты не заметил, Лео! – объявила она.

– Быстро наверх! – рявкнул я, не делая больше вида, что все в порядке.

– Что-то случилось, дорогой? – очаровательно улыбнулась девушка. – Ты не нашел дочь главного инспектора?

– Нашел.

– Вот видишь! И это только благодаря моей помощи! Чем же ты так недоволен? Не решился признаться в собственных чувствах или она отвергла твои притязания?

– Послушай!

– О, это так печально! – перебила меня Елизавета-Мария, приложив ладонь ко рту. – Безответная любовь всегда просто разрывает мне сердце!

Выяснять отношения в подвале я не собирался, но сам не заметил, как оказался перед девушкой.

– Послушай, ты! – проорал ей в лицо. – Решила стравить нас с Альбертом? Так ничего не вышло! Мы не стали драться на дуэли!

Елизавета-Мария вздернула носик.

– Право, печально об этом слышать, – крайне двусмысленно заявила она, – но я не сделала ничего предосудительного. Я просто попрощалась с Альбертом и объяснила, почему мы не можем быть вместе.

– Он все понял не так!

– Людям это свойственно, – уела меня суккуб. – Ты, надеюсь, развеял его заблуждения?

От сочившегося ядом голосочка девушки захотелось тотчас подняться наверх и запустить передатчик, но я не был уверен, что электромагнитные волны в полной мере проникнут в подвал, и заставил взять себя в руки.

– Зря ты это сделала!

Елизавета-Мария демонстративно сложила на груди руки и отвернулась от меня к разрывавшему ледяное крошево дворецкому.

– Я не нарушила никаких правил и уговоров, мой милый Лео, – сообщила она. – Если твой друг слишком влюбчив и вспыльчив, то это не моя вина. Ты сам выбираешь себе друзей. Впредь советую быть более осмотрительным.

На провокацию я не поддался и бросаться в драку не стал, а прежде чем сумел подобрать достойный ответ, девушка вдруг окликнула дворецкого:

– Да вот же она!

– Где? – встрепенулся Теодор, растерянно вертя головой из стороны в сторону.

– Вон торчит! – указала Елизавета-Мария на выглядывавшую изо льда рукоять серебряной вилки.

Враз позабыв обо мне, они принялись разгребать крошево и вскоре разрыли носок мужской туфли.

– Оригинальный выбор для клада, – фыркнула девушка и вдруг совершенно натурально ойкнула.

Ботинок был надет на ногу; вилка пришпиливала заиндевелую штанину к лодыжке и уходила в промороженную плоть на всю длину зубцов.

У меня помутилось в глазах. Вдруг в полной мере проявил себя холод, огоньки ламп стали тусклыми и рассеянными, а светлое пятно люка перекрыла чья-то тень.

– Драть! – отчетливо прозвучало с той стороны.

– А вот и коротышка пожаловал! – обрадовалась Елизавета-Мария.

Лепрекон грязно выругался и скрылся из виду. Девушка звонко рассмеялась, Теодор продолжил откапывать покойника. А на меня накатило жуткое ощущение неминуемого несчастья.

Трясясь от нервного озноба, я подошел к дворецкому, намереваясь приказать ему покинуть подвал, но язык словно примерз к небу.

Елизавете-Марии все было нипочем.

– Не ты первый придумал складывать здесь покойников! – рассмеялась она.

Впрочем, даже суккуба проняло, когда дворецкий откопал торс. Живот неизвестного оказался вспорот, и в него беспорядочно напихали столовые приборы: вилки, ложки, ножи – все из серебра.

– Невероятно, – поежилась она.

А Теодор не останавливался; он откопал левую руку с запястьем, пробитым серебряной вилкой насквозь, принялся откидывать ледяное крошево дальше, и вскоре нам открылась еще одна жуткая рана – шею несчастного рассекли от уха до уха, уверенно и глубоко, до белевших в разрезе позвонков.

– Лео, как это понимать? – потормошила меня Елизавета-Мария, но я не шелохнулся, наблюдая за тем, как из-подо льда начинает появляться белое-белое лицо покойника.

– Я знаю его, – прошептал я, когда в глубине памяти ворохнулось полузабытое воспоминание. – Это наш повар!

– Дьявол! – выругалась девушка. – Это все дурно пахнет даже по меркам преисподней!

– Не смешно, – выдавил я вконец онемевшими губами.

Меня укутал нестерпимый холод, он проморозил до костей, навалился непонятным оцепенением. Шорох ледяного крошева наждаком рвал оголенные нервы, тени пугали до полусмерти и пробуждали давно забытые воспоминания. Почудилось вдруг, будто все это уже происходило со мной, словно я вот так уже стоял над мертвым телом, но не в этой жизни, а в другой, которую позабыл столь крепко, что она вовсе перестала существовать вовсе.

«Мне здесь не место», – вдруг понял я, но стоял и смотрел, как Теодор собирает столовое серебро, не гнушаясь засовывать руки в распоротую от середины грудной клетки до паха брюшину мертвеца.

Все наше внимание было приковано к этому жуткому зрелищу, и потому звонкий металлический щелчок на лестнице оказался полной неожиданностью.

– Драть! – выругался лепрекон с гранатой в руке. – Убирайтесь прочь!

– А то что? – оскалилась Елизавета-Мария.

Вместо ответа коротышка кинул вниз выдернутую чеку и начал отсчет:

– Три!

Сбросив оцепенение, я подтолкнул девушку к выходу и рванул за руку Теодора.

– Уходим!

В реальности угроз лепрекона сомневаться не приходилось. Он мог выполнить задуманное, несмотря ни на какие последствия.

– Два! – прозвучало с лестницы.

– Последняя! – простонал Теодор, вырывая вилку из правой руки покойника, и я потащил его на выход.

Мы еще только взбирались по лестнице, когда альбинос выдохнул:

– Драть! – и швырнул гранату, метя в покойника.

Буквально выпихнув дворецкого наверх, я выскочил следом и захлопнул люк. Тотчас грохнул взрыв, но грохнул неожиданно приглушенно, лишь вздрогнул пол под ногами да посыпалась с потолка пыль.

– Где эта сволочь? – оскалилась Елизавета-Мария, а лепрекона уже и след простыл. – Лео, что все это значит? – насела тогда девушка на меня. – Как ваш повар очутился в подвале с распоротой глоткой и брюхом, полным столового серебра?

– Откуда мне знать? Мне было всего пять лет! – возмутился я и окликнул собиравшего рассыпавшиеся вилки и ложки дворецкого: – Теодор, что скажешь?

– Не имею ни малейшего представления, – ответил слуга, не поднимая глаз.

– Ну и семейство! – фыркнула девушка. – У приличных людей – скелеты в шкафу, а вы покойников на леднике храните?

– Какого дьявола вы вообще туда полезли? – потребовал я ответа.

– Теодор позвал искать клад лепрекона.

Меня передернуло из-за накатившего вдруг отвращения, и нестерпимо захотелось сменить тему.

– Ладно, черт с ним, с покойником! Ты околдовала Альберта!

Девушка рассмеялась в лицо.

– Ничего подобного! – заявила она. – Да и нужды не было! Он такая увлекающаяся натура, я просто поразилась! Мне действительно было хорошо с ним. Ты даже не представляешь насколько.

– Я тебе не верю!

– Мой милый Лео, вера – дело сугубо интимное, – язвительно заметила Елизавета-Мария и обернулась к вставшему у нее за спиной дворецкому. – Что-то случилось, Теодор?

– Нет, – спокойно ответил тот, а когда девушка вновь повернулась ко мне, вдруг ухватил ее за голову и одним резким движением свернул шею. Раздался мерзкий хруст позвонков, на пол упало безжизненное тело.

Я в панике попятился и выхватил заткнутый за пояс маузер, но сразу опомнился и взял себя в руки.

– Что ты наделал?! – воскликнул, не понимая, что происходит.

Теодор пожал плечами и спокойно переступил через девушку.

– Иначе это никогда бы не закончилось, – заявил он чужим голосом.

– Ты не Теодор!

– Умный мальчик, – рассмеялось нечто с той стороны, и глаза моего слуги засветились темным, неприятного оттенка огнем.

Я не стал стрелять, я просто сосредоточился, пытаясь представить Теодора окончательно и бесповоротно мертвым, но ничуть в этом не преуспел.

– Неужели ты и в самом деле верил, что этот педант задержался здесь из-за чувства долга? – удивился неупокоенный. – Брось! Дело было в его брате-близнеце. Я связал их души незримой нитью, создал для себя лазейку из ада и цеплялся за нее все эти годы, пока моя душа корчилась в страшных муках, а тело валялось на леднике, нафаршированное серебром! Я не мог пошевелиться, не мог заставить этого болвана отыскать меня, не мог даже увидеть себя, пока твоя подружка не заметила вилку! Но я знал, что рано или поздно освобожусь!

– Кто ты? – спросил я и сразу догадался: – Повар!

– Для тебя я был поваром, – подтвердил выходец из преисподней и вновь шагнул вперед.

Я проворно отступил и вскинул пистолет.

– Смерть его брата оказалась очень некстати, – продолжил повар, – но мне улыбнулась удача. Я освободился и получу свое!

– Что – свое?

– Секрет твоего деда, Эмиля Ри, – растянул неупокоенный губы дворецкого в алчной улыбке. – Зачем еще я бы стал устраиваться в этот дом? Я знал, что разгадка где-то рядом, я искал ее, но допустил маленькую ошибку… – Горящие злым огнем глаза уставились на меня, и пронзительный взгляд продрал до самой печенки. – Съесть твое цыплячье сердце было плохой идеей. Надо было попросту оторвать голову!

Управлявшая дворецким тварь полагала, будто ее прыжок станет для меня сюрпризом, но все это время я держал «Теодора» на прицеле и открыл стрельбу, как только тот подался вперед.

Загрохотали выстрелы, и хоть пули не причинили неупокоенному никакого вреда, только зря продырявили сюртук и сорочку, рывок оказался смазан. Не давая загнать себя в угол, я отпрыгнул в сторону, схватил с пола серебряную вилку, другой рукой вытащил из кармана «Цербер».

– Опять играешь со мной! – рассмеялся чужим голосом «Теодор». – Напомнить, чем все закончилось в прошлый раз?

– Вероятно, ты сдох, – ответил я, отступая к окну.

Тварь опасалась серебра, но моему таланту никак не удавалось ухватить эту искру и разжечь из нее пламя беспредельного ужаса. У меня просто не оставалось на это времени.

– Сдох, – признал неупокоенный, – но захватил с собой всех обитателей этого дома, кроме двух выродков – тебя и твоего отца! Я выпил жизненную силу всех, кто оказался поблизости! И поступал так долгие годы. Не чувствовал лишь твоей подружки. Что с ней не так, мальчик, поведаешь мне, прежде чем умереть?

С Елизаветой-Марией и в самом деле было что-то не так. Девушка ухватила себя обеими руками за голову и с тихим треском развернула ее обратно, словно выправила испорченный вандалами манекен.

Повар, по счастью, ничего не заметил, и я поспешил отвлечь его вопросом, играя на тяге выговориться после долгих лет заточения в ледяной преисподней.

– Скажи лучше, зачем это было нужно?

– Зачем мне секрет оружия, сокрушившего падших? – удивился неупокоенный. – Я уничтожу его, глупый ты человек, и открою дорогу истинным владыкам этого мира!

– Древним богам?

– У великих много имен, – улыбнулся повар, и тут со спины на него накинулась Елизавета-Мария.

Она захлестнула шею неупокоенного петлей, сплетенной из полос заговоренной кожи мавра, затянула, уперлась коленом в поясницу, не давая вывернуться.

Лицо дворецкого в один миг приобрело фиолетово-черный оттенок; он подался назад и припечатал девушку к стене. Та даже не поморщилась.

– Сабля! – крикнула она мне.

Я бросился в гостиную, сорвал со стены саблю деда и метнулся обратно. Ударил с разбега, вкладывая в замах всю силу своего движения, но повар успел вскинуть руку, и клинок засел в предплечье, перерубив мышцы и одну из лучевых костей.

Сильный тычок в лицо сбил меня с ног; я растянулся на полу, а когда неупокоенный изловчился сбросить со спины суккуба, разрядил в него «Цербер». Первые два попадания не причинили никакого вреда, но третья пуля была серебряной, и тело слуги на миг оцепенело, ведь вслед за серебром в его сознание вонзился разожженный моим талантом страх перед этим благородным металлом.

Паралич продлился лишь долю мгновения, но и этого краткого мига хватило Елизавете-Марии, чтобы ухватить саблю, замахнуться и с нечеловеческой силой обрушить на голову Теодора. Отвесно, сверху вниз.

На совесть заточенный клинок полностью разрубил череп и погрузился до середины грудины, тогда девушка натужным движением высвободила его и ударила снова, на этот раз наискось, снося голову с плеч.

Обезглавленное тело, из страшных ран которого не вылилось ни капли крови, на секунду замерло на месте, а потом с шумом растянулось на полу. И сразу перестало ощущаться присутствие выходца из преисподней.

– Лео, крайне унизительно узнавать от посторонних, что ты у человека не первая, – тягуче произнесла Елизавета-Мария. – Какие между нами могут быть секреты?

Прежде чем я успел ответить, содрогнулся дом. Полетели на пол часы и картины, рухнул, едва не придавив меня, буфет, закачались люстры, а по стене гостиной и вовсе побежала широкая трещина. Затем новый, еще более сильный удар проломил пол, и тот встопорщился частоколом выломанных досок.

Елизавета-Мария проворно отскочила от опасного места и ухватилась для надежности за каминную полку, но из дыры вдруг взметнулось лоснящееся слизью щупальце. Оно обвилось вокруг девушки, оглушило ее ударом о шкаф и вышвырнуло на улицу через пролом обрушенной стены.

Я метнулся в коридор; омерзительная конечность демонического создания врезалась в простенок и легко пробила его, словно он был сделан из раскрашенной бумаги. Один из обломков попал в меня и сбил с ног.

Щупальце взметнулось и обрушилось вниз, стремясь расплющить по паркету, промахнулось лишь на пару ладоней и угодило по валявшемуся на полу столовому серебру. Сразу стремительно отдернулось, но уже повалил едкий дым, в один миг гладкая фиолетово-черная кожа набухла десятками сочащихся гноем ожогов.

Особняк сотряс новый удар, пол в гостиной затрещал и выгнулся, демоническое обличье мертвого повара полезло через пролом, выбираясь наружу отвратительной бесформенной тушей. Показалось второе щупальце, разомкнулся зловонный провал пасти.

Но я не отступил. Я знал слабое место этой твари и намеревался дать бой.

Серебро! Я поднял с пола серебряную вилку, массивную, резную, старинной работы, и до боли стиснул ее в кулаке. Демон боялся серебра, а я всегда неплохо ладил с чужими страхами.

В этот момент из прихожей показался лепрекон. Высунув от натуги язык, он втащил в дверь чемодан с передатчиком Александра Дьяка, расстегнул ремни и хрустнул пальцами, намереваясь запустить передачу.

– Не смей! – рявкнул я, не зная, как далеко достают электромагнитные волны. Во мне еще теплилась надежда убить одним выстрелом двух зайцев.

Я отвлекся лишь на миг, но немедленно за свою оплошность поплатился. Одно из щупалец скользнуло в коридор, оплелось вокруг моей лодыжки и потащило в гостиную, прямиком в объятия демона. Резкий рывок не оставил шансов устоять на ногах, я рухнул навзничь, но сразу перевернулся на живот и вцепился свободной рукой в дверной косяк.

Пустое! Хватка потусторонней твари оказалась слишком сильна.

Пальцы начали соскальзывать, тогда я опустился, изогнулся и со всего маху всадил вилку в охватившую ногу щупальце. Серебряные зубцы глубоко вонзились в осклизлую плоть, новый рывок едва не стянул с меня сапог, но боль вынудила демона отдернуть конечность и беспорядочно забить ею по стенам в попытке освободиться от ненавистного металла.

Пользуясь моментом, я поднялся с колен и заполонил весь свой разум мыслями о расплавленном серебре, что очищающим валом польется сейчас в подвал. Талант будто острое копье швырнул этот образ в демоническое создание, и восставший из мертвых повар на несколько секунд замер, ввергнутый в шок ужаснувшей его картиной.

Замешательство не продлилось долго, вскоре разбухшая туша вновь рванулась из подвала, да так, что сотрясся весь дом, но к этому времени с улицы на выручку мне вернулась Елизавета-Мария. Пробираясь по обломкам с растрепанными рыжими кудрями и саблей, она удивительно походила на легендарных северных валькирий, и я дал отмашку лепрекону с некоторой даже долей иррационального сожаления:

– Запускай!

Девушка перерубила метнувшийся к ней отросток; коротышка передвинул рубильник, и я рванул прочь, спеша укрыться в коридоре. Демоническое воплощение повара запульсировало призрачным огнем в такт передаваемым в эфир сигналам Морзе, и сигналы эти болью отозвались у меня в голове:

Короткий-длинный-длинный-короткий…

Электромагнитные импульсы рвали разбухшее тело выходца из преисподней, размывали его, лишали реальности. Оно сотрясалось все сильнее и сильнее, сначала стало полупрозрачным, а потом вдруг исчезло в ослепительном всполохе света. Призрачные голоса взвыли в моей голове ужасающим хором, на миг я просто ослеп из-за разлившегося кругом сияния, а когда очнулся, то почему-то оказался стоящим на коленях в дверях гостиной.

Хоть убейте, не помню, как это произошло.

По дому расходился запах горелой изоляции и крепкого табака, я попытался оглянуться, но шея затекла, словно пробыл в этой неудобной позе не один час. Встать получилось с трудом.

Я осторожно подступил к пролому в полу, глянул в подвал и с облегчением перевел дух, обнаружив внизу один только лед. Демон сгинул без следа, не осталось даже потеков лившейся с него слизи. И что самое главное – больше не ощущалось присутствия заполонявшего дом проклятия. Совсем.

– Драть, хана шарманке! – объявил сидевший на чемодане лепрекон и выкинул окурок самокрутки на пол. – Доигрались…

Я кивнул и вдруг замер, заметив Елизавету-Марию. Вопреки моим чаяниям, электромагнитные колебания не отправили суккуба в ад.

Проклятье!

Но тут Елизавета-Мария отняла от лица залитые кровью ладони, и на меня уставились бельма слепых глаз. Девушка перестала быть сиятельной, потусторонняя сущность покинула ее, и это напугало до полусмерти.

Я создал в голове этот образ, но воплотиться в реальности ему позволила сила суккуба. Теперь же инфернальное создание оказалось изгнано прочь, а Елизавета-Мария не развеялась, она стала обычной девушкой! Демонический шарм больше не окружал ее обольстительным флером, вместо роковой красотки возникла юная женщина, милая и симпатичная. Милая, симпатичная и слепая.

– Что происходит? – произнесла Елизавета-Мария, опровергнув мои предположения о полной потере рассудка. – Что происходит?

Девичий голос прозвучал непривычно беззащитно, словно говорил другой человек, а когда я попытался взять Елизавету-Марию за руку, она вдруг вырвалась и закричала:

– Не прикасайся ко мне!

– Успокойся! – потребовал я, но девушка попятилась, а потом и вовсе убежала по коридору, слепо натыкаясь на мебель.

Преследовать ее я не стал. Просто не знал, как себя теперь вести. Пусть и добился своего, но почему-то не давала покоя совесть.

Лепрекону тоже стало не по себе; он закурил новую самокрутку и озадаченно протянул:

– Драть, ситуация!

Я молча отпихнул коротышку и склонился над аппаратом, нестерпимо вонявшим горелой электрической проводкой. Лепрекон обиженно насупился и отправился бродить по особняку, а мне пришлось извлекать из чемодана оплавленную электрическую батарею; сам передатчик, к моему несказанному облегчению, выглядел неповрежденным.

Возникло желание просто взять и оборвать провода, но вместо этого я разложил нож и аккуратно их обрезал. Провозился дольше, но зато выглядел передатчик теперь куда презентабельнее, нежели раньше, а мне вовсе не хотелось лишний раз расстраивать Александра Дьяка.

Застегнув чемодан, я оттащил его в кузов броневика и поднялся в спальню за «Приключениями Алисы в Стране чудес». Возиться с расшифровкой кода не стал, просто сунул книгу в сумку и задумчиво уставил на карандашный портрет Елизаветы-Марии фон Нальц.

«Я не испытываю к вам никаких чувств, виконт», – болью отозвалось в голове, и в сердцах я смял бумажный лист и выкинул его в мусорное ведро. Немедленно достал, насколько смог расправил и убрал в сумку.

Потом начал собирать вещи.

Возвращаться в этот дом я больше не собирался. Меня колотила от него нервная дрожь.

Я не помнил.

Не помнил того, что случилось в подвале шестнадцать лет назад. И вместе с тем был уверен, что располосованное подобным образом горло видеть уже доводилось. Именно так лепрекон перехватил глотку китайскому костолому. И это обстоятельство пугало еще больше.

Я не помнил и не хотел вспоминать.

Хотел уехать отсюда как можно скорее, но для начала требовалось избавиться от улик. Проклятие больше не защищало особняк, и кто угодно мог проникнуть внутрь и отыскать оружие и мертвецов, а меня вовсе не прельщала перспектива бегать от сыщиков всю оставшуюся жизнь. Черт с ними, с мумиями, требовалось вывезти людей и оружие.

Для начала я загнал броневик в каретный сарай и загрузил в него все ящики, потом отыскал ручной пулемет и покореженную винтовку, забросил их в кузов и перешел в дом.

Через пролом в стене гостиной хлестал дождь, вода стекала через разломанный пол в подвал и понемногу заливала ледяное крошево. Я откинул тяжеленную крышку люка, глянул вниз и невольно поежился. Пусть тьму ледника теперь и рассеивал проникавший через пролом дневной свет, спускаться туда не хотелось. Моя боязнь подвалов никуда не делась.

Пересилив себя, я сбежал по заиндевевшей лестнице и выволок на улицу сначала отставного судью, потом зарезанного лепреконом взломщика и вернулся за мавром. От повара не осталось ни клочка.

Погрузив мертвые тела в кузов броневика, я прошел в дом, и там меня окликнул лепрекон.

– Малыш, ничего не забыл? – показал он заиндевевшую изнутри банку с сердцем павшего.

– Оставь, – махнул я рукой.

Коротышка пожал плечами и выкинул банку за спину. Я заранее поморщился в ожидании звона разбитого стекла, но упавшая в подвал посудина с негромким стуком врезалась в ледяное крошево и уцелела.

Да и черт с ним, с сердцем, даже если бы и разбилась.

Мне было не до него.

Я обежал весь дом, но не отыскал и следа Елизаветы-Марии; девушка словно сквозь землю провалилась. Проверил сад – там ее тоже не оказалось. Тогда постоял немного над могилами отца и матери, пообещал себе когда-нибудь вернуться и забрался в броневик.

Пора было убираться отсюда.

### 4

Шторм накатывал на город, молнии били в железную башню на вершине Кальварии ежеминутно; яркие всполохи слепили глаза, гром заставлял дребезжать стекла самоходного аппарата, а порывы ветра едва не сдували с дороги.

Я не оглянулся ни разу. Просто съехал с холма и погнал броневик мокрыми и неприглядными улицами на Леонардо-да-Винчи-плац. Впрочем, погнал – это громко сказано. Дождь заливал ветровое стекло, и даже с откинутым бронелистом приходилось чуть ли не высовывать голову из кабины, чтобы хоть как-то разбирать дорогу.

По пути остановился на набережной одного из тянувшихся к Ярдену каналов и скинул в воду промороженные насквозь тела, поэтому у Александра Дьяка, когда он помогал мне выгрузить из кузова чемодан с передатчиком, никаких неудобных вопросов не возникло. Изобретатель лишь покачал головой при виде многочисленных ящиков с оружием.

– Надеюсь, Леопольд Борисович, – спросил он уже в доме, – вы не связаны с анархистами? – и сразу замахал руками. – Не обращайте внимания, прошу вас, на мой стариковский юмор! Вам, верно, надо привести себя в порядок. На вас лица нет!

Я решительно отставил на верстак всунутую в руку рюмку с коньяком и посмотрелся в зеркало. На бледном лице выделялся припухший нос, воротник куртки пятнала засохшая кровь.

Когда это меня приложило?

Умывшись, я попросил у изобретателя полотенце, вытер мокрую от дождя голову и уселся за письменный стол с обрывком фотографии и потрепанным томиком «Приключений Алисы в Стране чудес». Начал расшифровывать инструкцию для истребования депозита, попутно отхлебывая горячий крепкий чай вприкуску с сахаром, и Александр Дьяк наконец получил возможность заглянуть в чемодан. Он осмотрел передатчик и с жадным интересом спросил:

– Сработало?!

– В полной мере, – подтвердил я.

– И как?

Я пожал плечами:

– Ровно так же, как и в случае с полтергейстом. Вы гений, Александр.

– Вы мне льстите, Леопольд Борисович.

– Гений! – повторил я. – Но что именно приключилось с электрической батареей, точно не скажу. Перегорела.

– Разберусь, – успокоил меня изобретатель.

Тем временем шифр подошел к концу, я прочитал текст несколько раз, крепко-накрепко запоминая не особо сложную инструкцию, чиркнул зажигалкой и спалил и листок, и обрывок фотографии. Рисковать на ровном месте не собирался.

– Какие у вас планы на ближайшие дни, Леопольд Борисович? – спросил Дьяк, проверяя составные части оборудования. – Мне хотелось бы продолжить наше сотрудничество, но надо заказать кое-какие детали. Перегорела не только батарея.

– Непременно продолжим, – пообещал я, – но сначала мне придется съездить в Цюрих. Не возражаете, если я оставлю броневик на заднем дворе?

– Надолго?

– Как получится, – пожал я плечами, не зная, стоит ли возвращаться вовсе.

Александр Дьяк кивнул, вытер ветошью руки и уселся за стол.

– Тогда я вас еще немного помучаю, Леопольд Борисович, – улыбнулся он, раскрывая амбарную книгу. – Для науки важна каждая деталь!

С четверть часа я расписывал изобретателю подробности случившегося, потом перетащил в кузов броневика заряды для ручной мортиры, снаряженные белым фосфором, – куда они мне теперь? – распрощался со стариком и вышел на улицу.

Немедленно налетел ветер, хлестнул холодным дождем, забрался за ворот куртки, попытался сорвать с головы котелок. Я ссутулился и, опираясь на трость, поспешил к ближайшей ветке паровика. Помимо шторма, из-за которого было прервано всякое сообщение с континентом, незамедлительному отъезду в Швейцарию препятствовало еще и банальное отсутствие денег.

Наличности худо-бедно хватало на оплату парома, но я вовсе не собирался побираться всю дорогу до Цюриха. И с этим мог помочь поверенный.

На мое счастье, из-за дождя движение паровиков не отменили, и большую часть пути удалось проделать в тепле и сухости. И это было просто замечательно: ливень на улице заметно усилился, канализация не справлялась, по дорогам текли бурные ручьи, а молнии сверкали с яростью артиллерийских канонад.

Меж высотных зданий ветер мчался с невероятной силой, едва не сбивая с ног и заставляя пригибаться. Когда поднялся в комнатушку поверенного, вода с меня текла ручьем.

– Виконт? – опешил при моем появлении законник. – Что-то случилось?

– Ужасная погода, – пробормотал я, доставая из несессера согласие покойного графа на мое вступление в права наследования. – Вот, примите все необходимые меры.

Поверенный быстро просмотрел бумаги и поднял на меня круглые от удивления глаза:

– Виконт, как вам это удалось?

– Помог иск, – просто улыбнулся я.

– Я все сделаю, виконт, – пообещал законник и замялся, – но можно не сегодня? Я до сих пор в конторе потому лишь, что боюсь не добраться до дома! Нужных людей сейчас на работе уже не застать!

– Хорошо, – кивнул я. – Тогда завтра. Я свяжусь с вами. Скорее всего, пришлю телеграмму, куда следует перевести первое поступление.

– Все сделаю, виконт! – повторил поверенный.

Я попрощался с ним и вышел в коридор, намереваясь переждать непогоду на Центральном вокзале и при первом же улучшении ситуации отправиться оттуда в порт. О деньгах теперь беспокоиться не приходилось, отчислений из семейного фонда будет вполне достаточно для грядущей поездки в Цюрих. А там все наладится само собой.

Все наладится!

Я так размечтался, что в вестибюле обратил внимание на шагнувшего навстречу человека, лишь когда тот произнес:

– Виконт Крус! А я вас везде разыскиваю!

Вмиг очнувшись, я сунул руку в карман и с опаской уставился на знакомого детектива-сержанта, рыжеусого и желтоглазого.

– С какой целью? – спросил у него.

– Главный инспектор желает вас видеть, – ответил полицейский, стряхивая с фуражки капли дождя. – С какой целю – мне не сообщили.

– Он же собирался домой?

– А он и просит привезти вас к себе домой, – подтвердил детектив-сержант. – Возможно, это как-то связано с его дочерью. Не знаю.

При упоминании Елизаветы-Марии заныло сердце, но я не подал виду, достал из кармана жестянку с леденцами, без всякой спешки закинул один из них в рот и только тогда объявил:

– Отлично! Не будем заставлять главного инспектора ждать.

Мы вышли на улицу, сбежали к подогнанной к самому крыльцу карете и поспешили укрыться в ней от дождя.

– Ну и погода! – покачал головой детектив-сержант, вытирая усы.

Я только кивнул и беседу поддерживать не стал. Мысли были заняты совсем другим. Да, рассчитывать мне было не на что, Елизавета-Мария высказалась на этот счет четко и недвусмысленно, и тем не менее всю дорогу я пребывал в предвкушении новой встречи с ней. Глупо? Чертовски глупо! Но, как известно, надежда умирает последней.

Я надеялся на чудо. Надеялся, пока мы катили по мокрым мостовым. Надеялся, когда петляли по запутанным улочкам Старого города. Надеялся, разглядывая через залитое дождем окошко особняк главного инспектора. И, шагая через двор, я продолжал тешить себя иллюзиями, будто поймал удачу за хвост. От чрезмерно развитого воображения в иных случаях одни лишь проблемы.

Холодным душем окатило в коридоре с задрапированными пестрой тканью стенами. За спиной раздался щелчок взведенного курка, и детектив-сержант без промедления потребовал:

– Стойте, виконт! – в поясницу уперлась оружейная сталь и прозвучала новая команда: – Руки вверх!

Я повиновался, попытался потребовать объяснений, но сыщик не стал ничего объяснять, только приказал:

– Молчите!

Он вынул из моей руки несессер и бросил на пол, затем охлопал карманы и забрал «Цербер». Потом отыскал нож. Детектив-сержант точно знал, что находится у меня в карманах.

– Идите и не оборачивайтесь! – отдал он приказ, отступая на шаг. – Вперед!

И я вновь двинулся по коридору, но теперь уже не питая никаких иллюзий в отношении своего ближайшего будущего. Голову рвали безответные вопросы – какого черта происходит?! – ноги подгибались, сердце едва не выскакивало из груди.

Что задумал главный инспектор? Что наговорила ему обо мне Елизавета-Мария? А если не она, то кто? Мы ведь расстались в отличных отношениях, какая муха его укусила?!

Все оказалось гораздо проще, нежели я только мог вообразить.

В просторном зале для приема гостей меня дожидался не Фридрих фон Нальц, а незнакомый пожилой сиятельный. Точнее – незнакомым было лишь узкое благородное лицо иссушенного долгой жизнью джентльмена; бесцветно-светящиеся глаза главаря налетчиков я узнал с первого взгляда.

Но виду не подал, просто спросил:

– Так понимаю, это не дом главного инспектора?

– Нет, виконт, – ответил сиятельный и указал на стул напротив своего. – Садитесь.

Я повиновался, тогда хозяин дома обратился к доставившему меня сюда детективу-сержанту:

– Как все прошло?

– Объект выехал из дома на известном вам броневике и загнал его на задний двор лавки «Механизмы и раритеты», что на Леонардо-да-Винчи-плац. По пути сбросил в канал три тела. – Сыщик вздохнул и многозначительно произнес: – Одним из них был Мэтью.

– Ох, виконт, – пробормотал сиятельный и отвернулся к залитому дождем окну. – Как же это нехорошо…

Я посмотрел на огромную люстру с электрическими свечами под потолком и хмыкнул:

– В свое оправдание могу сообщить, что ваш Мэтью умер от сердечного приступа.

– В самом деле? – без особого интереса, как мне показалось, уточнил владелец особняка.

– Не вынес разочарования. Так случается, когда исходишь из неверных предпосылок.

Сиятельный покачал головой.

– Какая ирония! – тихонько рассмеялся он. – Сердечный приступ сгубил того, кто сам поспособствовал не одному их десятку!

– Ваша светлость, – напомнил о себе детектив-сержант. – Какие будут распоряжения?

– Виконт, – пристально уставился на меня владелец особняка, и глаза его выцвели до полной прозрачности, – с какой целью вы загнали броневик на задний двор той лавки?

– Потек радиатор, – ответил я почти чистую правду. – Хозяин взялся починить неисправность.

– Вы так ему доверяете?

– Он не из болтливых.

– Как нам получить свою собственность обратно?

Я на миг задумался, сумею ли передать Дьяку зашифрованное послание, потом отбросил эту идею и посоветовал:

– Просто скажите, что я прислал за ним. Проблем не будет.

– В самом деле?

– Ручаюсь.

– Разберись с этим, – приказал сиятельный сыщику и достал из внутреннего кармана домашнего пиджака футляр для сигары. Раскрыл его, извлек вытянутую электрическую лампочку и стиснул пальцами металлический цоколь. – Но прежде чем мы останемся наедине, – произнес он, – позвольте, виконт, продемонстрировать один небольшой фокус.

Лампочка вдруг моргнула и загорелась, и тут же едва ли не столь же ярко засветились бесцветные глаза владельца особняка.

– Когда-то в салонах этот нехитрый трюк обеспечивал мне восхищение дам, – негромко рассмеялся сиятельный, – но поверьте, мой талант способен на большее. Вам точно не понравится ощутить его действие на себе. Это… неприятно.

Старик перевел взгляд на торшер у окна, и скрытая красной тканью лампа сначала налилась ослепительным сиянием, а потом с громким хлопком перегорела.

– Надеюсь, вы обойдетесь без глупостей, виконт?

Я оценил разделявшее нас расстояние и кивнул:

– Обойдусь.

Талант сиятельного произвел на меня впечатление, ведь в памяти еще были свежи воспоминания о том, сколь болезненным может быть удар электрическим током.

Живой генератор, ну надо же!

– Отправляйся за броневиком, – приказал владелец особняка детективу-сержанту, который все еще находился здесь.

– Вы уверены, ваша светлость? – засомневался рыжеусый сыщик, не желая оставлять хозяина наедине со мной.

– Иди!

Детектив-сержант сунул табельный револьвер в кобуру и вышел за дверь. Негромкий перестук его шагов вскоре затих, тогда сиятельный поднялся из кресла и отошел к окну, за которым то и дело сверкали яркие всполохи молний.

– Выпьете чего-нибудь? – спросил он, перекрывая завывания ветра, и голос гулко прокатился по просторному помещению.

– Благодарю, не стоит, – отказался я, гадая, с какой целью меня сюда привезли.

Убить могли и по дороге; проще простого было всадить пару пуль и скинуть тело в реку. Получается, дело в той злополучной шкатулке?

– Вы нисколько на него не похожи, – произнес вдруг хозяин особняка.

– Простите? – не понял я.

– На деда. Вы нисколько на него не похожи, – повторил старик.

– Вы его знали?

– Знал ли я Эмиля? – рассмеялся сиятельный. – Мы были друзьями! Вечно обыгрывал меня в карты, старый плут.

Я нервно поежился и поправил собеседника:

– Ни одного моего деда не звали Эмилем.

– Бросьте, виконт, – махнул рукой владелец особняка, вернулся к креслу и оперся на его высокую спинку. – Впрочем, мы начали не с того. Позвольте представиться: герцог Тальм. Можете звать меня Дунканом.

– Приятно познакомиться, ваша светлость, – произнес я, оценивая шансы выпутаться из этой передряги живым. Прямо скажем – их было немного.

– Оставьте формальности для официальных приемов, – поморщился герцог. – И перестаньте глядеть на меня волком, я не собираюсь вас убивать!

Я передернул плечами.

– После всего случившегося в ваше утверждение верится с трудом.

– Целесообразность! – объявил владелец особняка. – Ничего личного, виконт. Просто так стали звезды. Если вас это утешит, я был против активных действий, но ситуация с самого начала вышла из-под контроля.

– Что же изменилось сейчас?

– Ничего. Фактически я спасаю вам жизнь, виконт. В ваши руки попал документ чрезвычайной важности, очень многие пойдут на все ради него. Скоро они сделают свой ход, и безопасней всего вам находиться именно здесь, в моем обществе.

– Помните, я говорил о неверных предпосылках? – вздохнул я. – Все это – одно большое недоразумение, ваша светлость.

Герцог Тальм пристально уставился на меня и потребовал:

– Объяснитесь!

Я достал из кармана записную книжку покойного сиятельного, открыл ее на нужной странице и поднялся из кресла.

– Вы позволите? – испросив разрешения, подошел к фуршетному столику, выложил на него блокнот и вернулся на свое место. – Полагаю, почерк вам знаком.

Хозяин особняка ознакомился с расшифровкой шифра, вырвал листок, скомкал и в сердцах выкинул на пол. Лицо старика приобрело непонятное выражение, словно в душе его боролись разочарование и облегчение.

– Виконт, вы знаете, что именно мы рассчитывали отыскать? – спросил он.

– Понятия не имею, – легко соврал я.

– Мэтью вам этого не сказал?

– Нет.

– Что ж, – протянул герцог, – тогда наш разговор несколько затянется.

– Мне не нужны ваши тайны! – поспешил уверить я хозяина особняка, но тот даже слушать ничего не стал.

– Сядьте, виконт! – потребовал он, опускаясь в собственное кресло. – От судьбы не уйти! Никому не уйти, виконт, ни вам, ни мне.

– Ваши слова не сулят уверенности в завтрашнем дне.

Сиятельный рассмеялся:

– Виконт, с вами в этом доме не случится ничего плохого. Обещаю. Мы просто поговорим.

– Зачем мне это? Быть может, я не хочу ничего знать?

– А вам так хочется провести остаток жизни в бегах? Рассчитываете добраться до Цюриха? Пустое! Вас загонят и выпотрошат. Эти люди привыкли получать свое.

– Эти люди? – хмыкнул я. – Вы о себе?

– Конвент, – веско произнес старик. – Они думают, вы располагаете нужной им информацией. Не представляю, как вы сможете их в этом разубедить. – Герцог пришел в дурное расположение духа и указал на дверь. – Уходите, вы мне больше не интересны! Уходите, но знайте – до рассвета вам не дожить!

Я не сдвинулся с места.

Герцог Тальм несколько раз шумно вздохнул, потом заложил руки за спину и прошелся по залу.

– Я приказал привести вас сюда, рассчитывая, что вы обладаете нашим секретом. Но Эмиль блефовал! Проклятье! Никто не умел блефовать так, как он! Он всех нас надул! Мы охотились за пустышкой, за его подарком незаконнорожденной дочери! Вы можете уйти, виконт. Я проявляю уважение к памяти вашего деда, но если вам это не нужно – уходите прямо сейчас!

Я покачал головой.

– На улице дождь, а у меня нет с собой зонта.

– Дать вам один из моих?

– Лучше пережду непогоду, – ответил я, подозревая, что любая моя попытка покинуть этот зал обернется еще большими неприятностями.

– Мудрое решение, – произнес старик с непонятным выражением лица. – Но поклянитесь хранить наш разговор в тайне.

– И вы поверите мне на слово?

– Почему нет? – пожал плечами хозяин особняка. – Ведь раскрытие его не сулит вам никакой выгоды, одни только неприятности.

– Хорошо, – пообещал я. – Буду держать язык за зубами.

– Рассчитываю на ваше благоразумие, виконт, – вздохнул герцог Тальм, опускаясь в кресло, и вдруг спросил: – Что вам известно о падших?

– Странный вопрос, – хмыкнул я. – То же, что и всем, полагаю.

– Учитывая воззрения вашего отца, не думаю, что это так, – покачал головой сиятельный. – Вы поразитесь, виконт, сколь мизерны познания обывателей об истории нашего мира. Да и образованная публика зачастую не может похвастаться особой эрудированностью, когда дело касается даже недавнего прошлого. Механисты нацелены в будущее, они не понимают, что грядущего еще не существует, что оно целиком и полностью зависит не только от настоящего, но и от былых времен. Точнее, от оценки их нашим обществом!

Я с тоской поглядел за окно, там дождь лил не переставая, сверкали молнии, сгибались под порывами ветра садовые деревья.

– Так что вам известно о падших? – повторил свой вопрос герцог Тальм.

– Какую из общепринятых точек зрения вам озвучить? – пожал я плечами. – Христиане полагают падших карой небесной, ниспосланной нам за убийство Спасителя. Все прочие считают, что после вознесения Спасителя с креста Создатель оставил этот мир своей заботой, а падшие просто снизошли на землю, дабы навести свои порядки и властвовать.

Сиятельный кивнул, откинулся на спинку кресла и улыбнулся.

– История нашего мира, виконт, написана в эпоху Возрождения и состоит из недомолвок, заблуждений и откровенной лжи. «Ложь во спасение» – так полагали первые механисты. Они уже тогда предвосхищали грядущие перемены и готовили для них почву.

– Во всемирный заговор верится с трудом.

– Никакого заговора не было, просто несколько единомышленников, самых светлых умов того времени, положили начало грандиозной фальсификации. Как я уже говорил, обыватель мало знаком с историей, так было всегда. А падшие… Падшие жгли города, обращали людей в соляные столбы, иссушали реки и моря. Они пугали. И никто не понимал мотивов их действий.

– Кара человечеству за его грехи?

– А как же всепрощение? – парировал старик. – И если это кара, то где божественный размах Всемирного потопа? Все учебники повествуют о притеснениях со стороны падших, и никто из их авторов не способен объяснить, каким образом человечество на протяжении своей истории развивалось и росло. Неужто падшие были не худшими пастырями заблудшего стада?

– Или они просто не совладали с искушением и возжаждали власти?

Герцог Тальм расплылся в довольной улыбке.

– Именно! – подтвердил он. – Пути Всевышнего неисповедимы, после распятия сына он оставил этот мир своей милостью. И лишь его небесное воинство продолжило сдерживать преисподнюю. Они спустились на землю, создали Атлантиду, свой несокрушимый оплот, и вступили в битву с силами зла! Они уничтожали тьму, где только могли до нее дотянуться, но люди не знали, по какой причине посланники неба сжигают тот или иной город. Они не понимали, что там воцарилась тьма, что бесы и ведьмы поработили сознание людей и готовятся распространить свое влияние дальше подобно расползающейся по телу гангрене. Лекарство в этом случае одно – каленое железо! А падшие ничего никому не объясняли, долгие века они никак не вмешивались в жизнь людей, только оберегали их от инфернальных тварей. Христиане не всегда были гонимы ими. Но все меняется, изменились и падшие. Сущность их извратилась, ангелы Господни, защитники человечества, посчитали себя владыками это мира. Никто не назовет точную дату, когда свершилось их грехопадение, но факт остается фактом – они стали падшими.

– Довольно смелая точка зрения, – нейтрально заметил я, напряженно обдумывая услышанное.

– Все начало меняться уже в этом тысячелетии. Чем сильнее падшие проникались жаждой власти, тем меньше уделяли внимания борьбе с выходцами из преисподней. Как свидетельствуют письменные источники того времени, людям просто житья не стало от ведьм и оборотней, вампиров и малефиков. Ситуацию попыталась исправить церковь. Была утверждена инквизиция.

Я невольно улыбнулся.

– Да-да! – кивнул сиятельный. – Инквизиция. Жупел нынешней просвещенной общественности. Пусть и с перегибами, но они начали очищать города и села от пособников зла. Падшие сочли это посягательством на свою власть. Религия попала под запрет, христиане подверглись гонениям еще более сильным, нежели на заре становления церкви. Падшие стали такими, какими мы их помним. Они окончательно сравнялись с выходцами из преисподней и не гнушались заключать с ними сделки. Они продавали людей, словно скот.

– Не понимаю, к чему этот экскурс в историю, – признался я.

Герцог Тальм улыбнулся:

– Падшие стали злом, но только их сила удерживала ад от вторжения в наш мир. Они мешали человечеству, уродовали его, но одновременно оберегали от зла несравненно большего. От гибели.

К этому моменту я уже имел представление, о чем пойдет разговор дальше, но сидел с каменным лицом, никак не проявляя эмоций.

Сиятельный взял с подлокотника электрическую лампочку, которая так и продолжала гореть, перевел взгляд на люстру под потолком и вздохнул.

– Тогда это казалось нам неприемлемым, – вздохнул он некоторое время спустя. – Мы были молоды и жаждали свободы. И мы ее получили. Получили, да…

– Вы имеете в виду восстание? – задал я наводящий вопрос.

– Восстание – лишь верхушка айсберга, – невесело улыбнулся герцог Тальм. – Всего я говорить не вправе, но мы получили оружие против падших. Могущество науки и всеблагого электричества помогло нам низвергнуть ненавистное иго, и мы сохранили наш секрет в тайне. Хотите знать, почему?

– Власть, – предположил я. – Иначе не было никакой возможности удержать провинции в повиновении.

– О да! – улыбнулся сиятельный. – Мы преподали местным царькам урок, лишив их защиты от преисподней! Не прошло и месяца, как они приползли к нам на коленях и признали Климента императором.

Я скрестил на груди руки и спросил:

– Какое отношение эта история имеет к нашей ситуации? И кто эти «мы»?

– Всему свое время, – уверил меня герцог. – Все было просто замечательно, пока здравствовал Климент. Природа наградила его крепким здоровьем, но его единственная дочь умерла при родах внучки, а у той еще в младенческом возрасте врачи обнаружили порок сердца. Это подкосило его, он сгорел от горя в считаные дни. И тогда Эмиль выразил желание занять престол. «Брат наследует брату, что в этом такого?» – сказал он нам.

– Надо понимать, вдовствующая императрица была против?

– Не только она, – помрачнел герцог. – Среди старой гвардии произошел раскол. Некоторые из нас полагали, будто все должно идти своим чередом, другие требовали поддержать Эмиля. Он был одним из нас, императрица – нет. Но единства не было. Решение принять не получалось.

– И тогда дедушка достал из рукава козырного туза…

– Эмиль пошел ва-банк. Он пообещал обнародовать наш секрет, если мы не поддержим его в претензиях на трон. Он угрожал разрушить все, чего мы достигли!

– И вы избавились от него? – догадался я. – Не было никакого африканского гриппа?

– Вовсе нет! – возразил сиятельный. – Мы повиновались ему, ведь он знал все наши самые сокровенные страхи.

– Тогда что пошло не так?

– Кто-то проболтался, должно быть, – пожал плечами владелец особняка. – В том году свирепствовал грипп, внезапные смерти никого не удивляли. Былые соратники Климента умирали целыми семьями. Мы ничего не смогли изменить.

– Почему вас не арестовали?

– Мы не были клубом джентльменов! – рассмеялся герцог. – Мы начинали в такие времена, что за одно лишь дурное слово о властях могли выпотрошить и четвертовать, потом возвратить к жизни, снова выпотрошить и спалить на костре. Мы всегда предпринимали определенные меры предосторожности. Выжили самые предусмотрительные. Те, кого не расслабили долгие годы спокойной жизни.

– Параноики, – заявил я, нисколько не сомневаясь, что только параноики могли следить за родственниками человека, умершего полтора десятка лет назад.

– Мы знали, что Эмиль укрыл документы в надежном месте, мы не могли позволить им попасть не в те руки. Дело уже не во власти, дело в выживании человечества. Только мы не даем аду вырваться на волю, только мы. И мы не становимся моложе. К тому же императрица кое-что знала о нас от своего покойного супруга, она до сих пор выискивает следы нашего общества. Мы не могли рисковать и принимать новых членов. Мы постарели.

– Но что такого знал о вас Эмиль Ри? – напрямую спросил я.

– Мы победили падших с помощью науки, но что придумал один гений, рано или поздно сумеет повторить другой, – медленно и печально произнес герцог, глядя в сторону окна. – Я не силен в технических деталях, все эти электромагнитные волны и частоты для меня – темный лес. У нас остались верные люди в движении «Всеблагого электричества», мы снабжаем их деньгами, они ремонтируют оборудование. Эмиль знал все. Людей, принцип работы, частоту, коды, координаты передатчиков. Если эта информация всплывет, уничтожить сеть не составит никакого труда.

– А попросить защиты у императрицы?

– Никто из нас не становится лучше со временем, – грустно улыбнулся герцог Тальм. – Виктория полагает нас своими врагами, она скорее разрушит все, нежели поверит в наши благие намерения.

– Но зачем? – спросил я. – Зачем вы рассказали мне об этом? Я ничего не знал о ваших делах, так какого черта?

– Думаю, вы имеете право знать, зачем это все.

– Что вы имеете в виду?

Герцог Тальм отвернулся к окну, потом вздохнул:

– Эмиль был моим другом, виконт. Я должен был отговорить его от той авантюры, должен был приложить все усилия, но даже не попытался. Я хотел видеть его на троне, старый дурак! А в итоге все полетело в тартарары. Мы продолжаем жить в своих потомках, виконт. Вы – единственный родственник Эмиля, в какой-то мере вы – это он.

Я перехватил быстрый взгляд собеседника в сторону окна и невольно поежился.

– Позвольте мне выразить сомнение в искренности ваших слов, Дункан.

– Дорогой Леопольд, один только факт, что вы до сих пор живы, подтверждает мою искренность лучше всяких уверений.

Но я не поверил. Я чувствовал отголоски страхов, и мне это категорически не нравилось. Старик чего-то боялся. Он чего-то ждал, и совершенно точно это было не возвращение отправленного за броневиком детектива-сержанта. Да и не слишком-то вязались его слова с электрическим стулом, на котором мне когда-то довелось посидеть.

Я посмотрел на окно, окинул взглядом просторный зал. Богатое убранство его вызывало завистливое уважение, наборный паркет красного дерева был до блеска натерт воском, и вместе с тем ощущалось некое запустение. Балы здесь не проводились очень и очень давно.

Герцог Тальм уловил обуявшие меня сомнения и предложил:

– Вина?

– Не стоит, – отказался я и отправил в рот мятный леденец. Больше ничего говорить не стал.

– Хорошо! – взмахнул рукой хозяин особняка. – Признаю, был откровенен с вами не до конца. Но вы понимаете, какая на моих плечах лежит ответственность? Последние полвека лишь наше общество уберегало человечество от инфернальных созданий! Инженеры из «Всеблагого электричества» просто обслуживают оборудование, меняют износившиеся детали, обеспечивают электроснабжение. Они не знают, для чего это все, и так должно оставаться впредь. До сих пор нас не раскрыли лишь в силу того, что никто из наших врагов не знает, что именно следует искать. Вампиры забились в самые дальние уголки империи, ведьмы выродились в безграмотных травниц, малефики страдают мигренями и способны лишь на самые примитивные заклинания! Удел оборотней – жизнь в глухой провинции, а прочая нечисть не обладает и малой толикой тех сил, которыми обладала прежде! И чем нас вознаградили за это? Нам приходится прятаться не только от ищеек Конвента, но и от полиции и разведки лейб-гвардии! Мы не были готовы к нынешнему кризису, он выбил нас из седла! Поэтому, Леопольд, прошу вас – отнеситесь с пониманием к стариковским причудам.

Я только покачал головой:

– В ваших словах мне видится одно противоречие. Империя велика – не спорю, но как же остальной мир? Кто защищает от сил преисподней их? Ацтеки, Египет, Поднебесная, Персия – как быть с ними?

– Наше оборудование покрывает весь мир, – спокойно ответил владелец особняка. – В пределах империи оно действует сильнее, по мере удаления от наших границ его воздействие ослабевает, но факт остается фактом – мы защищаем все человечество. Все целиком.

– Как благородно!

– Благородство здесь ни при чем, – покачал сиятельный головой. – Это, скорее, побочный эффект. В противном случае император Поднебесной давно бы принес нам вассальную присягу.

– А остальные?

– Виконт, вы, как всегда, зрите в корень! – горько улыбнулся старик. – В Ночь титановых ножей были уничтожены далеко не все падшие. Пусть они и лишились своих сил, но сохранили былое влияние на правителей египтян и ацтеков. Многие жаждут вернуть старые порядки, виконт. Очень многие.

– Конвент?

– Конвент неоднороден. Самые отъявленные мерзавцы объединились ради выживания, но, как только добьются успеха, немедленно перегрызутся между собой. Если мы дадим слабину, прольются реки крови. Нельзя этого допустить! Никак нельзя!

– Почему я здесь, Дункан? – вновь спросил я, хоть и опасался услышать откровенный ответ.

Герцог Тальм поднялся из кресла и отошел к окну. На улице бушевала буря, дождь лил стеной, сверкали молнии.

– Стечение обстоятельств, и не более того, – объявил он наконец. – Все мы – игрушки в руках судьбы.

– Звучит зловеще.

– Так и есть, – подтвердил владелец особняка. – Вы бы не пережили эту ночь, виконт. При всей вашей удаче вам это было не суждено.

– Что вы имеете в виду?

– Защита от сил зла построена на электромагнитном излучении, – сообщил герцог, – но иногда от нее бывает мало толку. Посмотрите за окно, виконт! Гроза! Разряды молний создают помехи, оборудование отключается из-за перегрузок, рвутся провода, пропадает электричество. В такую погоду малефики не стеснены в средствах, им ничего не стоит послать по следам жертвы адских гончих или Дикую охоту. Вам не укрыться от этих дьявольских созданий.

– И вы привезли меня в свой дом…

– На самом деле это дом одного из моих усопших друзей, – улыбнулся герцог Тальм. – Ничто не связывает его со мной.

– Это ясности нисколько не добавляет.

– За вами отправят демона, но я смогу остановить его. Сама судьба свела нас вместе.

У меня по спине побежали колючие мурашки, столь торжественно прозвучал в пустом зале голос герцога.

– А если вы не справитесь? – спросил я.

– Тогда все закончится здесь и сейчас, – беспечно ответил Дункан.

– Вы полагали, будто у меня бумаги Эмиля. Теперь вы знаете, что это не так. Какой смысл рисковать?

– Дело не только в вас, виконт. Конвенту следует преподать урок. Надо вырвать этим мерзавцам ядовитые клыки, пока еще есть такая возможность. Сегодня они не ожидают западни, они уверены в успехе, тем страшнее окажется для них поражение. Мы получим передышку и распорядимся этим временем с толком.

– Вы так уверены в собственных силах?

– Не впервой. К тому же лучше умереть в схватке, чем доживать век, наблюдая, как все разваливается на куски. Сегодня еще можно что-то исправить, завтра такой возможности уже не будет.

Я молча кивнул, заподозрив, что все объясняется желанием герцога умереть в бою. Старик не выглядел человеком, способным уложить на обе лопатки демона.

Сиятельный уловил мои сомнения, отвернулся от окна и с беспечной улыбкой заявил:

– Выше нос, виконт! У старого картежника всегда припасен туз в рукаве. Я буду готов, когда явится выходец из преисподней!

– Вы способны почувствовать приближение демона?

– Это проще, чем вы думаете, – беспечно отмахнулся герцог Тальм и указал на люстру, заливавшую ярким сиянием весь зал. – Видите?

Свет электрических свечей какое-то время уже был неровным и дрожащим.

– Перепады напряжения, – предположил я.

– Демоны и электричество плохо сочетаются друг с другом, – рассмеялся старик. – Там, где есть один, не остается места для другого.

– Неубедительно.

– Уж поверьте моему опыту.

В этот момент с шумом распахнулась дверь за моей спиной, и я едва не подпрыгнул в кресле от неожиданности.

– Спокойствие, виконт! – попросил сиятельный и уточнил у прошедшего в зал детектива-сержанта: – Что с броневиком?

– Забрал, ваша светлость, – сообщил сыщик, с дождевика которого на паркетный пол натекла целая лужа воды.

Я оглянулся и уточнил:

– А хозяин лавки?

Детектив-сержант взглянул на герцога и лишь после утвердительного кивка хозяина ответил:

– Дверь никто не открыл, пришлось взламывать калитку.

– Никто ничего не заметил?

– В такую погоду? – усмехнулся сыщик, вытер рыжие усы и посмотрел на люстру. – Началось?

– Скоро, – подтвердил герцог.

– Вам не пора готовиться?

– Сейчас пойду.

Электрические свечи в люстре мигали все сильнее, свет их сделался тусклым и разреженным, по углам сгустились тени. Стало неуютно, и возникло желание поскорее убраться отсюда. Быть наживкой для демона мне нисколько не хотелось.

Неожиданно часть ламп погасла, а остальные засияли в разы сильнее, налились нестерпимым светом и с тихими хлопками начали перегорать одна за другой. Пара секунд – и зал погрузился в темноту, гореть продолжала лишь лампочка на фуршетном столе; талант сиятельного от перепадов напряжения нисколько не зависел.

Я привстал из кресла, решая, не стоит ли под прикрытием темноты унести отсюда ноги, но тут в полумраке сверкнул отблеск оружейной стали.

– На место! – потребовал детектив-сержант, взяв меня на прицел табельного револьвера.

– Спокойствие, виконт! – негромко рассмеялся герцог Тальм, и сразу налились неестественно белым светом электрические свечи в люстре; те, что погасли, не перегорев.

Я невольно охнул и прикрыл ладонью глаза.

– Вынужден оставить вас, виконт. Дела. Рад был знакомству, – чопорно раскланялся со мной герцог Тальм и покинул зал. – Прощайте!

### 5

Герцог оставил за собой последнее слово, и слово это не понравилось мне категорически. Но что я мог поделать? Ничего. Лишь сидеть и ждать, чем завершится эта безумная история.

Детектив-сержант расстегнул дождевик, уселся в кресло и устроил руку с револьвером на широком подлокотнике, направив ствол оружия мне в грудь.

– Разве в этом есть необходимость? – поморщился я. – Мы теперь ведь в одной лодке, так? Делаем общее дело!

– Помолчите! – потребовал сыщик; его желтые глаза смотрели на редкость недобро.

– Нервничаете?

– Он справится.

– А если нет?

– Мы умрем.

– Меня такой исход не устраивает.

По лицу сыщика скользнула презрительная гримаса.

– Для вас в любом случае ничего не изменится, – сообщил детектив-сержант. – Герцог сентиментален, но не впал в старческий маразм. Вы представляете угрозу. От угроз избавляются.

– Герцог приказал застрелить меня?

Сыщик промолчал, но ствол револьвера говорил красноречивей любых слов.

Я откинулся на спинку кресла и замолчал. Мы сидели и смотрели друг на друга, подобно двум карточным игрокам решая, кто блефует, а кому пришли действительно хорошие карты.

Получил рыжеусый приказ застрелить меня или пытается спровоцировать на необдуманные действия? И если он полагает меня угрозой, то не выстрелит ли в любом случае?

Ситуация пугала свой неопределенностью, но я истерик закатывать не стал, спокойно закинул ногу на ногу и поинтересовался:

– Старший инспектор Моран в последнее время не проявлял к вам повышенного интереса?

На миг невозмутимость сыщика дала трещину, но прежде чем мне удалось ухватиться за его внезапный страх и распалить своим талантом сиятельного, детектив-сержант уже взял себя в руки.

Он беспечно улыбнулся и покачал головой.

– Нет, – но от вопроса не удержался: – А должен был?

– Вам виднее, – пожал я плечами. – Когда вы копировали служебные документы, вы ведь отдавали себе отчет, сколько еще людей имеют к ним доступ.

Сыщик рассмеялся:

– Хорошая попытка, виконт, но я знаю о вашем таланте. Вам меня не напугать.

Умерший от сердечного приступа Уильям Мэтью полагал ровно так же, но я не стал напоминать о нем собеседнику и монотонным голосом принялся перечислять:

– Копия отчета экспертов о содержимом банковской ячейки графини; я забрал ее у старика на складе. Фотокопия обрывка карточки, изъятого у меня, фотокопия обрывка карточки из вещей дяди; их позаимствовал у известного вам Мэтью. Одно к одному, детектив-сержант. Одно к одному.

– Вы хотите сказать, что сообщили об этом Морану?

– Незамедлительно.

Сыщик вскочил на ноги и в гневе выкрикнул:

– Вы лжете!

– Зачем мне делать это? – спокойно улыбнулся я. – Я просто предлагаю поразмыслить о последствиях и не совершать необдуманных поступков. Мы еще можем уладить все полюбовно.

– А почему бы мне не застрелить тебя прямо сейчас?! – разволновался детектив-сержант, вновь направляя на меня табельный револьвер.

– И что это изменит? Ничего. А вот я могу соврать старшему инспектору, что все выдумал ради вашего очернения. Он не лучшего мнения обо мне. Он поверит.

– Черта с два! – прорычал сыщик, и тут за спиной у него распахнулась дверь. Детектив-сержант обернулся и резко вскинул револьвер, тотчас негромко хлопнуло-лязгнуло и в лицо мне плеснуло кровью.

Сыщик с простреленной головой замертво свалился на пол, и я молча поднял руки, не желая разделить его судьбу.

– Отрадно слышать, что вы не заблуждаетесь касательно моего отношения к собственной персоне, – произнес Бастиан Моран, продолжая удерживать меня на прицеле двуствольного ружья с пузатой ствольной коробкой и рукоятью снизу, наподобие ворота у старинного арбалета. Стреляло оно, к слову сказать, совершенно бесшумно.

Старший инспектор посторонился, и в зал начали забегать вооруженные до зубов полицейские в стальных шлемах и кирасах. Они быстро рассредоточились по помещению, тогда Бастиан Моран приблизился и спросил:

– Где остальные?

– А кого… – пролепетал я, безмерно ошеломленный неожиданным поворотом событий. – Кого вы вообще рассчитывали здесь застать, старший инспектор?

Бастиан Моран в удивлении заломил крутую бровь и многозначительно произнес:

– Мы прибыли на задержание банды, ответственной за нападение на Банкирский дом Витштейна. Но если вас не похищали и вы находитесь здесь по доброй воле…

– Похищали-похищали! – немедленно уверил я собеседника. – Я нахожусь здесь против своей воли. Детектив-сержант сообщил, что меня желает видеть главный инспектор.

– И вас ничего не насторожило?

– Можно подумать, мне доводилось бывать у главного инспектора дома! – фыркнул я и провел по лицу ладонью; пальцы оказались перепачканы чужой кровью. – И вы не могли бы перестать тыкать в меня этой штукой, чем бы она ни являлась.

Бастиан Моран протянул носовой платок и сообщил:

– Это духовое ружье. Незаменимая вещь для бесшумной работы.

Я привел лицо в порядок и вернул платок, но старший инспектор только брезгливо поморщился.

– Выбросьте! – приказал он.

– Дорогой…

– Виконт! – потерял терпение представитель Третьего департамента. – Отвечайте немедленно, где остальные!

– Понятия не имею, – сознался я. – Здесь был пожилой сиятельный, он представился как герцог Тальм, еще был кучер, но в доме я его не видел.

Старший инспектор оглядел полицейских, которые рассредоточились по залу, заняв позиции у дверей и окон, несколько раз с натугой оттянул рычаг духового ружья, затем отвел болтовой затвор и вложил в ствол удлиненную револьверную пулю.

– Я рассчитывал получить от вас более полезную информацию, – проворчал он, а стоило только мне потянуться за оружием застреленного сыщика, приказал: – Оставьте!

– Но почему?

– Оставьте или прикажу заковать вас в наручники!

– Как скажете, – отступил я от тела детектива-сержанта. – Вы зашли через парадный вход?

– Да.

– Меня провели с заднего двора, и в ту же сторону ушел герцог.

– Держитесь за мной! – приказал Бастиан Моран и указал полицейским на второй выход. – Не шумим! – напомнил пробегавшим мимо бойцам.

Под стук тяжелых ботинок вооруженные помповыми дробовиками и самозарядными карабинами констебли выстроились вдоль стены в ожидании команды выдвигаться вглубь особняка. Один из крепких парней даже тащил на плече ручной пулемет Мадсена; у всех без исключения болтались подсумки с гранатами. Старший инспектор учел прошлые ошибки и не собирался позволять налетчикам подавить его отряд огневой мощью.

Я оглянулся на тело детектива-сержанта и не удержался от не совсем уместного сейчас вопроса:

– Где вы выучились так стрелять?

– В армии, – ответил Бастиан Моран, изрядно меня этим озадачив.

Утонченная внешность с суровыми армейскими буднями нисколько не сочеталась.

Больше на меня отвлекаться старший инспектор не стал и приказал выдвигаться:

– Вперед!

Полицейские выбежали в коридор и вновь быстро рассредоточились вдоль стен, дабы не перекрывать остальным линию стрельбы. Но стрелять оказалось не в кого, и отряд медленно двинулся дальше. Освещение в особняке отключилось, и дорогу нам освещали лишь лучи переносных фонарей.

– Вы переиграли меня с гипнотизером, – припомнил вдруг Бастиан Моран. – Арестовал его я, но чистосердечное признание преподнесли главному инспектору вы.

– А что вам стоило отправиться в цирк вместе со мной?

– Я выставлю вам счет за испорченный костюм.

– Как будет угодно.

На пересечении двух коридоров полицейские остановились, и я подсказал:

– Впереди будет выход на задний двор.

Усатый сержант осветил лестницу и спросил:

– Что наверху?

– Понятия не имею, – вполголоса ответил я, не желая шуметь.

Сердце было не на месте, из головы не шли слова герцога о том, что в скором времени сюда по мою душу пожалует самый настоящий демон. Теперь у меня нет чудесного передатчика электромагнитных колебаний, оружия – и того нет.

– Что делать, старший инспектор? – уточнил сержант.

– Идем на задний двор, – решил Бастиан.

Полицейские поспешили по коридору, а я нагнал старшего инспектора и тихонько прошептал:

– Герцог полагал, что сюда может явиться демон. Предлагаю вызвать подкрепление.

– Бабьи сказки, – отмахнулся представитель Третьего департамента и слушать ничего не став.

Неожиданно послышался приглушенный шум, пара глухих ударов, и констебли приволокли к нам мужчину средних лет со скованными за спиной руками и кляпом во рту.

– Сидел в лакейской, – сообщил сержант, ухватился за длинные волосы и задрал голову, демонстрируя мне лицо задержанного.

Освещенная ярким светом электрического фонаря физиономия оказалась знакомой.

– Кучер, – сообщил я.

– Отлично! – обрадовался Бастиан Моран. – Продолжаем движение по первому этажу в сторону заднего двора! На улицу не выходить!

Проверяя все попадавшиеся по пути комнаты, мы двинулись дальше, и вскоре галерея привела нас в заброшенный ботанический сад с засохшими растениями, но полностью сохранившимся остеклением. Одной стороной он выходил во внутренний дворик, окруженный мрачными стенами особняка; проехать внутрь можно было лишь через перегороженную воротами арку.

В дальнем углу двора под навесом горели электрические лампы, через стеклянную стену мы отчетливо видели суетившиеся там фигуры людей, и старший инспектор немедленно приказал:

– Выключить фонари!

Но поздно – кто-то из местных обитателей заметил подозрительный отблеск на стекле оранжереи и ткнул в нашу сторону рукой.

– Не стрелять! – прошипел взбешенный этой оплошностью Моран. – Занять позиции и ожидать дальнейших распоряжений!

Полицейские быстро разбежались по ботаническому саду и засели за бочками с засохшими растениями, но ничего хорошего ожидание не принесло. Бдительный дозорный побежал через двор с винтовкой наперевес, остальные принялись разбирать оружие, а у меня никак не получалось разглядеть металлическую статую, вокруг которой они до того хлопотали. Чудилось в ней нечто знакомое…

И тут дозорный замер как вкопанный и вскинул винтовку. Целился он прямо в меня, и каким-то наитием я понял – именно меня он неведомым чудом и разглядел.

Неведомым чудом? Болван! Да он же заметил отсвет глаз!

Я немедленно юркнул за кадку с землей, миг спустя хлопнул выстрел, осыпалось разбитое пулей стекло, вздрогнула принявшая на себя попадание бочка.

Слаженный залп полудюжины стволов снес дозорного с ног, и не успело еще его изрешеченное пулями тело рухнуть на залитую дождем землю, как разбежавшиеся по всему двору злоумышленники открыли ответный огонь. Стеклянными водопадами посыпались сверху выбитые окна, шальные пули свистели над головой, срубали засохшие деревца и впустую клевали каменную стену у меня за спиной.

Полицейские превосходили бандитов не только численностью, но и выучкой, у них не было недостатка в патронах, а каменные клумбы и кадки с землей предоставляли несравненно лучшее укрытие, нежели остовы полусгнивших карет, поэтому перестрелка пошла на убыль, толком не успев начаться. Троих грабителей подстрелили в первую же минуту, а остальных прижали к земле, не давая выглянуть из своих ненадежных убежищ. Только одному удалось забежать в дом, и теперь бандит беспокоил нас стрельбой из окна первого этажа.

Один из констеблей поспешно насадил на ствол карабина гранату, зарядил холостой патрон и уверенным выстрелом отправил снаряд через весь двор. Хлопнул взрыв, стрельба смолкла.

– Теперь не уйдут! – расплылся в довольной улыбке Бастиан Моран и крикнул: – Особняк окружен! Сдавайтесь! Бросайте оружие и выходите с поднятыми руками!

Но тут шевельнулась металлическая статуя под навесом.

Огромная, никак не меньше трех метров в высоту, человекоподобная фигура с громким лязгом выпрямилась, и на плечах у нее засияла ослепительным блеском пара прожекторов.

– Что за дьявольщина? – выдохнул кто-то из констеблей, и я был согласен с ним целиком и полностью.

Действительно – дьявольщина. Статуя походила на увеличенный в размерах рыцарский доспех, но ни один человек не смог бы передвигаться, навьючив на себя подобную гору железа. Стальные листы прикрывали фигуру со всех сторон, в круглом шлеме чернели прорези смотровых щелей, руки оканчивались культями. Из одной торчали два электрода, на другой громоздилась оплетенная медными проводами конструкция; судя по солидному стволу и убегающему за спину шлейфу, это была пулеметная установка.

Бронированная фигура мягко тронулась с места, и до меня донеслось надсадное жужжание электроприводов. Но – проклятье! – ни один генератор, способный поместиться внутри, не мог вырабатывать необходимую для движения энергию!

И тут я понял! В доспехи облачился герцог Тальм!

Лучи прожекторов на плечах фигуры скользнули по разгромленному ботаническому саду, и у полицейских не выдержали нервы. Захлопали выстрелы, с искрами отрикошетили от прикрывавшего грудину механического создания стального листа пули, тогда фигура словно очнулась. Она повела закрепленным на руке пулеметом и совершенно бесшумно выпустила по нам длинную очередь.

Тяжелые пули насквозь прошивали декоративные клумбы, горшки и кадки, во все стороны полетели керамические осколки и щепки, лицо запорошило землей. Кто-то закричал от боли, по каменной стене за нами словно металлической гребенкой протянули.

Щелк-щелк-щелк!

Один из констеблей выскочил из своего укрытия и метнул во двор ручную гранату, сразу поймал грудью две или три пули и рухнул обратно, а стальной монстр даже не покачнулся, хоть взрыв грянул прямо у него под ногами. Более того, между электродов на левой руке зазмеились тонкие оранжевые нити электрических разрядов.

– Отступаем в дом! – крикнул Бастиан Моран. – Прикройте!

Оставшиеся в строю констебли открыли шквальный огонь, железная фигура огрызалась короткими расчетливыми очередями, и первый бросившийся к дверям полицейский оказался распорот одной из них едва ли не надвое.

– Фонари! – приказал старший инспектор, пробираясь к выходу под прикрытием длинной клумбы. Я пополз следом.

Констебли принялись обстреливать слепившие нас прожектора, и почти сразу хлопнул разбитым стеклом один, а затем погас и другой – и вновь во дворе воцарилась темнота. Стальной монстр продолжил обстреливать ботанический сад, но теперь огонь им велся исключительно наугад, в ответ на редкие вспышки выстрелов прикрывавших отступление бойцов.

– Бегом! – крикнул Бастиан Моран.

Я задержался лишь на миг, чтобы забрать дробовик и подсумок убитого констебля, и заскочил в дом. Полицейские рассредоточились вдоль окон и принялись обстреливать железного болвана с новой силой. Теперь, когда от пуль их прикрыли толстые каменные силы, к ним вновь вернулось спокойствие духа.

– Не высовываться! – приказал старший инспектор и взглянул на светившиеся фосфором стрелки карманных часов. – Надо продержаться еще пару минут!

Я перебрался к нему и показал подобранную с пола пулю полутора сантиметров в диаметре и не менее четырех в длину. Судя по внешнему виду, оболочка была изготовлена из титана, внутри же обнаружился железный сердечник.

– Пушка Гаусса, – подсказал Бастиан Моран. – Сейчас закончится заряд электрической банки, и мы возьмем его голыми руками!

Возразить я не успел – с диким скрежетом слетели с петель ворота, и во двор вкатился протаранивший их полицейский броневик неизвестной мне конструкции. Трехосный, с натянутыми на пары задних колес гусеницами и нелепой башенкой наверху. Впрочем, торчащий наружу пушечный ствол внушал уважение одним только своим калибром.

Пушка начала наводиться на облаченного в стальной доспех герцога Тальма, и вдруг разом перегорели все фонари. Небо раскололось, и на броневик рухнул сгусток тьмы. Огромный крылатый демон расплющил самоходный экипаж, вмял его в землю, небрежным движением огромной лапищи оторвал башню и швырнул в герцога.

Казалось, его движениям вторило само пространство, а ночь облегала призрачным плащом, и у меня чуть сердце от испуга не остановилось. Но сиятельный не сплоховал; он легко уклонился и открыл ответный огонь из пушки Гаусса. Покрытые титаном снаряды стеганули противника смертоносной плетью, повсюду, словно клочья тьмы, полетели черные перья из демонических крыл и брызги ничуть не менее черной крови.

Инфернальное создание бросилось в атаку, и тогда полыхнула электрическим разрядом свободная рука стального болвана. Ослепительная дуга угодила в демона и отшвырнула его прочь.

– Дьявольщина… – просипел кто-то из полицейских.

Герцог поспешил добить поверженного противника, но тот легко вскочил с земли и прыгнул на стену дома. Здание сотряс мощный удар, рухнула сбитая взмахом крыла колонна, а потом демон швырнул в железную фигуру мраморную статую Атланта и сам прыгнул следом, нанося сокрушительный удар сцепленными руками.

Атлант рухнул в грязь и разлетелся на части, герцог блокировал удар свободной рукой, упер ствол в грудь демона и прошил его насквозь очередью в пару десятков снарядов.

Они сцепились, а в разбитое окно галереи вдруг заскочила тварь из кошмарных снов и враз откусила пол-лица у зазевавшегося констебля. Я вскинул ружье и выстрелом вышиб адскую гончую обратно на улицу, но к нам уже рвались все новые и новые порождения преисподней.

– Отступаем! – скомандовал Бастиан Моран, впустую разрядив в одну из тварей свое духовое ружье, и достал странного вида пистолет с рукоятью, посаженной под острым углом к цилиндрической стольной коробке.

Все бросились в коридор, и я неожиданно для себя оказался замыкающим. Не растерялся, выхватил из подсумка ручную гранату и, сорвав чеку, бросил ее на пол, а сам выскочил за дверь.

Грохнуло, взвыло, дверь сорвало с петель, но я уже мчался вслед за остальными. Из бокового прохода наперерез бросилась очередная адская гончая, я выстрелил на бегу, метя в багряный отсвет глаз. Картечь сбила инфернальное создание с ног, мне удалось проскочить мимо и припустить вдогонку за полицейскими.

Покатилась по полу последняя граната, я свернул за угол и едва не влетел во всеобщую свалку. Порождения преисподней перехватили отряд в одном из холлов, и там разразилась настоящая бойня. Гремели выстрелы, констебли стреляли из всех стволов и прорывались на выход, но инфернальных тварей было слишком много, а обычные патроны не могли унять их надолго, тем более – убить.

Я подскочил к Бастиану Морану и рванул его обратно.

– За мной!

Посеченные взрывом гранаты адские гончие пока еще не представляли никакой угрозы, но от галереи с леденящим душу воем уже неслись новые твари, и мы рванули со всех ног по боковому коридору.

– На задний двор! – крикнул я, лишь чудом ориентируясь в непроглядной тьме пустого дома.

Старший инспектор нагнал меня, я тоже поднажал и даже успел всунуть в подствольный магазин винчестера еще один патрон двенадцатого калибра, когда с грохотом распахнулась дверь и с улицы навстречу нам ворвалась лишь отдаленно напоминавшая собаку тварь с непропорционально огромной лобастой головой.

Я пальнул прямо в разинутую пасть, споткнулся о рухнувшую под ноги тушу и покатился по полу. Сразу перевернулся на спину и успел выставить перед собой руки с перехваченным за ствол и приклад винчестером за миг до того, как на моей глотке сомкнулись страшенные клыки с мизинец длиной.

Зубы адской гончей легко смяли закаленную оружейную сталь, но не перекусили ствольную коробку, а потом вернулся Бастиан Моран. Он приставил к голове инфернальной твари ствол своего пистолета и вышиб ей мозги.

– Быстрее! – Старший инспектор рывком вздернул меня на ноги, и мы выскочили на улицу.

Под жуткий вой и грохот затихающей перестрелки рванули через задний двор к пригнанному сюда детективом-сержантом моему броневику. Одно из адских созданий попыталось перехватить нас на открытом месте, но старший инспектор и в самом деле оказался отличным стрелком: на бегу, в кромешной темноте и под дождем он всадил пулю точно между полыхавшими алым пламенем глазами.

Похоже, у хозяина дьявольской своры сейчас все силы уходили на противоборство с герцогом, и материальные воплощения демонических псов получились не слишком проработанными, реальность им придавала одна лишь беспредельная злоба погибших душ. Их надолго выводили из строя даже обычные пули.

– За руль! – крикнул я, нагоняя Бастиана Морана.

Тот распахнул дверь и забрался на водительское место, а я откинул задний борт, заполз в кузов и без сил развалился среди многочисленных ящиков; легкие горели огнем, руки и ноги отказывались повиноваться.

Пороховой двигатель захлопал, самоходный экипаж затрясся в такт ему и начал разворачиваться к воротам. Поздно – окна особняка взорвались стеклом, и вслед за нами устремилась взявшая след призрачная стая.

Я поднялся с ящиков, броневик неожиданно резко ускорился, и сильный толчок опрокинул меня на спину. Колеса подскочили на выбитых воротах, я вновь едва не упал, перебрался за гатлинг, подал напряжение на привод ствольного блока и – о чудо! – электрическая банка оказалась не разряжена подчистую; ротор загудел, мало-помалу набирая скорость.

Адские гончие уже неслись через двор, но я не спешил открывать огонь и, несмотря на постоянные толчки и рывки, упорно ловил сеткой прицела створ выбитых ворот. И лишь когда инфернальные твари хлынули на улицу, утопил гашетку. Гатлинг затрясся, извергая из своего нутра свинцовый ливень, и свору словно серпом срезало. Дальше оставалось лишь выцеливать и добивать самых упорных, по возможности экономя патроны, уже подходившие к концу.

Так мы и мчались по пустынной дороге, постепенно отрываясь от гончих и время от времени огрызаясь огнем. А потом нас нагнал оглушительный грохот.

Нагнал, стремительно умчался дальше и тотчас вернулся отраженным от домов эхом. Над особняком поднялся высоченный огненный гриб, но долго гадать, кто вышел из схватки победителем, не пришлось: в следующий миг на темном фоне затянутого тучами неба проявилось пятно несравненно более темное. Демон распахнул свои черные крылья и ринулся в погоню.

В ужасе я вывалился из-за пулемета, перебрался к зарешеченному окошку между кузовом и кабиной и заорал:

– Демон! Он летит за нами! Гони!

Бастиан Моран выругался и прибавил газу; цепляясь за ручку, я высунулся из кузова, но проклятое отродье уже скрылось среди низких облаков.

– Бастиан! Куда мы едем?

– К лекторию «Всеблагого электричества»! – отозвался старший инспектор, напряженно крутя баранку. На залитых дождем мостовых броневик то и дело заносило, но Моран каким-то чудом умудрялся удерживать его на проезжей части и гнал, не снижая скорости. Не иначе, сказывался армейский опыт.

Весь город был погружен во мрак; не горели ни газовые фонари, ни электрические лампы, лишь разрывали темень ночи всполохи частых молний, но, когда мы промчались мимо императорского театра, впереди сквозь пелену дождя начало пробиваться белое сияние.

Лекторий «Всеблагого электричества» возвышался посреди площади подобно древней цитадели, окна его были озарены ярким светом, а медные шары на мачтах, венчавших гигантскую катушку Николы Теслы, то и дело окутывались полупрозрачными всполохами электрических разрядов.

Там ждало спасение, но броневик еще только подъезжал к площади, когда с неба спикировала черная тень. Во все стороны разлетелись выбитые страшным ударом из мостовой булыжники, соседние дома содрогнулись, а лекторий просел, словно вызванное демоном сотрясение привело к обрушению обширных подвалов. Свет в высоких окнах мигнул и погас.

– Дьявол! – возопил Бастиан Моран, резко выворачивая руль.

Мелькнуло в свете фар истерзанное в схватке со стальным противником тело демонического создания, а потом я полетел на пол, пороховой двигатель взревел, и броневик понесся прочь.

Демон собрался с силами, распахнул крылья и взмыл в воздух, но как-то неуверенно и тяжело. Оставалось загадкой, промахнулся он намеренно или нет, но второй раз явно намеревался действовать наверняка – высоту не набирал и несся над самыми крышами домов, все увеличивая и увеличивая скорость.

– Гони! – крикнул я старшему инспектору, а сам уселся за гатлинг и расстрелял по преследователю остаток пулеметной ленты, но без всякого успеха.

Проклятье! Почему его не остановили титановые пули герцога?!

Вопрос этот недолго занимал меня, я распахнул ящик с уже выручившей меня один раз пусковой трубой и заколотил по перегородке между кузовом и кабиной.

– Моран! – рявкнул, перекрывая грохотанье двигателя. – Гони на Кальварию!

– Мы не укроемся в твоем особняке!

– Гони! – повторил я. – Это наш единственный шанс!

Достав из короба снаряд, я запихнул его в пусковую трубу, разложил ее и запер замок. Потом нацепил на лицо маску и перебрался к краю кузова. Демон висел на хвосте у петлявшего по узеньким улочкам Старого города броневика, выбирая момент для стремительного броска вниз.

Я устроил пусковую трубу на плече и, когда самоходный экипаж на всех парах вылетел на Дюрер-плац, поймал инфернальное создание в откинутую сетку прицела. В тот же миг он сложил крылья и камнем рухнул вниз; не стал медлить и я. Сверкнула искра электрического воспламенителя, пусковая труба дернулась, кузов заволокло едкими газами.

Оставляя за собой дымный след, пылающая точка заряда устремилась ввысь, перехватила несшееся навстречу инфернальное создание и с грохотом взорвалась. Полыхнула ослепительная вспышка, демона отшвырнуло в сторону, он рухнул на землю и прокатился по инерции еще добрых два десятка метров, сминая крылья, теряя черные перья и оставляя за собой потеки сиявшей призрачным огнем крови.

Будь на его месте смертное существо, плоть бы ободрало о камни до костей, а сами кости перемололо в труху, но сейчас булыжники трескались и разлетались на осколки, а страшный удар о фонтан и вовсе расколол мраморную чашу.

Прежде чем броневик вылетел с площади, я успел заметить, как демон поднимается с брусчатки и пытается взмыть в воздух. К счастью, одно из крыльев оказалось серьезно повреждено, и теперь инфернальная тварь вынуждена была мчаться вслед за нами гигантскими прыжками с долгим планированием, когда удавалось поймать попутный ветер.

Но проблемы возникли и у нас: двигатель не справлялся с нагрузками, и бронированный самоходный экипаж с трудом забирался в гору против встречного потока воды. Отставание преследователя понемногу начало сокращаться.

– Гони! – крикнул я и выкинул из кузова ящик с самозарядными винтовками, которые помочь нам в нынешней ситуации никак не могли и только добавляли лишнего веса броневику. Следом за борт отправился короб с патронами, потом та же участь постигла пулемет Мадсена, и вскоре из всего арсенала у нас осталась одна ручная мортира и начиненные белым фосфором снаряды к ней.

Проворачивая барабан, я в одну камору за другой вставил зажигательные снаряды и прицелился, но демон был слишком далеко; попасть в него с такой дистанции не представлялось возможным.

– Куда дальше? – донесся до меня крик старшего инспектора, когда броневик прокатился по мосту и помчался вдоль забора моего имения.

– Наверх! – отозвался я. – На самый верх!

Поворот, еще вираж, и двигатель взревел, а тряска усилилась до предела. Дорога на вершину была ужасно разбита, но благодаря охочим до экзотики туристам, экстравагантным молодоженам и редким визитам смотрителя ржавой башни окончательно не заросла, и самоходный экипаж несся вперед, лишь немного сбросив скорость по сравнению с бешеной гонкой по городу.

Позади над ближайшим к вершине особняком мелькнули черные крылья демона, тогда я приник к зарешеченному окошку и, перекрывая шум двигателя и раскаты грома, крикнул:

– Притормози перед башней и гони в объезд!

Бастиан Моран кивнул и некоторое время спустя сбавил ход, дав мне возможность выскочить из кузова, а сам направил броневик по идущей в объезд дороге, разбитой и неухоженной.

Башня подавляла. Тонны ржавого железа тянулись вверх более чем на две сотни метров, и сейчас, когда в башню с грозового неба беспрестанно били разряды молний, она даже слегка светилась в темноте раскаленным металлом. Пар так и валил во все стороны.

Я собрался с духом и бросился вперед.

Сильно пахло озоном, разбушевавшийся ветер едва не сбивал с ног, в ушах звенело от грома, взгляд было невозможно поднять из-за ослепительных всполохов молний. Воздух гудел от разлитого кругом атмосферного электричества, волосы в один миг стали дыбом.

Но остановился я и обернулся, лишь когда спиной почуял приближение некоей неправильности. Мир враз посерел, звуки угасли, молнии стали бить в башню где-то высоко-высоко.

Я обернулся и невольно поежился – на вершину взобрался демон.

Не было никакой возможности сыграть на его страхах или откупиться, инфернальная тварь желала лишь одного – ухватить меня и утянуть за собой в самые далекие пределы ада. У меня не было ни единого шанса выстоять в бою против нее, но сдаваться я не собирался.

У меня был план.

Демон выпрямился во весь рост, распахнул истерзанные крылья, потянулся когтистой лапой. Его глаза горели багряным огнем, разинутую пасть заполняла тьма. Да он и был самой тьмой, по какому-то нелепому недоразумению получившей воплощение в реальном мире.

Я безумно боялся его. Боялся и намеревался уничтожить.

Инфернальное создание приближалось медленно и неуверенно, на его гладкой, переливающейся всеми оттенками мрака шкуре выделялись оставленные титановыми пулями раны, грудь пестрела глубокими ожогами от электрических разрядов. Наводящая ужас одним лишь своим видом морда кривилась при каждом ударе молнии в башню за моей спиной, но тварь не собиралась сдаваться. Будто против своей воли, она приближалась и одним только своим присутствием искажала законы мироздания.

Стрелять я начал, когда разделявшая нас дистанция сократилась до сотни шагов.

С гулким хлопком устремился в демона один зажигательный снаряд, второй, третий, и тотчас порождение преисподней сорвалось с места и неуловимым глазу движением бросилось в атаку.

Я просчитался. Я полагал, будто у меня останется достаточно времени для бегства, но недооценил хитрую тварь. Демоническое создание словно перетекло из одной точки пространства в другую и, не угоди в нее снаряд мортиры, растерзало бы меня в клочья.

А так полыхнул взрыв, жгучее пламя расплескалось по мощному торсу и опалило морду, и сразу же взорвались еще два зажигательных заряда. Повалил дым, белый и вонючий, пожираемый огнем демон пронзительно взвыл, но я не стал следить за его конвульсиями и бросился наутек.

И правильно сделал! Миг спустя полуослепленная тварь сорвалась с места и рванула вслед за мной, несмотря на окутавшее ее пламя.

Я мчался, не оборачиваясь, к основанию ажурной башни, прямиком под молнии и молился на бегу так искренне, как не молился никогда раньше. Нет, я не просил у Всевышнего избавления от демона, не взывал о наделении меня святой мощью и даже не помышлял о том, чтобы сверхъестественным образом очутиться на другом краю земли.

Нет! Я молил лишь об одном – пробежать под башней и не оказаться поджаренным ударявшими в нее молниями. Просто добраться до противоположной стороны невредимым. Просто…

Железные основания колоссальной конструкции вздымались над моей головой, воздух гудел от разлитого в нем напряжения, атмосферное электричество окутывало со всех сторон, а толстенные железные балки дрожали из-за стекавшего по ним в землю напряжения.

Сверкнула одна искра, другая, а потом от мелких укусов электричества загорелось огнем все тело, но я не останавливался ни на миг. Молнии полыхали прямо над головой, стоял страшный гул и скрежет, а потом сзади раздался гневный вопль и треск электрических разрядов.

Я проскочил под перекрытиями первого яруса, а вот огромный демон зацепился за них, и теперь его била дрожь, сверкали электрические дуги, валил от шкуры густой дым. Инфернальное создание пыталось вырваться из коварной ловушки и не могло.

Медлить я не стал и припустил пуще прежнего. Выскочил из-под башни на дороге и едва не угодил под колеса самоходной коляски. Завизжали тормоза, мчавший по объездной дороге броневик на миг даже пошел юзом, но вскоре выровнял движение и остановился рядом со мной. Я распахнул дверцу, забросил в кабину ручную мортиру, сам вскочил следом и заорал:

– Гони!

Два раза просить Морана не пришлось, он утопил педаль газа, и самоходный экипаж помчался с холма куда резвее, нежели забирался наверх.

– Что случилось? – потребовал ответа старший инспектор.

– Демон в ловушке, но почему-то не сдох! – ответил я. – Да его просто на куски должно было разорвать, а он, того и гляди, вырвется!

– Его и титановые пули не проняли, – напомнил Бастиан Моран, напряженно вертя баранку. – Полагаю, его призвали в этот мир, не отпускают и постоянно накачивают силой.

– Так это проводят ритуал малефики?

– Да!

– Пока мы найдем их, демон успеет разгромить полгорода, – скис я.

Старший инспектор оторвал от руля правую руку и сунул мне под нос пачку египетских гиней.

– Что это? – спросил он.

– Трофей, – пожал я плечами.

– Он как-то связан с малефиками?

– Поджарил на днях вампира и его мавров-подручных, – признал я, позабыв об осторожности.

– Из-за чего это все, виконт? – продолжил расспросы Бастиан Моран, не дождался ответа и взъярился: – Что такого было в той алюминиевой шкатулке? Только не врите больше о семейных тайнах, или, клянусь, выкину вас из кабины прямо дорогу!

Я с сомнением поглядел на собеседника, потом сообщил:

– Кое-кто полагал, что там хранился секрет уязвимости падших.

Старший инспектор с удивлением взглянул на меня и невпопад спросил:

– Египтяне могут быть заинтересованы в этом секрете?

– Более чем! – признал я, вспомнив откровения герцога Тальма об истинных правителях Александрии.

– Проклятье! – выругался старший инспектор, делая крутой разворот на Дюрер-плац.

Я едва не вылетел из кресла и выкрикнул:

– Да что такое?! Вы что творите?

– Пачку новеньких гиней со схожими номерами мы изъяли при аресте у маэстро Марлини! – объявил Бастиан Моран, до предела увеличивая скорость. – Фокусник признал, не для протокола, но признал, что это аванс за украденный патент. А получил он деньги от второго секретаря египетского посольства!

– О нет! – простонал я. – Вы предлагаете вломиться в посольство? Это же приведет к войне!

– Войны в любом случае не избежать, а победителей не судят! – отрезал старший инспектор и упрямо поджал губы. Отступать он не собирался.

А у меня и вовсе не было иного выбора; я осознавал это со всей отчетливостью.

– Перед посольством мне придется перелезть в кузов, – предупредил я, – к пулемету.

– Хорошо, – кивнул Моран мрачно и отрешенно.

Мы мчались по пустому городу, поднимая высоченные брызги воды, капот броневика все сильнее курился белым паром. Запаянный радиатор не выдержал перегрузок, и в любой момент мы рисковали остаться без средства передвижения.

– Сторожевая будка – сразу за воротами, – предупредил меня старший инспектор на соседней с посольством улице. – Там дежурит не меньше десятка мавританских гвардейцев, если сразу не прижмете их огнем – нам конец.

– Постараюсь, – пообещал я.

Грядущий налет на посольство нашего южного соседа пугал меня до дрожи в поджилках, но несравненно сильнее пугала мысль, что демон уже освободился из ловушки и мчится по нашим следам. В его способностях отыскать жертву хоть на другом конце света я почему-то нисколько не сомневался.

В кузове я заправил в гатлинг новую ленту, уселся за пулемет и судорожно вцепился в лавку, и даже так столкновение с посольскими воротами едва не размазало меня о перегородку с кабиной. От удара радиатор лопнул, и вырвавшийся на волю пар окутал нас белым облаком, но Бастиан Моран сумел завершить маневр и развернул броневик задом к увитой плющом казарме. Себе он оставил сторожей в караульной будке на въезде, а я утопил гашетку и одной очередью прочертил сколоченную из деревянного бруса казарму от угла и до угла; щепа так и прыснула во все стороны, осыпались стеклом выбитые окна. От ворот захлопали редкие выстрелы, зазвенел принимавший на себя попадания стальной лист, и сразу открыл ответный огонь через смотровую щель старший инспектор.

Я не отвлекался.

Распахнулась дверь, чернокожий гвардеец только вскинул винтовку и сразу повалился на землю, изрешеченный тяжелыми пулями. Кто-то бросился в кусты, я немедленно выпустил в ту сторону длинную очередь, а затем прикрыл выскочившего из кабины Морана, подавляя огнем мавра, палившего из окна. Старший инспектор, пригибаясь, подбежал к изрешеченной многочисленными попаданиями казарме и закинул в нее сразу пару гранат.

Грохнули гулкие взрывы. Стрельба окончательно смолкла.

Тогда я выпустил остаток ленты по посольскому особняку, схватил ручную мортиру, подсумок с зарядами к ней и гранатами и присоединился к Бастиану Морану.

Он как раз позаимствовал у мертвого гвардейца короткую винтовку системы «Энфильд» с примкнутым штыком и позвал меня за собой:

– Бегом!

На крыльцо особняка выскочил кто-то из посольских работников, захлопал револьвер, но старший инспектор, лишь на миг замедлив бег, снял египтянина одним метким выстрелом и поспешил дальше, на ходу передергивая затвор.

Мы уже подбежали к залитому кровью крыльцу, когда у сфинксов на крыше дома вдруг загорелись призрачным светом глаза. Я вскинул мортиру и пальнул зажигательным зарядом. Грохнуло неожиданно сильно, одна из каменных тварей разлетелась на куски, и всюду расплескался пылающий белым огнем фосфор, но из-за ливня огонь на дом не перекинулся.

Второй сфинкс вырвал мощной лапой часть каменного водоотлива и швырнул его в нас, а следом спикировал и сам. Грузное приземление вдребезги расколотило мраморные ступени крыльца, взмах тяжелого крыла едва не обезглавил Морана; тот лишь в самый последний миг успел пригнуться и кувырком ушел в сторону. Я бросился в противоположном направлении и на ходу оттянул рычаг, проворачивая массивный барабан.

Сфинкс на миг растерялся, затем погнался за старшим инспектором, но я уже отбежал на безопасное расстояние и выстрелил твари в спину. Взрыв разметал неповоротливое чудище на куски; мы обошли стороной полыхавший на земле фосфор и забежали в особняк.

– Куда теперь? – спросил я, переводя сбившееся дыхание.

– Малефики обожают подвалы, – решил Бастиан Моран. – Надо искать спуск!

Теперь у нас уже не оставалось сомнений, что мы на верном пути; каменные статуи не оживают сами по себе. Египетская магия, чтоб ее!

Но стоило только двинуться по коридору, как впереди захлопали выстрелы, и пришлось укрываться от обстрела в нишах с керамическими вазами. Кто-то из посольских охранников загородил проход перевернутым письменным столом и азартно обстреливал нас из-за этой импровизированной баррикады.

Я попытался было высунуться с мортирой, но Бастиан Моран меня остановил.

– Спалить нас хочешь? – возмутился он, доставая из подсумка очередную гранату.

Резким броском старший инспектор отправил ее за перевернутый стол, дождался взрыва и бросился в атаку. Когда я перескочил через расхлестанную осколками конторку, Бастиан уже добрался до залитого кровью охранника и добил его ударом примкнутого к винтовке штыка, экономя патроны.

– Быстрее! – крикнул Моран и рванул дальше.

В следующем холле обнаружилась лестница в подвал, но снизу засело сразу несколько стрелков, которые при нашей попытке прорваться вниз открыли шквальный ответный огонь. Рикошетящие от мраморных панелей пули так и свистели.

– Зачищаем первый пролет, потом движемся дальше, – объявил Бастиан Моран столь спокойно, словно всю жизнь только и занимался штурмом хорошо укрепленных посольств.

Впрочем, а с какой стати нам теперь беспокоиться?

На смертную казнь мы с ним уже заработали при любом раскладе…

Я швырнул вниз ручную гранату, та отскочила от стены и заскочила за угол. Следом отправилась граната Морана. Два взрыва слились в один; мы без промедления сбежали вниз, и старший инспектор привычно уже прикончил штыком контуженого стрелка.

Остальные охранники успели перебраться пролетом ниже. Вслед за ними отправилась еще пара гранат, но когда мы спустились по лестнице, то уткнулись в глухую бронированную дверь; разумеется, запертую.

– Дерьмо! – не удержался от ругательства Бастиан Моран и начал рыться в подсумке. – Выкладывайте все быстро!

Я не стал мелочиться и присовокупил к его боезапасу весь подсумок целиком, с гранатами и зажигательными зарядами; дверь выглядела солидной.

– Уходим! – заторопился старший инспектор.

Мы поднялись к перевернутой конторке, там Бастиан Моран выдернул чеку и швырнул вниз гранату. Пару секунд спустя от мощного взрыва вздрогнули стены дома, потянуло едким дымом.

– Осторожно! – предупредил я старшего инспектора. – Это чистая отрава!

– Проклятье! – вновь выругался Бастиан Моран и протянул мне пару трофейных револьверов. – Держите!

Я закинул ручную мортиру за спину, ослабил врезавшийся в плечо ремень и вооружился пятизарядными кольтами.

Гул пламени понемногу стих, дым через выбитые окна начало вытягивать на улицу, но прежде чем двинуться вниз, мы все же замотали лица платками.

– Это поможет? – спросил старший инспектор.

– Понятия не имею, – честно сознался я.

– Ждать больше нельзя! – объявил Бастиан Моран, и тут особняк вновь содрогнулся, словно в его фасад на полном ходу врезался сошедший с рельсов паровоз.

Демон нагнал нас, и тут уж мы медлить не стали. Сбежали по лестнице, проскочили через вынесенную взрывом дверь, погнутую и оплавленную, и рванули по затянутому дымом коридору.

Вынырнул из витавшей в воздухе пыли охранник; я выстрелил ему в голову, ворвался в небольшой закуток и открыл огонь уже с двух рук. Меня тотчас поддержал Бастиан Моран; контуженые гвардейцы не сумели оказать никакого сопротивления.

Один из мавров выскочил в дальнюю дверь, старший инспектор нагнал его, воткнул в спину примкнутый к винтовке штык и перебросил через железное ограждение верхнего уровня подземелья. Кинув разряженные револьверы, я перетащил из-за спины ручную мортиру и сунулся в просторный зал с оружием на изготовку. Погруженное в полумрак помещение поражало своими размерами, но внимание сразу привлекла громоздкая конструкция в самом его центре. Сваренный из металлических прутьев каркас был обшит мелкой медной сеткой, жгуты проводов от них уходили в дыры в полу.

Клетка Фарадея! Камера, полностью защищенная от внешних электромагнитных колебаний! Малефики внутри могли не опасаться передаваемых в эфир сигналов не только в грозу, но даже в ясную погоду.

Сейчас на углах огромной пятиконечной звезды замерли в трансе пять темных фигур, в самом ее центре искрился шар нематериального огня.

Новый толчок перетряхнул особняк от подвала до чердака; демон продолжил рваться за нами, яростно круша стены и проламываясь через слишком узкие дверные проемы. Я покачнулся и неминуемо полетел бы вниз вслед за несчастным мавром, не успей вовремя схватиться за поручень.

Бастиану Морану тоже досталось, он едва удержался на ногах, пистолет вылетел из руки и отскочил к стене.

– Дьявол! – выругался старший инспектор, пытаясь отыскать в кромешной темноте оброненное оружие.

Грохот нарастал, когтистая лапа демона вдруг высунулась из двери, вцепилась в ограждение и вырвала из него здоровенный кусок, легко смяв железные уголки. Я вскинул ручную мортиру и выстрелил. Первое попадание пришлось в медную сетку, снаряд взорвался на ней и расплескался во все стороны горящим фосфором. Сияющий шар в центре пентаграммы моментально погас, но погруженные в транс малефики словно не заметили пролившегося на них огненного дождя; они продолжили сидеть на своих местах объятыми пламенем истуканами.

Я провернул барабан и выстрелил второй раз. Новый взрыв разметал заклинателей в разные стороны, и тотчас по залу прокатился истошный вой низвергнутого в преисподнюю демона. Чужая воля перестала удерживать его в нашем мире, и шарившая кругом лапа в один миг ссохлась, потрескалась и рассыпалась в прах.

– Убираемся отсюда! – скомандовал Бастиан Моран, поднимая оброненный пистолет. – Дело сделано!

И мы бросились на выход. Демон развеялся, посольская охрана была перебита при штурме, и никто не помешал нам подняться из подвала и выскочить на улицу.

Броневик скалился смятым капотом, надежды завести его не было изначально, поэтому я выбежал за ворота, развернулся и выпустил по нему последний остававшийся в мортире зажигательный снаряд. В кузове полыхнуло пламя и начались рваться пулеметные боеприпасы, тогда я со спокойной душой помчался вслед за уносившим ноги Мораном. На бегу выкинул мортиру в сточную канаву, а только подскочил к углу дома напротив, как позади оглушительно громыхнуло, броневик взорвался и разлетелся искореженными обломками по всей территории посольства.

Легкие горели огнем, ноги отказывались сгибаться, но все же я поднажал и нагнал старшего инспектора. Мы забежали в какую-то подворотню и принялись жадно глотать распахнутыми ртами свежий воздух.

– Ну и ночка! – прохрипел я, выглядывая на улицу.

И тут же в спину уткнулся пистолетный ствол.

– Руки! – потребовал Бастиан Моран, сковал мои запястья стальными наручниками и тихонько рассмеялся: – Как же долго я ждал этого момента, виконт! Вы арестованы!

## Часть четвертая. Сердце. Хирургический скальпель и кухонный нож

### 1

Получить удар в спину – это всегда неприятно и чертовски обидно. Ты доверял человеку, а он тебя предал, обманул доверие, растоптал дружбу. Всякий раз после такого на душе остаются незаживающие шрамы.

Но это если ты человеку доверял и не ждал от него подвоха. В противном случае остается только развести руками и признать, что тебя переиграли.

Я никогда не питал иллюзий относительно Бастиана Морана, поэтому, запертый в одиночную камеру, предаваться самобичеванию не стал.

Вовсе нет! Последние дни преподнесли столько неприятных сюрпризов, что арест на их фоне даже как-то особо и не расстроил. Стоило только захлопнуться за спиной железной двери, как я улегся на жесткую скамью, закрыл глаза и сразу уснул.

Спал без снов, но когда открыл глаза, то решил поначалу, будто тронулся умом и брежу наяву.

Посреди камеры на раскладном стуле расположился Фридрих фон Нальц собственной персоной. Он с виноватым видом улыбнулся и вдруг попросил прощения:

– Извините, виконт. Не хотел вас будить.

– Это что-то новенькое, – пробормотал я, приписав появление главного инспектора проделкам своего таланта. Никак иначе объяснить происходящее не получалось.

Голая кладка каменных стен без единого окна, ржавая решетка светильника, глухая дверь, обшарпанная лавка… И на фоне всего этого безобразия – сверкающий орденами и медалями парадный мундир главы полиции метрополии.

Бред? Бред.

– Вы, вероятно, не ожидали моего визита? – улыбнулся Фридрих фон Нальц.

С тем же успехом я мог ожидать визит расстрельной команды, но произносить этого вслух не стал и коротко признал:

– Не ожидал.

– Отчего же так? – удивился жуткий старик, в бесцветных глазах которого полыхало далекое зарево его жгучего таланта. – Старший инспектор Моран отзывался о вас исключительно в превосходных тонах.

Учитывая, что за решетку меня отправил именно старший инспектор, слышать об этом было по меньшей мере странно.

– А где сам старший инспектор? – спросил я, желая хоть немного разведать обстановку.

– В больнице, – сообщил Фридрих фон Нальц. – Врачи подозревают отравление продуктами горения белого фосфора, но он поправится.

– Даже так? – озадачился я, уселся на лавке и прислушался к собственным ощущениям. Ничего не беспокоило.

– Старший инспектор дал полный отчет о ваших действиях, – многозначительно произнес старик.

– Этого-то я и боялся.

Главный инспектор рассмеялся.

– Бояться нечего, виконт! – объявил он. – Никто не собирается предъявлять вам обвинение в нападении на посольство Великого Египта.

– Только не говорите, что вам удалось спустить все на тормозах, – поразился я неожиданному заявлению.

– Газеты напишут о нападении демона. Он подобно урагану промчался по городу и атаковал египетское посольство. Нет поводов для беспокойства, виконт. Газеты никогда не лгут.

– И египтяне это проглотят?

– Учитывая известные вам обстоятельства, они воздержатся от недружественных демаршей.

Я склонил голову набок и спросил:

– Почему же тогда я до сих пор здесь?

– Старший инспектор Моран посчитал необходимым изолировать вас от общества, дабы уберечь от необдуманных поступков. По его мнению, вы отличаетесь излишним тщеславием, а слишком откровенное общение с прессой в нашей ситуации до добра точно не доведет.

Намек прозвучал яснее некуда, и я поспешно кивнул:

– Буду нем как рыба.

– Это в ваших собственных интересах, виконт.

– Нисколько не сомневаюсь.

Главный инспектор поднялся на ноги и вдруг спросил:

– Почему вы не сказали, виконт?

Я облился холодным потом и пролепетал:

– Не сказал о чем?

– О своем родстве с Эмилем Ри. Я ведь знал его еще до того, как он стал канцлером. Да и после доводилось общаться. Удивительный был человек.

– С чего вы взяли? – опешил я, но сразу догадался: – Фотография!

– Ваша просьба заинтересовала меня, виконт, – подтвердил Фридрих фон Нальц. – Я просмотрел копии материалов и с первого взгляда узнал подпись на обороте фотоснимка. – Он усмехнулся. – На моем назначении на должность стоит именно такая.

– Честно говоря, главный инспектор, о своем родстве с этим выдающимся человеком я узнал только несколько дней назад и распространяться о нем не собираюсь. Это кажется мне неправильным.

– Ну что вы, виконт! – похлопал старик меня по плечу. – Я взял на себя смелость сообщить об этом факте в канцелярию ее императорского величества. Их мое сообщение крайне заинтересовало.

– Не стоило…

– Вздор! – отмахнулся главный инспектор и отошел к двери. – Сейчас вам зададут несколько вопросов, а потом можете быть свободны. Никаких обвинений, никаких претензий. Удачи, виконт.

Сиятельный вышел за дверь, на смену ему немедленно заявилась целая толпа клерков. Вместо раскладного стула они выставили посреди камеры переносной стол и три табурета, после чего покинули камеру, не произнеся ни слова.

Через пару минут дверь вновь распахнулась, и ко мне присоединилось трое молодых людей в строгого кроя сюртуках и одинаковых галстуках. Чувствовалась в них некая армейская жилка, то ли из-за коротких аккуратных стрижек, то ли из-за прямой осанки.

Один тут же разложил на столе писчие принадлежности и уселся на табурет; его коллеги с кислым видом переглянулись и присаживаться не стали. Находиться в моем обществе им явно было не по себе. Или просто первый раз в одиночной камере?

Наконец светловолосый господин лет двадцати пяти сбросил оцепенение и протянул руку:

– Позвольте представиться, лейтенант лейб-гвардии ее императорского величества Уильям Грейс.

Я приподнялся со скамьи и ответил на рукопожатие.

– Очень приятно.

Капитан кивнул, вежливо улыбнулся и предупредил:

– Виконт, это ни в коем случае не допрос, но убедительно прошу отвечать на вопросы со всей серьезностью.

– Серьезней меня надо еще поискать, – хмыкнул я.

Тогда заговорил второй из пожаловавших в камеру господ, чернявый, с покрытым оспинами лицом. Он уловил прозвучавшую в моих словах иронию и не преминул выразить свое неодобрение:

– Виконт, нам известно о вашей предположительной близости к императорской фамилии, поэтому вынужден напомнить, что внебрачные отпрыски не могут рассчитывать ни на какой особый статус.

Представиться брюзга так и не удосужился.

– Тогда зачем вы здесь, господа? – поинтересовался я, ощущая сгустившееся в камере напряжение.

– Вас желает видеть ее императорское высочество принцесса Анна, – произнес рябой с нескрываемым неодобрением. – В связи с этим вы должны пройти должную проверку на благонадежность.

– Зачем? – опешил я. – Зачем ее императорское высочество желает меня видеть?

Уильям Грейс вздохнул:

– Известие о вас крайне заинтересовало ее императорское высочество.

– Мы вынуждены повиноваться, – добавил рябой.

– Хорошо, – вздохнул я, не видя никакой возможности отказаться от этой чести, не оказавшись при этом под арестом за неуважение к своей венценосной родственнице. – Тогда приступим!

Лейтенант Грейс распахнул дверь камеры и пригласил кого-то внутрь:

– Проходите.

Прошел высокий худой доктор в белом халате с пузатым кожаным саквояжем.

– Разденьтесь до пояса, – попросил он, доставая слушательную трубку.

– Это еще зачем? – нахмурился я.

Лейтенант лейб-гвардии мягко улыбнулся и пояснил:

– Здоровье ее высочества оставляет желать лучшего. Общение с даже с больными обычной простудой людьми ей категорически противопоказано.

– Сроду ничем не болел, – пробурчал я, но доктор ждал, пришлось скинуть куртку на лавку. Сорочку стянул через голову и без особого удивления заметил, как расширились от изумления глаза присутствующих. С подобной нательной росписью им встречаться еще не доводилось.

– Однако! – даже протянул рябой, но моментально осекся, поймав взгляд лейтенанта.

Доктор спокойно приложил расширенный конец трубки к звезде у меня на груди, оценивая сердцебиение, затем прослушал легкие и попросил повернуться. Убедившись в отсутствии хрипов, он заглянул мне в рот и объявил:

– Патологий не обнаружено.

– Продолжайте, – разрешил лейтенант.

Эскулап достал из саквояжа жгут и пустой шприц.

– Не понял? – отступил я от него на шаг назад.

– Возбудителей многих опасных заболеваний можно обнаружить через анализ крови, – объяснил доктор. – Нам придется взять кровь из вены. Не бойтесь, это не больно.

Я позволил перетянуть бицепс левой руки жгутом и несколько раз сжал и разжал кулак, игла воткнулась в продезинфицированную спиртом кожу совершенно безболезненно, шприц наполнился в один момент.

– Прижмите! – передал врач мне ватку и предупредил: – Держите пять минут.

Потом он собрал свои инструменты и откланялся, а я остался стоять посреди камеры с согнутой в локте рукой и голым по пояс.

Меня такое положение нисколько не устраивало, моих интервьюеров – вполне. Они начали с места в карьер сыпать вопросами, зачастую повторяя их с незначительным изменением формулировок. Стенографист яростно скрипел пером по бумаге, едва успевая вести протокол.

Пока расспросы касались неких общих вещей, я с такой манерой еще мирился, но, когда разговор зашел о содержимом алюминиевой шкатулки и беседе с герцогом Тальмом, мое терпение лопнуло.

– Одну минуту, господа, – взял я паузу и принялся натягивать сорочку. Пока одевался, немного собрался с мыслями и решил ничего особо от собеседников не скрывать, дабы не попасть впоследствии впросак. – Продолжим!

Впрочем, ничего крамольного представителям лейб-гвардии я в итоге не сообщил, сумев сгладить одни острые моменты и умолчать о других.

Лейтенант Грейс прошелся по камере с заложенными за спину руками и поинтересовался:

– А как вы сами расцениваете реалистичность некоего электромагнитного излучения, якобы воздействующего на потусторонних существ?

Ничего никак расценивать я не собирался. Более того – не было никакого желания встречаться с наследницей престола; хотелось поскорее освободиться и отправиться в Цюрих к дожидавшимся меня там десяти миллионам франков.

Но не заявлять же было об этом прямым текстом?

Я вздохнул и покачал головой.

– Проблема не в том, что Всевышний отвернулся от нас и оставил своей заботой. И даже не в потере нашей веры в него. Причина всех бед в том, что мы боимся поверить. А еще больше боимся, что однажды он вновь поверит в нас. Мы полагаем всеблагое электричество панацеей от всех бед, но если ад вдруг вырвется на волю, то все наше оружие, все изобретения ничего не решат. Лишь вера может спасти нас, только она одна.

Позволившего себе подобное заявление вольнодумца не должны были подпустить к наследнице престола и на пушечный выстрел, но гвардейцы лишь кисло переглянулись и промолчали. Больше вопросов у них ко мне не возникло.

Вскоре вернулся доктор, он не стал проходить в камеру, только заглянул в приоткрытую дверь и сообщил:

– Совпадает.

– Что совпадает? – удивился я.

– Это значит, что анализы в норме, – пояснил лейтенант Грейс. – Собирайтесь, виконт.

Я только вздохнул.

### 2

На выходе из тюремного блока мне вернули изъятые при аресте вещи; я на ходу рассовал их по карманам, а потом мы покинули Ньютон-Маркт, погрузились в запряженную четверкой лошадей карету и покатили на встречу с ее императорским высочеством принцессой Анной. Мне было чертовски не по себе.

Дабы хоть как-то отвлечься, я время от времени поглядывал в окошко, но хоть шторм и закончился еще утром, всюду на глаза попадались поломанные деревья, принесенная разлившимися сточными водами грязь и мутные лужи. Город вовсе не выглядел умытым после непогоды, скорее наоборот.

Как бы то ни было, в окно я время от времени посматривал и потому очень скоро заподозрил неладное.

– Позвольте! – обратился тогда к гвардейцам. – Императорский дворец – в другой стороне!

– Вы не читаете газет? – уставился на меня рябой с выражением искреннего недоумения. – Ее высочество последнюю неделю находится на обследовании в Центральном госпитале.

«Еще и в госпитале!» – внутренне поморщился я, но никак выражать своего недовольства не стал. Оставалась надежда, что лечащие врачи не позволят затянуться нашей встрече надолго.

Да и о чем мне говорить с наследницей престола, всю жизнь окруженной одними придворными, наставниками и докторами? Кто я для нее? Не родственник точно, забавная диковинка, не более того.


Вся территория Центрального госпиталя была обнесена высоким забором, но шлагбаум торчал задранным к небу, и экипаж беспрепятственно проехал в распахнутые ворота. Никто и не подумал остановить нас и поинтересоваться целью визита.

Впрочем, дальний корпус, отведенный под нужды императорского двора, охраняли куда серьезней. Службу там несли гвардейцы, и хоть, без всякого сомнения, они знали моих сопровождающих в лицо, все же попросили выйти из кареты и придирчиво осмотрели путевой лист и пропуск.

В вестибюле госпиталя нас уже встречала целая делегация: врачи, ассистенты, какие-то неприметные личности в белых халатах с цепкими взглядами опытных сыщиков.

Важный господин, усатый и пузатый, провел меня в одну из комнат на первом этаже, удивившую неказистым убранством, и указал на пустой короб.

– Раздевайтесь и складывайте вещи, – потребовал он.

Я обернулся к гвардейцам:

– Какого черта?!

– Последняя проверка, – объявил лейтенант Грейс.

– А без нее никак не обойтись?

Лейтенант покачал головой.

– Это переходит все границы разумного! – проворчал я.

– Ваша благонадежность находится под большим вопросом, виконт, – напомнил рябой гвардеец, – но ее высочество однозначно и недвусмысленно выразила заинтересованность во встрече. Не создавайте нам лишних сложностей, прошу вас.

Ругаться и призывать громы и молнии на головы гвардейцев я не стал, разделся и с благодарностью принял от усатого господина больничную накидку и тапочки.

– Проходите, виконт, – указал врач на следующую дверь.

Большую часть соседней комнаты занимал огромный аппарат с откинутой шторкой посередине, через которую можно было забраться внутрь.

– Прошу! – указал на него толстяк. – Убедительная просьба не ерзать и не двигаться. Процедура много времени не займет.

– Процедура? – охнул я.

– Мы просветим ваши внутренности икс-лучами, – спокойно пояснил важный господин. – Если внутри вас обнаружатся посторонние предметы, мы это определим. Аппарат Рентгена, слышали о таком?

Я что-то читал о новом слове в диагностике несколько лет назад, но спросил о другом:

– Посторонние предметы – это как?

– Это бомба, виконт, – спокойно ответил рябой гвардеец.

– Как ее можно привести в действие, по-вашему?

– С помощью часового механизма, разумеется, – на полном серьезе ответил лейтенант и поторопил меня: – Виконт, не заставляйте нас терять время попусту.

Я забрался в аппарат, обшитую изнутри свинцовой фольгой шторку немедленно задернули, и усатый господин посоветовал:

– Там ручки, возьмитесь за них. И умоляю: не шевелитесь!

Так и сделал, тогда раздалось низкое гудение. Толстяк стоял и пристально следил за мной все время, пока длилась процедура. Я успел покрыть последними словами и наследную принцессу, и ее охранников, заодно не забыл помянуть втравившего меня в эту историю фон Нальца.

Когда гул стих и я выбрался из аппарата, ассистент сразу полез вытаскивать фотопластину, а усатый господин попросил:

– Будьте любезны, подождите в приемной!

Я в сопровождении гвардейцев вернулся в соседнюю комнату и зябко поежился из-за забравшегося под накидку прохладного ветерка, но, когда собрался одеться, меня остановили.

– Намереваетесь идти на встречу с ее высочеством в этом тряпье? – рассмеялся рябой гвардеец. – Виконт, вы большой оригинал!

– Это, как вы изволили выразиться, тряпье – моя одежда.

– Не беспокойтесь, – улыбнулся лейтенант Грейс и расправил щегольские усики, – мы предоставим вам новую. Эту, если пожелаете, заберете на обратном пути.

– У вас есть мои мерки?

– Разумеется!

В этот момент распахнулась дверь аппаратной и к нам присоединился усатый господин с фотопластиной.

– Сердце без патологий! – объявил он и спросил: – С группой крови точно ничего не напутали? Это критично!

– Нет, доктор, полное совпадение, – отозвался лейтенант Грейс.

Я с удивлением повернулся к нему, намереваясь потребовать объяснений, но рябой гвардеец вдруг стиснул мою шею в сгибе локтя и прижал к лицу влажную тряпку. В нос ударил сладковатый эфирный запах, голова закружилась, и сознание унеслось в те неведомые дали, где нет хлопот и забот, где воображение легко подменяет собой законы физики, а слова разнятся на цвет и вкус.

Меня усыпили хлороформом.


Сначала не было ничего, потом тьму прорезало лившееся откуда-то из неведомой выси сияние. Так продолжалось бесконечно долго, а потом некое наитие подсказало, что я лежу с широко распахнутыми глазами и пялюсь на горящую под потолком лампу.

Свет обернулся страшной ломотой в висках, я попытался зажмуриться и не смог. Попытался прикрыть лицо ладонью, и безвольно вытянутая вдоль тела рука сразу соскользнула вниз, угодила онемевшими пальцами в непонятную посудину, загремела сталью.

И тотчас надо мной нависло лицо в марлевой повязке.

В глазах незнакомца расплескался страх, он попытался отпрянуть, но не успел – пальцы сами собой стиснули какую-то железку и стремительным движением воткнули ее в шею медика.

Ударила кровь, в горле врача заклокотало, обеими руками он зажал рану и бросился наутек. Я нагнал его, толкнул в спину, направляя лицом в закрытую дверь, придавил, ударил скальпелем в поясницу, меж ребер, под левую лопатку.

Бил наверняка. Бил, чтобы убить.

И осознание этого в один миг вдруг отрезвило, заставило отшатнуться и отбросить окровавленный клинок.

Нет, мне и раньше доводилось убивать, но не собственными руками, ощущая, с какой легкостью клинок входит в податливую плоть, как скрежещет он о ребра и дрожит зажатая в ладони рукоять. И предсмертной агонии жертвы, придавливая тело к полу, тоже никогда не унимал, так какого дьявола это кажется столь удивительно знакомым?!

Я с шумом выдохнул и вновь очнулся, уже в очередной раз. Наркоз продолжал дурманить сознание, и освобождалось оно от воздействия хлороформа мучительно медленно, временами вновь погружаясь в мягкие объятия забытья.

Сейчас в голове прояснилось, и мне едва удалось задавить рвавшийся наружу крик.

Совершенно обнаженный, я стоял над окровавленным телом медика, да и сам был залит кровью с ног до головы.

Да что за чертовщина тут творится?!

Я перевернул свою жертву на спину, но врачу было уже не помочь. Тогда выпрямился и окинул взглядом комнату, посреди которой очнулся от наркоза.

«Операционная», – всплыло в памяти знакомое слово.

Огромная лампа под потолком заливала помещение ослепительным сиянием, в центре стоял стол, накрытый замаранной багряными пятнами простыней. К нему придвинули приставку с лотком, там валялись скальпели, хирургические ножницы, зажимы и использованные салфетки.

Заметив в углу комнаты умывальник с зеркалом, я приблизился, намереваясь умыться, но замер на месте, прикипев взглядом к собственному отражению.

Напугала не белая кожа недавнего покойника, в ступор вогнал рассекавший грудную клетку разрез. Торчали осколки разрубленных и раздвинутых уверенной рукой опытного хирурга ребер, зияла прямо напротив сердца обширная дыра.

Напротив? Да нет – вместо!

Сердца не было! У меня вырезали сердце!

Я только охнул. Нет. Нет, нет и нет.

Этого просто не могло быть! Всему виной хлороформ, которым меня усыпили. Это просто безумное видение, созданное силой моего воображения. Просто воплощенный талантом сиятельного подсознательный страх смерти.

Включив воду, я умылся и тихонько рассмеялся над своим нелепым опасением.

Вырезали сердце? Да это просто бред!

Ну в самом деле, кому могло понадобиться мое сердце? Кому, кроме меня?

Но сразу вспомнились все приключившиеся со мной за сегодняшний день странности, расспросы медиков, недомолвки, сданная на анализ кровь.

А что, если они решили пересадить мое сердце наследнице престола?

Дикий ужас перетряхнул меня с ног до головы, я стиснул пальцами запястье, пытаясь нащупать пульс, и не смог.

Проклятье! Я одним рывком вырвал раковину и зашвырнул в другой конец операционной.

Я не мертв! Я двигаюсь, рассуждаю, чувствую.

Я мыслю, значит, существую!

Но как быть с сердцем? Где мое сердце? Куда его унесли?!

И почему я еще не умер?

Нестерпимо захотелось броситься на поиски выпотрошивших меня негодяев, но проблеск здравого смысла остановил от этого в высшей степени неосмотрительного поступка.

Эти люди знали, что делали. Восставший из мертвых донор вряд ли порадует их. Они не вернут сердце обратно и не зашьют рану. Они меня прикончат. И на этот раз – окончательно и бесповоротно.

Бежать! Надо было немедленно отсюда бежать!

И тут меня осенило. Сердце падшего!

Эта адская штука продолжала биться даже после того, как я вырезал ее из груди инфернального создания, сила ее была такова, что не потребуются ни хирурги, ни иглы и швы. Я мог просто вложить ее себе в грудь и вновь стать живым.

Я мог сделать это!

И не просто мог, но именно так и собирался поступить. А время для мести еще настанет.

Меня передернуло от ненависти – сердце! Вырезать мое сердце! – но жуткое желание вырвать кому-нибудь глотку голыми руками, к счастью, вскоре схлынуло, и я в изнеможении опустился рядом с медиком. Увы, его залитая кровью одежда годилась только на выброс.

Осторожно приоткрыв дверь, я оглядел заставленное шкафчиками помещение, тихонько проскользнул в него и отобрал наряд, более-менее подходящий по размеру. Оделся, обулся и, погрузив покойника на каталку, накрыл его простыней.

Поверх пиджака и брюк я накинул белый халат, лицо закрыл марлевой маской, на голову нацепил белую шапочку и выкатил тележку с телом в коридор, нисколько не опасаясь быть разоблаченным местным персоналом.

Так оно и вышло – никто на меня даже не взглянул.

Каталку с покойником я оставил в глухом закутке, сам вышел на улицу, оттянул маску на шею и сунул в рот сигарету, которая нашлась в кармане позаимствованного пиджака. Деловито похлопывая себя по карманам, миновал пост и поспешил затеряться среди многочисленных корпусов военного госпиталя. Дежурившие на пропускном пункте гвардейцы и не подумали проверить документы у покидавшего их зону ответственности медика.

Пройти через ворота на улицу и вовсе не составило никакого труда. Халат, маска и шапочка к этому времени давно отправились в первый попавшийся мусорный бак, я спокойно обошел шлагбаум и зашагал по тротуару.

Мертвец спешил домой. Мертвец хотел новое сердце.

Драть!

### 3

Имение встретило поваленными бурей деревьями, истлевшими телами мумий и обломками вывалившейся стены. Зрелище было еще более неприглядное, нежели обычно, а особняк неуловимым образом постарел и обветшал, побелка растрескалась и обвалилась, крыша темнела проплешинами сорванной черепицы. Всюду нанесло грязь, цветники раскисли, мертвые черные цветы покрывали их полусгнившим пологом.

Проклятие отступило, и время взяло свое. Время всегда берет свое.

Но не важно. Я не собирался здесь жить, все, что мне сейчас было нужно, – это сердце падшего.

Мое сердце.

Не став возиться с входной дверью, я забрался в дом через пролом в стене, подобрал саблю деда и непонятно зачем вернул ее на место над камином. Больше ни на что отвлекаться не стал и направился прямиком в подвал.

Через дыру в перекрытии вниз попадало достаточно света, и все же пришлось изрядно побродить по колено в воде, высматривая стеклянную банку с сердцем. Отыскав ее в самом темном углу, взбежал по лестнице и нервно рассмеялся, прижимая к груди заиндевелую изнутри посудину.

Нашел! Я его нашел!

Но когда сорвал притертую крышку, сердца падшего в банке не оказалось. Призрачным блеском светились внутри непонятные ошметки; ошметки – только и всего.

Скользкое стекло выскользнуло из враз онемевших пальцев, упало под ноги, разлетелось на осколки.

А я замер, не в силах поверить собственным глазам.

Где оно? Куда подевалось?

– Драть, беспорядок! – проворчал невесть откуда взявшийся лепрекон. Он поднял одну из стекляшек, принюхался и авторитетно заявил: – Крысиная отрава!

Я с недоумением уставился на коротышку, потом схватил уцелевшее дно, тоже принюхался к покрывавшим стекло ошметкам и уловил знакомый запах. Суккуб щедро сдабривала свои кушанья экзотическими специями, но этот аромат я узнал сразу.

И тогда пришло понимание.

Она скормила мне сердце падшего! День за днем она готовила его, а я вкушал плоть сверхъестественного создания и не заподозрил подвоха! Вот по какой причине никак не проходил приступ аггельской чумы! Вот что было истинной причиной болезни, а не только обжегшая руки кровь!

Накатил приступ дикого хохота. Я смеялся и никак не мог остановиться, смеялся, смеялся и смеялся, как умалишенный.

Да таким я и был.

Суккуб намеревалась погубить мою душу, а вместо этого усилила талант сиятельного до такой меры, что он сумел превозмочь саму смерть! Одной только силы мысли оказалось достаточно, чтобы поддержать жизнь в лишенном сердца теле.

Я мыслю, значит, существую? Воистину так!

Но что дальше? Зашить дыру в груди и оставаться нежитью?

Хочу я для себя такой судьбы?

В изнеможении я опустился на стул; лепрекон подступил и неожиданно хлесткой пощечиной оборвал затянувшуюся истерику.

– Ты не помнишь? – спросил он. – Драть! Ты и в самом деле ничего не помнишь?

– Не помню чего? – спросил я, глядя на него сверху вниз. Потом прикоснулся к разбитой губе, но крови не было. Да и откуда кровь у мертвеца?

– Всего! – зло выкрикнул беловолосый коротышка. – Не помнишь, да?

– Не помню!

– Драть! – выругался лепрекон. – Драть! Драть! Драть!

Он вдруг сдернул с себя обтрепанный зеленый камзол и остался в штанах и манишке; жилистое тело покрывали копии моих татуировок, только зеркально отраженных и выжженных каленым железом.

Это удивило и напугало, но куда больше напугал вытащенный коротышкой из-за пояса кухонный нож.

– Хочешь вспомнить? – спросил лепрекон, резким движением протягивая клинок через стиснувшую его ладошку. Хлынула алая кровь, и альбинос протянул нож мне. – Левую! – потребовал он. – Только левую!

Левую? Руку, на которую не успели набить ни одной татуировки?

Я не колебался ни секунды, принял нож и вспорол лезвием белую как мел кожу. Я ожидал бескровного разреза, но ладонь моментально наполнилась черной кровью, а от запястья до локтя и выше, прямиком туда, где должно быть сердце, протянулась мучительная боль.

Дальше лепрекон все сделал сам, он стиснул мою ладонь своей, словно в варварском ритуале кровного братства, и прохрипел:

– Ну теперь-то вспомнил, болван?

Татуировки на его коже вдруг налились сиянием, в следующий миг огонь перекинулся и на меня, но прежде чем сознание пожрало безжалостное пламя, я успел ответить:

– Вспомнил!

И я действительно вспомнил. Старые, похороненные в глубинах памяти воспоминания вернулись, а вместе с ними вернулось нечто большее, некая часть меня самого…


Пронзительный холод, тусклые отсветы керосиновой лампы на ледяном крошеве; покрытая инеем дверь подвала захлопнута. Сколько ни стучи, сколько ни кричи – через такую помощи не дозовешься.

Я кричал, я знаю наверняка.

Повар с жутким кухонным ножом, холод стали в груди, страшная улыбка проникшего в дом исчадия ада, мое сердце в его руке…

И все это – со стороны, все это – глазами вымышленного друга. И вдруг – миниатюрная ладошка на рукояти воткнутого в ледяное крошево ножа, стремительный рывок, брызги крови, хрипы из распоротой глотки. И – провал. Дальше в памяти зиял бездонный провал.

Дальше лепрекон все сделал сам.

Воспоминания промелькнули перед моим внутренним взором в мгновение ока; я разорвал чужую сорочку и с немым изумлением уставился на два страшных разреза, рассекавших вытатуированную на груди восьмиконечную звезду: новый, со следами свежей крови, и старый, синюшно-белый и ссохшийся.

Будь я проклят!

Страх маленького мальчика оказался столь силен, что талант сиятельного сотворил ему новое сердце! Новое выдуманное сердце!

Я бы рассмеялся, не будь мне так больно. Татуировки сияли и жгли лютым огнем, меня сотрясали судороги, ребра трещали, сдвигаясь на прежние места, срастаясь и покрываясь плотью. Раны – и старая, и недавняя – затянулись, теперь не осталось даже шрамов, но на этом метаморфозы не закончились, изменения растекались по телу от пореза на левой ладони, словно закачанная в вены ртуть. Жгуты мускулов опутывали кости, расползались под кожей, раздвигали плечи вширь, перекраивали меня, превращая в кого-то другого.

В того, кем я должен был вырасти, не окажись одним злосчастным вечером в подвале отцовского особняка…

Когда татуировки перестали сиять и посерели, а судороги стихли, я в полном изнеможении распластался на холодном полу. Чужая одежда разошлась по швам и свисала обрывками; я больше не был худым дылдой, теперь я выглядел полной копией отца.

Высокий, широкоплечий, сильный.

Я стал совсем как отец, внутри меня теперь тоже жил зверь.

С помощью татуировок папа намеревался запереть наследственное заболевание внутри меня, хотел лишить его силы, уберечь сына от превращения в кровожадное чудовище. Ирония судьбы – мое темное альтер эго тогда уже было вовне. Талант сиятельного поместил его в вымышленного друга, и только сейчас все вернулось на круги своя.

Я стал оборотнем. Стал оборотнем, и сердце вновь билось в моей груди!

Наследственное заболевание! Именно оно защитило от проклятия мертвого повара, именно из-за него он назвал выродками отца и меня.

Чувствуя, как понемногу отступает слабость, я поднялся с пола, пошатнулся и едва не упал, но успел упереться о стену. Взглянул на еще не исчезнувший белый рубец шрама, что протянулся поперек левой ладони, сорвал остатки чужой одежды и, пошатываясь, отправился на третий этаж.

За все эти годы я ни разу не заходил в комнату отца, все там оставалось, как в последний день его жизни в этом доме. Книги, личные вещи, одежда…

За одеждой сейчас и пришел. Пусть она оказалась сырой и слежавшейся, пахла пылью и давно вышла из моды, зато прекрасно подошла по размеру. Отобрав нижнее белье, брюки, сорочку и сюртук, я остановил свой выбор на добротных, слегка поношенных ботинках и вернулся на первый этаж.

Новое тело двигалось с недоступной пониманию грацией, казалось, кто-то управляет им за меня, и это поначалу даже пугало. Цвета сделались ярче, запахи усилились, и удавалось прочувствовать малейшие их нюансы.

Но делать этого не хотелось. В доме пахло смертью.

В доме пахло смертью, и задерживаться в нем я не собирался. Ни на час, ни на минуту. Ни на сколько.

В прихваченном из госпиталя портмоне обнаружились две десятифранковые банкноты и семь франков мелочью; деньги я переложил в карман старомодного сюртука, бумажник кинул на пол и вышел на улицу.

Небо прояснилось, солнце светило через туманную дымку, и по привычке захотелось нацепить на нос темные очки, но те остались в госпитале.

В госпитале – как и вырезанное у меня сердце. Интересно, приживется ли созданный воображением морок у наследницы престола? Впрочем, почему нет? Мне он служил верой и правдой долгие годы.

Я усмехнулся и вышел за ограду. С благодарностью глянул на башню, ржавую, железную, неприглядную и ничуть от вчерашнего разгула стихии не пострадавшую, развернулся и начал спускаться по склону холма во вновь затянувшее город серое облако смога.

На Дюрер-плац обошел стороной расколотую чашу фонтана с толпившимися кругом зеваками и отправился гулять по городу, никуда специально не стремясь, просто привыкая к непривычным ощущениям и наслаждаясь новой жизнью.

Ноги сами привели меня в греческий квартал, я постоял на набережной безымянного канала, посмотрел издали на варьете «Прелестная вакханка» и вдруг понял, что просто не могу пройти мимо.

Альберт Брандт был моим единственным другом. Он понимал меня как никто другой, и было неправильно позволить нашим отношениям закончиться из-за козней суккуба.

Нас обоих обвели вокруг пальца; мы оба наломали дров! Поэт настаивал на дуэли, я отправил его в нокаут броском бильярдного шара, но все еще можно было исправить. Еще можно отыскать нужные слова. Можно и нужно!

Я знал это наверняка и все же неуютно поежился, проходя внутрь.

– Альберт у себя? – спросил у прибиравшегося в баре племянника хозяйки.

Если тот и обратил внимание на произошедшие в моем облике изменения, то виду не подал.

– Поэт-то? – переспросил, протирая пивную кружку, и покачал головой: – Съехал поэт. Утром съехал.

– Как – съехал? – обмер я, и по левой стороне грудины растеклась болезненная ломота.

– Совсем съехал, – спокойно ответил парнишка. – Все какой-то слепой девице о весеннем Париже и ночном Лондоне соловьем заливался. А извозчику, сам слышал, в порт гнать велел.

Я сделал глубокий вздох, заставил себя успокоиться и полез в карман за мелочью.

– Налей мне…

– Лимонада? – привычно предположил племянник хозяйки.

– Нет, – резко бросил я, выкладывая на прилавок пятифранковую монету. – Налей водки. Русской.

Безмерно удивленный этим выбором паренек с расспросами приставать не стал, послушно наполнил хрустальный графинчик, рядом выставил стопку. Я вышел на улицу, встал за столик под тентом, плеснул себе водки и надолго замер с рюмкой, поднесенной к лицу.

Наконец слегка пригубил, сморщился от омерзительного вкуса крепкого алкоголя и со стуком опустил стопку на столешницу. Постоял, резким толчком опрокинул ее набок и решительно зашагал прочь.

У новой жизни оказался знакомый привкус разочарования, но я не собирался растрачивать ее на пустые сожаления. Меня ждали великие свершения; великие свершения – и никак иначе.