# СМЕРТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: ВОЗВЫШЕНИЕ БЕСТЕРА

Дж. Грегори Киз

## ЧАСТЬ 1. ТЕЗИС

### Глава 1

Эл Бестер, до предела напрягая свое маленькое тело, на цыпочках тянулся к следующей ветке. Кончики его пальцев уже скребли по ней. Вверху восковые листья дуба плясали на внезапном теплом ветерке, дразня его проблесками манящего неба за ними. Эл любил небо. В очертаниях облаков – иногда в звездах по ночам – он думал, что может разглядеть лица своих родителей.

Он встал тверже и посмотрел вниз. Земля казалась непомерно далекой. Может, ему следовало довольствоваться тем, что он сумел одолеть это расстояние – большинство детей его возраста не смогли бы. В конце концов, двумя ветками ниже пришлось крутануться вокруг ствола, повиснуть на секунду в воздухе на одной руке, чтобы ухватиться за следующий сук.

До той ветки он попросту не мог дотянуться, а ствол здесь еще слишком толст, чтобы его раскачать. Он влип. Ему бы подождать, пока он подрастет. Если это когда-нибудь произойдет.

Или – он снова посмотрел вверх, прикидывая. Или можно прыгнуть. Ветка была толстой, и ему нужно было подпрыгнуть довольно высоко, но если бы он смог зацепиться за нее, то удалось подтянуться наверх.

Но если он промахнется, то, вероятно, упадет.

Он еще смотрел тоскливо вверх, на недостижимые высоты, когда почувствовал внизу ментальное движение.

"Хэй, Альфи! Спускайся! Мы собираемся играть в "Ловцы-Беглецы".

Чего они к нему пристают? Не видят разве, что он занят?

"Ну же, Альфи!"

Он неохотно посмотрел вниз. Семеро ребят из его звена стояли внизу. Далеко внизу. Он вдруг почувствовал небольшое головокружение.

– Оставь это, Альфи. – позвал их заводила, Бретт. – На эту даже я не могу залезть.

Шестилетний Бретт был Элу сверстником, но на целую голову выше. И всем нравился.

"Да, слезай. Пока не разбился". – это была Милла. Милла была одного с Элом роста, и он втайне – в большой тайне – любовался ее золотыми волосами и голубыми глазами. Ему нравилась ее манера смеяться – когда она смеялась не над ним.

– О, Милла беспокоится об Альфи. – сказала другая девочка, Кифа. – Ого. Все уловили? Что она только что подумала?

Эл напрягся, но ничего не уловил. Ему бы хотелось знать, что о нем подумала Милла.

Но потом он уловил кое-что. Переплетенную дразнилку снизу.

AЛЬФИ И МИЛЛА забрались СИДЯТ

НА ДЕРЕВЕ

чтобы наслюнявить

целое

ведро

П

О

Ц

Е

Л

У

Е

В тьфу!

Он уткнулся лицом в кору, так, чтобы они не разглядели его сердитый и смущенный румянец. Его чувства спрятать было труднее, но он сдавил их крепко, сжав свой левый кулак так, как он это делал, чтобы сконцентрироваться.

Он не будет ребенком. Он не ребенок – он слишком взрослый, чтобы мочить постель, слишком взрослый, чтобы ходить в коротких штанишках, слишком взрослый, чтобы оконфузиться, выдавая свои чувства. Если учителя заметят твое смущение, они сделают так, что об этом узнают все. Это была следующая плохая вещь после наказания Смехунов.

Нахмурясь, он опять решительно посмотрел вверх, на ветку, и прыгнул со всей своей силы. Это должно было показать им.

Но его расчет не совсем оправдался. Он обхватил руками ветку очень хорошо, но пальцы не сходились вокруг толстого сука. Тут было не за что ухватиться, и только судорожно вцепившись ногтями в кору, он удерживался – и долго так удерживаться было невозможно.

Он посмотрел вниз, и стало хуже. Он висел выше и в стороне от ветки, на которой стоял. Он ни за что не приземлится удачно, если упадет – нет, он пролетит полное расстояние и, вероятно, что-нибудь сломает.

Одно приятно, по крайней мере – остальные заткнулись. Или, точнее, прекратили свое глупое поддразнивание. Что он получил теперь – это застывшее мерцание беспокойства и возбуждения, по крайней мере, двое очень хотели посмотреть, что случится, когда он упадет.

– Держись, Альфи, я иду на выручку!

Бретт. Бретт вот-вот спасет его и станет героем. Рослый мальчишка уже карабкался на дерево.

"Ни за что", подумал Эл. "Ни за что".

Он качнулся и бросил себя вниз. Ребята внизу ахнули, как толпа, наблюдающая за циркачом, когда он сначала ударился о ветку ногами, поколебался одно долгое ужасное мгновение, а затем обрел равновесие. Он стоял там, борясь с побуждением крепко ухватиться за ветку и тяжело дыша. Внизу он ощутил неспокойную паузу.

– Ух.

Он глянул вниз. Вроде это была девчонка. Милла? Он не был уверен.

– Повезло. Тебе стоило бы подождать моей помощи,– сказал Бретт. – Не следовало даже лезть сюда одному – сейчас время конструктивной игры. Мы обязаны играть вместе. Теперь ты спустишься?

Эл обуздал желание подзадорить Бретта повторить его подвиг. Было бы классно, если Бретт попытается и потерпит неудачу, но если он сумеет – или сделает лучше? Сейчас-то по крайней мере кто-то впечатлен Элом Бестером. Какая-то девочка.

– Ладно, – сказал он. – Но я не хочу на этот раз быть Беглецом, – и начал спуск.

Он изображал Беглеца много раз, и эта роль не представляла настоящего вызова.

Он достиг мягкой травы Сектора Альфа и повернулся лицом к остальным.

– Тебе быть Беглецом, Альфи, – сказал Азмун. Азмун был безобразным мальчишкой, с лицом как у нетопыря.

– Сказал, не хочу!

– Мы голосовали, Альфи. Ты должен делать, что мы скажем.

– Да. Это для блага Корпуса, – добавила Милла.

Так он не нравился Милле. Его минутное ликование пропало, но его упорство осталось. – Я не голосовал, – упорствовал он.

– Хорошо, – вмешался Бретт, – кто за то, чтобы Альфи был Беглецом, поднимите руки.

Все руки поднялись, кроме его собственной. Конечно.

– Кто против…

– Я был Беглецом в тот раз. В этот раз я буду Ловцом, – настаивал Эл.

– Но ты был хорошим Беглецом. Из тебя, наверно, вырастет Беглец, – убеждал Азмун.

От вскипевшего в нем гнева кожа на голове Элла словно лопалась. Казалось, его кулак прямо-таки болит от желания врезать по глупому мышиному лицу Азмуна.

– Возьми эти слова назад. Ты сейчас же возьмешь эти слова назад, – произнес он.

Азмун заколебался. Эл осознал, что его требование прозвучало спокойно, так, как будто он на самом деле вовсе не сердился. Это возымело должный эффект, потому что гнев за его словами был ясен, несмотря на его блоки. Непонятно и более пугающе, чем чьи-то сердитые действия.

Ему нужно запомнить это.

По сути Азмун был трусом. Без кого-то, кто присоединился бы к нему и придал ему храбрости, кто мог легко…

– Эй, Азмун, не говори таких вещей, – вмешался Бретт. – Извинись, или я скажу учителям, и они пришлют за тобой Смехунов.

Невольный трепет ужаса пробежал по кругу.

– Прости, – промямлил Азмун неохотно. – Я имел в виду, что ты хорошо изображаешь Беглеца. Потому что у тебя сильные блоки и всякое такое.

– Ну же, скоро стемнеет, – заметил Бретт. – И мы уже растратили большую часть времени конструктивных игр. Что если учитель Хьюа или мисс Честейн – или Смехуны – просканируют нас и обнаружат, что мы не играли ни во что предписанное?

Вот что я вам скажу. Альфи и я оба будем Беглецами. Лады? Альфи?

Эл взглянул на старшего мальчика. О, что за Бретт. Он весь в этом. Не спас его на дереве, так спасет теперь. Таков был Бретт, всегда пытающийся быть старшим братом.

– Идет, – согласился он, не имея никакого выбора.

– Три цели, – начал Азмун, – статуя Хватуна, горловина рыбного пруда, а красная рукоятка на станции – третья. Но вы оба должны выбрать одну и ту же. Так? Но если один из нас вас осалит, вы пойманы.

– Нет проблем, – сказал Бретт. – Вам никогда не поймать нас, Пси-копы. Считайте до пятидесяти. Не жульничать. Вперед, Альфи.

– Сперва мы должны произнести обет, – заметил Эл.

– О. Да, – Бретт с немного дурашливым видом откашлялся. Он зачастил, и другие ребята следовали за ним, некоторые просто бормоча.

"Я преданно служу телом, сердцем, душой и разумом Земному Содружеству и людям, которые обитают на мириадах его планет. Я обещаю соблюдать законы, быть верным, придерживаться истины. Я даю обет служить моим товарищам, моему звену и Корпусу. Корпус учит, ведет и поддерживает. Корпус – мать, Корпус – отец. Мы – дети Корпуса".

– А теперь поймайте нас, если можете! – выкрикнул Бретт и побежал. Эл последовал за ним, читая про себя. Вопреки себе самому, он начал чувствовать возбуждение. Он любил охотиться, но в том, что шансы против тебя, содержится больший вызов. Людей больше впечатлит твоя победа. Он догнал Бретта, так что они почти касались друг друга. – Какая цель?

– Статуя будет самой трудной, – отозвался Бретт. – Я за нее.

– Ладно. Я заведу их к станции и затем вернусь обратно, – сказал ему Эл.

– Нет! – Бретт мотнул головой. – Мы должны держаться вместе.

– Зачем? Беглецы не стали бы.

– Нет, стали бы. Беглецы – дураки. Поэтому они и Беглецы.

– Ты хочешь быть пойманным? – Эл изобразил, как другие ребята смеются над ними.

– Нет. Но Беглецы должны держаться вместе.

"Это не настоящее правило", передал Эл.

"Нет. Но мы должны поступать так."

"Верно. Так давай сделаем что-нибудь другое".

Бретт поразмыслил минуту.

"Хорошо", передал он, "слушай, мы спрячемся и прикинемся пустым местом. Когда поймем, какой путь они приняли за наш, пойдем в другую сторону".

"Почему не разделиться, как я сказал?" он начинал злиться. "Тогда, по крайней мере, один из нас добьется цели".

"Беглецы не думают так. Беглецы эгоисты – потому они и Беглецы. Мы должны действовать как Беглецы".

"Я думал, Беглецы по глупости Беглецы", саркастически возразил Эл.

– Глупые, эгоисты – все едино. Ты что, не смотрел вчера вечером Джона Следопыта?

С этим он поспорить не мог. Джон Следопыт, Пси-Коп, твердил это каждую неделю, наставляя пойманных нелегалов на путь перевоспитания в полезных граждан. И, неделя за неделей, Беглецы показывали, какими действительно глупыми они были. Эл никогда не пропускал этот сериал – его показывали в общей комнате, под попкорн. И он также прочел все книжки.

Все же ему казалось, что некоторые Беглецы могли быть хитрее тех, с кем сталкивался Джон Следопыт – например, что если Беглецом станет Пси-Коп, один из тех, кому известны все уловки? Это однажды произошло в шоу с напарником Джона Хэнгом, но только после того, как тот был одурманен злобным нелегалом, так что это было, по правде, не то же самое.

Нет, Пси-Коп никогда не стал бы нелегалом, пока он в здравом уме.

Ну, он-то в любом случае не был нелегалом и не хочет быть им даже по игре. Он собирался изменить правила. Он собирался играть, будто он Пси-Коп, а что его преследователи были нелегалы. А Бретт…

Бретт мог быть Пси-Копом или же нелегалом, притворяющимся его другом. Ему следовало не упускать Бретта из виду. Ерунда получится, если окажется, что Бретт пытается их обоих заложить…

По пути они миновали здание звена "3-5", где он жил годом раньше, и Эла поразило, какое оно маленькое по сравнению со зданием "6-10", где он жил теперь. Конечно, теперь его звено также увеличилось – тридцать вместо двенадцати в прошлом году. И в корпусе "6-10" было больше звеньев.

Мисс Честейн говорила, это потому, что некоторые тэпы не прибывают в звенья, пока не станут старше. Они были поздними цветками и должны были оставаться в латентном общежитии. Другие ребята называли латентное общежитие Подвалом, и никто никогда не ходил туда без необходимости.

Эл не мог вообразить, как это – не обладать пси-способностями. Как можно быть в настоящем звене без пси? Ребята из Подвала хорошо изображали нормалов в играх, но каждый потешался над ними.

В основном они держались своих, пока не получали свое пси и могли присоединиться к настоящему звену. Некоторые становились действительно большими, прежде чем это случалось.

Бретт молчал, но его синие глаза рыскали туда-сюда в поисках укромного места.

Они двое бежали вдоль одной из дренажных канав мимо участка новостройки. Бретт отбежал на пару шагов в грязь и выскочил на свежий фундамент. Затем прыжком вернулся в канаву, оставив то, что было похоже на след в одну сторону. Эл должен был согласиться – это выглядело убедительно. Может быть, Бретт все-таки был честным.

От канавы они дали стрекача к лужайке напротив больницы, а затем вокруг и обратно.

– Быстро, – шепнул Бретт. – Лезем на крышу, тут. Мы сможем видеть и п-видеть, слышать и п-слышать их издалека.

Эл кивнул, и они оба быстро полезли наверх по слегка скрипучей металлической лестнице, прикрепленной на углу здания. Они проползли через крышу и залегли, выглядывая через приподнятый край, ментально изготовившись к малейшему выпаду своих преследователей.

Дорожки Тэптауна в два часа пополудни воскресенья были сравнительно пусты. Эл увидел пару женщин в серых костюмах – они не были учителями или копами, или вербовщиками, так что они, вероятно, были соглядатаями, тэпами недостаточно сильными, чтобы быть копами. Там был старик Тэрэк, подметавший площадку. Незнакомец в форме Вооруженных Сил – Эл телепатически пригляделся к каждому, и его глаза расширились. Незнакомец был нормалом.

Немногие нормалы появлялись в Тэптауне. Но если появлялись, они обычно были важными шишками.

– Эй, Эл, – прошептал Бретт. – Прикинемся укромным местом, помнишь?

Бретт уже занялся этим, представляя себя частью здания. Эл, слегка покраснев, присоединился к его иллюзии.

– Ты неплохой парень, Альфи, просто немного странный, – признался Бретт.

– Я не странный.

– Ты всегда играешь один, всегда играл, даже когда мы были действительно маленькими. И тебя ничто не волнует. Если бы Азмун так раскрыл бы пасть на меня, я бы хорошенько взгрел его.

– Это нарушение – бить кого-то в своем звене, – ответил Эл. – Что вредит одному – вредит всем нам.

– Ага, но иногда нужно показать парню. Ты просто… я имею в виду… не знаю. Ребята охотно водились бы с тобой – звено должно держаться вместе – но ты просто немного слишком странный. Тебе надо вести себя более обыкновенно, понимаешь?

Эл пожал плечами. Плевать ему, что думает Бретт или кто-нибудь еще.

Ага. Если он будет твердить себе это, оно может в конце концов стать правдой.

– Вот! – внезапно шепнул Бретт.

Телепатически вглядевшись, Эл сумел узнать их – Кифу, во всяком случае. Кифа блокировала хило – она, вероятно, закончит как соглядатай или вербовщик, но никогда не станет копом.

Через несколько секунд они появились в пределах видимости – но только Кифа, Йон и Роберто. Это вызывало некоторое беспокойство. Где остальные?

– Спорю, это чтобы нас отвлечь, – прошептал Эл. – Они знают, что Кифа выдает себя как тэк!

– Может быть, – они наблюдали, как трое набрели на ложный след Бретта, покружили минуту, затем пошли по нему.

– Все в порядке, – сказал Бретт. – Они думают, мы пошли к станции. Так что мы пойдем к Хватуну, – он пополз к лестнице. Эл неохотно последовал за ним.

На полпути вниз по лестнице Эл уловил это. Дрожь триумфа.

– Они здесь! – воскликнул он.

Ругаясь, Брэтт заспешил вниз по лестнице, как раз когда Азмун, Экко и Милла показались из-за угла.

Бретт успел спуститься вовремя, чтобы бежать, но Элу пришлось прыгать. Он ушибся достаточно сильно, так что у него сбилось дыхание и заболело в груди. Тем не менее он побежал за Бреттом.

Теперь он решился. Бретт был изменник – один из нелегалов. Его внедрили в Пси-Корпус, чтобы предать Эла. Никакой пси-коп не был бы так глуп, как Бретт. Джон Следопыт никогда бы не отверг совет Хэнга, как Бретт отверг его.

Бретт, однако, играл свою роль хорошо, разогнавшись так сильно, что Элу трудно было поспеть – как будто Бретт действительно не хотел быть пойманным.

На бегу Эл пытался подбросить отвлекающие видения: мотороллеры, собирающиеся пересечь им дорогу, Смехуны, выступающие из теней, лестницы, падающие на их преследователей. Он не мог быть уверен, что они все хорошо подействуют – трудно было создать образы на бегу. Но он почувствовал, что они с Бреттом отрываются.

Бретт это тоже почувствовал, потому что, когда они добежали до угла одного из общежитий, он вдруг изменил направление, нырнув вниз по ступенькам, что вели в полуподвал с задней стороны здания. Из их укрытия Бретт послал иллюзию, будто они все еще бегут, и вопреки своим подозрениям Эл присоединился к нему.

Это сработало. Азмун и другие просвистели мимо.

– Ха, – сказал Бретт. – Теперь…

Но Эл п-услышал кое-что, чего не слышал Бретт – другие трое преследователей подошли близко. И Бретт не заметил, как Эл выскользнул в потайную дверь.

Укрывшись там, Эл ожесточил себя, затем прикрыл глаза, вызывая образ лица Бретта. Он вообразил себя Бреттом. В своем сознании он соединил собственное лицо и лицо Бретта в одно, затем превратил Бретта в себя.

Это было нелегко, и он не думал, что это сработает, пока вдруг не услышал возглас Миллы: "Эй! Мы поймали Эла!"

Чтобы довершить, дело, он напустил помех в сознание Бретта – неприятная штука, но ведь Бретт был изменник. Так что вместо того, чтобы бежать, Бретт просто глупо стоял на месте достаточно долго, чтобы его схватили.

Тогда Эл удрал, чувствуя растерянную заторможенность, когда они вдруг увидели двух Элов.

Все они снова были у него за спиной. Никто не стоял между ним и статуей Хватуна. Все, что он должен был сделать – это бежать, а бегал он быстрее любого из них, кроме Бретта.

Но когда он добежал до статуи, то неуверенно притормозил. Рядом стоял, глядя на нее, нормал, которого он заметил раньше, в форме Вооруженных Сил. Когда Эл приблизился, мужчина перевел взгляд со статуи на него. Было что-то очень неприятное в этом взгляде – глаза мужчины были цвета карандашного грифеля, лицо – очень бледным. Когда он заметил Эла, ему как будто не понравилось то, что он увидел. Но когда он заговорил, его тон был мягко-дружелюбным.

– Слегка запыхались, молодой человек?

– Дасэр.

– Похоже, за вами черти гонятся.

– Дасэр.

– Какая-то игра, надеюсь?

– Дасэр… Копы и Беглецы.

– О, очень хорошо – это одна из разрешенных игр, да?

– Дасэр.

– Эта статуя – твоя цель?

– Дасэр.

– Тогда лучше осаль ее.

Эл помедлил еще чуть-чуть, затем так и сделал.

Человек в форме снова посмотрел на статую. Она изображала мужчину, прыгающего с вытянутыми руками, с выражением благородной решимости на лице.

– Расскажи мне об этой статуе.

– Это Хва… то есть, Уильям Каргс. Он был телохранителем, э, президента Робинсон. Никто не знал, что он тэп, но однажды он пси-услышал… то есть услышал в своем сознании… что кто-то хочет убить президента, и он принял на себя выстрел, защищая ее. Никто не любил тэпов… то есть телепатов… до тех пор, и у них не было работы, и прав, и ничего. Но из-за поступка м-ра Каргса Президент Робинсон создала Пси-Корпус, чтобы вознаградить нас, чтобы тэпы получили место, на котором они могли быть в безопасности и полезны.

Человек вежливо улыбнулся. – Этому тебя научили в школе?

– Дасэр. И мы каждый День Рождения смотрим фильм.

– А тебе рассказывали, что Вашингтон срубил вишневое дерево?

– Сэр?

– Ничего. Вот идут твои друзья. Как твое имя, сынок?

– Альфред Бестер, сэр.

Он кивнул, затем вновь перевел взгляд на приближающуюся стайку детей, ведомых Бреттом. Эл почувствовал гнев, вибрировавший в каждом из них. Он ожидал, что Бретт разозлится, но почему остальные?

– Похоже, он победил, – заметил нормал. – Ну-ка поздравьте его.

Бретт помедлил. Эл мог поручиться: не будь тут нормала, они все бы сейчас на него набросились. Но ни один телепат никогда не позволит себе драться с другим телепатом в присутствии нормала. Никогда.

Так что Бретт протянул руку.

– Хороший ход, – пробормотал он. Но когда их руки соприкоснулись, он передал нечто совсем иное. "Мы достанем тебя, Альфи, слизняк".

Это было плохо, но это было не самое худшее. На секунду Эл ощутил сильную вспышку злобы, даже ненависти. И она исходила не от кого-то из его звена.

Она исходила от нормала.

### Глава 2

Учитель Хьюа объяснял, что Земное Содружество было основано, чтобы избежать четвертой мировой войны, и как раз задал вопрос о значении Пси-Корпуса в Содружестве, когда три Смехуна вошли в класс. Эл понял с холодным и мгновенным страхом, что они пришли за ним.

Вопреки прозвищу, они не смеялись. Их маски были из гладкого пластика без видимых отверстий для глаз, носа или рта, но как видео или компьютерные устройства, они могли быть использованы для показа образов. Картинки были обычно просты – ярко-желтая улыбка появлялась, когда они приносили награды, медали, подарки; угрожающий рот с опущенными углами – когда они приходили исправлять или наказывать.

– Похоже, кто-то был плохим, – сказал учитель Хьюа, заметив выражения на "лицах" трех молчащих, одетых в серое фигур.

– Так кто же в моем классе мог оказаться плохим? Кто опозорил Корпус?

Эл ощутил легкую волну паники, заструившуюся вокруг. Почти каждый в классе бывал плохим, конечно, время от времени – но плохим до такой степени? Смехуны не давали подсказки, за кем они могли придти – они просто стояли здесь, пока учитель Хьюа оглядывал комнату в зловещем раздумье.

Эл взглянул на Бретта, чье торжествующее выражение ужалило его как змея. Бретт рассказал. Смехуны пришли за ним. С легкой дрожью в коленях Эл поднялся с места.

– Альфред Бестер, – сказал спокойно учитель Хьюа. – И как вы думаете, что же вы могли натворить, м-р Бестер?

– Я… я не знаю, сэр. То есть, я не уверен. Но, думаю, это был я.

В ответ на это три фигуры придвинулись к нему, поднимая руки. Как один, они сняли свои черные перчатки. Зрелище было плохое, намного хуже, чем когда медсестра готовит иглу, чтобы взять кровь. Кожу на его голове закололо в приступе ужаса.

Они возложили на него руки, и он пытался не моргнуть, когда нечто бросилось в лицо. И потому было еще больнее, когда они внедрились в его сознание, нашли его прегрешения, вытащили их наружу в виде ярких картин, телепатически делая видимыми для всех.

Когда они, наконец, оставили его, и Эл снова пришел в себя, задыхаясь, пот лился по его лицу. Весь класс стал свидетелем его страдания.

Они поддержали его, потому что его слишком жестоко трясло, чтобы идти. Слезы наполнили его глаза, но он не заплакал бы, не должен заплакать, что бы ни случилось еще.

Их перчатки были еще не надеты. Они еще не закончили.

Они привели Эла, одного, туда, где он сделал это, где другие поймали Бретта. Они поставили его на то самое место, в дверях, и отступили, взирая на него. Их маски сейчас были безлики – пустые овалы из пластика.

– Что сделал ты? – у Смехунов были странные голоса, лишенные интонаций, как у компьютера. Некоторые думали, что они ими и были, роботами, хотя предполагалось, что роботы запрещены.

– Я… я предал Бретта.

Резкий вход в его сознание.

– Не веришь в это ты. Почему?

– Он играл глупо. Он собирался позволить поймать нас. Я хотел победить в игре.

– Предал ты члена Корпуса. Не можешь победить ты – не такой ценой.

– Мы притворялись Беглецами. Беглецы предают друг друга.

Они подкрались ближе, и один указал на него рукой без перчатки.

– И это ложь. Другие думали, что оба вы мятежники. Ты – нет. Воображал себя пси-копом ты, преследуемым мятежниками.

Но это заходит еще глубже, м-р Бестер. Неважно, кем притворялся любой из вас, вы все – члены Корпуса. Кого бы ты не изображал в конструктивной – или неконструктивной – игры, Бретт – твой брат. У вас общие мать и отец. Тебе понятно?

– Дасэр, – ответил Эл, склонив голову. – Корпус – мать. Корпус – отец.

– Ты не можешь забывать, что Бретт твой брат, не забывая, что Корпус твоя мать и твой отец. Тебе понятно?

– Дасэр.

– Ты не забудешь.

Это был не вопрос, но обещание. Трое выступили вперед и вновь возложили на него руки, один стоя за спиной и двое по сторонам.

Мгновение не происходило ничего, а затем внезапно мир озарился.

Ступени, где прятался Бретт, вдруг ожили, каждая частичка камня приобрела вселенское значение. Здания, лужайка, деревья – все вспыхнуло в его сознании с ужасающей, сверхреалистической ясностью. Стыд превратился в свет, страх обрамлял образ, пропитывал его.

Смехуны опустили руки. Они надели перчатки и проводили его обратно в класс.

Путь от двери класса до его места был одним из самых длинных, какие он когда-либо преодолевал. Он чувствовал себя, как труп кошки, который они однажды нашли. Она как-то выпала из одного из зданий. Расплющенная, с кишками наружу, зачаровывающая тем, что так ужасна.

Он избегал вопросительных взгладов одноклассников, как будто занялся математикой, держал голову долу, пытаясь сделать вид, что ничего не произошло. Это было нелегко; образ того места, где он предал Бретта, отпечатался в его сознании, как след от солнца на сетчатке глаза. Но он провел с этим день и притащил в общежитие, желая не делить комнату с Бреттом.

За едой в гостиной все избегали его. Вероятно, боялись, что, если они заговорят с ним, то станут следующими, за кем придут Смехуны. Когда настало время "Джона Следопыта, пси-копа", у него не было никакого желания смотреть, и он тихо выскользнул вон, ища уединения.

Он почти столкнулся с м-с Честейн. Высокая худощавая брюнетка была одета в темно-коричневую юбку и бирюзовую блузку. Она посмотрела вниз на него поверх кончика своего довольно острого носа. Ему нравилась м-с Честейн – может, не так сильно, как м-р Кинг, который был его наставником в 3-5 лет, но так могло быть потому, что ему недоставало м-ра Кинга.

– Эл, у тебя был плохой день? Ты всегда смотришь "Джона Следопыта".

Он мрачно кивнул.

Она нагнулась и приподняла пальцами его подбородок.

– Смехуны приходили за тобой, не так ли?

– Да, мэм.

– Ты заслуживал это?

– Да, мэм.

– Ладно, – она, казалось, изучала его какое-то мгновение. – Я как раз шла выпить чаю в кухне. Не затруднит тебя присоединиться ко мне? – ее голос был добрым.

– Да, мэм.

– Не возражаешь, если я расскажу тебе одну историю, Эл? – м-с Честейн отпила своего лимонного чаю и подвинула к нему тарелку с имбирными печеньями. Он взял одно.

– Да, пожалуйста.

– Это о моей бабушке. Она была телепатом, как и я. Не такой сильной, как я – она была в лучшем случае П3, хотя ее рейтинг никогда не вычисляли.

– Как это? У всех вычисляют, кроме, может, Бег… – он запнулся, внезапно смутившись.

Но м-с Честейн ласково улыбнулась.

– Нет, Эл, она не была Беглянкой. Видишь ли, она никогда не вступала в Пси-Корпус. Она родилась в 2035 году. Ее никогда не регистрировали, потому что она жила в Новой Зеландии, а там это было необязательно – это было до всеобщей переписи. Однако она была хорошая женщина. Она не пыталась использовать свои способности в корыстных целях, но сотрудничала с католической церковью, помогая нуждающимся.

Но однажды, когда моей матери было всего 5 лет, несколько нормалов пришли к церкви и подожгли ее. И они забрали всех священнослужителей-телепатов, забрали мою бабушку, и они привязали им всем тяжелый груз на шею и бросили их в океан. Моя мать была там, но она спряталась, и из укрытия чувствовала, как моя бабушка тонула.

– Она сохранила то чувство в своем сердце, и когда я стала достаточно взрослой, передала его мне. Это было ужасно, Альфред, но я знаю, почему она сделала это. Она так поступила, чтобы всегда напоминать мне, что мы не похожи на обычных людей. Даже если мы пытаемся притвориться таковыми, нормалы напомнят нам, – она улыбнулась, а затем порывисто положила свою руку на его руку и начала передавать:

"Мы особенные, Эл, все мы. Нормалы знают это, и они ненавидят нас за это. И их настолько больше, чем нас, настолько больше. Если мы не станем держаться друг друга, все мы – если мы не будем сильнее, хитрее и лучше, чем они – они снова сделают то, что они сделали с моей бабушкой.

Так что если тебе покажется, что с тобой обошлись сурово, вспомни об этом. Это чтобы сделать тебя сильнее и лучше, подготовить тебя к трудностям, которые придут позднее. Потому что, даже хотя многие нормалы ненавидят нас, все же наша работа в том, чтобы защищать и их. От них самих, от врагов-инопланетян. И ты, Эл – ты действительно силен – твой уровень П12, и если ты будешь хорошо учиться, то можешь стать достойным этого потенциала. У тебя будет больше ответственности, чем у большинства. Однажды ты оглянешься назад и поймешь все, что произошло с тобой. Ты увидишь, что это было ради большей пользы. Понимаешь?"

Он сумел слегка улыбнуться. "Да".

"Хорошо. Как насчет еще одного печенья?"

Этой ночью в кошмарах Эл снова видел ступени и себя, предающего Бретта. Но когда он проснулся с колотящимся сердцем, то вспомнил слова м-с Честейн. "Я должен быть лучше, чем я есть", подумал он про себя. "Я должен быть лучшим, и я должен сделать это правильно".

Но он провел тяжелые минуты, стараясь снова заснуть. Немного погодя он встал и подошел к окну.

Их комната была на третьем этаже, возвышавшемся над большей частью городских огней Женевы, из нее открывался хороший вид на звезды. Он стал вглядываться в те, которые знал, пытаясь припомнить, что слышал о тех из них, где обитали люди, и боковым зрением – где звезды были странно ярче – он видел, как он думал, лица.

Когда он фокусировался на них, они всегда пропадали, так что он никогда не мог посмотреть на них прямо. Он знал женщину с темно-рыжими волосами и темноволосого мужчину. Они были лицами Корпуса, матери и отца. Иногда, когда он был один, он обращался к ним, задавал им вопросы, но они никогда не отвечали. Он иногда слышал их голоса во сне, но когда просыпался, никогда не был уверен в том, что они говорили. Только в том, что они любили его.

Но, конечно, они любили. Они – Корпус.

Иногда ему хотелось узнать, что он увидит, если Смехун снимет свою маску. Увидит ли он их лица? Где же им быть, если не под личиной Смехунов?

А может – в больших зданиях. Может, директор была его мама.

Легкий шорох позади него прервал его мысли.

– Ты в порядке, Альфи?

Это был Бретт.

– Угу.

– Альфи… слушай, прости меня. Я не знал, что это будет так плохо. Ты так выглядел, когда они притащили тебя обратно… честное слово, я сожалею.

– Нет, – отозвался Эл. – Нет, ты сделал правильно. Я не должен был так поступать с тобой.

Последовала неловкая пауза.

– Я просто хотел, чтобы ты знал, – закончил Бретт. Затем он вздохнул. – А вообще, приближается День Рождения. Как думаешь, что ты получишь в этом году?

– Не знаю. Я на самом деле ничего не хочу.

– А я – знаю. Надеюсь, я получу PPG Джона Следопыта. Вот было бы здорово, а?

– Ага, – он попытался улыбнуться. – Нам лучше бы поспать. "Сонных в Корпус не берут".

– Ага. Спокойной ночи, Альфи.

К тому времени, как День Рождения пришел, Эл заволновался, хотя не по той же причине, что Бретт. Разумеется, это был День Рождения – день, когда в звене появлялись новенькие. У Эла были на этот счет смешанные чувства – все было проще, когда звено было меньше – но всегда была надежда, что появится кто-то действительно подходящий. Может, девочка, которой он понравится.

Он знал, что на самом деле не должен увлекаться девочками, но ничего не мог с этим поделать. Проблема была добиться ответной симпатии. И скрыть факт, что увлекаешься ими, от других…

Ему еще нравилась Милла, но он как-то махнул на нее рукой.

Так или иначе, День Рождения всегда бывал веселым, и в День Рождения не было никакой учебы в школе.

День рождения начинался в семь, но все вскочили задолго до этого, напряженно ожидая открытия дверей общей комнаты. Когда они, наконец, широко распахнулись, раздались возгласы и аплодисменты украшениям в комнате, особенно пинаты. [note 1] Элу удалось разбить один из них – это было легко, даже с завязанными глазами, потому что каждый мысленно подсказывал тебе, где они. После этого дети из другого звена – старшего, из здания "11-13" – пришли и показали им инсценировку. Это была всем известная, хрестоматийная для их мира сказка, но было интересно посмотреть ее еще и в лицах.

Было всего четверо новичков, девочка и трое мальчиков. Девочка была красивая, темноволосая с зелеными глазами. Но когда началась пьеса, с ней уже разговаривал Бретт.

– Они ничего не говорят, – заметила она.

– Они и не будут, – сказал Бретт. – Ты должна п-слушать.

Она закрыла глаза.

– Я почти слышу…

– П-слышу, – поправил Бретт.

– Я встретила другого читающего мысли всего несколько дней назад, – сказала она тихо, извиняющимся тоном.

– Это ничего. Однако мы называет себя "тэпами". Возьми за руки меня и Альфи. Мы тебе поможем. Альфи?

Она посмотрела на него своими глазами с пушистыми ресницами, и когда он взял ее руку, его лицо – странное дело – загорелось.

Эл сосредоточился на представлении. Сказка была из

Центрально-Африканского Блока, он вспомнил, из племени Вайо или что-то в этом роде. Тут были два главных героя, Хорнбилл [note 2] и Старейшина, а на втором плане трое селян – хотя селян также должны были играть и зрители.

Хорнбилл развалился на полу. Актеры надели что-то вроде костюмов, вместо того чтобы "внушать" свою внешность. Хорнбилл был птицей с очень маленьким клювом.

Хорнбилл: Неохота мне идти нынче на похороны. Это такая канитель, с процессией и прочим. Я уж лучше полежу в гамаке и вздремну.

Селяне: ЛЕНИВЫЙ ХОРНБИЛЛ! ЕМУ НАПЛЕВАТЬ НА СОГРАЖДАН!

ОН не делает ничего для нас, БЕСПОКОИТСЯ из того, ЕГО

ТОЛЬКО что он НАРОДА!

О СЕБЕ, ЭГОИСТ! должен

Старейшина: Стыдись!

Хорнбилл: Нет-нет, ступай прочь!

Селяне: МЫ ТВОИ БРАТЬЯ И СЕСТРЫ! ДЕЛАЙ КАК МЫ!

мать и отца – слушайся

родных и близких – уважай

(Изображение листаемого календаря, в знак проходящих дней)

Хорнбилл: Ах, нет, мой родной сын умер! Наверное, люди из селения придут помочь мне похоронить его!

П

О Т

Д Е

ПОДЕЛОМ ТЕБЕ

Л Е

О

М

Старейшина: Ты никогда не помогал на похоронах. Теперь никто не поможет тебе!

Хорнбилл: Но я даже не знаю, где кладбище!

Селяне: ПОТОМУ ЧТО ДО СИХ ПОР ТЕБЕ БЫЛО НАПЛЕВАТЬ!

Старейшина: Ищи его сам, ленивый Хорнбилл!

(Актер изображает Хорнбилла, волочащего на спине гроб своего сына, тяжелую ношу, в поисках кладбища. Календарь мелькает в знак того, что минуют дни, месяцы, годы. Гниющая гадость, вытекающая из гроба, постепенно превращается в громоздкий клюв Хорнбилла)

Хорнбилл: Где же кладбище? Где же кладбище?

Но слова были криком, звуком голоса Хорнбилла, вовеки напоминающим, как он заплатил за свое прегрешение. Грех противопоставления себя согражданам, грех эгоизма.

Пьеса окончилась, и они захлопали. Старшие ребята поклонились.

В этот момент в открытые двери прошли четверо Смехунов.

На мгновение Эл почувствовал, как в животе у него похолодело, но тут он увидел, что на этот раз фигуры в мантиях смеялись широченными счастливыми улыбками, и каждый тащил большой мешок. Настало время подарков!

Бретт получил свой PPG – ненастоящий, конечно, но выглядел он по-настоящему и пищал, нагреваясь. Элу подарили книгу о Джоне Картере, основателе марсианской колонии, и все они получили пластиковые значки Пси-Корпуса. После этого были торты и пирожные, и "прицепи-хвост-ослу", где ползвена пытались помочь игроку с завязанными глазами, а другая половина пыталась помешать ему.

На десерт они получили пикник на лужайке и наблюдали за восходящими на вечернее небо звездами, пока м-с Честейн играла на арфе и пела из песенника звена.

Эл был доволен собой. Казалось, все идет хорошо. Смехуны принесли ему подарок, так что его проступок, должно быть, прощен. Он не собирался оставать, как Хорнбилл, навеки проклятым.

Может, пора снова попытаться влезть на дерево. Он пошел к нему, напевая "С днем рождения нас".

У подножия дуба он заметил, что за ним кто-то идет. Это была новенькая девочка.

– Привет, – сказал он. – Так как тебя зовут?

– Привет, – ответила она. – Мое имя Джулия,– она произнесла это как "Ху-ли-а".

– Мое имя Эл.

– Я думала – Аль-фи.

– Так они меня называют. Мне больше нравится Эл.

– Хорошо. Я просто хотела поблагодарить тебя за помощь с пьесой.

Он кивнул, не в силах встретиться с взглядом ее зеленых глаз.

– Да ладно.

И вот она просто стояла тут, улыбаясь, и ему пришлось придумывать, что бы такое сказать. Но он не сумел. Еще минута – и она бы заскучала и ушла.

– Гляди! – сказал он и, не дожидаясь реакции, подбежал к дереву и начал карабкаться на него. Он перекрутился вокруг ветки и подолжал лезть. Он чувствовал силу, будто мог сделать что угодно. Выше, и вот он снова под той веткой.

На этот раз он не стал смотреть вниз, но вообразил Джулию, наблюдающую, как он взбирается выше и выше. Он утвердился, согнул колени и подпрыгнул как можно выше. Его руки сошлись…

И обхватили ветку. Кряхтя и усмехаясь, он подтянулся на ветку в искушении окликнуть других, чтобы они увидали, что он сделал это. Он глянул вниз посмотреть, какое это впечатление произвело на Джулию.

Ее там не было. Она удалялась рука об руку с Бреттом.

Его чувство торжества испарилось, как исчезающее опьянение.

"Что толку", подумал он. Вот так. Он махнул рукой на девчонок. Что они понимали? Он тут для нее на дерево лез, рисковал своей жизнью…

И тут он осознал, как все было далеко-предалеко внизу.

День Рождения ему опротивел.

Он проснулся от того, что его рот закрывала рука, и Смехун смотрел на него сверху. Он попытался закричать, но рука и свирепая телепатическая команда остановили его. Он с трудом дышал, в нос бил резкий запах перчатки.

Смехун был безлик, без выражения – не улыбался, не хмурился. Когда дыхание успокоилось, его призвали к молчанию, сняли руку с плеча и подали одежду.

Следуй за мной, – скомандовал Смехун.

Они двигались по пустым улицам Тэптауна как привидения, минуя знакомые места, ставшие чужими в этот час.

Тэптаун был так себе, маленький город. В нем был Центр с магазинами и тому подобным – и несколько секторов, каждый с их собственными, маленькими центрами. Эл по-настоящему знал только Сектор Альфа. Когда он был малышом, он, конечно, жил в яслях, в больничном секторе, но этого он не помнил. Он рано проявил пси-способности – этого он опять же не помнил – так что он никогда не жил в "Подвале", а попал прямо в дом первого звена. Хотя он дважды переселялся из дома в дом, становясь старше, все они были в секторе Альфа.

Сейчас он и Смехун прошли из этого знакомого квартала в сектор Начальной Академии. За ней – дальше вправо – была Высшая Академия; Элу никогда не хватало храбрости зайти так далеко, но он путешествовал по территории Начальной, наблюдая за старшими ребятами, пытаясь понять их. Он еще не совсем уяснил, как это устроено, однако он слышал, что здесь звенья разбиваются, и детей перераспределяют по классам. Это звучало не слишком весело, но в Начальную Академию принимали лет с двенадцати, так что об этом ему было рано беспокоиться.

Когда они прошли террирорию академии, он очутился в местах, ему действительно неизвестных. Тут проходило что-то вроде невидимой линии, ограды, о которой ребята знали, что никогда не должны пересекать ее, и по большей части они этого не делали. Тут жили семейные пары, и взрослые, управляющие Тэптауном – некоторые из них нормалы. И здесь были здания мэрии, догадывался он.

Смехун вел его по не-детской стороне. Эл беспокоился, что это может быть обман – что маска Смехуна нахмурится, и его вдруг накажут за пересечение невидимой границы.

Но сквозь страх он начал ощущать новое чувство. "Может быть, я иду повидать мать и отца", подумал он, "лица из моих снов".

Смехун привел его в просторное здание, через извилистые коридоры тусклого перламутра, в просторный офис примерно такого же оттенка – или, вероятно, такого же, будь включены лампы. Сегодня они горели очень слабо. Смехун провел его через дверь и вышел, затворив ее за собой. Эл остался растерянно стоять в почти полной темноте.

– Подойдите, Альфред Бестер.

Кто-то был там, за большим столом. Он заметил, когда привыкли глаза, что в комнате множество полок, сплошь заполненных бумажными книгами – ни на что другое места не осталось. Нет даже картин, как в кабинете у м-с Честейн, ничего такого. Книги, стены, стол.

И за столом сидел самый старый человек, какого когда-либо видел Эл.

Его волосы были острижены так коротко, что Эл понял, что он не лысый, только потому, что они были белее молока, тогда как остальная часть его головы была как коричневый бумажный пакет, котороый смяли, разгладили, снова смяли, опять разгладили, затем туго натянули на череп. Эл поймал себя на желании прикоснуться к этому лицу, узнать, какое оно на ощупь. Жесткое оно, как кожа – или мягкое, как папиросная бумага?

– Знаете ли вы, кто я, м-р Бестер?

– Нет, сэр.

– Мое имя Кевин Васит. Я директор Пси-Корпуса.

Директор.

– Рад познакомиться, сэр. Корпус – мать. Корпус – отец.

– Разумеется. И, похоже, что матери и отцу пришлось наказать вас, несколько дней назад.

– Да-сэр, – смутный страх в его груди усилился.

– Подойдите ближе.

Эл подошел еще ближе, и внезапно он увидел глаза директора, холодные геммы, лишенные цвета. Как… он не знал, как что.

И он ощутил, как тень прошла сквозь его сознание. Это было не как сканирование, даже не как свет. Он даже не был уверен в реальности этого.

Но директор улыбнулся.

– Ты что-то почувствовал?

– Да-сэр.

– Интересно. Большинство – не чувствуют.

Эл ждал, что директор объяснит, что это такое, чего не замечает большинство людей, но вместо этого старик сцепил руки и подался вперед.

– Послушай меня, Альфред, – сказал он низким и скрипучим, но все еще совершенно отчетливым голосом. – Кем ты хочешь быть?

Это просто.

– Я хочу быть пси-копом, сэр.

– Почему?

Это было потруднее, и Эл задумался на какое-то время. Он слышал, что директором Пси-Корпуса непременно должен быть нормал, назначаемый Сенатом Земного Содружества. Так что он мог бы отделаться ложью…

Нет. Он уже опозорил Корпус однажды, снова он этого не сделает.

– Я знаю, что должен хотеть быть пси-копом, чтобы служить и защищать, и все такое. И я хочу делать все это, действительно хочу, но…

– Это не настоящая причина.

– Нет, сэр. Это потому, что, чтоб быть пси-копом, надо быть лучшим. Самым лучшим.

– А ты хочешь, чтобы люди знали, что ты лучший.

– Да, сэр.

– Тебе известно, что это неправильный ответ, не так ли, Альфред?

– Да-сэр.

Старик задумчиво кивнул.

– У всех разные способности, знаешь ли. Никто не лучше, чем кто-либо другой. Хороший коммерческий телепат, хороший военный телепат – пока наилучшим образом применяешь свои способности, все это равноценно.

Эл и думать не смел отвечать, так что не сказал ничего.

– Ты в это не веришь, так? – спросил директор.

– Я… нет, сэр.

– Хорошо.

Натянутое молчание было таким долгим и хрупким, что Эл испугался, не сломалось ли что-то. Затем старик вздохнул.

– Не рассказывай никому, что приходил повидать меня, Альфред. Теперь ты можешь возвращаться в свою спальню.

Он сделал знак, и дверь снова отворилась. Там ждал Смехун.

– Сэр? – обратился Эл, когда личность в маске вошла, чтобы увести его.

– Да?

– Я стану пси-копом?

– Посмотрим, м-р Бестер. Но… – он помедлил. – Не думай, что став лучшим, ты станешь счастливым. Выдающиеся качества, которые позволяют одно, мешают другому.

– Не понимаю, сэр.

– Знаю. Ты слишком молод. А когда поймешь, будешь слишком стар, – его лицо странно сморщилось. – Было приятно познакомиться с тобой, Альфред. Я думаю – да, в каком-то смысле, думаю, твои родители могли бы гордиться тобой.

– Мои родители, сэр? Вы имеете в виду Корпус?

Старческое лицо снова разгладилось.

– Я имею в виду твоих родителей, мать и отца.

– Мои мать и отец – Корпус, сэр.

– Совершенно верно, – он вздохнул. – И я знал их, их всех.

– Сэр?

– Не берите в голову, м-р Бестер. Я старый человек, и мои мысли блуждают. На самом деле, я не рассчитываю, что мы встретимся вновь – я скоро уйду, и кто-то другой займет место директора. Корпус – твои мать и отец, как ты сказал. И Корпус гордится тобой. Вот и все, что я имел в виду.

Но это было не так, и Эл знал это. Всего на секунду он подумал, что разглядел лицо какой-то женщины – той женщины…

Но он отбросил эту мысль. Если кто-нибудь заподозрит, что он читал в разуме директора, даже случайно, нечего и говорить, что с ним произойдет.

– Еще кое-что, Альфред.

У Эла сжалось горло. Он попался?

– Сэр?

– Многое может… измениться… после моего ухода. Помни, кто ты есть. Помни, как тебя воспитали. Это важно. Корпус важен. Он куда важнее, чем кто-либо может вообразить. Ты можешь это запомнить?

– Конечно, сэр.

– Тогда запомни и вот что. Следи за Тенями. Следи и остерегайся, – когда директор произнес "Тенями", что-то, казалось, оформилось в мозгу Эла, образ, вроде паука. Затем оно погрузилось куда-то и ушло.

– Спокойной ночи, Альфред. И прощай.

### Глава 3

– Эй, Альфи, – позвал Бретт с другого конца общей комнаты. – А как ты думаешь, что такое Смехуны на самом деле?

Эл поднял глаза от своей книги на маленькую группу ребят вокруг стола. Он пытался настроиться на их разговор.

– Что? Откуда мне знать?

Бретт пожал плечами, а Джулия хихикнула.

– Что смешного?

Казалось, Джулия успокоилась, но за нее ответила Милла:

– Потому что ты вроде Смехуна, Альфи. Никто никогда не может сказать, чего от тебя ожидать.

Эл вздохнул и положил книгу. Он решил игнорировать замечание.

– Прежде всего, они называются наставники, а не Смехуны…

– Какое озарение! – фыркнул Бретт, – мы все знаем, как они называются. Не в этом вопрос.

– Ну, не наше дело гадать, кто они такие, – сказал Эл. – Они – Корпус, и они здесь чтобы помогать нам. Только это и важно.

– Видите, о чем я? – сказала Милла.

– Ладно. Вы сами-то что о них думаете? – ответил Эл, выпрямляясь. И в двенадцать лет он был по-прежнему самым низкорослым мальчиком в комнате и меньше, чем большинство девочек, но он знал, что некоторые тем не менее его побаиваются. Некоторым из них он дал для этого основания.

– Роботы, – высказалась Джулия.

– Человекоподобные роботы запрещены. Корпус не завел бы роботов.

– Это я и говорю, – согласился Бретт. – Кроме того, кто слышал когда-нибудь о роботе-телепате? Так что они такое?

Эл обдумал все сказанное ими, затем понизил голос:

– Я думаю, они преступники с прочищенными мозгами.

– Да ну?

– Беглецы, которых не смогли перевоспитать. Ученики, которые задавали слишком много лишних вопросов. Им промыли мозги и запрограммировали делать то, что они делают.

Джулия вздрогнула.

– Ты правда так думаешь?

– Что я думаю, так это то, что нам не следует это обсуждать, – ответил Эл. – Это не наше дело. Если бы Корпус хотел объяснить нам, что они такое, нам бы сказали.

– Может, мы должны догадаться, что они такое. Может, это такой тест – ты никогда об этом не задумывался?

Позднее им предстояли экзамены, при поступлении в Начальную Академию.

– Думаю, я узнаю тест, когда увижу. В отличие от некоторых.

Джулия и Азмун побледнели. Они поняли, о ком он говорит.

– Это было некрасиво, Альфи, – сказал Бретт. – Тебе не следует так шутить.

"Как и вы были ко мне добры", подумал Эл. "Как и вас волновало, что я чувствую".

Но он заблокировал это и запер. Он не доставит им удовольствия узнать, что они могут причинить ему боль. К тому же, они были просто завистниками. Даже Бретт не мог превзойти его – кроме некоторых нормальных предметов, типа бега, только и всего.

Он лишь пожал плечами, зная, что это взбесит их больше, чем словесный ответ.

Итоговые экзамены начинались завтра. Те, кто их выдержит, перейдут в Начальную Академию. Он будет одним из таких и, наконец, окажется там, где и должен быть. В Начальной Академии его оценят. Он не позволит Бретту и остальным отвлекать его от этой цели. От того, чтобы избавиться от них, наконец.

– Даю вам несколько минут на подготовку, Альфред, Саймон, – сказал учитель Робертс с рассеянным видом. Он сделал несколько пометок в своем блокноте.

Эл открыл свой конверт и взглянул на фотографию внутри. Она изображала кирпично-красный автомобиль Cortez Jump Point. Он закрыл глаза, задержал образ настолько, чтобы убедиться, что запомнил его, затем запечатал конверт и положил на стол перед собой. В десяти метрах от него, на другом краю комнаты, то же самое проделал Саймон. Эл с минуту оценивал Саймона. Он был того же возраста, двенадцать лет, но из другого звена. Лисья мордашка, рыжие волосы к тому же.

Эл снова закрыл глаза и глубоко и медленно вздохнул, отстранясь от остального мира. Первым делом ушел телепатический прозрачный шум, тот род звука отдаленного океана, что порождался миллионами сознаний в области Большой Женевы. На него накладывались сотни мыслей достаточно близких, чтобы быть наполовину вразумительными – тут слово, там несколько штрихов пейзажа, следы настроений, будто ароматы, некоторые резкие, некоторые мягкие.

Прочь. Оставить только ближайшие мысли, осаждающие его мозг почти с той же легкостью, что его собственные. Он вспомнил, как удивлялся ребенком: "Действительно ли я думаю это или кто-то еще?".

Это было самое опасное заблуждение, с которым мог встретиться телепат. Глубокий медленный вдох, глубокий медленный выдох. Голоса отступили, как

звезды перед рассветом, пока не остался только один – Саймона. Конечно, нельзя было на самом деле увидеть сознание, но Элу сознание Саймона представлялось в настоящий момент как твердая черная сфера, заключенная в большие, серебристые полупрозрачные шары, помещенные один внутри другого.

Эл по-настоящему никогда не воображал, что это требует какого-либо объяснения, но учитель Робертс рассказывал об этом достаточно часто. Он любил объяснять вещи, которые, казалось, не нуждались в объяснении.

"В основе своей мы просто много о себе вообразившие обезьяны, – говорил он им на первом занятии. – Наши предки эволюционировали не как волки, или лошади, или киты, чьи пальцы, в результате адаптации, становились когтями, копытами, или плавниками. Нет, эволюция оставила нам те же хилые пять пальцев, какие были у наших предков – рептилий. Обычные, не адаптированные. Все приматы следовали этому образцу – никогда не поддаваясь специализации, всегда пытаясь остаться "мастерами на все руки".

Единственное реальное изменение по сравнению с рукой ящерицы у обезьяны было противопоставление, способность хватать – и в этом мы нуждались, носясь по верхушкам деревьев. Другая вещь, в которой мы нуждались, были глаза спереди головы, бифокальные, чтобы мы могли триангулировать [note 3], видеть глубину – быть способными вовремя схватить следующую ветку, прыгнув на нее.

Но это, в конечном счете, обернулось большей переменой. Наши бифокальные глаза нуждались для работы во все новом оборудовании. Как результат, мозг приматов стал больше. Зрение улучшилось, координация рук и глаз улучшилась, другие сенсоры пострадали, но что с того? Потому как этот большой мозг принес неожиданные выгоды.

В течение 60 миллионов лет или около того мозг приматов строился вокруг зрения – зрения и манипуляций наших обыкновенных ящеричьих рук. Как следствие, мы научились выражать себя сперва рисунками. Слова пришли позднее.

Телепатия – новейший шаг эволюции, а эволюция всегда работает с тем, что есть в наличии. Птицы не просто отрастили крылья – их передние конечности модифицировались. Точно так же мы занимаемся телепатией с помощью тех же старых обезьяньих мозгов, и первичная модальность еще видима. Так, мы "видим" невидимое, изображаем неизобразимое.

Подумайте о снах. Сны порождены случайными волнами нейроэлектричества. Эти разряды проходят через мозг и вызывают образы; ваш мозг тогда пытается организовать эти образы, осмыслить их, создать или выстроить еще образы, чтобы заполнить пробелы. Когда мы просыпаемся, то пытаемся приписать им прямой, логический смысл. Мы не "видим" случайных электрических волн, проходящих в нашем мозгу – мы видим себя сидящими в классе в нижнем белье или убегающими в замедленном темпе от рассерженных Смехунов.

Когда нелегалы пытаются поджарить ваш мозг ментальным взрывом, вы не "увидите" исходной убийственной силы или структуру электрохимических реакций, запускаемых в вашей нервной сети. Вы увидите меч, разрубающий вам голову надвое, машину, наезжающую на вас, падающее небо. Это в порядке вещей, ибо так мы устроены, мы – усовершенствованные обезьянки.

Хитрость в том, чтобы не обмануться, и это важно. Мы относимся к вещам, которых не понимаем, так же, как к вещам, нам понятным – по аналогии. Если вы никогда не видели змею, но знаете о червях, вы увидите змею и подумаете: "Ага! Это вроде большого червяка". Но если вы сделаете ошибку, думая, что кобра – это и есть земляной червяк, вы допустите очень глупую – и смертельную – оплошность. Если вы действительно думаете, что ментальный взрыв и есть меч – что ж, я могу дать вам посмотреть на тех, кто так сильно ошибся. Вы сможете покормить их с ложечки и сменить им простыни."

Он попытался иметь это в виду, фокусируясь на сфере, обозначавшей психику Саймона. Как он и опасался, прозрачные оболочки начали темнеть.

Он был уверен, что его собственные блоки на месте. Они были верные друзья. Все-таки в этом тесте разрешались только общеупотребительные блоки.

– Приступайте, – сказал учитель Робертс.

Саймон пошел на него штормовым фронтом, ревущей, трещащей массой. Позабавленный непродуманностью этого натиска, Эл встретил его с той же силой, и они столкнулись как ураганы-близнецы. Зазубренные сине-белые языки сконденсировались в виде сверкающих шаров, то молниеносных, вертящихся и брызжущих, то извергавших вихри пурпурного огня. Саймон не смог бы провести его таким способом и наверное знал это. Что же он затевал?

Ужасный страх овладел им. Затем ощущение провала. Тест уже завершен. Каким-то образом Саймон уже отыскал скрываемое им изображение и готов рассказать учителю Робертсу, что это было.

Нет. Саймон был ловкач. Лобовая атака была ложным выпадом; настоящая атака – этот ужасный упадок духа, прокравшийся медленной, горячей рекой в его лимбическую систему. Эмоция настолько основополагающая и бесцветная, что он не сообразил, что она не его собственная.

Но чтобы изобразить отчаяние так хорошо, Саймон должен сам чувствовать что-то подобное.

Эл протянул свои ощущения, усилил их и начал с самого начала, с текучей стрелы, которая быстро пронзила наружную оболочку сознания Саймона. Она остановилась вблизи внутренней сферы, но как оседающий нефтяной фонтан, начала там складываться, затоплять и разъедать наружные блоки Саймона унынием. Поскольку его собственное ложное ощущение провала угасло, Эл уловил волну паники у Саймона.

На мгновение он забеспокоился, что это может быть новая уловка – попытка преувеличить его успех – но глубинный инстинкт сказал ему, что это реально. Ядовитость атаки Саймона разъела его же собственную защиту.

Психический грозовой фронт отбурлил у Саймона, но не у Эла, и внезапно лишившись отпора, он обрушился на разрушенные блоки. Одна, две, три оболочки треснули и исчезли, и Эл жадно ухватился за просочившийся образ, яркий и переливчатый, как бензин в освещенной солнцем луже. Саймон попробовал в последний раз отвлечь его, провоцируя непроизвольную моторную реакцию – отчаянный шаг, ведь разгадав, его было легко отклонить. Это была неуклюжая атака, и Эл просто отразил ее, не вникая, что это было.

Последний из блоков Саймона рухнул, и его секрет предстал разоблаченный: изображение рыцаря в доспехах.

Смехота. Эл открыл глаза.

– Это было изображение рыцаря, – сказал он живо, – четырнадцатый век, я полагаю.

Глаза Саймона были расширены и выражали изумление. Он в отключке глядел на свои колени, и Эл, уловив аммиачный дух, вдруг догадался, что за реакцию пытался спровоцировать Саймон.

И сумел-таки.

– Очень хорошо, Альфред, – сказал учитель Робертс. – И хорошая попытка, Саймон.

– Могу я быть свободен, сэр? – выдавил из себя Саймон.

– Да, вероятно, так будет лучше.

Когда Саймон ушел, губы учителя Робертса искривились в легкой усмешке.

– Это было отлично проделано, – сказал он. – А теперь… я не видел, что было в твоем конверте. Я все еще не знаю, каково было твое изображение.

– Да, сэр.

– Я иду за ним, вот.

Эл не успел и глазом моргнуть, а лезвие расплавленной боли вонзилось ему в основание шеи. Он уже расслабил свою боевую защиту, конечно, и оно сокрушило обычные барьеры, будто их и не было. Он отчаянно пытался отвратить боль, но Шалтая-Болтая учителя Робертса обратно было не собрать.

Тогда он просто скрипнул зубами и стерпел. Это была только боль, и на самом деле ничего с его телом не случилось. Ничего реального, хотя он чувствовал руки в тисках, сведенные судорогой от их силы.

Сознание учителя Робертса было совсем не похоже на сознание Саймона. Оно было полупауком, полуосьминогом, извивающим сотни щупалец-ног из черной крученой проволоки. Одно из них уже обернулось вокруг его шеи, врезаясь в нее, а остальные опутывали его.

Видение и манипуляция. Две основополагающие силы телепатии. Он оттолкнул свой страх и нерешительность, сжимая воображаемыми руками пучки скальпелей, спутывая их между собой. Многие исчезали, когда он это делал, но недостаточно быстро. Появились новые, расщепляясь как корни, погружающиеся в рыхлую почву, оканчиваясь пульсирующими зелеными скорпионьими жалами. Он не смог бы остановить их все, и он знал это. Еще больше обвились вокруг него, и боль проходила раскаленной нитью по его нервам.

Не поддаваться обману. Он позволил учителю Робертсу контролировать образ. Сознание инструктора было не более монстром, чем сознание Саймона – сферической крепостью, но Эл позволил убедить себя, будто это так, пытался сражаться с метафорой в ее собственных понятиях – обращаясь с щупальцами, как если бы они были настоящими.

Он развернул перспективу, развернул снова, и лучистый монстр съежился, превратившись в рыцаря с фотографии Саймона, за исключением того, что он имел четыре руки вместо двух, каждая вооружена здоровенным мечом. Это было восприятие, с которым он мог иметь дело с большей легкостью; один из мечей врубился в его шею, но он ускользнул от него, превратил каждый свой палец в рапиру и сделал ими выпад.

Рыцарь упал под бешеным натиском, иглоподобные пальцы Эла высекли искры из его доспехов, затем он ринулся обратно даже сильнее, чем раньше. Три лезвия выросли более длинными и тяжелыми, когда четвертое пропало. Они обрушились на его рапиры, сокрушили их, и Эл был вынужден заменить их щитами, просто чтобы отразить беспощадный натиск.

Он еще задумывал новую атаку, когда вдруг заметил, что четвертый "меч" не совсем исчез, а просто трансформировался в пистолет. Он подмигнул красным глазом, когда Эл бросил все, что имел – всё – на последнюю, безнадежную оборону. Что-то в его черепе будто взорвалось, и наступила тишина.

Он моргнул, открывая глаза. Кто-то похлопывал его по щеке. Скрежет в его голове был его собственным дыханием, а на губах был соленый привкус. Ярко-медный запах крови забивал ему нос.

– Прости за это, Альфред, – это был учитель Робертс, с участливым выражением на лице. – Я позволили тебе удариться слишком сильно.

Эл неуверенно сглотнул. Он заметил, что он лежит на кушетке, что недалеко суетится медсестра.

– Где я? Это было… – слова не давались ему.

– Это больница. Ты в порядке, они просто хотят тебя недолго понаблюдать. Ты был без сознания около двух часов, – он помедлил, затем взял Эла за руку. – Я хочу, чтобы ты понял, что я не пытался причинить тебе вред, Эл. Но в твоем поединке с Саймоном я заметил определенное самодовольство. Ты молодец для своих лет, это факт, как демонстрирует этот случай – но есть и мозгорезы, которые могут сделать то, по сравнению с чем произошедшее с тобой покажется щелчком по носу. Было бы плохой услугой с моей стороны не помочь тебе понять это теперь, до того как заносчивость войдет у тебя в привычку.

– Думаю, мне понятно, сэр.

– Думаю, нет. Но это начало, – он сделал паузу. – Ты ухватил часть моих уроков, Эл. Ты пытался контролировать образ, метафорическую конструкцию, с которой я нападал на тебя, и проделал хорошую работу. Это одна попытка, но она по-своему опасна. Это разновидность шаманской игры…

– Сэр?

– Шаманы. Врачи и маги племен. Как правило, им доводилось входить в транс и вести битвы образов, трансформируясь вслед за противниками. Был ли один волком, другой становился львом. Тогда первый превращался в медведя, его оппонент в… тиранозавра или что-то в этом роде. Часто это было даже более искусно; один становился огнем, другой превращался в дождь, залитый огонь подымался туманом – и так далее.

Побеждает тот, чьи формы действуют более ловко и убедительно, чем у противника. Это срабатывает только потому, что оба сражающихся позволяют своим сознаниям признавать правила, быть ограниченными тем, что они знают в нормальном мире. И вот теперь я хочу подвести итог. Ты когда-нибудь играл в "камень-ножницы-бумага"?

– Да, сэр, – Эл был озадачен внезапной сменой темы.

– Сыграем. На счет "три".

Они потрясли сжатыми кулаками три раза. Эл оставил свой сжатым – камень. Учитель Робертс выставил два пальца – ножницы.

– Ну? – сказал учитель.

– Я выиграл. Камень ножницы затупит.

Учитель Робертс потянулся, очень быстро, и схватил руку Эла за большой палец и мизинец, вывернув их. Эл ойкнул, невольно, от неожиданности и боли.

– Я выиграл, – сказал Робертс. – Я выиграл, потому что я не признаю, что тут были камень и ножницы. Только наши руки. И моя рука больше, крепче, сильнее, более ловкая, чем твоя. Понимаешь? – он отпустил руку Эла так же быстро, как схватил ее.

– Да. Я понимаю, – сказал Эл. "Ты сжульничал. Ты нарушил правила".

Учитель Робертс уловил это, и его глаза блеснули. "Именно, Эл. Именно. Ты должен решиться. Окончилась твоя учеба в школе, и ты перейдешь в Начальную Академию, если поступишь. Если тебе неловко нарушать правила, я советую тебе готовить себя к бизнесу. Если же ты хочешь быть Пси-копом…"

Он оборвал себя и улыбнулся.

– Увидимся завтра перед письменной итоговой. Это домашнее задание. Обсудим – ну-ка – я хочу, чтобы ты сравнил шаманские поединки якутов, полет Локи и подвиги удалого Лемминкайнена. И, я попросил бы, будь готов представить их в действии. Ладно?

– Да, сэр, – однако он не имел ни малейшего понятия, что такое якуты – или кто были "Локи" или "Лемминкайнен". Такого рода задания были типичны для учителя Робертса.

– Как дела? – спросил Бретт, когда Эл вошел в комнату с кипой книг в руках.

– Подыхаю. И он дал мне задание на дом, – Эл на мгновение зажмурился; его пси-соревнование с учителем Робертсом оставило у него такое ощущение, будто он не спал несколько дней.

– Хм. Ну, не раздевайся – послезавтра у нас турнир между звеньями. Думаю, у нас хороший шанс.

– Уверен в этом.

Бретт вернулся к чему-то, чем занимался. Эл открыл книги и попытался разобраться, какую пролистать первой. Бретт просто подлизывался к нему, потому что он не хотел, чтобы звено выиграло. Это был Бретт, всегда думающий о своем лидерстве.

Не то чтобы кто-либо когда-либо выбрал его или что-то подобное. Они просто приняли то, что было вовсе неправильно. Бретт не был ни самым ловким, ни телепатически сильнейшим. Чем он заслужил свою популярность?

Но как раз так и обстояло дело! Пока, во всяком случае. Когда они поступят в академию, где положение официально определялось заслугами и способностями, он станет самим собой.

Ему осталось подождать всего неделю.

Он сосредоточил внимание на книге и, к своему удивлению, нашел, что она ему нравится. Он полностью втянулся в причудливую дуэль двух якутских шаманов, когда дверь внезапно распахнулась.

Он не слышал или не чувствовал их прихода. Это невозможно.

Смехуны. Обозленные Смехуны.

Что я натворил в этот раз? Он опасался, что проворонил это. Страх был сильно смешан со злостью, а это он определенно хотел скрыть.

Последний год или около того Смехуны становились более и более деспотичными, наказывая и сканируя. Всем было очевидно, как это несправедливо, но, казалось, взрослые не замечали перемены, даже когда все происходило у них на глазах.

Он пытался вспомнить, что такого он говорил за целое утро, чего они не имели права спросить у Смехунов, но это было трудно, очень трудно.

– Раздевайтесь. Совсем, – скомандовали Смехуны своими ровными, нечеловеческими голосами.

Они с Бреттом возмутились. Эл мог обижаться на них, но никогда не вставал вопрос о том, чтобы не повиноваться им. Они были реалией жизни.

Дальше – хуже. Смехуны погнали их обоих голышом из их комнаты в общую, а там были остальные из их звена, все голые, как улитки, и девочки, и мальчики. Эл всегда предполагал, что ему понравилось бы посмотреть на некоторых девочек без их платьев – особенно на Миллу, которая в последний год приобрела интригующие формы – но он обнаружил, что, столкнувшись с ними вот так, он ужаснулся. Они не казались милыми, или сексапильными, или какими-то такими – они казались морскими тварями, вырванными из их раковин, брошенными дрожать и умирать на берегу.

Другими словами, они выглядели точно так, как он себя чувствовал. Паршиво.

Из общей комнаты всех их вытолкнули наружу. Выражения на масках их мучителей на мгновение выказали некоторое удовлетворение.

### Глава 4

Смехуны вели их, казалось, целые мили по тротуару, окруженных со всех сторон старшими ребятами, студентами академии, взрослыми. Эл чувствовал себя измеренным, взвешенным, оцененным. Хотя глазеющая толпа не издавала ни единого звука, по телепатическим насмешкам и оскорблениям становилось ясно, что они считали его недоделком.

"Малявка, да? Крысенок".

"Эй, парень, что это шестилетка делает, прогуливается?"

"Это у тебя руки или соломинки?"

Теперь-то Смехуны усмехались, и Эл вдруг понял, что их усмешки всегда были ироническими – даже принося подарки и награды, они всегда усмехались над ним, не для него. Смеялись над ним под своими масками.

Наконец "прогулка" закончилась, и их привели в затемненную комнату, просторную, немного затхлую. Было не настолько темно, чтобы он не мог разглядеть других, которые, как и он, начали дрожать от холода, пытаясь сбиться в кучу. Но их удерживала нагота и ужас. Большинство плакало. Все уроки заглушил стыд и унижение, у многих началась и телепатическая истерика.

Но с ним им такого не сотворить. Не с Альфредом Бестером. Он не знал, что здесь происходит – то ли Смехуны спятили, то ли это был какой-то заговор, как-то устроенный простецами – но когда пси-полиция выяснит это, кто-то заплатит. Они заплатят, а он будет тут и увидит это.

Он вдруг дернулся, как рыба, которую, он однажды видел, выловили из Женевского озера. Сканирование прорвало его защиту, как если бы ее не было вовсе. Он восстановил защиту – и позволил ей рухнуть. Никому не позволено бросать вызов Смехунам.

Но если Смехуны свихнулись…

Так или иначе, было поздно. Они вытаскивали образы из его сознания, разбрасывая их перед другими детьми: он похотливо глазеет на Джулию. Мочит штанишки в 6 лет. Ворует конфеты, когда никто не смотрит. Вещи, которые он держал далеко спрятанными – черные пауки в укромных углах, блестящие надежды, которые он лелеял как сокровища. Все было отнято у него и подброшено в воздух, будто конфетти, накрошенное из его души.

А воздух задыхался от таких конфетти. Тут был Бретт, подглядывающий в приоткрытую дверь ванной за мисс Честейн. Тут была Милла, плачущая при виде крови у себя между ног, ничего не соображающая от страха. Азмун, сидящий в классе, внезапно упустивший из-под контроля кишечник, боящийся, что кто-то узнает, неспособный признаться в содеянном, пока запах становился сильнее и сильнее.

Это продолжалось и продолжалось, стенания и крики становились хуже и хуже, пока, наконец, что-то не сломалось в Эле. Он встал, и это было, будто его сознание загорелось, будто он испускал из мозга кометы вместо мыслей.

"ПЕРЕСТАНЬТЕ! ПЕРЕСТАНЬТЕ! ПЕРЕСТАНЬТЕ! ВЫ, СМЕХУНЫ ВОНЮЧИЕ, ПЕРЕСТАНЬТЕ!"

Другие дети поддержали его, сперва один, потом другой, затем все они заорали на Смехунов. Эл вдруг ощутил себя частицей воды в гигантской волне, цунами гнева и правоты.

И Смехуны – перестали. Но не дети – волна росла и росла, обрушиваясь на Смехунов, пока они поглощали мучения, страх и ненависть друг друга.

Тут ужасный белый свет залил комнату, ослепляя, и всё снова пришло в смятение. Когда свет снова стал обычным, когда они снова смогли видеть, они были так ошеломлены, что никто не мог ничего ни сказать, ни телепатировать.

Потому что Смехуны сняли маски. Эл узнал их.

Учитель Робертс. Учитель Хьюа. Мисс Честейн. Мисс Кицуру. Учитель Альверадо. Мистер Кинг. Медсестра Чайлднесс, которая баюкала его и тихо говорила с ним, пела ему колыбельные. Все они были Смехунами. Все взрослые. Все те люди, кто растил его. Корпус.

Учитель Хьюа, самый старший, выступил вперед в оглушенной тишине.

– Теперь вы видите, – сказал он кротко. – И теперь, надеюсь, вы понимаете. Корпус это мать и отец – и мы все мать и отец друг другу. Мы те, кто растили вас, учили вас отличать верное от неверного, радовали вас – и, да, пугали вас. Все это во благо, и в будущем вы поймете, даже если сейчас не понимаете.

Вы – Первое Звено. Все телепаты особенные, но вы самые особенные. Способности большинства детей не раскрываются ранее 11-12 лет или старше. Большинство же из вас проявили себя почти с момента рождения. Лишь пять процентов проявляют себя до подросткового возраста. Вы все – редкость.

Первое Звено. Телепатами рожденные, вы растили друг друга настолько же, насколько мы растили вас. Когда вы покинете это место, звеньевые общежития и перейдете в академии – все изменится. Вы станете жить и трудиться рядом с выросшими нормалами, кто позже узнал о своих способностях, кто не понимает Корпус, как вы. Они произносят слова, но в сердцах своих не понимают, что такое быть Корпусом. Это ваш особый дар – суметь научить их этому, показать им на примере своей жизни, своей учебы, своего труда вместе, и по отдельности.

Все мы – все, кто стоит перед вами – когда-то были членами Первого Звена. Мы ваши матери и отцы, мы ваши сестры и братья. Мы стояли перед нашими старшими, как вы теперь стоите перед нами. Мы были напуганы, унижены, злы – как и вы. И вместе, как это сделали вы, мы принялись плакать, сбросили ярмо, становясь сами себе матерями и отцами. Тогда они открылись нам, как мы – вам.

Теперь пройден полный круг. Вы были детьми. Теперь, говорю я – вы не дети. Вы – это мы, а мы – это вы.

Учитель Хьюа начал снимать одежду. Другие тоже. Без серой сутаны учитель Хьюа был костлявый старик с выпирающим пузом. Он вовсе не выглядел жутким. Он стал перед ними на колени, и другие взрослые последовали за ним.

– Только что ваши сознания были подвергнуты насилию. Это чтобы показать вам одну из причин, по которым был сформирован Корпус, почему одному никогда нельзя вторгаться в сознание другого без его разрешения. Этот закон должен быть нерушим. Вам не причинят этого вновь, и вы не должны делать это с другими, кроме особо чрезвычайных обстоятельств.

Таких, как сейчас. Наши сознания открыты. Наши барьеры сняты. Воля ваша.

Долго-долго в это невозможно было поверить. Никто не двигался. Они просто уставились на коленопреклоненных взрослых, своих учителей и друзей, которые оказались их мучителями.

Затем некоторые потянулись, убеждаясь, что это правда, что барьеры действительно сняты. Сначала один, потом другой из детей сунулись в незащищенные сознания, ткнулись в поисках какого-нибудь секрета, а затем сразу обратно, как будто боялись, что выскочит какой-нибудь капкан.

Затем, как бы внезапно достигнув критической массы, комната снова взорвалась болью и стыдом. Но на сей раз это исходило от взрослых.

Эл обнаружил, что не может участвовать. Он стоял там, моргая на перевернувшийся мир, сердце дико стучало в груди. Зачем взрослые позволяют это? Они были под контролем – кто бы удержался?

Но тут он уловил что-то, присутствие… наблюдение. Одобрение. Директор? Это неважно, потому что он внезапно понял. Учителя не были старшими, не

более чем он сам. Корпус был матерью и отцом, но не индивидуальности в нем. Слова учителя Хьюа начали обретать больший смысл.

Когда это закончилось, они получили черные одежды, и, что более важно – перчатки. Эл натянул их, почувствовал, как тесно облегают они его пальцы. Перчатки, наконец-то.

Он больше не ребенок.

Учитель Хьюа говорил что-то, кое-что из этого Эл понял, кое-что нет. Но он понял яснее всего то, чего учитель Хьюа не сказал. Это была, на самом деле, очень простая вещь, что-то, что ему давно следовало бы знать.

Взрослые не отличались от детей. Им не следовало доверять, не как индивидуальностям. Учителю Хьюа нельзя доверять. Мисс Честейн, несмотря на всю ее доброту, нельзя доверять.

Только самому Корпусу можно доверять, и только сам Корпус – его законы, его институты в целом – заслуживали его верности.

Он доверял Корпусу. Он больше не доверится ни единому человеческому существу.

Этой ночью, глядя на звезды – когда он спал – он искал лицо своей матери, с ее темнорыжими волосами; он искал темноволосого отца. Они всегда появлялись, когда он произносил "Корпус – мать, Корпус – отец". Может, они были его родителями, биологическими – он знал, у других детей такие есть. Родители Миллы даже приезжали к ней, хотя уже не очень часто.

Он однажды спросил о своих собственных, и ему рассказали, что они погибли, когда мятежники взорвали бомбу в Тэптауне. Может, его детское сознание помнило их, или, может, он их выдумал, а то и перенял у другого ребенка.

Кто бы они ни были, существовали, или их не было, теперь они ушли. Теперь в ночном небе не было ничего, кроме звезд, ничего в его снах, кроме молчания.

## ЧАСТЬ 2. АНТИТЕЗИС

### Глава 1

Взмах кулака пришелся в дюйме от его лица, но Эл и глазом не моргнул. Еще до выпада Джексона он знал, что тот не попадет.

Оборотный удар – другое дело; это была реальная атака, и Джексон метил Элу в солнечное сплетение каждой унцией своей значительной силы и веса. Однако Эла там не было. Он отступил и "передал" свое следующее движение: ребром ладони по затылку противника. Джексон уловил мысль – как понял Эл – и крутанулся, чтобы уклониться от удара, которого он ожидал.

Эл упал наземь, припечатав обе кисти к полу, вытянув плашмя ногу назад, и развернулся. Повернувшийся, чтобы уклониться от удара в голову, Джексон получил первый знак, когда нога ловко врезала ему снизу. На голову выше и двадцатью фунтами тяжелее Эла, он произвел порядочный шум, приземлившись на мат.

– Стоп! – выкрикнул сенсей Каплан, ступая на ковер. Джексон с трудом встал на ноги. Эл чувствовал его расстройство и враждебность и надеялся, что поединок продолжится; Джексон в таком состоянии терял всякий контроль над стратегией.

Но Каплан закончил поединок.

– Заметьте, – сказал он, – м-р Бестер использовал минимум необходимых движений. Он вел сражение там, где ему действительно место – в уме. Он победил прежде, чем начал атаку. М-р Джексон крупнее, но его разум слабее, – он оглядел группу – все студенты-второкурсники Начальной Академии. – Внимание. Занятие окончено.

Они все дружно поклонились.

Джексон зыркнул на Эла, прежде чем уйти, и Эл ответил ему слабой улыбкой. Он мог позволить себе быть великодушным.

– Отличный поединок, Эл, – сказал Рафаэль, жилистый юноша с ясными черными глазами.

– Спасибо, – он помедлил, пытаясь придумать, как он может ответить на это обращение. Раздумье затянулось.

– Рафаэль, – позвала Сьюзан с другого края комнаты, – как насчет ланча?

– Конечно. Увидимся завтра, Эл.

– Увидимся, – он мысленно пожал плечами. В любом случае, через час у него урок, и Рафаэль, вероятно, знал об этом. Вероятно, поэтому он не позвал Эла на ланч.

Вероятно. Эл направился в душ. Все равно у него не было времени на общение. Держать марку в Начальной Академии было абсолютно необходимо, если хочешь прейти в подготовительные классы Метапола в Высшей. Осталось каких-то три года.

Эл настолько углубился в свои мысли, что почти налетел на Джулию в холле. Он уловил ее ментальный росчерк уже после того, как обнаружил себя лицом к лицу с удивленной кареглазкой.

– Ой, привет, Эл, – сказала она.

– Привет, Джулия, – ее лицо стало уже, черты отчетливее, хотя в пятнадцать лет изгибы, просматривающиеся под ее униформой цвета золота и умбры, еще задержались между девичьими и женскими. – Как… как дела?

– Замечательно, – заявила она, ее глаза блуждали по белому, почти стерильному холлу, будто искали кого-то еще в торопливой массе студентов. – А как твои? Я слышала, ты получил премию Каргса в том году.

– Да, кажется, получил.

– На самом деле я не удивлена. Ты всегда был в звене лучшим. Мы на днях интересовались тобой… – она приостановилась, вероятно, только что заметив, что сказала "мы". Он понял, конечно. Начальная Академия была велика, но не настолько. Он часто замечал Джулию, Миллу, Бретта, Азмуна, Экко и большинство остальных из звена за ланчем или игрой в футбол на площадках.

– Ты уже решила? – спросил он. – В какую школу ты могла бы пойти?

– О, ну… ага, я подумываю о бизнес-школе. Кажется, стану стряпчей, как ты всегда говорил. А ты? Все еще хочешь стать пси-копом?

Эл кивнул.

– Да.

– Ну… тогда удачи. Это будет непросто.

– Спасибо. Я… – как и с Рафаэлем, он хотел сказать что-нибудь еще, но не решался ни на что. Это было определенно неприятное ощущение.

– Мне нужно на урок, – сказала Джулия. – Думаю, еще увидимся.

– Ага. Мне тоже. Ну, успехов тебе, – он сверкнул улыбкой, которая не была искренней, и пошел прочь.

– Эй, Эл?

Он обернулся, удивленный, что она все еще смотрит на него.

– Да?

– Я… кое-кто из прежнего Первого Звена собираются в поход, в Альпы. Что-то вроде неформального воссоединения. Ты тоже приглашен, если хочешь.

Он моргнул.

– Конечно, – сказал он. – Это может быть весело.

Она улыбнулась, немного нерешительно.

– В субботу? Мы собираемся встретиться у Хватуна, примерно в семь утра.

– Хорошо. Хорошо, я приду.

Она заспешила прочь, а он отправился на статистику, удивляясь, отчего это шагать стало чуть легче.

На занятии Эл подавил это чувство и постарался усвоить хоть что-нибудь из сказанного профессором Диболдом. Когда прозвучал звонок, он, как обычно, направился в отделение Метапола Вест-Энда.

Центральное отделение Метапола было в административном комплексе. Студентам не запрещалось бывать там, но и не рекомендовалось – без особого приглашения. Офис в Вест-Энде был меньше, более знакомый и намного более доступный. Здесь обычно дежурили всего шесть копов, и трое из них, как правило, бывали на задании.

Долговязый мужчина с тяжелым, угловатым лицом едва ли светлее эбенового дерева приветствовал его болезненной, какой-то смущенной улыбкой.

– А, м-р Бестер. Как поживаете в этот отличный денек? Пришли заниматься, как обычно?

– Да, сэр, лейтенант Ван Арк. Вы против?

– Отнюдь. Но… э… разрешаю вам кое-какую мелочь.

– Сэр?

– Мы не называем друг друга по чину. Это для нормалов. Мы тэпы, мы знаем, кто мы такие.

– О. Но в фильмах…

– Ну, да. Но некоторые нормалы смотрят фильмы типа "Джона Следопыта". Им удобнее с титрами, чинами и подобным, так что мы оставляем им их иллюзии.

– Понял, – сказал Эл. В этом был смысл. – Так как же мне вас называть?

– М-р Ван Арк подойдет.

– Окей. М-р Ван Арк.

Ван Арк хмыкнул.

– Сколько вы уже приходите сюда, м-р Бестер? Года четыре? Вы занимаетесь этими Беглецами, как некоторые дети занимаются бейсболом или футболом.

– Да, сэр. Когда я стану пси-копом, я хочу знать их.

– Когда? Не если? У вас определенно нет проблем с уверенностью в себе, м-р Бестер. Так или иначе, приятно видеть в молодежи столь активный интерес. Вы подаете хороший пример. Все же, – он выразительно развел руками, – вы тут каждый день, в дождь и в солнце! Вы ни дня не пропускаете. А поухаживать, пригласить девчонку на пикник? Когда будете в моем возрасте, пожалеете об этом.

Эл подумал – очень осторожно, строго контролируя себя – что в возрасте Ван Арка он намерен иметь чин повыше лейтенанта, безразлично, будет ли этот титул произноситься вслух или нет.

– Я иду в поход на этот уик-энд, – заметил он, маскируя всякий намек на свою реакцию.

– Ха. По мне, это звучит как еще одно задание. Но каждому свое, – и он взглянул на экран своего компьютера. – Ну, вот сводки, если хотите посмотреть.

Элу показалось, что большой человек позаимствовал его собственное озорное выражение.

– Ух ты, – сказал Эл, расширив глаза при виде списка фамилий. – Взяли Кашиваду, Д'Амико и Эноха. Они всегда числились в розыске.

– Энох еще до вашего рождения, – заметил Ван Арк.

– Всех одновременно, похоже. Нынче утром. Эй, и Дайтц тоже тут, – он нахмурился у экрана. – Что-то произошло, не так ли? Что-то значительное.

Хохот Ван Арка грохотал несколько мгновений.

– Что ж, я не должен был сообщать это тебе, прежде чем оно попадет в новости, но скажу, если поклянешься держать это в секрете.

– Корпус – мать, Корпус – отец, – промолвил Эл. – Я никогда не предам Корпус.

Ван Арк понизил голос.

– Только что разгромили большое гнездо подполья в Объединенных Исламских Нациях – в Казахстане, я думаю. Рапорты все еще поступают. Это там они взяли тех трех.

– Могу я посмотреть еще? Какие-нибудь рапорты?

– Разумеется. При условии твоей клятвы молчать об этом тоже.

– Даю слово.

Ван Арк вытащил свою идентификационную карту и активировал ее.

– Окей, – сказал он. – Ты получил доступ. Радуйся.

Эл кивнул, и Ван Арк, придвинувшись, сел рядом. Перед ним появилось краткая сводка по ситуации, список Беглецов, предположительно скрывающихся там, а затем текущий рапорт. Это был, конечно, лишь четвертый уровень, так что все ключевые детали опускались – источники, рапорты о жертвах, подробная тактическая информация и тому подобное. Тем не менее, было поучительно сравнить первоначальный список с теми, чья поимка была подтверждена. Эноха и Кашиваду они найти ожидали; Д'Амико оказался сюрпризом. Это были крутые парни.

Среди второстепенных он узнал Классена, Бразг и Нильссона, все они числились в основном розыскном списке более пяти лет. Из них, кажется, только Классен был пойман в сегодняшнем рейде. Означало ли это, что Бразг и Нильссон проскользнули у Корпуса сквозь пальцы, или их с самого начала не было там?

Интересно. С разрешения лейтенанта он вызвал их персональные файлы, надеясь, что их истории дадут ключ.

Лара Бразг родилась тридцать лет назад в Канаде. Она была зарегистрирована Корпусом в четырнадцатилетнем возрасте, П5, и получала sleepers. Исчезла в возрасте двадцати одного года. Она была замешана в два покушения на убийство и одну закладку бомбы и похитила, по крайней мере, двух тэпов из исправительных учреждений. Классический тип Беглецов "А", она даже могла быть хорошим человеком, которого сбили с пути истинного, промыв мозги где-то в высокоорганизованном и циничном подполье.

Ее типу можно было показать правду, спасти, исправить и сделать полезным членом Корпуса. Так бывало не раз и не два. На портрете она выглядела красивой, но несколько вульгарной блондинкой с испещренным светлыми веснушками лицом.

Портис Нильссон был совсем другое дело. Родившийся в Великобритании, он был моложе Бразг на год, но имел значительно более длинный список преступлений. Несколько зверств: два убийства во время ограбления, один акт кровопролития в кабацкой драке в Мадриде, многочисленные мелкие и два крупных обвинения в краже. Он отсидел шесть лет в тюрьме как несовершеннолетний, но никогда не проходил положительно тест на телепатию.

Под конец его срока тюремный психолог, тем не менее, убедился, что Нильссон обладает пси-способностями, но просто не имеет митохондриальной метки – не так уж и необычно; в конце концов, у тридцати процентов телепатов ее нет.

По пути в исправительное заведение Нильссон бежал и оставался с тех пор на свободе. За последние четыре года фокус его преступной деятельности сместился на операции, относящиеся к подполью. Нильссон выглядел как Беглец типа "С", социопат, нашедший организацию, которой пригодился. В то время как любой тэп мог быть вразумлен через исправление, тип Нильссона – преступник от рождения, привыкший злоупотреблять своими силами – труднее всего поддавался изменению.

Его фото, казалось, подтверждало это – даже на видео, его глаза излучали злобу, а квадратная челюсть выражала непокорство.

– Опасный клиент, – заметил Ван Арк, прохаживаясь позади него. – Даже среди нормалов трудно найти более жестокого типа.

– Копы возьмут его, – сказал Эл.

– Тебе будет также интересна новостишка, которую я выловил, – как бы по секрету сказал Ван Арк.

– Что это, сэр?

– Стивен Уолтерс всплыл на поверхность.

Эл скорчил скептическую гримасу.

– Он умер лет двенадцать назад.

– Это мы так думали, но он ловкач. Должен быть, он единственный пси-коп, ставший нелегалом…

– …только после того, как его сознание было поражено и перепрограммировано Декстерами, – напомнил ему Эл.

– А… да, – сказал Ван Арк. – Так или иначе, те его останки, что найдены на месте взрыва в Никарагуа, должно быть, состояли из искусственно выращенных тканей, потому что прядь его волос нашли во время рейда в ОИН.

– Но не его самого.

– Нет.

– Не могут ли волосы быть чрезвычайно старыми?

Ван Арк покачал головой.

– Вдобавок живые клетки кожи. Уолтерс был там.

– Ух ты, легенда жива.

– Похоже на то.

Эл выдвинул челюсть.

– Я почти надеюсь, что он останется здесь, пока я не стану копом. Я его поймаю.

– М-р Бестер, – сказал лейтенант Ван Арк, – этого я вам никогда бы не пожелал.

Эл думал о нелегалах немного позже, на бегу. Он пытался довести свой бег до десяти километров, каждый за шесть минут. Он был на третьем километре – всегда худшем – так что поднажал и попытался занять свой разум чем-то другим, нежели отбивание мяса и костей об асфальт.

Почему кто бы то ни было становится Беглецом? Чего они хотят этим добиться? О, людей вроде Нильссона понять нетрудно – они были просто преступниками, использующими других преступников, чтобы избежать ответственности. Но другие? Что они надеялись найти, чего не мог им дать Пси-Корпус?

Он попытался представить себя самого, вне Корпуса, поздним, выросшим как нормал. Скажем, ему двенадцать к моменту проявления пси-способностей – что бы он стал делать там, во внешнем мире простецов? Принимать подавляющие наркотики? Таким образом он смог бы спрятать свои способности, вести ту жизнь, к которой привык – исключая то, что нормалы могли обнаружить по личным записям или официальным файлам. Он не смог бы получить работу или даже найти жилье, не выдавая своей природы, а нормалы ненавидели бы его все равно, со sleepers или без.

Или он мог бы вступить в Пси-Корпус, получить бесплатное образование, жилье, довольствие, работу, защиту от простецов, общество себе подобных.

Так что нелегалы не желают той жизни, что ведут нормалы, и они не желают использовать возможность отточить свои силы до совершенства, жить и работать как телепаты. Они не хотят быть нормалами, и они не хотят быть тэпами. Чего же они хотят?

Что ж, они наломали дров. Может, все к тому и шло? Они просто хотели неприятностей. Определенно, такой уж народ.

Он поразмышлял над этим еще, но словно бился о стену. Ответ, вероятно, какой-то замечательно очевидный, подумал он. Проблема была в том, что не хотелось соваться повсюду с расспросами вроде этих, насчет Беглецов – если хочешь быть пси-копом. Твоя забота поймать их, а не понять их. Все же – не легче ли поймать их, если их понимаешь?

Он почувствовал, как начало открываться второе дыхание, а это всегда было приятно. Он отложил внутреннюю дискуссию ради вида, открывшегося с вершины холма. Он видел через стены и проволоку, защищавшие Тэптаун, текущую в золоте заката Рону. С легкой улыбкой на лице он пустился спринтом, чувствуя себя галопирующей лошадью или запряженным быком, непобедимым, бессмертным. В конце концов, ему пришлось замедлить бег, но ощущение осталось. И созвучное ему, такое славное имя – Джулия.

– Эл! Приятно видеть тебя. Рад, что ты смог это сделать, – улыбка Бретта была ослепительна.

Эл слегка улыбнулся и коротко, твердо пожал руку юноши в перчатке, такой же, как его собственная. Это звучало весело.

– Джулия сказала тебе, куда мы идем? Примерно до Монблана. Бывал там когда-нибудь? – он помедлил. – Ты добыл себе увольнительную, правильно?

– Да, для отлучки. Не на Монблан.

– На самом деле мы не пойдем на Монблан – но очень близко. Тебе понравится поход. В том месте, где у нас был привал, грандиозный вид, и можно наловить рыбы.

Эл кивнул, так как, по-видимому, иного ответа не требовалось. Бретт вытянулся в кости – он был на две головы выше Эла, с красивым суровым лицом такого рода, какие изображались на вербовочных плакатах Пси-Корпуса.

Эл отметил слово "мы" и прошедшее время в объяснении Бретта. Эти ребята и раньше совершали прогулки, возможно, часто. Это не было, как сказала Джулия, воссоединением. Они уже были едины; это только Эл Бестер, аутсайдер, присоединялся к ним. Но зачем? На что он им сдался?

Другие – Милла, Азмун, Экко – поприветствовали его, но их энтузиазм был сдержанным, и это усилило его подозрения, но Джулия была сама приветливость. Он позволил себе, через силу, счесть свою надежду оправданной: что он нравится Джулии, и она пригласила его по собственному почину, даже сознавая, что остальные могут быть этим совсем не так довольны.

– Мы поднимемся поездом до Шамони и пойдем оттуда, – объяснил Бретт, пока они стояли в очереди за билетами. – Когда мы спустимся, то можем сесть на другой поезд обратно до Сен-Жервэ.

– Добро.

– И, хм… ты не захватил какой-нибудь другой одежды?

Эл оглядел свои стандартные казенные коричневые штаны для прогулок, золотистую рубашку и легкую академическую куртку.

– Разумеется, у меня есть другая.

– Нет, я имею в виду… знаешь, не форменная?

– С чего это мне не носить форменную? Я не стыжусь Корпуса.

– Не в этом дело, – сказал Бретт. – Просто так лучше… Я имею в виду, никогда не скажешь, что сделают нормалы.

– Эй, – сказал Эл в редком порыве старой гордости. – Мы – Первое Звено. Пусть только попробуют.

Сказанное, это прозвучало неправильно, неуклюже, и он пожалел, что произнес это. Но глаза Бретта расширились, и он сказал:

– Ну, да! Верно, черт возьми! Я позабыл, с нами же лауреат премии Каргса! С тобою мы все одолеем.

– Пойдем, Эл, сядешь со мной, – сказала Джулия, когда они прошли через раздвинувшиеся двери в поезд.

Первый этап путешествия был легким, хотя Эл обнаружил, что должен сдерживать шаг, чтобы другие могли поспевать за ним. В итоге он оказывался ускакавшим вверх по склону, а потом их дожидался. Ясно, что даже физически он тренировался упорнее, чем они.

К разгару дня небольшая неловкость исчезла. В конце концов, они выросли вместе, даже если он виделся с ними мало в последнее время. Они были звеном. Они все вместе предстали Смехунам. Он к ним привык.

О других студентах академии нельзя было сказать того же. О, некоторые были из вторых и третьих звеньев, но даже они выросли в большинстве как нормалы или в Подвале. Большинство из них – почти все в его классе – были действительно поздними, не проявляли свое пси прежде двенадцати лет или старше. Он и не пытался завести дружбу с большинством из них; они считали его чудноватым, так сказать, или, может, даже побаивались его. Вероятно, оно было к лучшему – это оставляло ему больше времени на занятия, на лучшую самоподготовку к Высшей Академии.

Путешествие было приятным. Дикие цветы усыпали блестками освещенные солнцем луговины и пастбища, а лес был словно вечнозеленый храм. Эл редко бывал в лесу – несколько пикников и экскурсий на природу, когда они были детьми, ни единого со времени поступления в Начальную Академию. Это было нечто, что он подумывал предпринять, но на что вечно не хватало времени.

Они устроились отдохнуть возле старой каменной стены – тихая минута, как бы в благодарность дню – когда услыхали голоса поднимающихся вслед за ними. Эл почуял слабые, неупорядоченные сознания – нормалы, конечно. Он принялся отталкивать их, затем из любопытства перестал. У него было немного контактов с нормалами.

Те поднялись на холм довольно скоро. Пятеро молодых людей, может, несколькими годами старше него. Двое были высоки и худощавы, достаточно схожи, чтобы быть братьями. Один был не выше Эла, но куда толще, почти как бульдог, с черными сросшимися бровями. Другие двое были среднего телосложения, рыжий и блондин. Они о чем-то бодро болтали по-французски и мимоходом приветствовали телепатов почти незаметными кивками.

Все, кроме одного, Бульдога, чей взгляд, с интересом пробежавший по девушкам, вдруг задержался на Эле.

– Q'est-ce que c'est que ca? – спросил он скорее резко. Он указывал на академическую одежду Эла.

– А? – он тыкал пальцем, будто во что-то вонзал. – В чем дело, ты? Не можешь читать мои мысли по-французски?

Его друзья теперь обернулись.

– Viens, Антуан, – сказал один из худощавых.

– Нет-нет, – уперся Антуан и жестом подозвал их. – Я так давно хотел повстречать одного из этих маленьких вундеркиндов. Вы все мозголомы или просто этого выгуливаете? – спросил он Бретта и остальных.

Эл сжал губы и ничего не сказал, но Бретт ответил по-французски:

– Послушайте, парни, мы просто путешествуем. Мы не хотим никаких неприятностей.

– Неприятностей? Это ты нас назвал неприятностью?

– Нет. Я так не говорил.

– Просто идите своей дорогой, – посоветовал Эл.

– О, это приказ, капитан Мозголом?

– Это предложение, – сказал Эл. Он отметил, что у него щекочет в коленках. Вся сцена стала слегка нереальной, будто резко изменилось освещение. Его сердце застучало сильнее. Почти бессознательно он обхватил свои колени.

– О, предложение. Что ж, у меня самого есть парочка, – сказал Бульдог. – Я предлагаю, чтоб вы оставались в своей конуре в Женеве и не околачивались здесь наверху, где вас могут увидеть приличные люди. Я предлагаю вам отвалить из моих, черт возьми, мозгов.

– Правила Пси-Корпуса запрещают сканирование без допуска, – указал Эл. Он сделал паузу, а затем, к собственному удивлению, услышал, как сам продолжил:

– Кроме того, я бы не стал читать твои мысли, как не стал бы нарочно наступать на собачье дерьмо.

Бульдог-Антуан усмехнулся, обнажая зубы, похожие на клавиши пианино:

– Ух, это остроумно. Писи-Ко пошутил, – он выделял "пи".

Джулия попыталась улыбнуться.

– Ладно вам, мальчики…

– Эй, парни, п-сучка умеет разговаривать. Что еще ты умеешь, п-сучка?

Эл окинул парня пытливым взглядом, вышел вперед и врезал ему по носу.

Что случилось потом, было как в тумане. Эл ожидал, что мальчишка нападет на него – он так и так этого добивался, это ясно. Он ожидал, что поймет, откуда будет нанесен удар, как на тренировке по каратэ или фехтованию с более слабым тэпом.

Но это была не тренировка, и Антуан вообще не думал, что ему делать дальше – копье чистой ярости вонзилось Элу в мозг, ослепив разум, и кулаки-кувалды последовали почти тотчас, лупя Эла без разбору, но с поразительной жестокостью. Он рефлекторно вытянул руки, так что его предплечья приняли основную часть удара, шедшего в голову, но он все равно качнулся назад, все равно попятился, когда голова противника боднула его и впечатала в дерево. Затем Антуан навалился на него и дубасил теми же толстомясыми кулаками…

А потом он убрался, с ревом и задыхаясь. Эл открыл глаза и увидел стоящего рядом Бретта со сжатыми кулаками, излучающего холодную решимость.

– Отваливай, – сказал Бретт.

Друзья Бульдога забирали его.

– Ну же, Антуан, – сказал один из длинных. – Он того не стоит. Он сдаст тебя под арест, и что тогда?

Антуан злобно смотрел и медленно поднимался на ноги. Эл, дрожа, сумел вскарабкаться и встать. Его дыхание было прерывистым, и он пытался замедлить его, как учили.

Антуан состроил жуткую ухмылку-гримасу.

– Спорим, теперь ты не считаешь себя таким бедовым, ты, мозголом? Не будь здесь твоего друга, я отделал бы тебя до бесчувствия, а?

Эл потянулся наружу своим пси. Он ощутил разгоряченный, глупый умишко. Он мог сделать с ним почти что угодно. Ударить, как только пожелает. Он мог вызвать у Антуана припадок, наполнить его сознание кошмарами, разодрать его мысли к…

Но нет, это было бы против правил – это значило бы предать Корпус. Так что ему пришлось наблюдать, как мальчишки уходят, Антуан – глумясь над ним, пока они не скрылись из вида. Он мог п-слышать их грубый хохот еще долго после того, как слышал его вообще.

### Глава 2

– Не позволяй им довести тебя, Эл, – успокаивала Джулия. Безутешный Эл следил за новым поленом, начинавшим обгорать на их костре. Как мог нормал побить его? При Джулии, при всех?

Если бы он планировал облажаться, то лучше было некуда.

– Я почувствовала его разум, – продолжила она. – Он был как у животного.

– Да, – ответил Эл, – он и был им. Тупым животным. Одним из таких, кого мне следовало побивать.

– Эй, – перебил Бретт, – матадору следует тренироваться сражаться с быками. У нас не было много практики против нормалов.

– Ты побил его.

– Я нашел слабое место. И я не пытался побивать его, просто оторвать его от тебя. Ну же, не унывай. В следующий раз сумеешь лучше.

– Я бы вырубила его за секунду, – проворчала Милла. – Мы бы задали им всем. Какой толк иметь превосходящие мозги, если ими нельзя воспользоваться?

– Потому что это было бы эгоистично, – пробормотал Эл. – Мы обязаны защищать и служить, а не использовать свои силы для удовлетворения наших нужд.

– Ты в это веришь?

Эл взглянул на нее, пораженный. Не то чтобы она так думала, но она это произнесла.

– Да, – ответил он.

– Мы обязаны защищать и служить таким ребятам, как Антуан? Уволь.

– Это азбука, – сказал Эл.

– Нормалы написали эту азбуку, Эл.

– Корпус написал ее. Правила – благо.

"Я просто обалдел", подумал он, "я мог бы одолеть его. В следующий раз…", он вздохнул. Он уже сто раз прокручивал драку у себя в голове. Никакого проку. Что преследовало его – так это тошнотворное чувство страха, ужасающее сознание реальной разницы между противостоянием кому-то на дзюдоистском ковре и столкновением с кем-то желающим действительно тебя изувечить. Физически он не понес настоящего урона – он даже сомневался, что будут синяки. Но воспоминание о своем страхе было как черная дыра у него в животе, и все в нем проваливалось туда.

Он поглядел на Бретта.

– Все равно, спасибо тебе, – он ненавидел эти слова.

– Мы должны полагаться друг на друга, – сказал Бретт. – Первое Звено.

Эл вспомнил свое давешнее бахвальство насчет того, что Первое Звено все одолеет, и замечание Бретта о том, что они точно непобедимы, имея на своей стороне Эла Бестера, лауреата премии Каргса.

Черная дыра сделала новый глоток, и Эла внезапно замутило.

– Я пойду прогуляюсь, – пробормотал он. – Скоро вернусь.

Он сделал крюк наверх мимо деревьев, огибая по краю сумеречную луговину, нашел местечко на фиолетовой парче поляны и лег на спину, следя за облаком, на котором парный след самолетов нарисовал унылые глаза. Оно неуловимо напоминало сердце, оранжево-розовое, синеватое, розовато-лиловое от земной тени, придавливающей его. На минуту он ощутил абсолютную тишину, в которой не было никаких голосов. Глядя на угасающее небо, он испытал неожиданный меланхолический покой. Его тело наполнилось тяжестью, будто он стал камнем, окаменел, ощутив грузное, медленное вращение Земли в космосе.

Он потерял представление о времени, словно загипнотизированный этим ощущением, когда услышал неподалеку шепчущие, таящиеся голоса. Звуки были едва уловимы, но он узнал по их мыслям, что это Бретт и Джулия. Они были чем-то взволнованы. Ищут его? Беспокоятся? Он закрыл глаза, стараясь яснее уловить их, и вдруг…

Теплые губы, прижимающиеся к его собственным, и руки, обнимающие его. Тело, обжигающе-горячее, стройное, восторг обладания, дыхание, щекочущее ему шею…

Он отбросил это, блокировал и запер, возвращаясь к искусственной теперь тишине. Джулия и Бретт. Конечно.

Вышли звезды, и все же он не шевельнулся и не ослабил блоки. Он не хотел ощутить даже на мгновение то, что уже почувствовал или что могло за этим последовать. Он ждал, пока не уверился, когда похолодел воздух, а его тело-скала потеряло все человеческое тепло.

В итоге он, колеблясь, открылся снова, заклиная о тишине. С тяжестью на сердце и слабостью он поднялся и направился обратно в лагерь.

Завидев свет костра, он приостановился. Все они были там, их лица выступали в деталях, даже на этом расстоянии, как на старинных полотнах голландских мастеров. Они улыбались и смеялись, и он чувствовал некую эманацию, исходящую от них. Он настроился точнее и вдруг познал красоту.

Он никогда не смог бы объяснить это нормалу. Он едва мог объяснить это самому себе. Он ощущал индивидуальный росчерк каждого, но было и нечто большее, переплетение мыслей и чувств, что они издавали вместе, до невозможности запутанное и знакомое. Как мантры-дразнилки, которые они творили в детстве, но бесконечно более сложное, более действенное и одновременно более естественное. Они были разными, каждый из них, но они были также из тех, кто созданы едиными.

И среди всех этих сплетающихся нитей, в тонкой игре слов и образов, среди разделенных тайн и эмоций не было ни единой прорехи. Они были полным, законченным, живым организмом. Здесь не было ни места, ни нужды в Альфреде Бестере.

"К этому всегда и шло", подумал он. "Я, поодаль, во мраке. Иногда я могу заглянуть в окошко, увидеть людей в любви, увидеть людей с друзьями. Но я всегда в стороне".

Также он понял, что это ничего. Один он станет сильнее. Его преданность Корпусу останется незапятнанной. Как бы он по-настоящему защищал и служил всему человечеству, войди он туда, внутрь? Люби он кого-то, люби кто-то его, это лишь ослабило бы его. Будь он частью их переплетения, их песни – их возможность предать его была бы почти абсолютной.

Но они были прекрасны. Он станет защищать их – Джулию, Миллу – да, даже Бретта. Он станет защищать их всех, весь свой народ. Но, поступая так, он должен быть тем, чем был сегодня. Камнем.

Антуан не смог бы причинить боль камню. Джулия не смогла бы причинить боль камню.

"Я рад, что чувствую так. Я рад, что все кончено".

Но еще один вопрос он должен был задать.

– Ничего себе, должно быть, была прогулка, – сказала Джулия наутро, когда они сворачивали лагерь. – Мы все уснули, а ты еще не вернулся.

– Я просто раздумывал, – ответил ей Эл. Он сделал глубокий вдох. – И удивлялся.

– Чему?

– Тому, почему ты пригласила меня в это путешествие.

– Потому что ты наш друг, Эл. Потому что мы по тебе скучали.

Он помедлил.

– Не думаю, что это правда. Не скажешь ли ты мне правду?

Она избегала его взгляда.

– Я… Эл, мы беспокоились за тебя.

– Почему?

– Твои преподаватели беспокоились за тебя. Они думали, что у тебя совсем нет друзей. И с нами ты не общался…

– Вы не общались со мной, – поправил он.

– Эл, мы тебе всегда были не по душе. Мы так всегда думали. Мы думали, ты будешь счастливее, отдалившись от нас. Но учителя беспокоились, и…

– …и они попросили тебя что-нибудь предпринять со мной? Ты нарочно на меня натолкнулась, да?

Она кивнула.

– Ты сердишься?

– Нет, – это была правда. Он совсем не сердился. – Нет, я благодарен. Я вообще-то переживал отсутствие друзей – у всех они вроде бы есть. Иногда, думаю, приятно иметь того, с кем можно поговорить… – он остановился, вспомнив, как наблюдал за ними накануне вечером, вспомнив также украденное ощущение губ Джулии. – Так или иначе, это меня больше не волнует. С этим кончено. И ты можешь сказать учителям, чтобы не беспокоились.

– Эл…

– Все в порядке, Джулия. Спасибо за приглашение. Я получил урок.

Он больше не разговаривал по дороге с гор вниз, и через некоторое время все тоже перестали к нему обращаться. Когда они достигли станции "Сен-Жервэ", он прервал свое молчание, чтобы предложить купить билеты, если они хотят перекусить в ресторане на углу, а он к ним там присоединится. Они приняли предложение; он знал, что за разговором Джулия передаст им все, что он сказал. Ему было, по сути, все равно.

Очередь была на удивление длинной, но он предположил, что тому виной воскресенье – тут, верно, полно людей, возвращающихся в город.

Окруженный нормалами, он чувствовал себя малость запачканным. Он почти вообразил, что они и пахнут-то иначе, землей. Он поймал взгляд женщины в черной блузке, застегнутой доверху, на его наряд, ее отвращение под маской того, что, минутой раньше, он принял за приятную внешность. Смуглый полный мужчина, который тоже обратил на него внимание, принял непроницаемое выражение. Эл возвратил женщине взгляд, прищурился и слегка улыбнулся, кивая как бы самому себе. Она покраснела и отвернулась. Он не сканировал ее – даже не касался поверхности ее мыслей – но он позволили ей гадать, что за грязный секретик мог он открыть.

Он обнаружил, что это его бодрит.

Он был теперь в очереди третьим, а длинноволосая женщина, купившая билеты, повернулась и заспешила прочь, озабоченная. Его она вовсе не видела, но он уловил неясный порыв – страха!

Он взглянул ей вслед. Он узнал ее, он был уверен, только не мог понять, откуда. Что-то с ее волосами было не так, и с глазами.

Комок в горле, едкий вкус на языке. Это была Лара Бразг. Нелегалка. Беглянка.

Рейд в ОИН. Он представил себе тех, которые сбежали и бросились врассыпную, крысами с тонущего корабля, ища другое место, где спрятаться.

Бразг таки была там и сумела уйти. И теперь она тут, спешит успеть на поезд.

Он не медлил ни минуты. Казалось таким ясным, что он должен делать. Человек перед ним отошел, и он приблизился к окошку кассы.

– Пять до Женевы, пожалуйста, – сказал он и в то же время легонько передал женщине образ Бразг. Она, кажется, не заметила ничего необычного – вероятно, потому, что Бразг была тут совсем недавно – но информация выскочила прямо из поверхностных мыслей кассирши. Париж. Билет Бразг был до Парижа.

– И один до Парижа, – закончил Эл. Он протянул ей свою кредитку. Это почти исчерпало его скудные карманные деньги, но разве это не лучший способ их потратить?

У ресторана он помедлил немного, подумывая, не сказать ли им, но нет. Бретт, в итоге, может захотеть поехать с ним – или, скорее, позвонит в Корпус. Это не соответствовало версии ближайшего будущего по Элу. Так что он улыбнулся и выложил билеты на стол.

– Мы взяли тебе сандвич, – сказала Джулия, немного чересчур весело.

– Спасибо. Я только пойду помою руки.

Но он прошел прямо мимо туалета, надеясь, что там есть задняя дверь, и найдя ее. Он вышел и быстро потрусил на станцию. Там он потратил остававшиеся на его счете деньги на черную куртку и натянул ее, прикрывая свое академическое одеяние. Затем рванул на поезд до Парижа.

Он ощущал странный зуд в крови, вроде свирепой радости, которая струилась по его разочарованиям холодным очистительным потоком.

Он вышел на охоту.

### Глава 3

Эл смотрел на пробегающую мимо сельскую Бургундию, пораженный качеством и количеством зелени, заинтригованный маленькими деревушками с их старинными церквями, ощущением антикварности пейзажа. Сто лет назад – триста лет назад, если ехать на поезде этим путем, насколько иным он бы был?

Это заставляло его чувствовать себя меньше. Его собственная история начиналась и заканчивалась в Тэптауне. Его биологические родители погибли при теракте, и он не знал их. Самые его ранние воспоминания были о яслях. Для Эла Тэптаун был как альбом воспоминаний; куда бы он ни шел, это вызывало постоянные напоминания о детстве и полученных им уроках. Он все еще краснел от стыда, когда проходил ступени, где предал Бретта – то место преследовало его. Дорожка между старыми звеньевыми спальнями и Начальной Академией не уставала напоминать ему тот ужасный и замечательный день, когда Смехуны сбросили личины. Статуя Уильяма Каргса приобретала новое значение всякий раз, как он ее видел, как и парадная площадь, дворы. Его личная история была нитью в ткани истории Пси-Корпуса.

Но вне его он чувствовал себя выплетенной нитью, дрейфующей в океане времени. Миллион лет истории нормалов, пейзаж, который не содержал для него ясного смысла, громадная книга, написанная на чужом языке.

Он нашел, что ему не так уж не нравится это ощущение. Оно было пугающим, но это был в то же время вызов.

Он нашел Лару Бразг старомодным способом, шагая вдоль поезда, пока не увидел ее. Она сидела, прижавшись к стеклу, как рыба в аквариуме, по видимости не обращая внимания на происходящее в поезде. Эл не обманулся; даже сквозь свои блоки, насколько возможно непроницаемые и неуловимые, он чувствовал, что она очень осторожно наблюдает – глазами окружающих. Он прошел через вагон размеренным шагом, оставляя тусклое – он надеялся, "нормальское" – ощущение, что он ищет незанятый туалет.

Через два вагона он слегка расслабился. Тэпы часто чувствовали друг друга на больших расстояниях, особенно если хотели того, но вне прямой видимости настоящий обмен информацией требовал обоюдного и совместного усилия.

Ну вот, он узнал, где она, что дальше? Самым верным делом было бы позвонить в отделение Корпуса в Париже и вызвать полицейских захватить ее. Но это полностью расстроило бы замысел, с которым он преследовал ее. Он хотел сам поймать ее. Он хотел убедить Корпус, что они хорошо поработали, тренируя и растя его. Он хотел доказать Первому Звену, что выиграл, расставшись с ними – а они, таким образом, проиграли. Ему претила мысль, что Бретт и остальные чувствуют к нему жалость, что почти имело место в данный момент.

Но как сцапать ее? Пси-копы носили оружие, коего он не имел. Он смог бы попробовать одолеть ее физически, но его столкновение с Антуаном вселило в него некоторые сомнения в своих возможностях. Оставалась пси-атака, и он умел кое-что, что должно было сработать – она, в конце концов, только П5. Он мог надавить на нее или, может, отключить кору головного мозга, и пока она будет без сознания, связать ей руки за спиной ремнем от своего рюкзака…

А в это время стадо нормалов будет вопить о кровавом убийстве. Она может упасть навзничь, и они увидят, как он примется ее вязать. У него нет ни значка, ни чего-либо другого, что подтверждало бы его связь с Пси-Корпусом. Вероятно, дело кончится тем, что его самого арестует полицейское сопровождение поезда.

Может, ему просто следует сначала поговорить с охранником, объяснить, кто он, и все такое. Это выглядело неплохим компромиссом. Он останется представителем Пси-Корпуса, произведет захват, потому что полицейский в поезде, должно быть, нормал, а нормал не станет рисковать, идя против Беглеца самолично. Даже П5 может устроить нормалу взбучку.

Он пошел дальше в начало поезда. Углядеть охранника было нетрудно – человек средних лет, чья лысеющая голова почти скрывалась под фуражкой с длинным козырьком. Эл призвал всю свою самоуверенность и заговорил с ним.

– Сэр?

Водянисто-голубые глаза встретились с его взглядом.

– Да, сынок?

Эл понизил голос.

– Сэр, мое имя Альфред Бестер. Есть ли здесь место для конфиденциального разговора? Я думаю, тут в поезде могут быть неприятности, а я бы не хотел вызвать панику.

Элу не нужна была телепатия, чтобы уловить смесь скептицизма и раздумья на лице мужчины, но спустя мгновение полицейский кивнул.

– Тут, в моем купе.

Через минуту они затворили за собой узкую дверь и оказались в купе с кофеваркой, системой видеонаблюдения, столом с компьютером и недоеденным сандвичем на пластиковой тарелке, и узкой койкой.

– О чем ты, сынок?

– У вас в поезде телепат-нелегал.

– Нелегал? – его глаза заметно расширились.

– Да-сэр. Я студент Академии Пси-Корпуса в Женеве, и я узнал ее по словестному описанию. Она некоторое время числится в розыске, и она определенно опасна.

– Так. Ты позвонил вперед в Пси-Корпус в Париже?

– Нет, сэр. Я полагаю, мы вдвоем сможем взять ее – я П12 и могу помешать всему, что бы они ни попыталась сделать, пока вы не поместите ее под замок. Вы вооружены?

– У меня шокер. Ну-с, ты знаешь ее имя? Можешь вытянуть ее из моей базы данных? Придется искать ее по билету.

– Да-сэр, – Эл повернулся к клавиатуре и начал пролистывать список, надеясь, что коп пойдет с ним, прежде чем вызвать отделение Корпуса в Париже.

Париж? У этого поезда полсотни остановок, как до Парижа, так и после. Как охранник узнал, что Бразг сойдет в Париже? Эл не упоминал, что вообще знает, куда направляется Бразг.

Если б не эта мысль, следующее ощущение могло уже не выручить. При этом все произошло сразу, и он бросился в сторону, ударившись о переборку, а шокер врезался в то место, где он был только что.

На сей раз его первой реакцией был не страх, а гнев. Огрести от двух нормалов за пару дней? Нет.

Полицейский поднял шокер для новой попытки. Эл заметил, со странной ясностью обостренного адреналином восприятия, складку морщинистой кожи у локтей копа, грозовой запах озона от оружия.

Он ударил. У нормала вовсе не было защиты. Его сознание было жидким, открытым и… восхитительным. Как будто Эл всю свою жизнь колол грецкие орехи, и вдруг ему предложили целую тарелку уже очищенных от скорлупы…

То, что он сделал, было незатейливо – он просто вырубил его, послал мощный удар в древний, лимбический, рептильный спинной мозг, первый камень в лавине, ринувшейся на самосознание, накопившиеся страхи, образы и боль неостановимым каскадом разбуженных кошмаров, которая в мгновение уничтожила мыслящее сознание. Коп застонал, как душа грешника, его зрачки внезапно сузились, и он уронил шокер, отшатнувшись к двери.

Эл схватил и осторожно поднял шокер и коснулся им виска мужчины. Коп дернулся, упал ничком и продолжал дергаться. Эл нашел пару наручников в его заднем кармане и защелкнул их на несопротивляющихся запястьях.

Что теперь?

С минуту ему было наплевать. Он чувствовал себя Джаггернаутом из индуистской легенды, стихийной силой, которая слишком долго сдерживалась. Он просто стоял, скалясь, сжимая и разжимая руки, желая, чтобы на него наехал еще нормал. Он чувствовал себя…

Глубокий успокаивающий вдох. Он чувствовал себя слишком хорошо. Именно поэтому у Пси-Корпуса были правила. Он всегда держал себя в руках, был сильным – равняясь на то главное, что знал, чем был. Это же вот могло быть заразительно, более заразительно, чем наркотик. Лишь его тренированность спасла его, и строгие принципы, внушенные Корпусом.

Вдруг Элу пришло на ум, что теперь он понимает кое-что, чего могут жаждать те нелегалы – свободы упражнять свои способности когда, как и на ком они пожелают. Это мог быть сильный стимул, как он только что узнал – но не самый главный.

Так все же, что теперь?

Он стащил с копа ботинки, затем носки, скатал их и заткнул мужчине рот. Коп начал приходить в себя, и как только его глаза несколько прояснились, Эл пришел к болезненному решению, что ему придется нарушить предписания. Он уже, вероятно, сделал это – вырубил нормала, даже при самозащите. Все же в данный момент, вероятно, будет куда лучше, если уцелеет Эл Бестер.

– Почему вы это сделали? – спросил он вслух, а затем просканировал, ловя и произвольный, и непроизвольный ответ.

Он получил его и мрачно кивнул. Копа звали Алистер Хетч, и он симпатизировал нелегалам. Потому-то Бразг и была на этом поезде. Несмотря на это, если сдать Хетча, коп скорее всего доложит о его несанкционированном сканировании.

Ладно, это позже. Он пошарил еще, но то ли нормал больше ничего не знал, то ли придется сделать глубокое сканирование. Даже при сложившихся обстоятельствах он не был готов зайти так далеко.

Эл знал то же, что и в начале: Бразг сойдет в Париже, и ее дальнейшие планы были известны только ей.

Вдруг в дверь постучали, и Хетч принялся издавать отчаянные гогочущие звуки. Сжимая шокер, Эл заколебался. Дверь была заперта, но если у человека на той стороне есть ключ…

Он прижал пальцы к двери и сконцентрировался.

– Хетч? – услышал он глухо.

"Его здесь нет. Здесь никого нет (образ пустого помещения; образ Хетча, идущего по коридору поезда). Здесь никого нет. Помещение пусто".

Он продолжал, начиная дрожать от напряжения.

– Уф, – крякнул наконец некто по ту сторону двери, и Эл услышал удаляющиеся шаги.

Хетч с ненавистью смотрел на него с пола.

– Пошуми еще, и я постараюсь наверняка тебя утихомирить, – тихо сказал Эл. Он не совсем был в курсе, что это означает, но нормал пока пусть предполагает худшее.

Ноги у него ослабли, так что он сел на один из маленьких стульев. Ему придется остаться тут, с Хетчем, пока они не прибудут в Париж, это совершенно ясно. Если он покинет купе, кто-нибудь найдет копа, и тогда они найдут его. Вопреки кое-каким фильмам, демонстрировавшим обратное, он не думал, что можно успешно спрятаться в поезде.

К Элу начали возвращаться силы и вся его уверенность. Новый обыск Хетча дал мобильный телефон и девятимиллиметровый короткоствольный Dayak. Теперь у него были пистолет и шокер, и он удостоверился, что может справиться с тренированным охранником без применения какого-либо оружия вообще.

И с Беглянкой он тоже сможет справиться.

Почти незаметное торможение – и информационная строка на стене – предупредили его, что следующая остановка – Париж. Он засунул пистолет за пояс штанов, обернул шокер вчерашней "Вселенной сегодня", сделал глубокий вдох и направился к двери.

Перед тем, как открыть ее, он помедлил, глядя вниз на Хетча. Он присел возле него, раздумывая, сможет ли внедрить запрет, чтобы полицейский не рассказывал о нем. Возможно, но может и нет. В любом случае, это завело бы его слишком далеко. Он и так попал в достаточный переплет. Но впечатление может быть так же сильно, как реальность, не так ли?

– Я внедрил в твое сознание запрет, – сказал он Хетчу. – Ты не почувствуешь его и не узнаешь, что он там – пока не попытаешься рассказать обо мне или об этом происшествии. Если ты вделаешь это, то всякий раз, как ты станешь закрывать глаза, ты будешь видеть отвратительные, навязчивые кошмары. Это будет неприятно.

Затем он лишь чуть-чуть попробовал, проник своими ментальными пальцами в контуры сознания Хетча – достаточно, чтобы коп мог ощутить его. Чуть не забыв, он снова коснулся его шокером. Это заставит его замолчать по крайней мере еще на несколько минут.

Он открыл дверь, не увидел и не почувствовал никого в коридоре. Вышел и затворил за собой дверь. Затем, выпрямившись, он пошел обратно тем же путем, откуда пришел, пытаясь выглядеть уверенно. "Веди себя, как ни в чем не бывало, и люди решат, что так и есть", говаривал ему учитель Диболд.

Снаружи город набросился путаницей индустриального района со зданиями как гигантские трубы и грандиозные ржавые машины – и мельканием силуэтов в небе тут и там. Он пошел туда, где видел Бразг, и его сердце упало.

Ее нигде не было видно.

### Глава 4

Мгновение он стоял неподвижно. Ее как-то предупредили? Она могла засечь его в тот момент, когда он проходил мимо нее в поезде, сошла пятью остановками раньше, пока он прятался в купе Хетча.

Дела вдруг повернулись совсем не так многообещающе, как были. Он напал на полицейского в поезде, а предъявить в ответ на это ему нечего. Как только Хетч сообразит, что Бразг пропала, – а его связь с ней была так же недоказуема, как его нападение на Эла – он выдвинет обвинения без вреда для себя. Сканирование не являлось доказательством в суде, так что это будут лишь слова Эла против его слов. Любое жюри присяжных предпочтет простеца – тэпам вообще не позволено служить юристами.

Облегчение было почти головокружительным, когда он осознал, что Бразг покинула свое место лишь для того, чтобы присоединиться к толпе, нетерпеливо ожидающей высадки.

"Чтоб тебя", подумал он, выдохнув впервые за несколько минут. И последовал за нею из поезда в хаос, которого он себе даже в диких снах не мог вообразить.

Эл, конечно, читал о Париже, городе света. Он представлял себе его как место древней, сверхъестественной красоты, вроде волшебной страны художников в беретах и мыслителей, греющихся праздно и задумчиво в ласковой славе прошлого. Ночью он, должно быть, делался городом звезд, созвездий, принесенных на Землю. Такое он представлял себе в воображении. Не то он увидел.

Лионский вокзал был строгим просторным зданием, восстановленным некогда после последней Мировой Войны, в которой он – как и большая часть города – был взорван террористами. Первое впечатление Эла было словно от длинной духовки, полной крыс, только начинающей разогреваться. Грызуны, инстинктивно начинающие понимать свою участь, корчились, извивались, требовали выпустить их на волю. Вот только их тупые маленькие крысиные мозги не знали, где "выход", так что они просто сбивались в пихающуюся массу.

Он никогда до сих пор не сталкивался с пихающимися массами – ни в Тэптауне, ни в Женеве. Он в секунду потерял Бразг из виду, поймал мельком ее быстрое движение, потерял ее снова. Она торопилась. Эл заметил ее походку, попытки просочиться сквозь толпу. Он приоткрыл свои блоки, чтобы поймать телепатический след Бразг.

Как будто тысяча человек все вместе закричали ему что-то важное. Он задохнулся, невольно прижимая руки к голове, голове, которая раздулась как пузырь, и натягивалась все туже, туже. Толпа распалась на ряд стоп-кадров, все разные, тысяча движений между ними выпали. Ментальный рев то усиливался, то ослабевал, как будто он был радио с плохим приемом.

Затем он сумел выключить их все и понял, что упал на колени. Люди смотрели на него с выражениями от нейтрального до раздраженного, обходя его кругом.

Он мотнул головой и встал. Это было глупо. И он понятия не имел, как долго был не в себе. Вероятно, секунды, но – он посмотрел на свои часы, затем вспомнил, что до сих пор на них не смотрел, так что все-таки не знает, сколько прошло времени.

Он затравленно огляделся, думая, что же делать. У него было два пути: спуститься по эскалатору в метро, либо выйти наверх на улицу. Если он выберет ошибочное направление, то наверняка потеряет всякий шанс, который у него оставался найти Лару Бразг.

Он взглянул на поток людей, утекающий в пучину городской подземки, и содрогнулся. Он не смог бы пойти этим путем, не сейчас.

Он вышел со станции на Рю де Лион, узкую, суетливую, мощеную булыжником улицу, окруженную грязными серыми зданиями, которые выглядели так, будто им давно следовало развалиться. Только что прошел дождь, и специфическое зловоние смешивалось с острым запахом мокрого камня, смрад, слагающийся из тысячи смрадов, как будто каким-то невозможным образом город помнил открытые клоаки, горящие керосин и бензин, серу древнего огнестрельного оружия – всякий химикат, который когда-либо тек или распылялся в нем от начала времен.

Это было еще одно чуждое место, намного более угрожающее, чем сельская местность – и притом как-то более возбуждающее.

Более увлекательным было все же то, что он заметил Лару Бразг, исчезающую за поворотом. На сей раз, более подготовленный, он навел на нее компактный, туннелеобразный щуп и поймал снимок ее сознания, такой же индивидуальный, как отпечаток пальца, или, быть может, уместнее, как запах для ищейки. Он хотел бы отважиться на легкое сканирование, чтобы, может быть, узнать, куда она направляется, на случай, если он снова ее потеряет, но не смог. Тэп со способностями Бразг не заметил бы его слежки, но нечто более явное могло посеять тревогу в ее голове.

Эл спешил по улице, снова на охоте. Он шел по ее следу, пересек глубоко вырытый канал по железному пешему мостику. К его изумлению, канал исчез в сводчатом туннеле недалеко по правую руку, убегающем под широкую площадь. Изумрудная прогулочная лодка, украшенная позолоченными лилиями, как раз проплывала под аркой. Он глазел туда мгновение, но не почувствовал, чтобы Бразг пошла туда, ни на лодку, ни на узкую пешеходную дорожку, примыкающую к воде.

Он огляделся на уличные знаки и понял, с удивлением туриста, который натолкнулся на место, о котором слышал, что это была Площадь Бастилии, где когда-то стояла самая знаменитая тюрьма города. Теперь ее не было, над сквером ныне доминировала неясно вырисовывающаяся Опера Бастилии, сама примерно трехсотлетняя. Площадь, кажется, была построена над каналом.

Там, где когда-то чахли узники французских королей, продавцы торговали вразнос безделушками и сувенирами, а броские лавочки и кафе смотрели на Июльскую Колонну с ее позолоченной статуей Свободы. Маленькая группа центавриан-туристов, одетых в безупречные и богато украшенные наряды, сопровождаемых кем-то, выглядевшим как гвардеец в доспехах и с мечом, пролагала себе путь мимо лавочек. Трудно было не отвлечься на них – он до сих пор не видывал инопланетян вживую – но он пытался удержать свой разум на поставленной задаче. Тем не менее, Беглянка снова исчезла из виду.

Но не из разума. Она была где-то тут – он ее чувствовал.

Он постоял некоторое время, пытаясь отсеять ее от цветастой толпы туристов и торговцев. В этот раз Эл лучше справился с гомоном – людей было поменьше, но, что еще важнее, он быстро адаптировался к новым условиям. Он уловил кошачьи мыслишки карманника, движущегося к ничего не подозревающим жертвам; страсть двух юных любовников; ненависть старой женщины к сезону отпусков и стаям саранчи-остолопов, которых он принес. Слегка странное ощущение сознаний центавриан, их забавное презрение почти ко всему, что они видели. Он все еще не мог засечь Бразг. Она все же была, как в коконе, вероятно, в одном из зданий.

А он, должно быть, вызывает некоторые подозрения, догадался он, стоя открыто и вот так глазея.

Он обошел сквер по краю и там, где сильнее почувствовал ее, сел в маленьком уличном кафе. Он пытался придать себе расслабленный вид, чтобы его мимика и язык тела не выдавали его намерений.

Он чуть из кожи не выскочил, когда журчащий мужской голос сказал: "Что желаете?" вблизи его уха. Это был французский, более жесткий, нежели мягкий швейцарский диалект, но все же прекрасно понятный.

– Чашку кофе, пожалуйста, – сказал Эл на том же языке. – А что у вас еще есть?

– Ась? – сказал официант.

– Чашку кофе, повторил Эл, – и я хотел бы посмотреть меню.

– Мне жаль, сэр, – сказал официант, – я не говорю по-немецки или на каком там. Я говорю только по-французски.

Эл нахмурился. Запах Бразг теперь держался у него в уме прочно, как маяк, и это пока никуда не уйдет. Он мог уделить минуту и коснуться мыслей официанта. А официант лгал.

– Вы поняли меня очень хорошо, – сказал Эл. – Если вы не хотите обслуживать меня, отлично, но я собираюсь сидеть здесь, тем не менее. Играйте в свои игры с туристами – не со мной.

Губы официанта крепко сжались, а затем он по-галльски передернул плечами.

– Как скажете, месье, – проворчал он и прошествовал обратно в кафе.

Эл вновь сосредоточился на сквере. Он посмотрел на маленькую статую Свободы, покрытую голубями и белыми потеками их помета. Вечер распростер пастельные крылья, и когда он спустился ниже, принеся мрак, возникло смутное чувство, будто вместе с городом погружаешься в волны. Все приобрело синеватый оттенок, чувство глубины, легкой меланхолии. Вдали над крышами был виден огромный слоновой кости собор – Сакре Кер? Таким мог быть храм Атлантов. На той стороне сквера трио музыкантов заиграло перуанскую музыку, легким, но настойчивым трелям их guenas вторил плотный аккомпанемент гитары.

Сознания вокруг него были еще деловиты, но город, казалось, сделал долгий, глубокий вдох. Как будто Париж и его обитатели были не совсем одним и тем же. Казалось также, что, настройся он на индивидуальные мысли окружающих, получилось бы нечто вроде узора или орнамента, по-своему довольно красивого.

Он снова подумал о подсмотренном всего днем раньше моменте, единении Бретта, Джулии и других. Насколько это было безбрежней и насколько бессознательней.

Женева всегда присутствовала как фон. Не то чтобы он действительно заметил или подумал что-то. Но Париж был… иным, нежели Женева, особый букет ее психической ауры и физической атмосферы. Имеют ли города нечто вроде ментального единства, пси-отпечатка, такого, что, однажды поймав, их можно идентифицировать?

Это была интригующая мысль. Даже прекрасная.

Ему принесли кофе, он выпил его. Заказал что-то вроде сандвича из толстого куска хлеба и устриц. Он ждал, и, как многие и многие до него, пытался постичь Париж.

Официант начал поглядывать на него как на засидевшегося посетителя, и было уже довольно темно, когда он вдруг понял, что Бразг снова движется. Он позволил официанту выписать ему счет, но задержался еще на минутку.

Город теперь кишел огнями, но Париж и тут снова обманул его ожидания. Ну и ладно, подумал он. Он нашел волшебные созвездия не в его фонарях, но в трудноуловимом сознании города.

Фигура прошла теневой стороной площади, а затем освещенной улицей. На взгляд это мог быть и мужчина, и женщина, в бесформенном свитере и мешковатых штанах. Волосы были коротки и выглядели черными.

Однако сознание было – Бразг. В этом он был уверен.

Он поднялся, когда она достигла дальней стороны сквера, где и пропала, шаг за шагом, под землей – сперва ступни, затем колени, затем плечи и, наконец, голова.

Канал. Она спустилась по ступеням в канал.

Он последовал за ней, пытаясь шагать непринужденно, но чувствуя, что все равно ускоряет шаг. Он не хотел потерять ее снова.

За столетия ноги вытоптали поверхность ступенек. Он почти остановился поглядеть на них, изумленный свидетельством древности. Ничего подобного не было в Тэптауне. Были ли такие места в Женеве? Не там, где он обычно бывал.

Когда он достиг дорожки, Бразг прошла под одним из фонарей, освещавших канал. Тень, в которую она удалилась, тянулась футов на сто, а за ней фонари под сводом туннеля снова светили. Ближайший к устью туннеля, очевидно, не работал.

Там было всего несколько человек, и они шли далеко впереди Бразг. Он различил три суденышка, безмолвно скользивших вниз по течению.

Настал отличный момент задержать ее.

Или, может, ему следует подождать и посмотреть, куда она шла? Он мог раскрыть целый подпольный притон.

Он скользнул в темноту, пытаясь принять решение.

Тихий звук, вздох разума – он дернулся, в сердце бросился адреналин. Что-то тяжелое и жесткое ткнуло его в подбородок и отшвырнуло назад, к каменной стене. Прислонившись к ней, все еще пораженный странным "цок" своих зубов друг о друга, он потянулся за пояс к пистолету.

"Э, нет. Стой очень смирно, или я зарежу тебя, как свинью".

Это было передано с силой, и Эл обнаружил себя глядящим, слегка кося, вниз на узкое дуло иглопистолета.

За ним скалилось полузатененное лицо. Хоть он и видел его лишь на фотографиях, узнал он его тотчас по его шрамам, по неподвижным глазам убийцы.

Портис Нильссон.

### Глава 5

– Глянь, Лара, – сказал Нильссон. – Мы попались всамделишному Джону Следопыту.

Бразг подошла слева. Даже в тусклом свете ее лицо казалось измученным, с полукругами под глазами, почти такими же темными, как ее недавно перекрашенные волосы.

– Почему ты преследовал меня? – спросила она устало, затем нахмурилась: – Порт, это же мальчик.

– Но что за мальчик? – спросил Нильссон, затем последовало быстрое, жестокое сканирование.

Эл парировал его и отбросил. Нильссон скрипнул зубами и повторил, орудуя своим сознанием как кувалдой. Он был силен, но не настолько, чтобы Эл не смог с ним справиться.

Когда Портис остановился, его дыхание заметно убыстрилось. Оно было зловонным.

– Я полагаю, это ответ на вопрос, – сказал он зловеще. – Мальчишка – настоящий вундеркинд. Так что ты делал, преследуя моего друга, Вундеркинд? Мне это не нравится.

– Я… э… я хочу присоединиться к подполью.

– К чему?

– Вы знаете. Подполье. Я хочу стать Беглецом.

– Беглецом, ха? Забавная штука с этим словом – я слыхивал его только от людей из Пси-Корпуса.

– Я вырос в Корпусе, – сказал Эл, пытаясь скрыть свой ужас перед возможной ошибкой, – я сбежал.

– Да ну.

– Порт, он всего лишь мальчик, – повторила Бразг.

– Ага. Рэми был только ребенком, и Джио, а что с ними сделал Пси-Корпус?

– Не можем ли мы просто… связать его или что-то такое?

– Он щенок, но сознание у него дьявольское. Ты можешь быть уверена, что он не пронзит тебе мозг? Разве ты знаешь, что ему известно?

Бразг оглядела Эла долгим взглядом. В ее глазах нельзя было ничего прочесть.

– Пойдемте в лодку, – сказала она, наконец.

Нильссон кивнул и указал оружием. Маленький катерок покачивался у края канала. Не видя иного выбора, Эл ступил в колеблющееся суденышко.

Бразг, не мешкая, завела мотор, и лодка тихо двинулась по каналу, прочь из туннеля, оставляя кильватерный след рябью на черном стекле.

– Как твое имя? – спросила Бразг.

– Эл.

– Эл, если ты действительно хочешь присоединиться к подполью, ты должен позволить нам просканировать тебя. Ты понимаешь это, не так ли? – ее голос был слегка виноватым. – Если же нет, что ж, Порт прав, мы действительно не можем рисковать и отпустить тебя.

– Нет, не можем, – подтвердил Нильссон.

– Я только хотел…

– Дай нам тебя просканировать. Позволь взглянуть, чего ты хотел для нас. Катер покидал устье канала, впадая в более широкий водный поток. Сена?

Набережные вдоль нее были широки, обсажены деревьями. Дальше он различал толпы людей. Услышат ли они, если он закричит? Обратят ли внимание? Вероятно, Нильссон просто пристрелит его.

– Очевидно, мне придется, а? – спросил он.

– Ага, Эл, точно, – ответил Нильссон, скалясь в отнюдь не веселой манере.

– Тогда ладно. Я готов, – у него был один очень маленький шанс. Он пытался не думать о том, что будет, если он проиграет. Нильссон был убийцей – оба они, на самом деле, – но Нильссон, наверное, получит от этого удовольствие.

Эл сбросил свои заслоны.

Они оба вошли внутрь.

Эл хорошо понимал, что, если они объединят свои усилия, они, скорее всего, более чем вдвое увеличат силу их действия. Это требовало тренировки, но некоторые телепаты могли сплести сознания, интенсифицируя результаты. И он, может быть, сможет воспользоваться этим против них.

Этим двоим придется совместиться с ним и друг с другом. То, что он задумал, ему придется делать против их воли, и это все еще может быть напрасно.

Странно, он был спокоен. Его сердце билось ровно как часы, хотя он, возможно, был на волосок от гибели в реке. Часть его отстраненно изумлялась его самообладанию.

Сбрасывая барьеры, Эл выдал кое-что другое.

"Помогите мне. Помогите мне. Я боюсь Корпуса. Корпус охотится за мной. И вас я боюсь. У меня никого нет".

Тренированный П12 раскусил бы это за долю секунды. Он надеялся, что Бразг и Нильссону понадобится чуть больше времени.

Так и случилось, и Бразг как раз пошла ему навстречу, что было хорошо.

"Мы поможем тебе…" подумала она…

…И тут все трое взвыли как проклятые, как только Эл замкнул их сознания на свое и закричал. Усиленный двумя сознаниями, он послал волну, растущую в ночи, поместив на ее гребень одно-единственное слово.

"ПОМОГИТЕ".

Волна прозвучала за мгновение, равное кванту времени, затем их барьеры лязгнули, раскалывая краткий союз, как будто в его мозгу сверкнули два засова. Он был открыт для них, как они для него.

Он использовал боль, взнуздал ее, дав команду мускулам, и прыгнул. Изогнувшись над водой, он сделал глубокий вдох, что вышло как-то не так,

будто он глотнул сосульку. Они были всего футах в тридцати от берега, и, ныряя в студеную воду, он почувствовал, как что-то обожгло его ухо, крещендо гнева – от Нильссона – и шок преданной Бразг. И кое-что еще, кое-что из-за растворения в них.

Явка.

Он поплыл очертя голову, не желая выныривать, так как чувствовал, что Нильссон пытается найти его, знал, что у того есть иглопистолет. В норме он мог задерживать дыхание долго, но его легкие уже болели, с ними, похоже, не все в порядке. Фактически боль была действительно, действительно сильной.

Однако он вылез на набережную и послал образ себя, показавшегося из воды позади, ближе к устью канала. Он не знал, достаточно ли этого, но не мог ждать: он выкарабкался из воды.

Что-то взвизгнуло возле него, жестко отрикошетив от стены. Он вскочил на ноги и побежал, внезапно наполнившись почти электрической энергией. Он не успел убежать очень далеко, когда услышал, как катер ткнулся в берег позади него, а затем по камням застучали шаги.

Он рванулся в переулок, повернул за угол, направо, налево. Нильссон все еще был у него на хвосте, но Эл ушел дальше, он это чувствовал.

Снова Копы и Беглецы, прямо как в детстве. Он это сможет. Он сможет победить.

Он гадал, где находится парижское отделение Пси-Корпуса. Ему следует это знать, не так ли? Он должен был проверить это во время поездки в поезде. Он не имел ни малейшего понятия, куда бежит, только зная, что оторвется от Нильссона или умрет.

Его легкие, казалось, полны расплавленной смолы, и она же пузырилась из носа, так что ему пришлось хватать воздух раскрытым ртом. Но воздуха было недостаточно, совсем недостаточно…

Он торопливо добрался до конца улицы и обнаружил себя опять на широкой, обсаженной деревьями набережной реки. Он почти столкнулся с группой кутил, угощавших друг друга шампанским. Они возбужденно хохотали над ним, когда он отшатнулся назад, снова пошел, стал как вкопанный.

Он оставался на набережной потому, что тут, в этом месте, были люди, выгуливающие собак, совершающие пробежку, переходящие из бара в бар и от кафе к кафе. Он пытался успокоить свое сознание, стягивая опаленные края своих блоков вновь, зная, что они проницаемы, понимая, что, следовательно, если Нильссон сделает верный выстрел, он будет поражен им, даже при всех свидетелях. Иглопистолет был бесшумным, и, кроме того, Нильссон был психопат.

Он ощущал себя так, как будто бегал по вращающемуся диску. Огни Парижа были не точками, а хвостами летящих комет. Его ноги стали кусками асфальта.

Он больше понятия не имел, где Нильссон.

Он прошел через большую толпу, нырнул в переулок и, наконец, запыхавшись, спрятался в глубине подъезда.

Когда он распластался по кирпичной стене, темный переулок замигал, и другая – залитая солнцем – сцена заместила его. Он был снова в Тэптауне, и кучка Смехунов прожгла его сознание. Видение трепетало неестественными красками, как будто стены, деревья, травы и небо излучали свет вместо того, чтобы отражать его, как будто каждый их атом был крошечной вольтовой дугой…

Радуга угасла, и он снова очутился в переулке, пытаясь замереть, изобразить пустое место…

"Тихо, тихо…"

Сейчас он мог только вдыхать. Вода все еще пузырилась у него из носа. Он утер ее. Она была липкой.

Он вовсе не был уверен, то ли он осознает, что выдыхаемое им совсем не вода, то ли просто недостаток кислорода лишает его сознания. В какой-то момент он присел, спиной к стене, пытаясь взять себя в руки перед встречей с Нильссоном. А затем его лицо больно впечаталось в мостовую. И больше ничего.

Его привел в чувство разговор. Две черные крысы спорили, куда улизнул их лакомый кусочек.

– Дохляк с виду аппетитный, свежачок. Он где-то тут.

– Может, он и не мертвый вовсе. Может, он станет корчиться, когда мы примемся его жевать.

Тут он действительно очнулся, на камнях, лицом в липкой грязи. Крысы из его кошмара все еще беседовали, хотя беседа их стала несколько другой.

"Я его чую. Думаю, он там. Сюда. Нильссон".

"Пойдем-ка отсюда, Порт. Тот крик…"

"Нет. Ты почувствовала, что он выведал явку. Он знает, где это. Он где-то здесь. С ним не будет никаких трудностей".

"Он уже доставил их слишком много. Это затянулось".

И теперь он мог слышать их шаги, не своими ушами, но их слухом. Это было нехорошо. Ему надо подняться и снова убежать.

Он приказал это своим мышцам. Они ответили, что у них выходной.

Он затушил свое сознание, создавая иллюзию его отсутствия, будто он умер. Да так и было, конечно. Это казалось очевидным. Все же он не собирался сдаваться без боя.

Интересно, что теперь будет думать о нем Первое Звено. Дурак или храбрец, или просто – самоубийца?

Они подошли ближе. Теперь он имел образы их сознаний. "Нильссон" был прост и схематично мог быть изображен как нож. "Бразг" была ее лицом, упрощенным почти как у Смехунов, скорбным, безнадежным.

Он позволили им подойти ближе, ближе. Но как только они увидят его, он должен…

Они увидели его. Он включил каждый бит оставшейся воли, чтобы поднять голову и установить визуальный контакт. Нильссон был неясной тенью, но этого было достаточно. Он ударил его со всею силой, самым простым ударом в болевой центр. Нильссон хрипло вскрикнул, его колени подогнулись, затем выпрямились. Он грубо засмеялся.

– Еще могёшь, а? Весь и вышел. Привет от меня Дьяволу.

И тут произошла странная вещь. Нильссон повернулся на пятках и разрядил пистолет в сторону от Эла.

В ту же минуту переулок вспыхнул желтым – будто кто-то прикурил сигарету – и стены, кажется, хлопнули друг о друга как гигантские каменные цимбалы. Во всяком случае, это прозвучало так.

Затем "сознание-нож" Нильссона треснуло. Эл увидел как бы раскрывающуюся дверь, и белый свет вырвался оттуда, и что-то рвануло его…

Он отшатнулся. Дверь захлопнулась, свет погас. Раздавались звуки какой-то возни. Эл выкашлял что-то обильное и мокрое.

Тут его коснулась теплая рука, и он вдруг почувствовал доверие.

– Скорую. Немедленно, – мужской голос, густой баритон, очень четко артикулирующий. Что звучало как британский акцент.

– С тобой все будет хорошо, – сказал голос, сжимая руку Эла. – Не волнуйся, сынок. С тобой все будет в порядке.

Открыв глаза, Эл увидал стерильные белые стены, комфортные и знакомые. Сперва он подумал, что вернулся в академию, пока не поднял голову настолько, чтобы увидеть незнакомый горизонт за окном.

– Так, – произнес мужской голос, – я было подумал, что вы погрузились в какую-то спячку.

Он помнил голос, артистичный баритон из его лихорадочного кошмара. Он попытался повернуть голову, но тут говоривший появился в поле зрения.

Первое, что Эл в нем заметил, была, конечно, черная форма и латунно-бронзовый значок. Казалось, улыбка играет на смуглом широком лице с большим гордым носом, похожим на орлиный клюв. Соль и перец – больше соли – в усах и эспаньолке придавали ему облик, который Эл неуверенно определил как шекспировский. Немногие пси-копы носили усы или бороды.

– Сэр?

– Мое имя Сандовал Бей, м-р Бестер. Вы можете называть меня м-р Бей.

Это имя прозвучало как колокол. Бей – д-р Бей, если он правильно помнил – был инструктором высшего уровня. Почему он в форме пси-копа?

– Что произошло, сэр?

– Не очень точный вопрос, м-р Бестер. Произошло сегодня, вчера, тысячу лет назад? Здесь, в Испании, на Луне?

Эл заменил деланную поучительность в его вежливом, веселом тоне или насмешливых глазах.

– Я имею в виду, что произошло с Беглецами, сэр, – он немного помедлил и уточнил. – Лара Бразг и Портис Нильссон. Я выслеживал их.

– Да, да, м-р Бестер. Думаю, я могу догадаться, что вы имеете в виду, по контексту. Лара Бразг в заключении, благодаря вам, на пути к исправлению. Портис Нильссон – ну, боюсь, ему это не грозит.

– Жаль слышать это, сэр.

– Правда? Он же пытался убить вас. Проделал аккуратную дырку в вашем левом легком тем своим иглопистолетом.

– Да, сэр. Но он мог бы исправиться, если бы…

– Если бы что, м-р Бестер? Если бы мы задержали его живым? Да, это чудо могло быть очень вероятным, если бы вы поступили, как следует, и сообщили в Пси-Корпус, как только напали на их след.

Эл поморщился. Затем ему пришло в голову:

– Будет ли это отмечено в моем личном деле, сэр?

– Это, кажется, было бы заслуженно, не так ли? – губы Бея тронула двусмысленная улыбка. – Но нет, интеллект проверяется оценкой его ошибок. Вам придется выдержать теперь в числе прочих и эту проверку, но не Пси-Корпус станет судить ваши поступки – это будет Вселенная, и ее палач, эволюция.

Эл устало улыбнулся.

– Да, сэр. Естественный отбор почти прикончил меня, я полагаю.

– Почти, м-р Бестер. Но не забывайте – то, что вас не убивает, делает вас сильнее, – он задумчиво покачал головой. – Конечно, фактически нечто почти убившее вас может оставить вас инвалидом на всю жизнь, умственно и физически, и очень торопящимся умереть. Я нахожу, что Ницше занимался принятием желаемого за действительное – черта, которую я не ассоциирую с силой, на самом деле, – вопреки мрачности темы, он широко улыбался.

Из-за этого голова у Эла слегка закружилась. Но даже в таком муторном состоянии, будто при морской болезни, он кое-что вспомнил.

– Сэр, я кое-что выудил из них. Они направлялись в приют на улице… Рю де Рэпэн. 1412, Рю де Рэпэн.

– Понятно. Что ж, очень хорошо, м-р Бестер. Мы это проверим, и ваше сотрудничество будет учтено, я уверен. Вы очень везучий парень.

– Мне повезло, что вы нашли меня. Благодарю вас, сэр, за спасение моей жизни.

– Ну, это функция стариков, м-р Бестер. Когда мы уже не можем больше приносить расе пользу прямым, генетическим путем, мы присматриваем за молодыми. Но вы здорово сами себе помогли, тем криком о помощи. Если бы не он, мы наверняка опоздали бы. Мы искали в совершенно другом квартале города.

– Так вы уже знали, что Бразг и Нильссон были тут?

– Что? О, нет, м-р Бестер. Мы понятия не имели, что эти двое в Париже. Беглец, которого искали мы, были вы. Я разве не упоминал, что вы находитесь под арестом?

### Глава 6

Эл одернул униформу и попытался придать себе уверенный вид. Он посмотрел на тяжелую дверь, выровнял дыхание, заставил сердце сменить ритм с джазовой импровизации на бравурный марш. Он толкнул дверь и вошел в комнату, которую до сих пор не имел несчастья видеть.

Большинство классов и спален были просторны, белы, чисты, обустроены так, чтобы не отвлекать сознание. Эта комната была так же скромна – более чем – но тяжела и мрачна, будто высечена в базальтовой пещере и отполирована. Единственный столб света поджидал его, а за ним – возвышающихся за длинным судейским столом – он мог разглядеть пятерых членов следственной комиссии, призрачные лица в тусклом янтарном свете низких ламп.

– Альфред Бестер, подойдите.

Он вышел на свет, стараясь не щуриться. Из смотревших на него он узнал только двоих. Один был д-р Хататли, ректор Начальной Академии; другая – Ребекка Ченс, пси-коп высокого ранга в Тэптауне. Сидевший в центре был третьим, казавшимся знакомым, но Эл не мог опознать его. Кто-то важный, может, из директорского офиса. Может, даже один из заместителей директора.

– М-р Бестер, – начал д-р Хататли, – обвиняется в незарегистрированном и несанкционированном выезде. Он испросил и получил разрешение на двухдневную отлучку в Альпы. На исходе этих двух дней, вместо того, чтобы возвратиться вовремя, он приобрел билет в один конец до Парижа.

М-с Ченс кашлянула.

– Этот факт зарегистрировала наша система наблюдения, но, как образцовому кадету, мы дали м-ру Бестеру возможность одуматься. Когда – через несколько часов – он не вышел с нами на связь, мы отправили специальный наряд для расследования. Офицер из парижского отделения прибыл на вокзал встретить м-ра Бестера. Днем позже он был найден убитым. Мы подозреваем, что это дело рук телепатов-нелегалов или их пособников.

Д-р Хататли доложил все это, поглядывая на дисплей перед собой. Теперь он повернул свое утесоподобное, квадратное лицо к Элу. В тусклом свете он напомнил Элу виденные в кино статуи острова Пасхи, его глаза были невидимы в затемненных впадинах глазниц.

– М-р Бестер?

– Да, сэр. Я просил двухдневного увольнения для прогулки в горы с моим прежним звеном. Когда мы были на пути домой, я опознал Лару Бразг.

– А почему вы об этом не доложили немедленно? – спросил Хататли.

Эл открыл было рот, но человек в центре прервал его, подняв палец.

– У меня есть вопрос получше. М-р Бестер, как вам удалось так легко опознать эту телепатку-отступницу?

Эл вдруг вспомнил себя, много лет назад, когда он и Первое Звено играли в ту судьбоносную игру в ловцов и Беглецов. Нормал в военной форме, возле статуи Уильяма Каргса. Эл вспомнил, как разговаривал с ним. Он вспомнил вспышку ненависти…

Это был тот самый мужчина. Эл глубоко вздохнул.

– Сэр, я надеюсь однажды стать пси-копом. Я люблю ходить в отделение Вест Энд и просматривать списки разыскиваемых.

М-с Ченс кивнула.

– Это подтвердил тамошний офицер.

Нормал к ней и не повернулся. Его голос, тем не менее, стал ледяным.

– Когда мне потребуется информация, я спрошу.

– Да, директор.

Эл почувствовал, что его лицо дрогнуло, и чертыхнулся про себя. "Сам директор. И не тот, которого я знаю." Он помнил свою беседу с директором Васитом лишь смутно, но она, кажется, содержала некое предупреждение относительно грядущих событий. Относительно этого человека?

– М-р Бестер. Позвольте нам обойтись без увязания в деталях. Вы ушли САМОВОЛЬНО. Вы сделали это явно в компании телепатки-отступницы. Офицер безопасности в поезде был найден связанным и с кляпом, а пси-коп, собиравшийся арестовать вас на Лионском вокзале, – убитым. Вы на несколько часов исчезли в Париже и были найдены, раненым, в обществе не одного, но двух телепатов-отступников. Сканирование, проделанное, пока вы были без сознания, выявило, что вам известно местонахождение подпольного убежища, – он сделал паузу, глядя на Эла.

– Ну? – после паузы сказал директор.

– Простите, сэр, – ответил Эл, – я не понял, что мне позволено говорить.

– Говорите! – всплеснув руками, раздраженно бросил директор.

– Сэр, если я был просканирован, и информация достигла вас, то вам также должно быть известно, что я никогда не имел – даже не мог иметь – намерения стать Беглецом. Моя преданность принадлежит Корпусу и только Корпусу. Корпус – мать, Корпус – отец.

Произнеся это, он услышал, как Ченс и Хататли пробормотали то же вслед за ним. Он вдруг ощутил большую уверенность.

– Вы должны знать, сэр, что я намеревался самостоятельно задержать Бразг. Теперь я вижу, что это было глупо, но, со всем уважением, сэр, это не был акт измены, как вы, кажется, намекаете.

– Не говорите мне, на что я намекаю, м-р Бестер.

– Да, сэр. Могу я продолжать, сэр?

– Пожалуйста. Я жажду услышать, что еще вы имеете сказать.

– Я преследовал Бразг в поезде. Тот полицейский был ее сообщником. Будучи уже в поезде, я подумал, что должен обратиться за помощью. Когда я сообщил полицейскому о присутствии Бразг, он попытался ударить меня своим шокером. Сканирование покажет это.

– Мы не можем сканировать его без его разрешения. И он его не даст.

"Но меня ты можешь сканировать в любой момент, когда захочешь, несмотря на закон", подумал Эл. И ясно было, что директор намеренно подчеркнул этот пункт, особо указав, что Эл обладает только теми правами, которыми директор позволит ему обладать.

Эл решил, что ему ничего не остается, кроме как продолжать.

– Я никогда не видел парижского офицера и не имею понятия, кто его убил, хотя это мог быть Нильссон. Я ничего не знал о Нильссоне…

– Кроме его имени, похоже.

– Да, сэр. Точно так же, как я знал имя Бразг.

Пока он заканчивал рассказ, директор хранил каменное молчание.

– Как я говорил, сэр, – сказал Эл в заключение, – если я был просканирован, вы узнаете, что я говорил правду. Если сканирование было неполным, я, конечно, добровольно подвергнусь ему снова, настолько глубоко, насколько это будет необходимо.

– Я не знаю, что вы говорите правду. Я не телепат. Я могу судить только по фактам, имеющимся в наличии, и показаниям.

Эл почувствовал волну шока от оскорбления, исходящую от других участников разбирательства, и внезапно он понял.

Директор ненавидел телепатов. Он не доверял им. И возможно – по некоей неизвестной причине – он ненавидел Эла Бестера в особенности. Эта мысль была не только его, она витала в комнате, и Эл понял, что кто-то из участников заседания, или же они все, посылали ему сигнал. "Мы против него. Ты – наш. Будь осторожен".

Позади него кто-то откашлялся.

– Директор, м-р Бестер с риском для здоровья пытался задержать Нильссона и Бразг. То, что он был подстрелен Нильссоном, абсолютно ясно. Мне непонятна уместность такой направленности… – он помедлил и закончил с легким оттенком сарказма, – …дознания.

Эл не оборачивался, но он узнал голос и почувствовал себя как тонущий, ощутивший вдруг твердое дно под ногами. Сандовал Бей.

Директор перевел глаза-льдышки за спину Эла.

– Вы защищаете его, д-р Бей?

– Разумеется. Он импульсивен. Ему всего пятнадцать. Ни одно из этих качеств, как я перепроверил, не рассматривается как преступное. Неправомерное, да. Наказуемое, да. Преступное – нет.

– Неужели? Очень хорошо, д-р Бей. Вы полагаете, он должен быть наказан – накажите его. Я отдаю его в ваше распоряжение и возлагаю на вас ответственность за любые будущие проступки м-ра Бестера.

– Отлично, директор.

– Я не нуждаюсь в вашем одобрении, – директор возвел уничтожающий взгляд на Эла. – В будущем, м-р Бестер, настоятельно рекомендую вам помнить ваше место. Вы студент, а не пси-коп. Корпус не может мириться даже с намеком на нелояльность. Я ясно выразился?

– Совершенно ясно, сэр.

– Заседание закрыто.

В холле Эл прикрыл глаза и почувствовал дрожь, хотя и слабую. Он не был уверен, что должен, но расхаживал некоторое время под дверью, пока Бей не вышел и не кивнул ему.

– Д-р Бей…

– Идемте со мной, м-р Бестер.

Они вышли под свет утра. Бей указал на лужайку, и они направились через нее.

– Я только хотел поблагодарить вас, сэр.

Голова Бея склонилась в кивке.

– Не благодарите меня пока, м-р Бестер. Вопреки сказанному мною директору, ваше поведение было непростительным. Ваши необдуманные действия повлекли смерть пси-копа и другого телепата. Мне следовало позволить директору разобраться с вами.

– Почему вы не сделали этого, сэр?

– Потому что, м-р Бестер, директор – простец. Потому что у него нет чувства справедливости. Будьте уверены – у меня оно есть.

### Глава 7

Почти с ненавистью Эл наблюдал за подходящими через парадную площадку детьми. Их вел учитель Хьюа, но Бестер знал, что это не даст ему права ни на какое милосердие. Нет, он хорошо помнил эти экскурсии, когда сам был в классе Хьюа.

"Если я проживу достаточно долго", вдруг пришло ему на ум, "увижу ли я каждую ситуацию с каждой точки зрения? Я был ребенком, теперь я истукан. Стану ли я однажды учителем?"

Мысли его раздражали. Но чем ему было еще заняться, кроме как думать и терпеть унижение?

Да, дети разглядывали его, но вели себя лишь озадаченно. Значит, это их первая экскурсия к "дежурному истукану".

– Это настоящий человек, – заметила одна из детей. – Он вовсе не истукан. – Это была веснушчатая девчонка с грязными светлыми волосами. Ее именной ярлычок представлял ее как "Вики".

– Э, ага, – согласился мальчик.

Вики уперла руки в бока.

– Чего это он не двигается? Чего это он тут стоит, будто Хватун? Чего это, учитель Хьюа?

– Спроси у него, – сказал учитель Хьюа.

Вики взглянула на Эла.

– Почему ты стоишь тут, м-р Истукан?

Эл облизал губы, желая, чтобы сейчас настал один из его пятиминутных перерывов, и он мог бы пойти попить воды.

– Меня зовут Альфред Бестер. Я стою здесь из-за гордыни. В своей гордыне я вообразил, что не нуждаюсь в опоре на мудрость старших. Я действовал, не считаясь с Корпусом. Я стою здесь как предупреждение против господства гордыни. Корпус – мать, Корпус – отец.

Он остановился. Это были единственные слова, которые ему было позволено говорить кому-либо.

– Ух ты, – сказала Вики. – Сколько ему тут еще стоять? Сколько вам тут еще стоять, м-р Альфред Бестер?

Ему не разрешалось отвечать на это, да он и не знал ответа. Начинался его третий день, и д-р Бей не проинформировал его, как долго это будет продолжаться.

– Эй! – сказала Вики. – Сколько вам тут еще вот так стоять?

Он остался бесстрастным. Так ему было лучше. Вики надула губы.

– Смотрите на него, и хорошенько затвердите этот урок, – посоветовал учитель Хьюа. – Теперь, если вам нечего больше сказать, идемте.

Они было тронулись. Эл только позволил себе глубоко вздохнуть и чуть-чуть расслабиться, как Вики обернулась с решительным видом.

– Почему ты должен стоять здесь как истукан? – спросила она.

Проклятье.

– Меня зовут Альфред Бестер. Я стою здесь из-за гордыни. В своей гордыне я вообразил, что не нуждаюсь в опоре на мудрость старших. Я действовал, не считаясь с Корпусом. Я стою здесь как предупреждение против господства гордыни. Корпус – мать, Корпус – отец.

Другие дети остановились, и некоторые выглядели растерянными. Но на лице Вики оставалось радостно-злорадное торжество.

– Дошло до вас? – сказала она. – Он должен отвечать на этот вопрос.

– Почему ты стоишь здесь? – спросил темноглазый мальчик, судя по ярлычку, Тали.

Эл повторил свою речь. Тут они все начали спрашивать его, один за другим, наперебой, так что ему пришлось частить. И они над ним смеялись, маленькие тупицы, и все спрашивали, и затевали дразнилки вокруг него.

У нормальных детей этого возраста краткое время внимания. Не тогда, однако, когда они получают шанс помучить – особенно старшего.

Но если это худшее, что он видел сегодня, то ему повезло.

В конце концов учитель Хьюа прервал веселье, хотя Эл подозревал, что тот не был обязан. Когда они исчезли из виду, он почувствовал легчайшее прикосновение старика. "Держись, Альфред. Ты можешь пострадать за чрезмерную гордыню, но кое-кто из нас гордится тобой".

Это дало ему ощущение собственной высоты.

Недолгое приятное ощущение исчезло в обеденное время, когда студенты академии изощрялись над ним. Он думал, что за три дня привык к их "шпилькам". Обряжать его во что-нибудь – их это, кажется, всякий раз забавляло. Сегодня это был костюм лепрекона – зеленая шапка, короткий керри-камзол, дудка, которую ему сунули в зубы. Они еще и ели прямо перед ним, сперва пронося еду под его носом, и затем передавая, какой у нее замечательный вкус. Он это не блокировал; он все время блокировал в первый день, и заплатил за это целой ночью и следующим днем бурной головной боли.

Они закончили свой обед, и одна из них – девушка лет примерно шестнадцати – встала и шагнула к нему.

– Взгляните, что мы имеем, друзья мои, – сказала она. Ее гласные были безупречно чисты, он не мог определить акцент. Она была красива, с волосами и кожей почти одинакового оттенка с коричными янтарными глазами. Он ее уже замечал. Она подошла ближе, разглядывая его.

– Прочти нам проповедь, м-р Первое Звено. Расскажи, какой ты великий, что ты сердце и душа Корпуса, и все, что мы, бедолаги поздние, делаем, – это просто догонялки.

Она подождала секунду-другую.

– Проповеди не будет, а? Но ты выглядишь, как живая проповедь: челюсть вперед, настоящий портрет проповедника. Корпус – мама, малыш, а ты разве не маменькин сынок? Беги к маме, малыш, и она расскажет тебе, как ты велик, силен и прекрасен, как она гордится тобой – после того как она поставит тебя здесь на несколько недель, – она внезапно вспрыгнула на постамент рядом с ним.

– Мое имя Альфред Бестер! – крикнула она. – Я здесь, наверху, потому что я такой мелкий, тощий, самодовольный мальчишка, потому что я думал, будто всем покажусь большим храбрым пси-копом! Я думал, они так впечатлятся, а они вот, глядите, что мне сделали! И теперь я вижу, что я и впрямь мелкий, тощий, самодовольный мальчишка!

Ее товарищи загудели и зааплодировали, и она сделала маленький реверанс. Его тело гудело как звучащий камертон, так он был зол. Это был вкус

гнева, какого он никогда прежде не чувствовал, дикого, фантастического. Он видел себя бьющим девушку по лицу, снова и снова, пока ее самодовольная улыбка не пропадет, пока она не признает, что ошибалась, пока она не поймет – он лучше нее. Что ей следует превозносить его.

Подошла другая группа. Он уже мог сказать, что они возбуждены ее выходкой, собираются произнести свои собственные громкие речи от его имени.

Врежь ей. Она заслужила. Пусть они убедятся.

Он создал послание интенсивной боли, адресовал его в спину отошедшей девушке и приготовился послать.

"Не смей".

Его гнев застыл от прикосновения, но не замерз.

"Не. Смей". Это был Бей, который сканировал его, который – вопреки своим заявлениям – ничего не смыслил в правосудии, но все – в пытках Альфреда Бестера.

Но он повременил с атакой. Он спрятал гнев в клетках своей плоти. Он сможет достаточно легко вытолкнуть его наружу позднее. Он всем покажет, включая Бея. Они все будут раскаиваться, что так с ним обошлись.

Так что он остался на месте и стерпел.

В восемь часов окончилось его истуканское дежурство, но не его наказание. Он возвратился – не в свою комнату, а в особую камеру, всю белую. Ему не разрешались ни книги, ни фильмы, ничего. Он не мог учиться и ему нечем было развлечься.

Не учиться было плохо. Экзамены были не за горами, а так было недолго и отстать. Он не мог сейчас позволить себе провалиться – когда до Высшей Академии рукой подать.

Он знал одно: обычно тем, кто нес наказание истуканом, позволялось в конце концов учиться, когда их срок истекал. Условия Бея были более чем необыкновенны. Хочет ли он провала Эла? Возможно.

Впервые он задумался о немыслимом – что он может в итоге стать коммерческим или судебным телепатом. В судах, где ему придется лизать башмаки пси-копам, приводящим туда преступников…

Эта мысль была непереносима. Он судорожно вскочил, злой, встревоженный. Он проделал серию ударов, выпадов, блоков и ката. Он бежал на месте, чтобы размять затекшие ноги. Он снова принялся бить и пинать и внезапно обнаружил себя дубасящим стену, пачкая ее красными пятнами с костяшек своих кулаков. Он попятился, тяжело дыша.

Он бросился на постель и закрыл глаза, пытаясь успокоить себя "чтением" Женевы.

Женева была его предметом изучения с тех пор, как началось наказание. Заинтригованный тем, что заметил в Париже, он посвящал большую часть времени своего истуканства – и здесь, в одиночестве, в этой комнате – дистанционному изучению фонового шума, который он всегда считал само собой разумеющимся, проникновению в нюансы.

Это были смутные, импрессионистские завитки. Временами они казались почти упорядоченными, но в тот момент, когда он полагал, что уловил систему, она исчезала. Не таковы ли облака, всегда изменчивые, легко и случайно принимающие формы, кажущиеся знакомыми?

Настоящая разница была между ночью и днем, так как ночью большинство людей спали, а дневной шум становился живым, менее связным. Это было – он терялся в поисках аналогии, которая объяснила бы это ему самому.

Она появилась неслышно и внезапно. Он увидел картину, уличную сценку, женщину в больших юбках. Его позиция по отношению к картине приближалась к полотну, летя волшебным образом. То, что было ясными изображениями, потеряло резкость, растворилось… Затем, по мере того как он оказывался ближе и ближе, полотно разложилось на множество мелких точек разных цветов.

"Да. Похоже", ответил он самому себе. "Ночью картина становится точками. Только каждая такая точка – тоже картина…"

Образ – и мысленное прикосновение, принесшее его – исчезли. Он понял, однако, что это был Бей. Новая попытка помириться, новый трюк.

"Вы не имеете права меня сканировать. Это против правил и незаконно".

Нет ответа. Могло и показаться.

На следующий день ему вымазали ореховым маслом волосы, привлекая голубей. Он пытался стоять смирно, весь обсиженный ими, а они гадили на него. Он обнаружил, что голубиные мозги слишком малы и глупы, чтобы по-настоящему испугаться пси-способностей. Они вспархивали, но все время возвращались.

Это запомнят навсегда. Когда он станет пси-копом – если такому посмешищу вообще позволят стать пси-копом – с двадцатилетним стажем, у него за спиной все еще будут указывать пальцем и ржать, вспоминая его всего в птицах, их помете и ореховом масле. Как он вообще сможет успешно работать? Бей разрушил его будущее.

В восемь он не пошел в свою камеру. Вместо этого он бросился бежать, упал, потому что его ноги от целого дня стояния одеревенели и подворачивались, но снова поднялся. Как раз начинался дождь, холодная октябрьская морось, затянувшая горы, быстро перешла в ливень. Он чувствовал, будто на его коже она становилась паром, таким горячечным казался его гнев.

Он знал, где находится кабинет Бея. Он нашел его и забарабанил в дверь. Его ярость сделала его великаном, но он начал терять в росте, когда дверь в конце концов отворилась.

Сандовал Бей кротко посмотрел на него.

– М-р Бестер, полагаю, вам теперь следует быть в вашей комнате. Охрана станет недоумевать, где вы есть.

– Зачем вы так со мной поступаете? Зачем? Директор не поступил бы хуже.

Глаза Бея сузились, и он вдруг хохотнул.

– М-р Бестер, – сказал он, – в некоторых отношениях вы прискорбно наивны.

– Сэр, как мне теперь – я имею в виду, если меня совсем не будут уважать, как я смогу…

– Войдите, м-р Бестер, я не хочу, чтобы вас заметили стоящим в холле.

Эл перешагнул порог, и Бей захлопнул за ним дверь. В одно мгновение все предстало в ином свете. Он вдруг увидел себя, мокрого, испачканного пометом, стоящим в кабинете одного из самых могущественных людей в Пси-Корпусе.

– Итак, м-р Бестер. Вы обманули доверие Корпуса. Вы подвергнуты, если рассудить здраво, мягкому наказанию. На что вы жалуетесь?

– Я жалуюсь на то… на то… почему мое наказание должно быть таким… таким…

– Публичным?

Эл вздрогнул и замер на мгновение.

– Сэр, я думал, вы мне друг.

Странное выражение прошло по лицу Бея.

– Эл, – тихо сказал он, – я и есть твой друг. Я пытаюсь спасти твою жизнь.

– Сэр?

– М-р Бестер, я произвел много сканирований мертвых и умиравших. Более того, в свое время я сталкивался со сценой смерти много раз, наступая костлявой на пятки, что мог прямо-таки чуять след умирающей личности, эхо ее последних мыслей. Когда я приходил к телу кого-то, кто перерезал себе вены, глотал горстями таблетки, повесился – когда я посещал самоубийц, м-р Бестер, знаете, какую мысль я находил чаще всего, висящую в воздухе, зримо сияющую передо мной?

– Нет, сэр.

– "Теперь-то они увидят. Теперь-то они увидят", – он помедлил и остановил свой лучистый взгляд на Эле. – Знакомо звучит, м-р Бестер? Наверняка.

– Сэр, я никогда не помышлял…

– Суицид – это форма сознания, м-р Бестер, а не акт. Это обманчивое, презренное состояние.

Эла начало знобить. Он задрожал. Он осознал, что его погоня за Бразг и Нильссоном могла выглядеть как попытка…

– Сэр, я понимаю, что допустил ошибку, но…

– Речь идет не об одной ошибке, м-р Бестер. Речь идет о вашей жизни. Я наблюдал за вами.

– Сэр?

– Вы экстраординарный студент. Даже слишком, на самом деле. В семи из последних десяти тренировочных заданий вы вышли за пределы безопасного.

– Я стремлюсь к мастерству, сэр.

– Зачем?

– Затем, что Корпуса достойны только лучшие.

– Корпуса достойны кадеты, которые живут в плату за свое обучение, которые не заканчивают мертвыми или хнычущими идиотами в больничной палате. Туда-то вы и направились, м-р Бестер. У вас нет друзей. Вы бегаете, практикуетесь в боевых искусствах, вы бесконтрольно тренируетесь в ваше "свободное" время. Вечный одиночка. И вот так вы прожили, насколько я могу сказать, всю вашу короткую жизнь.

– Я вообще-то не очень хорошо уживаюсь с другими, сэр.

– Вот именно. В этом-то и проблема. М-р Бестер, у пси-копа труднейшая работа на свете. Он должен охотиться на своих собственных соплеменников, а они ненавидят его за это, потому что не понимают. Нормалы, которые извлекают выгоду из его работы, не понимают его тоже, конечно – в лучшем случае допускают его, представляют его как некий вид вонючего животного, годного лишь на то, чтобы избавлять их от более зловонных. В худшем случае, они боятся и сторонятся его.

М-р Бестер, никто не силен достаточно, чтобы справиться с этим в одиночку, и особенно не тот, кто помышляет о суициде. "Я им покажу!" Кому покажете, м-р Бестер? Единственные люди, кто может любить вас, поддерживать на пути через все это, удержать вас в здравом уме, позволить вам почувствовать, что вы чего-то достигли, единственные – ваши братья и сестры по Корпусу. Вы нуждаетесь в них, м-р Бестер, еще сильнее, чем в способности блокировать и сканировать. Каковы были ваши ощущения на следствии, когда за спиной вдруг оказался я и поддержал вас? Когда члены суда тайно подбодрили вас?

– Это было хорошее чувство, сэр. – "Но не такое хорошее, как раздолбать полицейского в поезде совершенно самостоятельно", добавил он с молчаливым вызовом.

– Это придало вам смелости, заставило почувствовать, что вы можете снести все?

– Кажется, так, сэр.

– Вам кажется. Сядьте, м-р Бестер, – Бей указал на обитое кожей кресло. – Сядьте. Сырость ему не повредит. Вы любите Корпус, но этого недостаточно. Вам следует любить людей в Корпусе, а им – любить вас. Вам следует любить Беглецов, за которыми охотитесь. Вам следует любить мир, в котором вы живете, м-р Бестер. Вам следует расширить свои увлечения. Вы должны открыть искусство, музыку и поэзию, которые волнуют душу так же, как долг. Служба сама по себе утомительнее, чем вы думаете, м-р Бестер. Это может вас подвести. Это почти подвело вас перед лицом суда, – он помедлил. – Вы понимаете? Вы понимаете что-нибудь из этого?

– Я не уверен, сэр.

– Вы с претензиями, м-р Бестер. Хотите показать, что вы лучший, в смутной надежде, что кому-нибудь понравитесь – или кто-то пожалеет, что не уделял вам больше внимания раньше. Это логика, опровергающая сама себя, гарантирующая, что желамое постоянно будет ускользать от вас. Вы знаете, чего в действительности хотите, м-р Бестер?

– Я хочу стать хорошим пси-копом.

Пощечина последовала так быстро, будто рука Бея прямо-таки материализовалась на лице Эла. Удар потряс его до глубины души.

– Это за ложь, – отрезал Бей. Его лицо сильно потемнело. – Вы смеете судить, как становятся хорошим пси-копом? Да? Вы не знаете ничего. Пси-коп, погибший из-за вас, был хороший пси-коп. Я тренировал его. У него были друзья, люди, которые его любили. Он оплакан. Кто-нибудь станет оплакивать вас, м-р Бестер?

– Не думаю, сэр, – сказал он со вспыхнувшим лицом. – Мне вообще-то… – он осекся.

– Вы собирались сказать, что вам наплевать, не так ли? Но ведь это неправда?

– Сэр, не… – у него перехватило дыхание. Последние несколько дней вдруг, казалось, навалились на него грудой камней, но и поверх них громоздилась целая гора.

– Как прогулялся с Первым Звеном, Эл?

– Я думал – они взяли меня с собой только потому,… – да что с ним такое?

– Потому что я велел им, на самом деле. Но ты ведь надеялся? Надеялся оказаться своим?

– Я никогда не был своим, сэр. Я всегда принадлежал только Корпусу. Я не понимаю, за что вы на меня так сердитесь. Я не понимаю, почему директор говорил все те вещи, назвал меня предателем, потому что я люблю Корпус. Я не понимаю ВООБЩЕ НИЧЕГО! – он уже кричал, и горячие, соленые слезы хлынули по его лицу. Казалось, будто кости у него в груди таяли и струились из глаз.

Бей посмотрел на него, потом вздохнул. Он положил руку на плечо Эла и сжал.

Элу этого не хотелось. Чувство было глупое и неловкое и трусливое, но этот простой человеческий жест взломал запруды в его глазах, и, хотя он все еще не понимал, почему, он расплакался безудержно, скрипя зубами. Он не припоминал, кто еще прикасался к нему с добротой и заботой за долгое, долгое время. Это ужасно больно. Он не может довериться этому, разве Бей не понимает? Доверять было глупо, глупее, чем нуждаться. Бей просто был иной разновидностью Смехуна, тоньше. Его лицо было его маской.

Но его слезы этого не знали, и он плакал, казалось, долго-долго. Старший не двигался, просто держа руку на его плече, не притягивая его ближе и не отталкивая прочь.

– Не беспокойся, – сказал ему Бей. – Не беспокойся. Все будет хорошо. Теперь иди в свою комнату. Я представлю все так, будто вызывал тебя, чтобы сделать замечание. Иди.

Вернувшись в комнату, Эл больше не знал, что чувствует. Ему казалось, будто сквозь него промчался водоворот, несший совсем незнакомые воды.

Он улегся на спину и снова попытался созерцать Женеву.

И пришло прикосновение, легкое, словно перышко. Он знал, что в одной из стен, должно быть, имеется замаскированное окно. До сих пор это заставляло его чувствовать себя рыбой в аквариуме, но теперь это вдруг стало странно приятным.

"Ты интересовался насчет иной точки зрения", сказал голос.

"Д-р Бей?"

"Да".

"Сэр, что…"

"Когда приходили дети, ты интересовался, увидишь ли однажды ту же ситуацию со всех точек зрения".

"Да, сэр".

"Был повод для таких размышлений?"

"Да, сэр".

"Какой?"

"Я не уверен, сэр. Я все еще думаю об этом", на самом деле он не думал. Мысль пришла и ушла. Бей, вероятно, понял это, и он вдруг пожалел, что соврал.

"Хорошо. Я хотел бы, чтобы ты кое-что посмотрел".

Внезапно часть стены ожила. Она замерцала бессмысленными тенями серого и черного, с пятнами белых искр, проносящихся как кометы. Затем появились изображения, такие же черно-белые, как пиротехника вначале. Полуразрушенное здание – древняя Япония, может быть, и люди, разговаривающие. Появилось название, на английском и японском.

РАСЕМОН

Утомленно моргая, Эл сел на своей узкой койке и принялся смотреть.

Он думал о фильме весь следующий день. Исходные данные были на самом деле очень прости: изнасилование и убийство, увиденные с четырех точек зрения – бандита, женщины, ее мужа и дровосека. Все они сходились на нескольких фактах – но в конечном счете все истории были очень различны, каждая менялась для представления рассказчика в наилучшем свете. Как оказалось, даже жертва убийства – муж – не был надежным свидетелем, когда его дух был вызван из могилы. Только дровосек – который казался только наблюдателем – имел нечто близкое к объективному взгляду.

И все же персонажи фильма сомневались даже в его версии истории, оставляя Эла при печальном открытии, что он никогда не сможет узнать наверняка правду о том, что же произошло.

Будь там телепат, чтобы просканировать каждого, помогло бы это? Может, и нет, потому что персонажи, казалось, убедили себя, что все реально произошло так, как они сказали. В лучшем случае, расследовать дело оказалось бы очень трудно. И телепат мог оказаться, как дровосек, якобы объективным наблюдателем, которым не был. Не мог быть.

Очевидно, на некоем уровне реальности, существовал единственный порядок действительно произошедших событий.

Но наблюдатель не мог быть объективным.

Он определенно не мог, стоящий с глупым видом, униженный и злой. Он мог видеть историю лишь со своей собственной точки зрения, точки зрения жертвы.

В "Расемоне" самой сомнительной оказалась в итоге недоказуемая история жертвы.

Итак, поскольку ничего лучше сделать он не мог, а смотреть глазами жертвы сил тоже больше не было, он пытался вообразить себя с точки зрения своих мучителей. По сути дела, это было легко. Он нашел, что может понять детей – в конце концов, он однажды стоял на их месте – и он обнаружил с некоторым изумлением, что от этого большая часть его гнева на них улетучивается.

Старшие студенты – другое дело. На их месте он не бывал. Когда он стал старше, он просто игнорировал "истуканов" на плацу. Они ему были неинтересны. Тем труднее было ему вообразить, какой толк студенту академии, у которого есть занятия и получше, упражняться в насмешках над беспомощным соучеником.

Конечно, ему не приходилось пользоваться одним лишь воображением. Он по крупицам собирал их поверхностные мысли, мысли их друзей. Маленькие картинки Расемона просеивались и по кусочкам составляли биографии.

Поначалу было трудно, потому что он сопротивлялся пониманию – он, скорее, презирал бы их – но, познав раз несомненно простую истину, он быстро проникся ее духом.

Фатима Кристобан, например, та, что насмехалась над ним так жестоко третьего дня, была "поздней" и не проявляла свое пси до тринадцати лет. Выросши как нормал, она скучала по миру обычных людей, ей было неуютно в академии и глубоко противны все, кто рос в звеньях, особенно в Первом.

Однажды Бретт и другие проходили мимо и помахали ему. Фатима была тут – как раз мазала его губной помадой – и заметила их. Ее сжатые губы идеально соответствовали внезапному всплеску гнева в ее мыслях.

Нет, не только его ненавидела Фатима.

Джеффер Повиллес. Он хотел бы иметь мужество сделать то, что сделал Эл. С другой стороны, он знал, что у него кишка тонка, и если он не может, то не имеет права на существование тот, кому удалось.

Джири Белден. Ему нравилась беспомощность. Это уменьшало его собственное ощущение беспомощности.

Простая истина заключалась в том, что в дураках оставались они. Все, что они проделывали, каждое оскорбление, было просто новой деталью в мозаике Эла, новым инструментом, которым он мог их анализировать.

Однажды проанализированное, ничто не могло оставаться столь же угрожающим. Они стали для него жертвами; но не от его руки, а от их же собственных. Он обладал силой познать их, и это, определенно, была огромнейшая сила.

Вечером уроки Бея продолжились. Это не были уроки, какие он получал раньше. Бей преподносил их в виде фильма, или притчи, или поэмы, или картины. Многозначительность выбора часто ускользала от Эла на день или больше. Но в итоге каждый кусочек был как кривое зеркало, отражающее какую-то его собственную мысль, мысль, влекущую выводы, к которым он бы никогда не пришел самостоятельно и с которыми иногда не был согласен. Он спорил с Джойсом, Ницше, Хайнлайном, Вольтером, де Картом, Блейком. Бей определенно питал любовь к великим мыслителям прошлого. Он и с Беем спорил тоже.

Это был причудливый способ учиться. Он наполнял его странным волнением. Он также начал понимать, как применить это. Кое-какие вещи, которые он уже изучил, стали приобретать определенную осмысленность.

На десятый день своего наказания он увидел приближающуюся к нему девушку, ее темные, коротко стриженые волосы, подпрыгивающие в такт ее стремительным шагам. С виду она, должно быть, была его лет. Она была красивой, но не совсем в общепринятом роде – у нее был большой рот, ее глаза чернели при ярком солнце. Он стал прикидывать ее биографию, и тут понял, что на самом деле она вовсе не направлялась к нему, а лишь шла своей дорогой.

А это было плохо. Он собирался разобраться в ней. Может быть – он усилил контроль, касаясь ее поверхностных мыслей, по-настоящему не сканируя. Она казалась глубоко задумавшейся, и, вероятно, не заметит очень легкого…

Она встала, скорее резко, и ее взгляд стрельнул в него. Блоки все закрыли. Она задумчиво покачала головой.

Ну, ее внимание он во всяком случае привлек. Он ощутил, что краснеет от смущения и посетовал, что не может контролировать свое тело так, как контролирует сознание. Она подошла к нему почти прогуливаясь.

Теперь она что-то затевала, или хотела, чтобы он так подумал. Она была стройная, с длинными руками цвета меди. Ее взгляд был настойчиво прикован к нему. Он мимолетно подумал о кобре, подползающей к добыче. Ее губы слегка дрогнули. Он попытался поставить себя на ее место, увидеть сцену ее глазами, но не преуспел.

Она вступила к нему на постамент, наклонила голову в одну сторону, в другую, и тут он заметил, что они одного роста. Теперь он мог почувствовать ее запах, с ароматом какого-то цветка.

Она поцеловала его в губы. Дважды. Во второй раз она взяла его нижнюю губу в свои и растянула ее, так что чувственный контакт продлился. Его колени тут же подогнулись. Ее глаза опасно сверкнули, и затем она резко засмеялась. Она пошла прочь, все еще смеясь. Ему потребовалась вся до последней капли сила воли, чтобы не обернуться и не последовать за ней.

Биография? Его сознание было пусто. Об этой девушке он не знал ни черта, кроме – в ней был огонь, горение, едва прикрытое кожей.

Знать бы больше.

Но она не показалась на другой день, и в следующие четыре. Но показался Бей, на четырнадцатый день. Он перешел лужайку, заговорщически улыбнулся и сказал:

– Ваше время вышло, м-р Бестер. Можете оживать.

– Спасибо, сэр, – он неловко помялся. – Сэр?

– Да?

– Спасибо за все.

– Всегда пожалуйста, м-р Бестер. В добрый час, – он заложил руки за спину и направился прочь.

– Сэр? – снова сказал Эл.

– Да, м-р Бестер?

– Я бы хотел узнать – могли бы мы – э… иногда поговорить? Друг с другом?

– Конечно, м-р Бестер. Почему бы нам не встретиться в моем офисе завтра, часов в шесть?

– Спасибо, сэр.

– Идите, м-р Бестер. Вам следует нагнать кое-что. Четырнадцать дней определенно задержали вас, а до экзаменов всего месяц.

– Я буду стараться, сэр.

– Уверен, что так. До завтра.

### Глава 8

Эл предвкушал свои встречи с Сандовалом Беем. Он никогда не знал, что собирается сказать старший, но это почти всегда было что-то интересное, открывающее перспективы, о которых он и не помышлял. Мысли Бея обладали массой, инерцией – они были телами в движении. Иногда они входили в мозг Эла пулевыми очередями, иногда крадущимися ворами, но они всегда, казалось, приходились к месту.

Ему нравился кабинет Бея, с его ароматом кофе и сигарного дыма, стеллажи забитые книгами – некоторые с потрескавшимися корешками, некоторые такие новые, что он еще мог почуять запах типографии. Ему нравилась гравюра Гогена с ее большеглазыми волами и дремучими джунглями. Ему нравилось тонкое барочное взаимодействие Баха или Телемана, которое подчеркивало большинство из бесед, или – время от времени – неожиданные дни, когда вместо этого был Вагнер или – в исключительном случае – бурные диссонансы Стравинского.

– Это вызвало беспорядки, когда впервые было исполнено в Париже, знаешь ли, – пробормотал Бей в тот день. Он был немного странен, подавлен – и притом как-то более взвинчен, чем обычно. Позже Эл обнаружил, что Бей был вынужден убить Беглеца в то утро.

Он любопытствовал насчет Бея – он желал знать все о нем, но принимал вещи по мере их выявления, смакуя мелкие детали и крупные черты по мере составления целостного портрета.

Он не заглядывал в официальное досье Бея и даже не искал публикаций о нем. Большая часть жизни Эла проносилась как свист ветра, в сумасшедших усилиях победить в том состязании или пройти этот тест, но его время с Беем было "глазом бури", местом долгой, глубокой передышки. Он не хотел портить этого рассматриванием Бея с другой стороны.

Что он знал наверное – это то, что Сандовал Бей был важной персоной. Он понимал это по тому, что его кабинет был в административном здании, по тому, что даже высшие чины считались с ним, потому что он возражал директору и все еще не потерял работу. Он когда-то был кадровым офицером в Метапол – возможно, ее шефом – но всего через два года оставил этот пост, чтобы стать начальником отделения в Женеве. Он был инструктором в Высшей Академии, преподавал высшую криминологию.

Как начальник отделения, он все еще иногда надевал форму Метапол – для определенных внутренних целей, но также когда член Корпуса подавался в Беглецы. Потому-то его и вызвал в случае с Элом. Обычно он лишь руководил операциями, и редко когда действительно участвовал в них лично. Эл чувствовал, что ему повезло воспользоваться столь необычным случаем.

Отец Бея был турком, деревенщиной, бедняком, который вырос до важного политика. Его мать была британским послом в Турции, и они жили там, пока ему не исполнилось шесть лет, когда его отец был убит политическим диссидентом. После этого Бей рос в Лондоне и проводил долгое лето с дедом, жившим близ Мадрида. Он вступил в Пси-Корпус подростком – Эл не был вполне осведомлен, когда и при каких обстоятельствах. Он был вдовцом, и это была тема, которой он старательно избегал.

Сегодня был день Вагнера, увертюра к "Тристану и Изольде". Бодрая медь восклицала на фоне низких грозовых раскатов струнных, когда Эл подошел к двери. Он постучал по тяжелой древесине, гадая, о чем они станут беседовать. Он как раз читал "Левиафана" Гоббса и хотел поговорить о нем, но Бей, скорее всего, снова его удивит.

Так и случилось.

– Доброе утро, м-р Бестер. Чем собираетесь занять остаток дня?

– Я… – ему нужно было готовиться к важному тесту, но Бей был облачен в черный наряд пси-копа и улыбался загадочно. – У меня нет срочных дел, сэр.

– Хорошо, хорошо. Не хотели бы вы составить мне компанию на охоте? Поглядеть, как это следует делать?

– С великим удовольствием, д-р Бей.

– Полагаю, это возможно.

– Мы отправляемся немедленно?

– Как только будем готовы, – он протянул Элу фотографию. – Это беглянка.

Эл взял снимок и слегка вздрогнул. Это была Фатима Кристобан.

– Ты ее знаешь?

– Отчасти. Она обычно приходила и надоедала мне, когда я был дежурным истуканом. Мазала помадой и тому подобное.

– Но вы не друзья.

– Нет.

Бей кивнул.

– Хорошо. Я оставлю тебя готовиться.

Эл взглянул на него, несколько испуганный.

– Сэр? Как мне это делать? Нас этому не учили.

– Учили. Фактически, я тебя учил. Можешь воспользоваться моим кабинетом. Я буду снаружи, когда закончишь.

Эл поглядел ему вслед, несколько ошеломленный, затем снова посмотрел на изжелта-коричневую Фатиму Кристобан. Он вспомнил ее самодовольное глумление и глубокую неуверенность, которую оно прикрывало.

"Почему?" молча спросил он у портрета. "Почему ты предала Корпус? Он дал тебе всё".

Но Эл знал часть ответа. После всего, он мысленно составил представление о ее биографии. Он пытался вызвать ее телепатический автограф, связывая его с фото. Он пытался вообразить ее высказывающей гнев и страх, которые она чувствовала, ее беззащитность перед Корпусом.

Это ли имел в виду Бей как подготовку? Попытаться вспомнить "запах" Кристобан, чтобы лучше выследить ее?

Каким-то образом, думал он, Бей хотел от него чего-то большего, чем это. Он глубже сконцентрировался на фото, пожелав себе понять Фатиму Кристобан, стать способным предвидеть ее действия. Охотник становится дичью.

Через несколько минут Эл расстроенно закрыл глаза, зная, что Бей за дверью, зная, что еще не сделал ничего, чему, как ожидал старший, он должен был уже научиться. Кристобан оставалась фотографией.

"Ты должен любить тех, за кем охотишься", сказал однажды Бей. И это напомнило кое-что еще, кое-что давнее. Когда он играл в ловцов и Беглецов с Бреттом и остальными. Бретт тогда настаивал, что Беглецы могут действовать только определенными способами, потому что они глупы или злобны…

Но дело было не в этом. По детским понятиям, у Беглецов не было мотива: точка зрения всегда была как у копа, даже когда ты играл Беглеца. Ты никогда по-настоящему не становился на место Беглеца. Поэтому-то в тот день он решил притвориться, будто на самом деле он пси-коп, нежели принять роль нелегала.

"Подумай о Расемоне".

Каким бы безумием это ни казалось, Фатима хотела бежать из Корпуса. Чтобы все это понять, он должен посмотреть не в ее глаза, но ими.

Он медленно осмотрелся в кабинете Бея, и его взгляд остановился наконец на том, что он всегда считал странным – маленьком зеркале в рамке из простого отполированного дерева. Бей соблюдал опрятность во внешнем виде – его усы, в особенности, были всегда элегантны и подстрижены. Но он никогда не видел начальника отделения прихорашивающимся перед этим зеркалом, да и глядящимся в него. Фактически, он не мог представить себе Бея за этим занятием. Бей не был суетным человеком, в этом Эл не сомневался.

Но зеркало тут было, неуместное в загроможденном кабинете ученого, висящее почти как икона. Он ощутил трепет возбуждения.

Знай своего врага. Люби своего врага. Перевоплотись в своего врага.

Он взял фото так, что мог видеть и его, и свое собственное отражение в зеркале. Он вновь вспомнил Фатиму, но в этот раз перенес эти воспоминания и ощущения в свое отражение. Давным-давно он проецировал себя на Бретта, чтобы одурачить других. Теперь он проецировал Фатиму Кристобан на себя. Сосредоточиться. Комната вне поля его зрения начала затуманиваться. Долгую минуту он чувствовал, будто давит на некую упругую, но непроницаемую мембрану, натянутую на какую-то поверхность вселенной, существования которой он прежде и не предполагал – и затем он как бы мягко проскользнул сквозь нее.

Лицо в зеркале больше не было его собственным. Оно принадлежало Фатиме Кристобан.

"Корпус мне не мать и не отец", сказала она дерзко. "У меня есть мать и отец. Я не отправлюсь повидать их, потому что прежде всего меня начнут искать там. Я задыхаюсь здесь, я загнана. Мне хочется неба просторней. Я хочу, чтобы все стало так, как до проявления моего пси. Так и будет".

Он медленно закрыл глаза и позволил сердцу сделать несколько ударов, оставаясь в темноте, прежде чем открыть их снова. Он опять видел себя. Но внутри, у него в голове, он ощущал теперь нечто вроде компаса, с магнитной стрелкой, всегда поворачивающейся на север.

И севером была – Фатима Кристобан.

Глубоко вздохнув, Эл покинул кабинет. Бея, курившего длинную сигару, он застал возле здания.

– Я готов, – сказал Эл.

Бей окинул его взглядом сквозь маслянистые завитки дыма.

– Да, готов, – сказал он одобрительно.

* * *

Земля внизу пленила Эла. Он до сих пор никогда не летал. Вертолет не производил почти ни звука, и казалось, будто они парят метрах в пятидесяти над деревьями. Как летают во сне.

– Мы проследили ее до Амстердама, – объяснил Бей, – она использовала поддельные документы – неплохая работа, но недостаточно хорошая, чтобы мы не засекли через несколько часов.

– Не думаю… – Эл осекся, не желая перебивать.

– М-р Бестер?

– Не думаю, чтобы она сумела подделать документы.

– На чем вы основываетесь, м-р Бестер?

– Я могу ошибаться. Это всего лишь мое впечатление от нее.

Бей погладил свою бородку.

– Я склонен согласиться с вами. Вы полагаете, у нее есть связь с сетью подполья?

Эл пожал плечами.

– Сэр, я не так много знаю о подполье.

– Что ж, мы встретимся с другими копами и несколькими охотниками в Амстердаме, на случай, если дело не заладится. Я не предполагаю этого – сопротивление нынче ослабело и лежит на дне. Думаю, она получила документы от умельца в Женеве и надеется найти подпольщиков в Амстердаме. Это город с репутацией именно такого сорта.

Эл кивнул. Теперь они были над сельской местностью, и Элу пришло на ум, что это, вероятно, примерно та же территория, которую он не так давно проехал на поезде. Тогда она казалась какой-то подавляющей; теперь он видел ее, как мог бы видеть ястреб, огромной площадью, заполненной маленькими предметами, подвластными ему.

Это ощущение ему очень понравилось.

– М-р Бестер, я хочу прояснить ваше положение здесь. Вы студент и наблюдатель. Такое не в порядке вещей – обычно я выбираю в спутники лучших студентов из своего класса, или еще кого-то.

– Я польщен, сэр, но можно спросить – почему я?

– Считайте это вознаграждением. Вы порадовали меня за эти последние несколько месяцев. Я думаю, вы прошли долгий путь. Корпусу нужны пси-копы, которые понимают, что они делают, а не… – он умолк и, нахмурившись, покрутил ус, прежде чем продолжить. – Ну, в общем, так. Мне пришлось пойти на определенные ухищрения для этого. Никто не думал, что это очень благоразумно, после вашей последней маленькой экскурсии. Кое-кто будет очень зорко наблюдать за всем этим предприятием. Я хочу, чтобы они поняли: вы теперь уравновешенный юноша, каким я вас представил. Как вы думаете, мы сможем убедить их в этом?

– Да, сэр.

– Хорошо. Я выбрал эту охоту, так как не думаю, что она будет очень опасной, но это не наверняка, так что слушайтесь меня. Если я говорю идти, вы идете. Если говорю сидеть, сидите.

– Понял, сэр.

– Также я думал, что вам может понравиться Амстердам. Вы наслаждались Парижем, не так ли?

– Ну, сэр, я был ранен и почти убит, так что я не уверен, что "наслаждался" – самое удачное слово…

– Ха. Я вас сканировал. Вы были пленены Парижем, да вы и должны были. Амстердам тоже пленит вас. При некоторой удаче мы можем уделить время краткой прогулке. В образовательных целях, разумеется.

– Она была здесь, – сказал Бей, оглядывая грязную комнатенку. – Недавно. Эл тоже чувствовал его, смутный след психики Кристобан. Он был нездешним

в этом узком пространстве, на этой жалкой крошечной постели. Он был – извне, откуда-то из-под открытого неба. Он припомнил ее дело, которое просмотрел еще в вертолете. Она была из Аргентины. Там просторно?

Он отбросил ощущение. С тех самых пор, как он "подготовился" с помощью фотографии, это было будто дух, витающий у него за плечами, то и дело открывающий ему глаза и делающий их чужими. Возможно ли, что он каким-то образом находится теперь в контакте с Беглянкой? Разделяет ее теперешние мысли? Он спросил Бея.

Бей все еще медленно ходил по комнате, будто осматривая в ней каждую молекулу. Он не посмотрел на Эла.

– Не знаю, – ответил он просто. – Телепатия и расстояние – очень странные вещи. Однажды в Поясе пропал монтажник. Мы не могли найти его часами, и когда нашли, то сначала на радаре, а затем в телескоп. Он был в скафандре, дрейфовал в двадцати милях. Ни ответа из его коммуникатора, ничего. Все челноки были в другом месте, но мы знали, что можем снарядить буксир в очень короткий срок – если дело того стоило бы. Они спросили меня, не мог бы я сказать, жив он или мертв. Он был маленькой точкой в небе, но установив прямую видимость, я поймал его. Я просканировал его, и он был жив, хотя без сознания. Оказалось, это была попытка убийства, но это долгая история. За двадцать миль и ясно, как божий день. Я даже узнал, кто его собирался убить, тогда же и там же. Мы арестовали преступника даже раньше, чем буксир доставил потерпевшего.

– С другой стороны, я неспособен вытянуть поверхностные мысли у прячущегося в сортире в десяти шагах от меня, – он помедлил. – Я знаю, обучают на прямой видимости, но я мог бы тебе такое порассказать… – он, наконец, взглянул на Эла. – Все сводится к следующему: мы все еще не знаем точно, как работает телепатия. Иногда мне кажется, что нет ничего более психосоматичного или перцептивного, чем эти способности. А иначе, как я мог сканировать кого-то в двадцати милях от себя, просто видя крошечную серебристую точку?

– Так это возможно, что я установил какую-то связь с ней?

– Я не стал бы на это рассчитывать. Это, более вероятно, смыкание – ваш ум делает сопоставления из некоторых фактов и ощущений. Ваше воспоминание о ее сигнатуре, следы, оставленные ею в этой комнате, детали, известные вам о ней – человеческий разум – странная машина, даже помимо телепатии. Главное, м-р Бестер, в том, что это работает. "Почему" – это всегда хороший вопрос, но в данном случае… – он остановился, улыбаясь. – Вы когда-нибудь смотрели мультфильмы?

– Да. Мне нравился Скороход.

– Хм, Скороход был Беглец, верно? А койот – пси-коп?

– Да, сэр. Скороход был ловок, но в конце он всегда попадался.

– Бывало ли, когда он забегал за край утеса, не ведая об этом? Просто зависал в воздухе, пока не осознавал, что ни на чем не стоит?

– Да, сэр. Тогда он и падал.

– Иногда так и с нашими способностями. Убеди себя, что нечто не должно работать, и когда-нибудь оно не сработает.

– В данном случае, сэр, я бы хотел сказать вам кое-что, чего я реально знать не должен.

– Что такое, м-р Бестер?

– Она где-то в парке или в поле. Где-то на открытом месте.

Бей задумчиво кивнул.

– Так. Интуиция. И вы можете оказаться правы – это может оказаться местом, где она хочет быть. Это совсем не то, что знать ее местонахождение.

– Да, сэр.

– Предположим, она пытается достичь такого места. Я уверяю вас, оно не в Амстердаме. Что ей понадобится, чтобы туда попасть?

– Деньги. Ее собственный счет сейчас невелик, и она должна знать об этом.

– Именно. Теперь допросим управляющего.

Хлоя Листер была жилистой женщиной старше сорока, с волосами как белая кудель. Ее похожий на клюв рот выщелкивал краткие, резкие ответы на их вопросы. Нет, конечно, она не знала, где девушка. Она рассчиталась днем раньше, отбыла и не возвращалась. Да, конечно, она проверила идентификацию, но как раз в тот момент были проблемы с системой. Нет, она не потребовала сканирования сетчатки – у нее и оборудования нет. Молодая? Да, но миллион молодых людей проезжает через Амстердам за каникулы, с чего ей подозревать что-то?

– Если у нее были каникулы, почему она спрашивала вас о работе? – спросил Бей, не поднимая глаз от блокнота.

– Некоторые дети уделяют часть времени… – она замерла, осознав, что это было первое упоминание о работе. Бей смотрел на нее немного лукаво.

– Я знаю закон, – сказала она зло. – Вы не имеете права делать это.

– Делать что? Задавать вам вопросы? Мадам, конечно, я имею право.

– Вы не имеете права читать мои мысли.

– Я этого не делал, – сказал он тихо. – Я догадался, а вам угодно было сглупить. Это, в конечном счете, вторая ваша глупость по отношению к нам, мадам. Одна – когда вы солгали нам, снова – когда вы позволили мне перехитрить вас. Пожалуйста, не делайте больше глупостей. Сейчас, вероятно, имеются причины для сканирования, если я захочу. Я могу получить разрешение менее чем через час. Вас когда-нибудь сканировали, миссис Листер? Уверяю вас, вам это не понравится. Лично я предпочел бы не делать этого – мне кажется, что изнанка вашего сознания мне не понравится, – он оперся на старинное полированное дерево стойки. – Почему просто не сказать мне то, что я хочу знать? Я доищусь, тем или иным путем.

Глаза Листер потускнели, и она потянулась за листком бумаги и карандашом. Она написала имя и адрес.

– Я тут ни при чем, – сказала она тихо. – Я их предупреждала.

Бей посмотрел на бумажку, затем снова на Листер.

– Вы ни при чем? – тихо сказал он. Вытащил телефон и раскрыл его.

– Это Бей, – сказал он. – Мне нужна элитная команда, встречающая меня по следующему адресу, – сказал он и прочел улицу и номер дома из записки управляющей. – По крайней мере десять охотников. Держите это в секрете, но будьте готовы к взлому, – он помедлил. – Пошлите также скорую к дому двадцать один по Лагендийк-стрит. М-с Листер подверглась, в некотором роде, нападению.

Он закрыл телефон. Листер попятилась, часто моргая. Она повернулась и попыталась убежать.

* * *

– Сэр? – спросил Эл, когда их машина мчалась по городу. – Почему вы…

– Ты достаточно скоро увидишь, почему я это сделал, – сказал Бей мрачно. – Не беспокойся о ней. Она проснется с головной болью и следующие шесть месяцев посмотрит дурные сны. Лучше, чем она заслужила.

– Она сотрудничает с подпольем?

Бей покачал головой.

– Большинство беглецов типа мисс Кристобан не находят подполья. Они находят людей типа Саскии Грийс.

– Грийс?

– Да. Той, кому наша миленькая старушенция представила м-с Кристобан.

Бей припарковался на улице вблизи старинного на вид трехэтажного здания. В верхнем этаже сверкали огни, а на улице собралась толпа, глазеющая вверх.

– Нет! – вскричал Бей. – Я велел им ждать! – он стрелой выскочил из машины и понесся к дому с PPG в руке, его черный китель развевался.

Эл мгновение сидел ошеломленный, глядя на вспышки наверху, прежде чем заметил двух человек в форме Метапол, лежавших лицом вниз на улице.

Бей не сказал ему оставаться в машине. Не сказал ему ничего.

В несколько прыжков сердца он был возле одного из поверженных мужчин. Он мгновенно понял, что парень мертв. Не потому, что под ним разлилось около галлона крови, или что расширившиеся глаза затягивала пелена – а потому, что ничего не было в его сознании.

Другой мужчина тоже был мертв. На мгновение Эл растерялся, как будто весь мир распался на атомы, а затем собрался вновь, неуловимо изменившимся.

Смерть. Это было реально. Они были люди, а теперь – нет.

Наверху он слышал перестрелку. Туда ушел Бей. Бей, который тоже мог умереть.

Мертвец все еще сжимал PPG. Эл осторожно вынул его из теплых еще пальцев и медленно, совсем медленно, последовал за Беем вверх по ступеням.

Он миновал другие тела. Одно на ступенях, одно на первой площадке. Снаружи завыли сирены – регулярная полиция, сообразил он. Он включил PPG, обнаружил, что он уже заряжен. Человек снаружи, должно быть, погиб, отстреливаясь.

Цепочка тел вела к открытой двери. Эл заметил, что стрельба, кажется, прекратилась.

Он заглянул и обнаружил себя нос к носу с дулом PPG.

– Стойте! – сказал Бей откуда-то. – Он со мной!

Сердце Эла едва не выпрыгнуло у него изо рта. Лицо, глядевшее на него, было напряженным, почти безумным – но под ним был знакомый значок Пси-Корпуса.

"Тебе следует быть более осторожным, малыш".

Эл энергично кивнул, все еще не в силах что-либо сказать.

Бей был в глубине комнаты. Пятеро других копов заняли позиции. На полу валялось тел пятнадцать, и лишь на одном был значок.

– Обыщите все, – отрезал Бей. – Взламывайте все, что нужно. Где девушка? Когда глаза привыкли к затемненной комнате, Эл разглядел, что Бей

обращается к женщине лет тридцати. Ее платиновые волосы контрастировали с темно-коричневым деловым костюмом.

– Мне нужен мой адвокат, – сказала она.

Выражение Бея не изменилось – изменилось ее. Ее глаза закатились, спина выгнулась, руки свело судорогой. Она издала кудахчущий звук и неловко упала на твердый деревянный пол.

Он кивнул.

– Трое ко мне. Эл, я думал, что велел тебе… – он приостановился. – Нет, кажется, не велел, да? Моя оплошность. Тогда идем, – он заторопился.

Они вбежали в другой узкий коридор, старого дерева. Довольно необычно – воздух имел странный, антисептический запах.

Бей достиг двери и указал. Двое охотников выбили ее.

– Эй! – мужчина внутри был рослый, широкоплечий, с орлиными чертами лица. Он как раз надевал белую рубашку. Остальная его одежда лежала кучей на полу. – Слушайте, я хорошо заплатил… – тут он разглядел, кто они.

PPG взвыли.

– Нет, – скомандовал Бей. – Я хочу, чтобы этот пошел под суд. Сделайте снимки.

Один из охотников надвинулся на мужчину и пнул его в пах. Когда тот согнулся, он ударил его прикладом PPG в основание черепа. Парень рухнул со стоном.

Бей игнорировал все это и подошел к кровати. Там и была Кристобан. Эл последовал за ним, почти не соображая, что делает. Кровь была повсюду. Он тупо отметил, что она скорее забрызгала простыни, нежели пропитала, как будто простыни с таким расчетом и делались.

Она была еще жива, привязана за раскинутые руки. Нагая. Один глаз подбит и заплыл, лицо разбито до неузнаваемости.

"Помогите…"

Бей перерезал путы маленьким ножом.

– Скорая сейчас будет, сэр, – сказал один из охотников.

– Пусть поторопятся.

"Я разве… мне плохо".

– Не беспокойся об этом, – сказал Бей тихо. – Ни о чем не беспокойся. Просто держись, ладно?

"Я просто не хотела – я хотела, чтобы все было как прежде…"

– Так и будет. Точно как прежде. Мы позвонили твоим родителям. Они едут забрать тебя.

"Правда?"

– Правда.

И тут ее не стало.

Бей склонил голову, затем выпрямился и встал. Он был ужасен, как бог во гневе, одинокая слеза ползла по его щеке.

"Проклятие. Будь они прокляты", уловил вдруг Эл его мысль. Это имело странный подтекст, почти как если бы они говорили вовсе не о преступниках, которые изнасиловали и убили Кристобан, а…

Но это было невозможно.

– Идемте, м-р Бестер, – тихо сказал он. – Нам пора.

Бей помешивал свой кофе и глядел на кремовый утренний свет над каналом. Колесный пароходик с юной парочкой в ярко-желтых футболках разогнал семейство уток. Окно в третьем этаже открылось, и прелестная девушка с длинными белыми волосами высунулась наружу, под дуновение ветерка.

– Я сожалею, сэр, – сказал Эл, отпивая свой кофе.

– О чем вы сожалеете, м-р Бестер?

– Я знаю, когда кто-то гибнет, это вас расстраивает.

Бей, казалось, долго обдумывал это, пока Амстердам оживал: улицы начали заполняться мужчинами и женщинами в деловых костюмах, витрины ресторанов и магазинов отворялись. Глаза взрослого воспринимали все это, и лицо его было безмятежно, но Эл был уверен: осмелься он сейчас сканировать Бея, услышал бы Стравинского.

– Один парень отправился однажды на природу, – начал Бей, – и остановился на одной ферме. Он разговаривал с фермером, когда заметил свинью с тремя деревяшками. Три деревянных ноги и одна настоящая. Он спросил об этом фермера.

"Послушай, что я тебе расскажу об этой свинье, – говорит фермер. – Это та еще свинья. Однажды эта свинья спасла мне жизнь. Дом горел, а эта свинья ринулась внутрь и вытащила нас с женой наружу".

"Это просто поразительно", сказал парень.

"Это не всё. Эта свинья умеет считать и знает всякую математику. Прикинь, говорят, она даже доказала последнюю теорему Ферма".

"Кажется, я читал об этом в газетах несколько лет назад", говорит городской парень.

"Ага. Репортеры из-за этого приезжали. Еще эта свинья умеет играть на пианино – предпочитает Шопена. Она действительно та еще свинья".

"Ну, я должен согласиться, – ответил городской парень, – Но что случилось с ее ногами?"

"Ну, – говорит фермер, – когда у тебя такая особенная свинья, ты не захочешь есть ее всю разом".

Эл моргнул, чувствуя, что губы невольно дрогнули.

– Да, это был анекдот, м-р Бестер, – отозвался Бей, – разрешаю смеяться.

– Да, сэр. Это был ужасный анекдот, если можно так выразиться, сэр.

– М-р Бестер, поскольку я не полагаю вас знатоком юмора, то приму это как комплимент. Культивируйте чувство юмора, м-р Бестер. Оно понадобится вам для самосохранения. А если вы будете правильно им пользоваться, то сможете даже убедить простецов, что вы почти человек, – он допил свой кофе.

– Что мы будем теперь делать, сэр?

– Я должен буду пойти в суд сегодня днем. Я думал отправить вас назад в Женеву.

– Если я мешаю, я понимаю.

– С другой стороны, у меня большая часть дня свободна, так что вместо этого я подумывал, что мы можем посетить несколько музеев – тут есть очень симпатичный музей современного искусства, знаете ли. Мы можем перекусить фриттами с майонезом, прогуляться по набережной, взглянуть, чем была улица красных фонарей до неолютеранской чистки последнего столетия. Прекрасные здания, которые видели века лучшего и худшего, что может сотворить Человек. Мы можем напомнить себе, что мы еще живы, и что это все-таки хорошо. Что скажете, м-р Бестер?

Эл подумал обо всем, что узнал благодаря этой поездке.

– Мне нравится, как это звучит, сэр.

### Глава 9

Клинок блеснул, словно в прямом выпаде, но Эл знал, что это обманка. Он все равно парировал, однако вместо того, чтобы оставаться на месте или нанести ответный удар, как ожидал его противник, он проворно отступил, поймал скользнувшую рапиру, теперь парируя прим, нырнул прямо под кончик клинка противника, и, наконец, нанес укол – трудный прием, но очень элегантно выглядит, если удается.

Ему удался. Зеленый свет, очко – его.

Счет стал 14-14. Эл вернулся на исходную позицию и стянул свою маску. Он отсалютовал своему противнику, костлявому большеротому парню по имени Эмори. Эл послал ему улыбку. "Еще разок. Проигравший угощает".

Эмори слегка нервно кивнул.

Вполне расслабившись, Эл согнул ноги и взял рапиру наизготовку. Они начали танец.

Эмори был несколько предсказуем. Удар, стремительный нижний кварт, укол, отход. Он "передал" свое следующее движение – или то, что он хотел выдать за свое следующее движение: выпад – поворот рукояти – укол, но вместо этого сделал финт, надеясь завлечь Эла прямо на свой клинок.

Эл поддался. Дай парню передышку – он за целый день не победил, да, в конце концов, это только тренировка. Если они когда-нибудь встретятся друг с другом в официальной схватке, Эмори узнает, к своему огорчению, что Эл фехтовал значительно ниже своих возможностей.

– Здорово, – сказал Эл, снимая маску и салютуя. Он с воодушевлением протянул руку и пожал руку Эмори.

– Хорошая была схватка, – сказал Эмори. – Я удивлен, что побил тебя.

– Не прибедняйся. У тебя были хорошие атаки. Той последней ты меня провел. Похоже, с меня угощение.

Эмори ухмыльнулся.

– Похоже на то. Я – ой – я обещал кое-кому из друзей, что встречусь с ними в закусочной в парке. Не против составить компанию?

– Ничуть, – ответил Эл, – твои друзья – мои друзья.

– …и фермер говорит: "Ну, когда у тебя такая особенная свинья, ты не захочешь есть ее всю сразу".

Все пятеро поморщились. Исключая Эмори, Эл никого из них не встречал – они все были второкурсники, а он выпускник.

– Спасибочки, Эл, – сказала одна из девушек, Алемба, – мой сандвич с ветчиной стал куда вкусней.

– Я старался доставить удовольствие, – ответил Эл. Они все еще хихикали, включая Алембу.

– Расскажи-ка нам, Эл, – сказал Эмори, когда этот момент миновал, – каково было выслеживать Бразг и Нильссона?

Эл изобразил рассудительность.

– Вы об этом слышали?

– Об этом каждый слышал. Некоторые из нас болели за тебя, когда ты был истуканом недели, но мы боялись высказываться. Старшие ребята…

– Я ценю это, но все-таки к лучшему, что вы помалкивали. Корпус не наказывает без весомой причины. Преследовать тех двоих было самой большой глупостью в моей жизни. Я искренне принял свое наказание.

– Все же некоторые заходят слишком далеко. Фатима…

– Я очень о ней сожалею, – сказал Эл. – Все еще. Я хотел бы понять вовремя, насколько она была расстроена. Может быть, я смог бы сделать что-нибудь, – он удивился, поняв, что действительно так думает. – То, что она сделала мне, было симптомом ее собственных проблем. Да и мне это по-настоящему вреда не причинило.

– А правда, что ты там был, не так ли – когда ее, ну это самое…?

Эл кивнул.

– Та охота была частью моего наказания, моим уроком. Корпус действительно хотел, чтобы я понял, какое зло – снаружи, какие вещи могут произойти с телепатами в мире простецов. Поверьте мне, когда я увидел, что тот больной извращенец сделал с ней… – он умышленно запнулся.

– Это, должно быть, было ужасно, – сказала Дейдра, округляя фиолетовые глаза.

– Давайте поговорим о более приятных вещах, – предложил Эл.

– Ага, – ответил Эмори, – вроде нашего путешествия на озеро в будущий уик-энд – тебе интересно, Эл?

– Звучит приятно, – сказал Эл. – Можно, я дам вам знать на днях?

– Само собой.

Позже, когда они с Эмори остались одни, высокий мальчик посмотрел на него слегка искоса.

– Ты сдал мне тот последний удар, сегодня в зале?

Эл хмыкнул.

– Я никогда ничего никому не "сдаю". Разве ты обо мне никогда этого не слышал?

– Старшие ребята так о тебе и говорят, – сказал Эмори осторожно. – Должен сказать, ты не таков, как я ожидал.

Эл тщательно подбирал слова.

– Это не их вина. Я всегда был малость переполнен духом соперничества.

Я… жизнь меня кое-чему научила.

– Что ж, – сказал Эмори, с некоторой неловкостью, – по-моему, ты в порядке.

– Спасибо, Эмори. Это кое-что для меня значит. Увидимся завтра на фехтовании?

– Рассчитывай на это.

– Тебе не одурачить меня тем нырком снова.

– Посмотрим!

Эл смотрел ему вслед, удивляясь теплоте в груди.

Он все еще был лучшим в классе. Он все еще имел лучшие баллы по пси-тестам. И у него есть – друзья? Ну, почти друзья. Люди, которым нравится его общество.

– Доброе утро, Эл, – Бей убрал со стола бумаги. – Чем могу?

– Я хотел узнать, нельзя ли отложить посещение выставки Геру.

Бей кивнул. Он казался несколько напряженным.

– Я собирался поговорить с тобой об этом. Это так или иначе было проблематично. Появилось кое-что. Ты приглашен куда-то еще?

– Кое-кто из второкурсников спрашивал, не схожу ли я с ними на озеро.

– Иди-иди, пожалуйста. Это как раз то, что я поощрял в тебе, а? Ты должен быть открытым с другими студентами – для твоей же пользы и потому что это производит хорошее впечатление, – он взглянул на часы. – Однако, если у тебя есть время пройтись…

– Сейчас, сэр?

– Да. Это затруднительно?

– Нет, сэр, – но Бей никогда не выходил в это время дня.

* * *

– Простите мне эту маленькую увертку, м-р Бестер, – сказал Бей, когда они прогуливались по подобию парка в северном секторе, – я хотел вам кое-что сказать и хотел сделать это там, где никто не подслушает.

– Конечно, сэр.

– Мое внимание привлекли вопросы, которые помешают нашим беседам.

У Эла вдруг перехватило дыхание.

– О. Что-нибудь важное, сэр?

– Да, но я не могу о них говорить. И это не то, что я…

Бей на секунду неуверенно запнулся, и по причине, которую он не мог бы назвать – мысли Бея были, как всегда, надежно защищены – Эл ощутил веяние страха.

– М-р Бестер, вы когда-нибудь встречались с директором Васитом?

– Почему… да. Да, сэр. Когда мне было шесть лет. Он вызвал меня в свой кабинет. После того инцидента со Смехунами, о котором я вам рассказывал.

– Хм.

– Почему вы спрашиваете?

– М-р Бестер, я тесно сотрудничал с директором Васитом в его последние годы здесь. Он держал многое в секрете, но время от времени доверялся мне. Те из нас, кто хорошо знал его, были в курсе – он был определенно заинтересован в вас, м-р Бестер. Более, чем во всех других учениках. Никто из нас не знал, почему, даже Наташа, бывшая к нему всех ближе.

– Я… во мне, сэр?

– Да. Это одна из причин, почему я приглядывал за вами, из уважения к нему, хотя, думаю, вы знаете, у меня нашлись свои причины беспокоиться о вас.

– Благодарю вас, – сказал Эл, почти не находя слов. – Я… я знаю, вы спасли мне жизнь, и не раз…

– Нет, позвольте мне закончить. Я не хочу отвлекаться. Нынешний директор – Джонстон, один из тех, кого ты видел на разбирательстве – сделал все, что мог, чтобы устранить влияние Васита. Все прежние помощники Васита в других местах, в отставке, или – ну, у директора Джонстона есть определенные амбиции. И определенный взгляд на Корпус, который… который, чувствуется, нетрадиционен.

Эта туманная речь была совсем не в стиле Бея.

– Но вы еще здесь, – заметил Эл.

– Разумеется, – Бей подергал себя за бороду. – Он знает, м-р Бестер – Джонстон знает, что у директора Васита был к вам интерес. Как и я, он не знает, почему. Это несколько беспокоит его. И поэтому он втайне следит за вами, м-р Бестер. И за теми, с кем вы связаны. Перед вами блестящее будущее, м-р Бестер, но у вас есть враг. Он станет вам еще большим врагом, если вы и я продолжим общаться, особенно теперь.

– Теперь?

– Я действительно не могу об этом говорить.

– Но, сэр… д-р Бей, мне на это наплевать.

– Вам – да. И у вас нет всех данных, чтобы предвидеть последствия. М-р Бестер, – он понизил голос. – Эл. Я не хочу о тебе слышать. Не приходи повидать меня. Не пиши мне. Сделай так, как я хочу, – он повернулся, положил ему руку на плечо. – Но знай, что я горжусь тобой. Ты кое-чему научился…

– Всему важному я научился у вас, сэр.

– Ты был способным учеником. Я буду считать тебя превосходным, если ты сейчас послушаешься меня.

– Я… – в груди у него все сжалось. – Я так и сделаю, если вы мне велите, сэр.

– Хорошо. Отлично, – он сунул руку в карман. – Я хочу, чтобы это было у тебя, – он вытащил что-то, что-то умещавшееся в ладони. Эл тупо протянул руку и почувствовал, что к ней прижалось что-то холодное.

– Это мой первый. Он всегда приносил мне удачу. Положись на него. В тот день, когда ты заслужишь право носить его – а тот день придет, Эл, я ничуть не сомневаюсь в этом – я буду горд увидеть его на твоей форме.

Он помедлил, как будто собираясь сказать еще что-то, покачал головой и внезапно повернулся и пошел прочь.

– A bientot [note 4], м-р Бестер.

Только когда он ушел, Эл разомкнул пальцы взглянуть на то, что, он уже знал, было там – латунь и бронза значка МетаПол.

"Два шага вправо, Эл", передал Эмори. Он послал также образ. Эл увидел себя подходящим к неглубокой яме. Она была примерно в ярд шириной. Он немного помедлил, пытаясь заставить себя суметь видеть завязанными глазами, но, конечно, это было невозможно. Он мог видеть лишь глазами своего партнера по команде. В этом, на самом деле, и была суть состязания. Он избегал таких командных соревнований в прошлом по одной причине – они подразумевали полное доверие к партнеру.

Доверие. Оно пришло с трудом.

Он согнул колени и прыгнул. Пол попал ему под ноги чуть раньше, чем он ожидал, и он почти оступился. Эмори, должно быть, не заметил этого – большей высоты за траншеей. Растяпа, но он, вероятно, не воображал, что Эл станет прыгать, думая, что он вместо этого обойдет кругом.

"Стрелок, Эл, на два часа!" Это была Индира, а Индира всегда была точна. Он упал и откатился в сторону, поднялся, держа свой собственный симулятор горизонтально. Индира, с одной стороны, и Абрахам, с другой, одновременно подали знак. Два образа сразу – это сбивало с толку, но было необходимо. По ним он смог вычислить местонахождение своего противника – тоже с завязанными глазами, тоже ведомого своей командой. Эл надавил контакт и был вознагражден звонком.

Его сторона зааплодировала.

"Ты сделал это, Эл!" передал Эмори.

"Нет, – ответил Эл, – Мы сделали это вместе".

Конечно, они это отметили. Победа вывела их в полуфинал, и все они полагали свои шансы хорошими. Для Эла эта разделяемая им победа была неким откровением. Чувство было смешанным – когда он проигрывал, то подводил всех, а когда преуспевал, то делил славу. Но быть частью команды того стоило, как-никак. Впервые он чувствовал себя в центре чего-то, а не цепляющимся за быстро вращающийся край.

Однако недоставало кое-чего еще, и этим чем-то был Сандовал Бей. Эл старался понять ощущение утраты, которое, казалось, только усиливалось с каждым месяцем. Три месяца, и ни слова от начальника отделения.

Часть его стыдилась того, что он скучает по Бею, потому что он был достаточно смышлен, чтобы понимать подтекст своих ощущений.

Большинство его новых приятелей были поздними – большинство выросли при биологических родителях. Все они были верны Корпусу, все полагали Корпус матерью и отцом – но суррогатными матерью и отцом, заменившими их родных.

Для Эла Корпус был его первой матерью, первым отцом, и все же, вопреки этому, его чувства к Бею были – если он был честен с собой – сыновними. Примитивные инстинкты, которые даже лучшие телепаты унаследовали от своих предков-простецов, все еще жили в нем, побуждая воспринимать в качестве родителей человеческие индивидуальности.

Лица, которые он когда-то видел во снах, ушли, отступили вместе с детством и Смехунами – но их место заняло лицо Бея.

Это было неправильно. Все мы друг другу матери и отцы. Это был урок, полученный от Смехунов. Это был урок Корпуса.

Это не очень-то его утешало. Он скучал по Бею.

Он встряхнул головой. Возбужденная беседа вокруг него переменилась, и он попытался сосредоточиться, уловить. Он не хотел, чтобы они думали, будто он невнимателен к ним, что он не дорожит ими. Это был один из уроков Бея – если показываешь кому-то, что дорожишь ими, это автоматически делает тебя ценным для них.

Так что он включился в разговор, оттолкнув Сандовал Бея на дальний план сознания.

Получасом позже в бар вошел пси-коп. Он огляделся, и, едва его взгляд упал на Эла, направился к ним.

– Альфред Бестер?

– Сэр? Да, сэр, это я, сэр.

– Не пройдете ли вы со мной?

– Конечно, – он повернулся к остальным. – Ребята, увидимся на тренировке утром.

– Ясное дело, Эл. Ты сегодня показал класс.

– Вы тоже, ребята. Пока.

Пси-коп пошел скорым шагом.

– Сэр? Могу я спросить, куда мы направляемся?

– В офис директора, – сообщил ему коп. – Директор Джонстон желает вас видеть.

– М-р Бестер.

Эл никогда не слышал, чтобы его собственное имя звучало так угрожающе. Директор сохранял свою знакомую тусклую улыбку, как при появлениях на экране с какими-нибудь сообщениями.

– Сэр.

– В последнее время я слышал о вас хорошие отзывы. Да будет вам известно, что многие ваши учителя беспокоились о вас. Как и я сам, после того маленького инцидента в Париже. Мне очень приятно сказать, что с тех самых пор вы ни у кого не вызвали ни малейших нареканий.

– Благодарю вас, сэр. Уверен, я усвоил ценный урок.

Директор кивнул.

– В этом году вы оканчиваете Начальную Академию?

– Да, сэр, если мне будут по плечу требования Корпуса.

– О, я уверен, с этим у вас не возникнет проблем, м-р Бестер. Все ваши наставники, кажется, совершенно уверены в вас.

– Рад слышать это, сэр, но, конечно, я не обольщаюсь.

– Уверен, нет, – директор помолчал, взял маленький бокал, до половины заполненный, похоже, водою, и откинулся в своем мягком кресле. – Видели ли вы в последнее время д-ра Сандовала Бея?

Тут-то Эл и почувствовал это, слабое прикосновение, покалывание кожи. Кто-то, где-то сканировал его, очень легко, как коммерческий тэп.

– Нет, сэр. Уже несколько месяцев.

– Вы двое проводили порядочно времени вместе. Вы даже побывали с ним в рейде, я припоминаю. Нет-нет – не бойтесь признаться, он заявил об этом здесь, в этом самом кабинете.

– Так он и мне сказал тогда, – ответил Эл.

– Знаете ли вы, почему он так интересовался вами? Он защищал вас при разборе вашего дела, взял вас под свою опеку. Вы двое регулярно встречались месяцами.

– Не могу сказать, сэр. Он спас мне жизнь в Париже, я полагаю, одно связано с другим. Он думал, что я недостаточно образован.

– Действительно? Он это говорил? И в чем же, он чувствовал, Корпус не справился со своей образовательной задачей?

Эл внезапно ощутил, будто попался в ловушку.

– Я не это имел в виду, сэр. Тут вина не Корпуса, а моя собственная. Уроки, которые, по мнению д-ра Бея, должен был я усвоить, все время были передо мной – я просто не учил их.

– И что же это могли быть за уроки?

– Я… – Эл осознал, что трудно сформулировать то, что ему дал Бей. – Он научил меня ценить других людей. Сотрудничать с ними, пытаться понять их точку зрения.

– Так-так. А эта Беглянка, что вы ловили вместе, эта Фатима Кристобан – он учил вас понимать ее точку зрения? Учил он вас сочувствовать мятежным телепатам?

У Эла вдруг стало очень сухо во рту. Было что-то – какой-то подтекст в этой беседе – исходившее от директора. От отчаянно попытался игнорировать это.

– Я… она запуталась, сэр. Сильно запуталась. Я полагаю, что чувствовал к ней жалость.

– Скажите мне, м-р Бестер, – сказал директор очень тихо. – Если вам придется выбирать между мятежным телепатом и… простецом… который лоялен земному правительству и принципам Корпуса, кого вы выберете?

– Я верен Корпусу, сэр. Мятежник есть мятежник.

– Так-так. Похвальная позиция. Думаете, д-р Сандовал Бей разделяет ее?

– Конечно, сэр, – но он почувствовал искру сомнения в этом. Бей мог – всего лишь мог – при определенных обстоятельствах – предпочесть телепата.

И он понял, с упавшим сердцем, что это сомнение услышано и замечено кем-то, невидимым для него.

– Очень хорошо. Это все, м-р Бестер.

И уходя, он ощутил ту же вспышку ненависти, что почувствовал в тот далекий теперь день, когда впервые увидел человека с ледяными глазами. И было кое-что еще – опасность, угроза. Не ему, а Бею. И смешаны они были с ужасающим торжеством.

Он силился справиться с дыханием всю дорогу домой. Бей был в опасности – в серьезной опасности, в этом он был уверен. Он должен его предупредить, пойти к нему в кабинет… Нет, это безумие; послать ему анонимное сообщение.

Но что, если Бей действительно предал Корпус? Не будет ли также актом измены предупредить его?

Но это же совершенно невозможно. Бей и был Корпус, олицетворяя все доброе в нем. Даже если он и симпатизировал некоторым мятежникам, это не значило…

Директор – простец, завистливый, помешанный на власти простец, который… Он гнал эти мысли, но они возвращались. Бей в опасности. Разве можно

бездействовать?

Тут он свернул за угол и какое-то мгновение не мог понять, где находится, как ноги привели его сюда, почему мир вдруг так ожил. Почему ему снова шесть лет и вся жизнь с той поры – сон.

Место. То место, которое Смехуны выжгли в его сознании. Все это вернулось – страх, стыд – больше всего стыд. Он почувствовал спазм в груди, но усмирил его в своем сердце, прочно, холодно и торжественно. Скрипя зубами, с подергивающимися веками, он сжал руку в кулак и поспешил прочь, пока ощущения не угасли, не стали снова воспоминаниями.

Они пытались провести его. Вот что они пытались сделать. Директор намеренно заставил его думать, что Бей в опасности, чтобы проверить его лояльность, его обязательства перед Корпусом. Если он сейчас пойдет к Бею, все будет кончено, все. Никакой Высшей Академии, никакого будущего в Метапол, ничего.

Бей в порядке. Возможно – он уклонился от мысли, но не мог полностью прогнать ее – возможно, Бей даже в курсе этого. С того безрассудного преследования Бразг и Нильссона все было направлено на это – выяснить, может ли Альфред Бестер стать настоящим пси-копом.

Теперь его дыхание успокоилось, а сердце нашло размеренный ритм. Он вернулся к себе и взялся за книги.

Спустя три дня он стоял одеревеневшими ногами на коротко подстриженной траве.

"Должен идти дождь, – подумал он. – Небо должно быть черным".

Но все было иначе. Солнце сияло бриллиантом на безбрежной подушке из голубого бархата с белыми кружевами. Листва на деревьях блестела от росы. Птицы пели, хотя музыка – музыка в его голове – почти заглушала их пение.

Он был один, здесь, у могилы. Никто больше не пришел. Они сказали, что ему вообще повезло быть похороненным здесь.

– Они говорят… – он обнаружил, что гортань не слушается. "Они говорят, что вы помогали нелегалам, что вы симпатизировали им. Они выдали ордер на ваш арест, а придя, нашли вас…"

Он не мог представить это. Бей встает на стул с петлей на шее, хладнокровно отталкивает стул из-под ног. Это не складывалось. Бей ненавидел самоубийства.

"Я слышал – передавали шепотом – что вас убили. Что они дали вам выбор, и, чтобы не навлечь позор на Корпус, вы – вы сделали это, а они наблюдали. Как самурай. Правда, д-р Бей? Я доверял вам".

(Гнев, печаль, что-то вроде икоты.) "Директор был прав, или наполовину прав, не так ли? Вы могли никогда не помогать мятежникам, но вы им симпатизировали. Будь вам предоставлен тот же выбор, что они дали мне – хороший простец или плохой телепат – вы обязательно выбрали бы телепата, да? Как обошлись с вами ваши софизмы? Ваши шутки? Как могли вы предать меня – своей смертью?"

Могила не давала, конечно, ответа. Эл стоял, уставившись на свежую землю – чувствуя ее запах, как у только что вскопанной перед посадками клумбы, – и думал, сможет ли он жить. Он думал, не разорвется ли человеческое сердце пополам, не извергнется ли его жизнь из него, как извергалось все, что он ни ел, всякий раз, как он представлял себе Бея висящим там, с багровым лицом и все еще аккуратно подстриженной бородкой.

"Я мог бы предупредить вас. Я этого не сделал. Простите. Я сожалею, даже если вы и впрямь были предателем".

Должен был идти дождь. Небу следовало быть черным. Он сомкнул руку на значке в своем кармане, как будто это был гладкий кусочек кости, давно мертвой. Его голову наполняла музыка, нестройная, язвительная.

Стравинский.

### Глава 10

Эл любовался лицом Фрэйи Магнуссунсдоттир. Оно было как гравировка по слоновой кости, замершее, безучастное. Казалось, она разговаривает и смотрит, не действуя мускулами; несмотря на ее года, редкие морщинки были четкими, резкими линиями, которые никогда не собирались в складки, не удлинялись и не укорачивались.

– Полевой тест, – говорила она, – повлияет не на какую-либо долю вашей оценки – он решит ее в целом. Те из вас, кто не имеет в среднем "Б" или больше, не получат к нему допуска. К этому моменту вы уже совершенно провалили курс.

– Но это… нам не говорили этого в начале обучения. Этого не было в программе! – запротестовал Роджер Филдстоун, дородный выпускник со слабым подбородком.

– М-р Филдстоун, сядьте. Я не разрешала вам говорить.

– Простите, инструктор, но это просто несправедливо. Если от нас требовалось достичь балла "Б", нас следовало поставить об этом в известность.

– М-р Филдстоун, вы чувствуете, что могли бы работать лучше, если бы знали, что это от вас требуется?

– Да, мэм.

– Понятно, – она задумчиво кивнула. – Тогда Корпус в вас не нуждается. Мастерство не должно зависеть от условий, оно должно происходить не из необходимости – но из страстной жажды. Вы должны признать, что вы восприняли мои уроки менее чем серьезно, м-р Филдстоун. Если мы дадим вам значок и PPG и сделаем вас пси-копом, с чего нам ожидать от вас большего? Я рекомендую полностью отстранить вас от программы.

– Но я выпускник, – сказал Филдстоун с паникой в голосе. – Я не могу… вы не можете… – он постоял с разинутым ртом, а затем плюхнулся обратно на свое место, спрятав лицо в ладони.

"Молодец, Филдстоун", подумал, но не передал Эл.

– Итак. Как я говорила перед неудачным выступлением м-ра Филдстоуна… – в этот самый момент дверь внезапно распахнулась. Магнуссундоттир запнулась на полуслове и обратила свое неподвижное лицо к вошедшей. – О, мисс Монтойя. Как мило, что вы присоединились к нам.

– Простите, мэм, я была под арестом.

– Под арестом.

– Да. За подсматривание за интернами во время пробежки. Мужчины носят эти узенькие…

– Са-ди-тесь, мисс Монтойя.

Монтойя улыбнулась, пожала плечами и села. При этом она заметила уставившегося на нее Эла и повела бровями. Он быстро отвел взгляд.

Он помнил Элизабет Монтойю, узнал ее в первый же день занятий. Она была той смуглой красавицей, которая поцеловала его четыре года тому назад, когда он был дежурным истуканом. Он подумывал напомнить ей о том случае, но как-то не нашел повода. Монтойя была ветреным созданием, непрерывно флиртовала, обычно скандалила, иногда для ее изгнания с курса оставалось не более слова – и все же, каким-то образом, она, казалось, не произнесет этого слова. Его раздражало, что при таком поведении она движется вперед. Ее отношение, по его мнению, не подобало кадету Пси-Корпуса.

– Если меня перестали, наконец, прерывать, – вновь начала инструктор, – я закончу то, что говорила. Для тех из вас, кого все еще интересует полевой тест – вы будете объединены в команды по четыре человека. Вы должны быть готовы в путь завтра в 05:00. Место, продолжительность и суть испытания останутся вам неизвестными. Вам не предоставят инструментов, оборудования или обмундирования. Можете совещаться между собой. Состав групп будет объявлен после занятия. Итак, если вы все обратитесь к диаграмме номер 1 в вашем тексте, мы можем начать дискуссию, заданную на сегодня.

– Ну, Альфи, похоже что мы в одной команде, – прощебетала Монтойя, заглянув ему через плечо в вывешенный список.

– Я предпочитаю Альфред, – сказал он.

– Я предпочитаю Альфи. Альфред звучит по-лакейски. Ладно, где встретимся наметить стратегию? Охо-хо – мы получили в команду Ветча и Нхан. Пара натюрмортов.

– Эй! – сказала позади них Тхай Нхан.

– Не обижайся.

– Ну что, где встречаемся, Капитан Альфи?

* * *

– Туристические ботинки, – сказал Эл.

– Верно. Лучшие, какие можно подобрать в обувном отделе. Разве что нас забросят в гущу официального приема.

– Об этом я не подумал, – сказал Ветч, опираясь круглым подбородком на руки.

– Нет, – сказал Эл. – Это не может быть чем-то настолько специфичным. Если так, там будет возможность достать нам подходящую одежду. Нам следует начать со средств выживания.

– Швейцарские армейские ножи, – предложила Нхан. – Вода.

– Это не будет простой тест на выживание, – сказала Монтойя, рисуя на своем списке. – Нам придется выслеживать, я в этом уверена.

– Или избежать слежки, – отозвался Эл.

– Как так? Это курс детективного мастерства.

– Правильно. Ничто не учит тебя охотиться так, как роль добычи.

– О! Слова мудрости из уст мастера.

– Слушай, – сказал Эл, начиная по-настоящему раздражаться. – Я отношусь к этому серьезно. Я хочу быть пси-копом.

– Эй, мы все хотим, – парировала Монтойя, – но нельзя ли отнестись к этому немного веселее? Расслабься! Мы лучшие на курсе.

– Знаю, – сказал Эл. Вообще-то он был не согласен. Нхан была ловкая, но не обладала выдержкой. Ветч, скорее, был слабейшим П12 – его следовало аттестовать как сильнейшего П11. А Монтойя – Монтойя была недисциплинированной.

Все же, если они думают, что он считает себя лучше них, они не последуют за ним.

– Мы лучшие, но это ведет лишь к самонадеянности. Так что, я выбираю легкие парки – мы всегда можем сбросить их, если нас отправят на экватор или в Сахару.

– Надень красивое белье, на случай, если придется сбросить с себя все, – добавила Монтойя. – У меня есть симпатичный комплект в нарнскую крапинку.

Эл вздохнул про себя. Тот день будет долгим.

Какое-то время они были в самолете, или, возможно, симуляторе самолета. Они могли быть в поезде, и определенно были в вертолете под конец. Прошло какое-то время, хотя благодаря затемнению, в котором они перемещались, нельзя было быть уверенным, сколько точно – часы у них забрали перед началом путешествия.

Когда они, наконец, снова стояли на земле, все еще с завязанными глазами, Эл медленно и глубоко вдохнул. Воздух был ломким от холода, и он порадовался, что настоял на куртках. Густые запахи земли, сена, отголосок дыма окружали их, и он почувствовал, что высокая трава касается его штанин. Стояла звенящая тишина – ни шума транспорта, ни голосов вдали. То же было в отношении психических потоков. Они были где-то очень далеко.

Кто-то снял с него повязку – строгая на вид женщина с короткой стрижкой. Все оставалось темным, но это была темнота со звездами и луной.

Когда они и их снаряжение оказались вне "вертушки", та снова взлетела на почти бесшумных винтах. Эл вяло щурился на неясные очертания окружавшего их ночного пейзажа, глаза саднило от усталости.

– Ну, мы тут, – объявила Монтойя. – Где бы это "тут" ни было.

– И что теперь? – это Нхан, обхватившая себя руками от холода.

"Никому не двигаться. Прямо у наших ног могут быть улики, с которыми мы должны разобраться. И не говорите вслух без необходимости." Он медленно огляделся. На горизонте он различал какие-то массы, которые могли быть деревьями, домами, строениями. Несколько огней, очень далеких. "Сначала мы послушаем, нет ли кого-нибудь там." Он уже сделал это, но теперь они имели прямую видимость.

"Есть, Капитан Альфи".

Они все сконцентрировались, сканируя ограниченную зону видимости.

Через несколько минут: "Ну что?"

Ответом было общее "нет". Затем двое из них остались на страже, пока двое других присмотрелись пристальней, включив два инфракрасных бинокля, которые они захватили с собой. "Как сурикаты", произнесла Монтойя одно из своих раздражающих изречений, которых Эл не схватывал.

Когда инфракрасные ничего не показали, они включили фонарики.

– Так мы никуда не попадем, – прошептала Монтойя через четверть часа. – Нам надо действительно оглядеться вокруг. Мы не знаем, есть ли у нас время для неспешной оценки.

Элу не хотелось, но пришлось с ней согласиться. Он был нетерпелив. "Отлично. Идем по часовой стрелке, футах в десяти друг от друга, с

фонариками".

– Подождите! – сказала Монтойя. – Смотрите туда!

Может, в полумиле от них, может, немного дальше, нить света протянулась через темноту. Иногда она распадалась на круги или арки. Автомобиль или что-то такое.

– Ты думаешь, это оно?

Эл вперился в машину, стараясь не потерять ее из виду, потянувшись к ней, пытаясь найти…

Там. Он поймал это. Кто-то в машине, и они думали…

"Поймай меня, если можешь!"

Эл открыл было рот повторить это, но Монтойя уже пропала, ускакав в окружающую темноту с удивительной скоростью. Ветч и Нхан поглядели на него.

"Проклятие".

– Вы двое за нами. Держитесь в тридцати футах и старайтесь держать нас в поле зрения. Передавайте, если что-то заметите. Будьте начеку, – и он побежал за Монтойя.

Через минуту быстрого бега он нагнал ее, а она едва ли замедлилась. Он мог бы обогнать ее, но не стал.

"Какого черта ты делаешь?", передал он. "Мы должны сотрудничать".

"Ну же, Альфи. Ты не перестраховщик. Ты все это предвидел. Это игра в салки. Мы водим. Если будем сидеть сиднем, никуда не придем".

"Мы не сможем догнать его!"

"Мы, черт возьми, точно не сможем, если не попытаемся".

Крыть было нечем. Кроме того, ему нравилось бежать. Трава хлестала их по бедрам, и у него в животе появлялся удивительный жар. В лунном свете Монтойя выглядела неистовой и свободной. Она могла быть львицей.

Так что ненадолго он поддался радости движения, приятному ощущению в мышцах, ночному воздуху. Даже когда свет исчез за горизонтом, они не замедлили бег.

Рассветное небо цвета разбавленного молока распахнуло плоскую равнину во все стороны, до горизонта. Свет представил пейзаж в неожиданном виде, пробуждая строгую, подавленную красоту.

Телепатический пейзаж тоже отличался – слегка – от ночного. Сначала он казался совершенно безмолвным, но это было потому, что Эл был всю свою жизнь погружен в фоновое ворчание Женевы. Здесь, в тихие утренние часы, начали появляться тонкие впечатления – сердцебиения, в сто раз более частые, чем человечьи, острый голод, не знающий отказа или нужды в оправдании, случайные, почти живые, вспышки цвета и фактуры.

Степь тоже обладала сознанием. Сперва ему это нравилось, но через некоторое время стало немного сбивать с толку – слишком странное, чтобы совсем отбросить, но бесполезное для выполнения задания.

Это Монтойя нашла две полосы примятой травы, которые могли быть следами шин. Они час за часом следовали им, то быстрым шагом, то рысью, а небо постепенно наполнялось светом.

"Труби привал, Капитан Альфи". Он поднял взгляд на Монтойя, подмигивавшую ему.

"Устала?"

"Нет, а вот Нхан – да. Она просто слишком гордая, чтобы это сказать. Если мы продолжим идти в том же темпе, она окажется совершенно бесполезной для нас, когда мы придем, куда бы к черту мы ни направлялись".

Он взглянул на Нхан и понял, что Монтойя права.

– Отдохнем, – сказал он.

– Как хорошо-то. Я уходокалась, – ответила вслух Монтойя.

Они бросили свою поклажу. Эл прошел вперед на следующий холм. Равнина не была такой плоской, какой казалась; на ней были мягкие возвышения, за которыми прятались неглубокие долины. Они видели несколько построек – домов, ферм, быть может – но поскольку следы не приближались к ним, они тоже не стали заходить туда.

Он почувствовал, что сзади подошла Монтойя.

– Северная Дакота? Монголия? Как думаешь, где мы? – спросила она.

Глядя на огромное небо, Эл вспомнил Кристобан, и Аргентину. И Бея.

– Сейчас это не так важно, – сказал он. – Сейчас наша работа очень проста – мы идем по этим следам. Мы на охоте.

– Угу. Эй, Альфи… Альфред. Ты собирался когда-нибудь спросить меня?

– Спросить тебя о чем?

– Почему я поцеловала тебя в тот день.

Он минуту подумал над этим.

– Нет.

– Почему?

– Это неважно. Какова бы ни была причина, этот момент давно прошел. Это никак не связано с настоящим.

– В курсе, что ты – тяжелый случай? Говорят, примерно на год ты "оттаял". Как раз дошел до полуфинала в командном чемпионате, и тут бросил друзей, как кучу вонючего дерьма.

– Они не были моими друзьями. Они просто хотели победить в чемпионате.

– Они думали, ты им друг. Эмори в особенности, он был совершенно взбешен этим. Говорил, что ты как будто просто выбросил их из головы. Он понял, что ты был расстроен из-за д-ра Бея, и никто не ожидал, что ты закончишь чемпионат. Однако они вроде как воображали, что ты снова станешь с ними разговаривать.

Внезапное подозрение посетило Эла.

– Кто подослал тебя?

– Что? Подослал меня куда?

– Сюда. Попытаться со мной поговорить.

Она секунд на десять воззрилась на него, а потом расхохоталась. Все еще смеясь, она вернулась обратно к остальным.

Через два часа следы шин исчезли в реке, один из старых азбучных трюков. Они разбились на группы, двое вверх, двое вниз, исследуя оба берега. Эл взял с собой Нхан.

Они встретились вновь через четыре часа. Хороших новостей не было – в обоих направлениях река была ограничена обрывами, слишком крутыми даже для самого мощного автомобиля, а южнее русло становилось слишком глубоким, чтобы в него въехать. Там, где они стояли, было, в сущности, единственное место, где преследуемый ими мог форсировать реку. А жемчужное небо между тем потемнело, смеркалось.

Дерево, которое они нашли, было слишком сырым, чтобы развести огонь, так что в итоге они съежились в спальных мешках, не снимая курток. Эл так и сяк переворачивал проблему в уме, но ничего не придумал.

Он проснулся от резкого тычка в ребра и затуманенным взглядом увидел улыбающуюся Монтойя.

– Нашла машину, – сказала она. Она была мокрой до нитки.

– В реке, затопили, – догадался Эл.

– Ага. В полумиле вниз по течению. Нашла еще какие-то отпечатки ног в грязи.

Он выпростался из спальника.

– Впечатляет.

– Да? Не думала я, что тебя может что-нибудь впечатлить.

– Некоторые вещи меня впечатляют. Математическая точность Баха. Проза Джойса…

Она присела на корточки рядом.

– Да? Или ты просто говоришь так?

Это странно задело его. Он вспомнил – с внезапной живой ясностью – ощущение ее губ, мгновение невозможной близости посреди унижения, и долю секунды, когда, казалось, он знал Монтойю, всегда знал ее. А она знала его, смотрела в самую его сердцевину. В то мимолетное мгновение казалось притворством вести себя как незнакомцы.

– Пошли, – пробормотал он.

Монтойя привела их к машине, и, по очереди ныряя в неприятно холодную воду, они торопливо обыскали ее. Эл снова ощутил отпечаток того человека, кто бросил им вызов две ночи назад. Это упрощало погоню по следам ног, которые были почти незаметны в траве. Так или иначе, спустя некоторое время стало, кажется, совершенно ясно, куда вел след; вдалеке они могли разглядеть городок, куда сходились дороги с нескольких направлений, включая одну немного южнее их собственной тропы. Вскоре они вышли на нее, и следы их добычи совершенно исчезли.

– Это очень плохо, – признался Эл Монтойя, пока они приближались к городу. – В этом городе две, а может и три тысячи людей. Как мы найдем его?

– Или ее. Ну, ты меня понимаешь. Но мы что-нибудь придумаем.

– Ты не слишком самоуверенна?

– Не больше, чем ты.

Она пожала плечами, но он мог сказать, что замечание ей понравилось.

– Ты ведь вырос в Корпусе.

– Да. Мои биологические родители были из Корпуса, но они умерли, когда я был очень мал.

– Ты в этом уверен?

– Это ты к чему?

– Не знаю. Ты когда-нибудь видел какие-нибудь доказательства реальности их существования?

– Ты сомневаешься в Корпусе?

– Нет. Да. Мы во всем должны сомневаться, разве нет? Даже если только проформы ради. Как можем мы быть хорошими детективами, если сделаем привычкой слепо принимать предположения?

– Зачем Корпусу лгать мне о моих родителях? В этом нет никакой логики. – Сама мысли была отвратительна. Монтойя просто не знала – не могла знать. Она была из поздних, выросших как нормалы. Нормалы жили в мире подозрительности и жестокости, и это портило их.

– Видишь ли, – мягко сказал он, – мои родители не важны. И не были бы, будь они живы, разве что у Корпуса было бы на два ценных члена больше.

– Прости, что я завела этот разговор, – она коснулась его плеча рукой в перчатке.

Гальванический шок пробежал по нему, как будто он был разряженной батареей, внезапно вновь давшей ток. Он снова вспомнил, как она подошла к нему, заметив на парадной площадке.

– Ну и почему? – спросил он, пытаясь говорить без выражения, беспечно. Пытаясь не капитулировать.

– Что почему?

– Почему ты меня поцеловала?

Ее губы растянулись в улыбке, но какой-то не насмешливой. В ней было нечто честное, что-то личное.

– В благодарность, – сказала она.

– За что?

– Это трудно объяснить. Я… я только что попала в Корпус. Ты должен понимать, это другой путь. Труднее. Корпус очень отличается от внешнего мира, в нем каждый уже примкнул к своей группировке. Я… ну, я была охвачена сомнениями. Честно говоря, я подумывала о побеге.

– Это было бы глупо. Другая девушка…

– Фатима. Да, я о ней слышала. Но в тот момент я была в порядке, потому что увидела тебя.

– Не понимаю.

– Я видела тебя там день за днем. Когда я шла мимо, ты был одет как… как Санта Клаус в помаде. И весь в пасте для бритья. Ты смотрелся смешно – я бы не смогла стоять там вот так. Я бы этого не вынесла. А то, что все говорили о тебе – что ты прошел через нечто худшее, чем я могла бы вообразить.

– И вот, когда ты потянулся коснуться моего разума, и я ощутила тебя – ты не был зол или пристыжен. Ты любопытствовал. Ты просто стоял там, принимая все это, и ты был в порядке. Тогда я поняла, что тоже буду в порядке, – теперь ее усмешка стала озорной. – И ты был милый. И я могла бы сказать, что ты думал, что я красивая.

– Я не…

– И теперь думаешь. Я вижу, ты смотришь на меня. Почему бы тебе чего-нибудь не предпринять?

– Потому что… "Потому что дело в чем? Что это мне даст? Еще один шанс пострадать, еще шанс быть расстроенным. Я могу обладать превосходством, поскольку это зависит только от меня. Счастье – иллюзия, а для меня – еще меньше". Он не сказал этого, не передал этого. Он впервые даже подумал так. Присутствие Монтойя напомнило про этот год радости и печали, и это ощущалось как воспоминание о безумии. Казалось, он так полон – чем-то – снова. Чем-то горячим и живым, как… да, как сама Монтойя. Ее разум был как топка.

И она угрожала возвратить все это – безумие, слабость, боль.

Он заметил, что они входят в город.

– Нам лучше бы взяться за работу, – сказал он.

### Глава 11


> – Это безнадежно, – сказала Нхан.


– Ничто не безнадежно, – ответил Эл, хотя ни на минуту не мог вообразить, куда направиться за этой надеждой. Они поняли, наконец, где находились – Туулу, городок в Алтайской Федерации.

– Нам не найти его, просто шатаясь по улицам, – сказал Ветч.

– Нет. Думаю, я могу уловить след его сигнатуры, но… – Эл наморщил лоб. – Это будто игра в ловцов и Беглецов, правда?

– Игра во что? – спросила Монтойя.

Эл моргнул.

– Ты никогда не играла в ловцов и Беглецов, когда была маленькой?

Но все трое смотрели на него озадаченно. Поздние, все до единого. Они понятия не имели, о чем он толкует.

Он вспомнил Смехунов, каждое их слово, тяжело впечатанное в него.

"Другие представляли вас двоих мятежниками. Ты – нет. Ты воображал себя пси-копом, преследуемым мятежниками. Но всё глубже, м-р Бестер. Кем бы вы ни притворялись, вы все члены Корпуса".

Могло ли это быть так просто?

– В "ловцах и Беглецах" есть множество целей, обычно произвольных. В данном случае, однако, цель должна иметь некий смысл.

– Мы уже проверили вокзал, автобусную станцию, продажу и прокат автомобилей…

– Верно. Так, может, цель, в конце концов, произвольна.

– Не врубаюсь.

– Помните, это тест, а не реальная охота, или даже не состязание. Может… может, дело не в том, чтобы поймать Беглеца, а в том, чтобы все сделать правильно.

– Но работа пси-копа в том, чтобы ловить мятежников!

– Разумеется. Но иногда не получается. Что тогда? Тогда выскажись, доложи, что знаешь, и доверь остальным в Корпусе помочь тебе. В какое единственное место мы здесь еще не наведались?

Они тупо смотрели на него, и, вопреки себе самому, он ощутил медленно ползущую по его лицу улыбку:

– Местное отделение Корпуса.

– Черт побери! – ахнула Монтойя. – Почему мы не подумали об этом раньше?

– Потому что мы думали об этом как о состязании. Мы думали, что состязаемся с Корпусом. Настоящие пси-копы не состязаются с Корпусом – даже на тренировке.

Глаза Монтойя расширились.

– Я должна была подумать об этом.

"Нет", подумал он про себя. "Никто из вас не смог бы. Только я, только кто-то выросший в Звене. И я должен был подумать об этом много, много раньше".

Широченная усмешка растянула и без того широкое лицо пси-копа.

– Ну, – сказал он на чистом английском. – Пришли сдаваться?

– Нет, сэр, – сказал Эл. – Мы пришли сообщить начальнику местного отделения, что здесь недавно побывал Беглец.

– Поймай меня, если можешь, – сказал коп. – Поздравляю.

– Спасибо, сэр.

– Черт возьми, ты был прав! – Монтойя издала воинственный клич и пустилась в пляс с Ветчем и Нхан. Эл просто стоял, ощущая гордость и изнеможение – и как-то, вопреки всему этому, слегка отсутствовал.

– Увы, – сказал коп, – по логичным причинам, мы не можем отправить вас обратно в Женеву раньше следующего утра. Я снял для вас комнаты примерно в трех кварталах отсюда.

– С какого возраста отпускают спиртное в этом "граде"?

– С какого возраста? – коп изобразил полную непонятливость, затем пожал плечами.

– Ага! – откликнулась Монтойя.

– За Альфи, – сказала Монтойя, высоко поднимая свой стакан с выпивкой.

Эл с сомнением посмотрел на янтарную жидкость в своем собственном стакане. Но тост был за него…

Он выпил залпом, едва не выдув обратно через нос, и они засмеялись над ним, но это был добрый смех, а Монтойя всунула ему в руку дольку лимона.

– Пососи, – сказала она.

Он так и сделал, и ему полегчало.

– Ух ты! – выдал он. Он смотрел на их смеющиеся лица. Разумеется, это была иллюзия, разумеется, это временно, но…

Он налил всем.

– За всех вас, – произнес он. На этот раз выпить оказалось совсем не так трудно.

Позднее они, распевая и пошатываясь, побрели в свои номера. Он так и не вспомнил потом, что именно пели. Воздух превратился в медовый сироп – казалось, сквозь него нужно плыть – и он остро сознавал, что Монтойя прильнула к его руке. Сознавал ее огонь и огонь, пожиравший его самого, вероятно, распаленный жаром текилы у него в животе.

Возле номеров последовали "доброй ночи" и шутки – все заплетающимися языками – и потом внезапно он оказался один с Монтойя, очень близко от ее опаловых глаз. Она улыбалась так же озорно, как в самую первую их встречу.

– Так, – сказала она тихо. – Почему бы не попросить меня поцеловать тебя снова?

– Я… потому что я… – он наморщил лоб. – Я не понимаю вопроса.

– Ты сообразительный парень, Альфред Бестер, но в некоторых отношениях ты туп, как пробка.

– Слушай, при чем тут сообразительность, – попытался возразить он, хотя вышло "сообразисссть", – потому что мы пьяны, – он вдруг воззрился на нее. – Мы пьяные, да?

– Эй, никогда раньше не напивался?

– Ну… нет. Корпус не…

– Тсс, – и затем она поцеловала его. Это было не так, как в первый раз; это был взрыв. Это было, как будто все мировые константы враз изменились на порядок или два. Из астрофизики он знал, что это означает: все звезды разлетелись, поскольку ядерные реакции стали невозможны, целые галактики рушились…

Конечно, ему было наплевать. Он ощущал ее губы, вкус текилы и соли, и он чувствовал ее ощущение его губ. Он поднял руку, прижав прохладный шелк ее волос, и ответил на поцелуй. Он был, наверное, переполнен желанием и к тому же ни один из них не контролировал своего тела. Они потеряли равновесие и бухнулись о дверь, свалившись прямо на тротуаре. Монтойя рассмеялась и поцеловала его еще. В этом больше не было ничего даже отдаленно похожего на игру. Он видел ее, видел себя через нее, и в это мгновение он хотел по-настоящему узнать ее, все о ней, превратить вчерашнюю иллюзию в пророчество. Он хотел выучить размер ее обуви. Клички ее домашних зверюшек. Ее надежды и мечты.

Как расстегнуть ее лифчик…

Она смеялась, отпирая дверь, но не одурачила его. Она нервничала, как и он – она лишь была смелее, смелой и неистовой и прекрасной, каким он никогда не мог бы быть. Но он хотел этого, удержать это, низвергнуться в ее жар.

– Ветч… Нхан…

– В другом номере, Альфи, – прошептала она. – В другом номере.

Затем она провела теплыми лепестками губ по его шее, и он перестал беспокоиться об этом. О чем бы то ни было.

### Глава 12

– Эй, чемп! – сказала Элизабет Монтойя, поднимая глаза от книг, как раз когда он вышел из-за деревьев. Она вскочила с места прямо в его объятия, но когда подалась к нему лицом, чтобы поцеловать, между ними оказались ее волосы. Она рассмеялась и оттолкнула их прочь, и ее лицо материализовалось. Он перехватил инициативу и поцеловал ее.

Год. Год прошел, а она не осознала своей ошибки, не позволила ему найти ей кого-то поприятнее, повыше, получше.

Он ожидал этого. С первой минуты, когда они сошлись в мотеле в Туулу, он ожидал, что она испарится, как всякое счастье в его жизни. Он смотрел на ее красоту на рассвете и горевал о проходящем времени и о боли, которую принесет ему ее окончательное пробуждение. Вместо этого, когда ее глаза открылись, она состроила гримасу на него, нависшего над нею, но все же поцеловала его. Они вместе позавтракали, и временами она употребляла местоимение "мы". Всякие вопросы каким-то образом были заданы и получили ответы ночью.

Год тайных встреч, украденного времени. Всякий раз, когда он видел ее, он боялся, что это последний.

Но теперь…

– Так что у тебя за большая новость? – спросила она, отклоняясь так, что, прижавшись живот к животу, он мог полностью, ясно видеть ее лицо.

Он прокашлялся, вдруг смутившись.

– Мы подходящая пара, – сказал он.

– Я подходящая. А ты сухое дерево. Ты хочешь встречаться?

– Нет, я серьезно. Я имею в виду, мы… э… мы генетически совместимы.

– Эл, ты потрясен.

– Э… да, думаю да.

Ее брови поднялись.

– Ты хочешь сказать, ты проверил наши генетические данные? Чтобы посмотреть, можем ли мы иметь детишек на сертификат Корпуса?

– Да.

– О. Хм. Могу я спросить, почему?

– Ну, потому что… ну, я думал… послушай, я не пытаюсь давить на тебя, Лиз. Я знаю, все может измениться, знаю, ты можешь не хотеть меня потом, когда мы закончим учебу. Мы оба достаточно скоро станем интернами. Но я люблю тебя, Элизабет Монтойя, и теперь мы знаем…

– При чем же тут генетика? Альфред Бестер, я тоже люблю тебя. И ты, черт возьми, хорошо знаешь, что я собираюсь остаться с тобой, когда мы закончим обучение. Но будь я проклята, если я нуждаюсь в разрешении Корпуса завести с тобой детишек, если я этого хочу.

– Я… Лиз, я понимаю твои чувства на этот счет, но мы должны быть реалистами, верно? И, все-таки, это же замечательно! Теперь они никак не смогут возражать.

Казалось, она собирается продолжать спор, но затем ее лицо прояснилось, она пожала плечами и снова его поцеловала. Она отступила, в глазах заплясали кометы.

– Ты ведь впрямь любишь меня, не так ли? Ты бы не стал проверять, если б не любил. Прости, Эл. Я чувствую с тобой такую близость, что иногда забываю, что мы выросли в таких разных мирах. Это для тебя что-то значит.

Он торжественно кивнул. Она взъерошила ему волосы и затем поцеловала еще раз, медленным, томным поцелуем, сказавшим больше, чем слова.

Таково было, он изучил, свойство поцелуя. Сама по себе вещь незначительная; плоть соприкасается, какая-то всегда нежданная щекотка. Но когда он и Лиз целовались, это было изъявление, попытка передать непередаваемое. Показать – через одно прикосновение, так или иначе модулируя орфографию губ, щек, языка, подбородка – то, что лежит на сердце. Впервые он пожалел – истинно, глубоко пожалел – простецов, которые никогда не смогут узнать, каким мощным и глубоким может быть поцелуй, много большим, нежели просто любовной игрой.

Неудивительно, что они были неполноценными. Они были такими, каким был он – без Лиз. Незаконченные, недоделанные, злые из-за того, что они понимали, что лишены чего-то важного, имеющегося у других – но никогда не способные познать это сами.

– Пойдем куда-нибудь, – сказала она, когда они оставили друг друга. – Отпразднуем.

Но он ощутил, в поцелуе. Он больше не мог притворяться, что это его воображение. Что-то уже пошло не так.

Год назад этого для него было бы достаточно. Он бы отсек свою утрату, как поступил с Первым Звеном, с Беем, с Эмори и остальными. Но он не мог больше представить жизнь без Лиз Монтойя. Он не видел будущего без ее глаз, ее улыбки, ее души рядом со своей.

Она скрыла это ради него. Но их генетическая совместимость беспокоила ее, и беспокоила что-то еще в ней, то, что он пытался игнорировать. Однако на сей раз, он не мог отступить. Он должен узнать, что встало между ними. Потому что он не сомневался в ее любви. Он ощущал ее привязанность как неподвижную звезду, ведь ощущал? Или он превратился в круглого дурака?

– Уже празднуем, – тихо сказал он.

Он взял ее за руку, сидя за столом напротив и рассматривал ее в свете свечей.

– Я думал, ты будешь счастлива узнать эту новость.

Она улыбнулась, но, кажется, через силу. Их общение было прерывистым – в определенные моменты они прибегали к словам; в другие они совершенно сливались. Последнее было так мощно, что не могло постоянно поддерживаться. Цикл был необходим, но иногда было плохо не знать наверняка, что она думает.

Однако он никогда бы не осквернил их доверие; он подождал бы приглашения. Это было, как заниматься любовью – это должно происходить по взаимному согласию и ко взаимному удовольствию, либо не происходить вовсе.

– Я была счастлива, Альфи. Я счастлива. Просто… просто меня беспокоит, что нам вообще приходится проверять. Что ты считаешь, что должен. Мы ведь говорим о нас. Это наши жизни. Почему кто-то еще должен иметь право голоса?

– Так делается, – сказал он. – И, не говоря о наших чувствах, так и должно быть. Я люблю тебя, Лиз, и ты для меня самый важный человек на свете. Но мир больше, чем мы, и в нем есть вещи более важные, чем мы двое. Я понимаю это в своем сердце, да и ты тоже.

– Я знаю, ты веришь в это, Альфи. Я это чувствую. И я уважаю это, потому что люблю тебя. Но есть вещи, которые я просто не могу принять. Это одна из них. Я счастлива, что мы можем пожениться, когда захотим – и однажды я хочу стать твоей женой, Альфред Бестер, хочу. Ты знаешь, что хочу. Меня только огорчает, что это не наш выбор.

– Теперь наш. Так почему ты все еще расстроена этим?

Она пожала плечами.

– Думаю, нет. Может, я не могу поверить, что нам так повезло. Может, где-то глубоко, я так беспокоюсь, что просто не могу в это поверить.

– Мне знакомо это ощущение, – сказал Эл. – У меня оно возникает всякий раз, когда ты смотришь на меня. Всякий раз, как я касаюсь твоей руки.

– Осторожно, Альфи. Ты должен оставаться здравомыслящим, помнишь? Ты моя ось. Без тебя, думаю, я улетела бы в космос.

– А я без тебя был бы холодной, мертвой планетой. Без жизни, без тепла…

– Пойдем отсюда. Мне хочется прогуляться.

Они расплатились и покинули ресторан. Они бродили всю ночь – трудно сказать, сколько – и путешествовали по улицам и переулкам Женевы. Они решили предпринять импровизированный тур по церквям и барам – одна церковь, один бар, одна церковь, два бара. Эл был осторожен; он усвоил, что опьянение не для него, даже при Лиз. Алкоголь лишал его контроля. Он и так лишался контроля, когда был с Лиз, но это чувство было головокружительным, замечательным. Добавить излишек крепкого напитка, и вот уже он будто улетал в космос. Лиз была права – один из них должен был стоять одной ногой на земле, и естественней это было для него.

Но это было трудно, так трудно с нею. Он хотел потеряться в ней, войти в яркий блеск, что жил в ее груди, даже если он поглотит их обоих.

Они оказались в парке, на холме, с которого открывался вид на огни города. Тэптаун был еле виден, в отличие от топазовой необъятности Земного Купола. Они сидели на холме и смотрели на космодром "Порт Тьессен". Они говорили о Вселенной.

– Марс, вот куда бы я слетала, – сказала Лиз. – А затем Калевала. Говорят, там ветер пахнет грозой всегда, что там все время огни в верхних слоях атмосферы, как горящая паутина. Я хочу все это увидеть. Нарн. Приму Центавра.

– Увидим. Поскольку мы из Пси-Корпуса, нас могут перевести. Если мы будем женаты, нас даже могут послать вместе. Даже если нет, мы можем проводить вместе отпуск, наших заработков хватит на межзвездные путешествия. Мы можем отправиться куда угодно. Куда угодно, пока мы вместе.

Она крепче обняла его, и их томный уют внезапно наэлектризовался. Она стала настойчиво целовать его.

– Не здесь, – осмелился он. – Это парк…

– У нас недостаточно времени. Ни одному из нас не дадут увольнения еще в течение трех месяцев.

– Я могу прокрасться в твою спальню, когда твоей соседки не будет…

– Ненавижу заниматься этим там, в Тэптауне. Люди слышат…

– Они не услышат, если ты не будешь так громко…

"Тебе же нравится".

"Ха. Это уязвляет мой слух и что… что ты…"

Она была на нем, ее длинная плиссированная юбка легла вокруг них как упавший парашют. Она взялась за его брюки.

"Лучше заткни уши, велела она ему".

Они оставались там до рассвета, и он снова смотрел, как она спит, лаская каждую черточку ее лица взглядом, обводя контур ее лица пальцем. "Я люблю тебя", передал он, и она улыбнулась во сне.

Неделю спустя они вновь улучили время. Его сосед отсутствовал, и они лежали, сплетаясь на его простынях. Он знал, что она чувствует, но ему нравилось делать это в его комнате. Когда они были где-то, в Женеве или дальше в полях, это было как странный сон. Здесь же она казалась частью его жизни. Это было удобно, реально. Это также помогало ему представить их совместное будущее и сделать его реальным.

Сегодня она была беспокойна, более беспокойна, чем неделю назад. Он с тревогой ощутил как будто противную болячку у себя в груди.

– Альфи… ты когда-нибудь думал… думал когда-нибудь о том, чтобы не вступать в Корпус?

– Не вступать? Я уже в Корпусе.

– Только пока не окончишь академию. Потом ты можешь выбрать.

– Выбрать что? Препараты?

– Знаю. Просто – ты не понимаешь, Альфи. Помнишь фильм, что ты мне показывал? "Расемон"?

– Конечно.

– Ты вырос в Корпусе. Я знаю, ты любишь его. Но – ты знаешь, ты должен знать – что они показывают лишь одну сторону истории, не так ли? Ты знаешь, что есть целый мир за пределами Корпуса, которому нет до него никакого дела.

– Что случилось, Лиз? Кто-нибудь из преподавателей…

– Ничего определенного не случилось, Альфи. Дело лишь в том, что мне не нравится быть под контролем, а Корпус и есть контроль. Дело в том…

– Дело в том, чтобы быть телепатом, – сказал Эл. – Лиз, мы то, что мы есть. Для нас нет другого места. Никакого. Корпус – все, что есть, и я знаю, что здесь есть некоторые вещи, которые тебе не нравятся, но…

– Откуда ты знаешь, что ничего другого нет? Откуда тебе знать? Всю жизнь тебя учили одному – что Корпус – единственный путь. Ты не видишь, что это им на руку?

– Кому "им"? Нет никаких их. Корпус – это мы, Лиз…

– Неужели? – она села в постели. – Когда это "мы" имели право высказаться о регулировании воспроизводства? Когда "мы" вообще имели право что-то сказать? Когда мы приняли решение никогда не становиться адвокатами, или биржевыми брокерами, или политиками…

– Это закон Земного Содружества, Лиз.

– Это то же самое, Альфи. Все это контроль, и мы просто делаем, что нам говорят они.

– Ты говоришь, что у меня не хватает мозгов понять, что я под контролем? – спросил Эл, вдруг немного разозлившись. – Что я верю, будто Корпус лучше всего, лишь потому, что мне так сказали? Лиз, я был вне его. Я видел, что случается с нашими без Корпуса. Я увидел…

– Ты увидел лишь то, что они хотели тебе показать.

– Нет. Я сам погнался за Бразг и Нильссоном. Нильссон был больной. Он бы убил меня. Все подполье такое.

– Как много из одного примера! Ты хотел лишить его свободы. Конечно, он…

– Нильссон был преступник. Какой, по-твоему, свободы заслуживает преступник?

Она посмотрела на него сверху пылающими глазами, и он вдруг ужасно испугался. Не ее, но за нее. Но тут она нагнулась и поцеловала его в лоб.

– Прости, Альфи. Я расстроила тебя, а я не хотела этого делать. Просто иногда мне хочется, чтобы ты увидел больше, чем видишь, хоть на минуту.

– И я хочу, чтобы ты поняла, – сказал Эл. – Я знаю, это трудно. Нам в Первом Звене всегда говорили, что наша работа – довести до понимания поздних…

– Так это все, что ты со мной делаешь? – сказала она, снова вспыхивая. – Доводишь до моего понимания? Выполняешь обязанность интегрировать поздних как хороших членов Корпуса?

– Тебе лучше знать, Элизабет Монтойя. Ты знаешь, что я к тебе чувствую.

Ее лицо было жестким, но теперь вновь расслабилось.

– Знаю, – она вздохнула. – Иногда я хочу не знать. Однако ты лучшее, что когда-либо со мной происходило. Я тебя люблю. – И она снова вернулась к нему, и они совершенно погрузились друг в друга. Скоро она уснула. Элу это удалось не сразу. Он ощущал какое-то небывалое удушье, будто его стукнули в солнечное сплетение. Как в бреду. И он не понимал, что это означает.

* * *

Недели шли, и Лиз, казалось, успокоилась. Приближались заключительные экзамены, это означало, что они меньше виделись, но когда они прокрадывались друг к другу на час или больше ночами, им было хорошо. Она все еще казалась несколько рассеянной, но и он был таким же. Менее чем через месяц долгое испытание академией закончится, и они станут, наконец, пси-копами – интернами, во всяком случае.

За неделю до выпуска они встретились за ланчем, и она попросила его о встрече в ее комнате той же ночью.

Он пришел, немногим позже девяти. Связи, подобные этой, были из области двусмысленности – в сущности, каждый знал, что студенты посещают комнаты друг друга, и официально это было запрещено. Пока вы был осторожны, пока видимость была сохранена, никому по-настоящему не было дела. Как добрый родитель, Корпус знал, что иногда лучше быть подслеповатым на один глаз.

Так что прокрасться было просто ритуалом, хотя пойманного и ждало наказание. Ему могли на время запретить общаться с Лиз; увольнительные, и так добываемые с трудом, могли быть совершенно отменены.

Элу нравилось окно. Это было традиционно и давало ему шанс отточить свое умение лазать.

Он постучал в стекло. Немного погодя штора отодвинулась, и там была Лиз. Она мелькнула неуверенной улыбкой и впустила его.

Он сразу увидел, что происходит нечто странное. Одежда была аккуратно сложена на кровати, а ее рюкзак открыт и уже наполовину собран.

– Что такое? Ты получила отпуск?

Она помедлила и закусила губу, и он внезапно понял, что она собирается ему сказать. Что она встретила кого-то еще. Что они взяли отпуск вместе.

"Нет", передала она, "я не получала отпуск".

"Почему же ты собираешься?"

"Я не получила отпуск. Я ухожу".

"Это плохая идея. Я ушел однажды в САМОВОЛКУ, помнишь…"

Она вдруг бросилась в его объятия, обхватила его так крепко, что прямо чуть не задушила. "Не в САМОВОЛКУ, Эл. Я ухожу. Ухожу из Корпуса". Она немного отодвинулась, так что он смог увидеть ее глаза, увидеть, что она серьезна.

"Нет, ты не уходишь. Ты просто чем-то расстроена. Ты не обдумала как следует. Ты страшишься экзаменов…"

"Да. Я боюсь их выдержать. Я проверяла, Эл. Никто из выдержавших экзамены никогда не покидал Корпус".

"Конечно, нет. С чего бы?"

"Кое-кто пытался. Их отправили в центры реабилитации. Я уйду сейчас, до того как кто-то засечет, что я чувствую, до того как они пошлют меня туда".

Он чувствовал, как бьется о него ее сердце. Своего собственного он совсем не чувствовал. Странно.

"Лиз, я люблю тебя".

"И я люблю тебя, Эл. Потому я и прошу тебя – умоляю тебя – идем со мной. Мы можем быть вместе. Не во время отпуска, а всегда. Мы можем делать все, что собирались, и более того. Мы можем быть свободны".

"Мы стали бы преступниками, Лиз. Такими же преступниками, как те, на кого нас учили охотиться".

"Верно. Мы знаем все хитрости. Нас никогда не поймают. И мы можем отправиться во внешние миры, где никому нет дела, куда не дотянется Корпус".

– Господи, – прошептал он. Он не мог стоять. Он сел на кровать возле нее.

– Я сделаю это, Эл. Я должна, и я хочу, чтобы ты понял. Я хочу, чтобы ты был со мной. Но если я останусь здесь, я зачахну. Я задохнусь. Ты единственная причина, чтобы оставаться, и если я сделаю это, то в итоге возненавижу тебя. Я не хочу тебя ненавидеть.

Он обхватил голову руками. Он не мог думать.

– Только… подожди еще несколько дней. Дай мне время подумать.

– Нет. Эл, если я дам тебе время подумать, ты никогда не уйдешь. Именно сейчас, глубоко-глубоко, ты знаешь, что это правильно. Я это чувствую. Ты знаешь, что так лучше для нас. Для тебя. Что дал тебе Корпус, кроме боли? Ты думаешь, что твое место здесь, но был ли ты ему когда-нибудь родным?

– Только тебе, – пробормотал он. – Только ты и Бей когда-либо заставляли меня чувствовать такое.

– Видишь? Впервые в жизни, Эл, поступи как велит тебе сердце. Как велит страсть, я знаю, живущая в тебе.

– Ты не можешь просить меня об этом. Это слишком много.

– Знаю. Но я должна. Если бы я не любила тебя так сильно, я бы просто ушла. Но я люблю, так что я должна была увидеть тебя, – она взяла пальцами его подбородок. – Я хочу, чтобы сейчас ты ушел. Я хочу, чтобы ты встретил меня там, где мы занимались любовью, в парке, в полночь. Если ты не придешь, мы больше никогда не увидимся. Так тому и быть.

Он бродил, пытаясь думать. Мимо статуи Уильяма Каргса, в квартал звеньев, где он не бывал много лет. Неосознанно, он оказался у подножия дуба, того, на который он столько времени пытался взобраться.

Теперь он доставал до нижней ветки. Ему не нужно было для этого прыгать. Он прислонился к коре, ощущая ее знакомую корявость, как старый друг.

В каком-то смысле, когда он жил здесь, дерево было его единственным другом. Дети и Звено никогда не были, а взрослые, которых он воображал заботливыми, были те же Смехуны, которые наказали его так ужасно. Только дерево оставалось прежним, день за днем, всегда призывая его влезть выше, никогда не меняя правил. Как сам Корпус.

Он подтянулся на ветку и полез.

Правила изменились. Он стал больше. Расстояния и промежутки в ветвях, доставлявшие когда-то такие проблемы, больше не были помехой. Он без усилий миновал наивысшую отметку своей юности. Вверх и вверх, туда, где он никогда не бывал, где ветки были тонки, где он ощущал, как дерево покачивается под его весом, а ноги дрожали от усилия его держать.

И он увидел звезды над собой, те самые звезды, в которых он видел лица родителей, звезды, которые он и Лиз мечтали повидать намного ближе, вместе.

Да, правила изменились, не так ли? Бей, а теперь Лиз. И он изменился.

Он сидел на этих новых и опасных ветках долгое время, раздумывая, проигрывая будущее в голове, как кино. Опасное, неопределенное будущее. Будущее с правилами, которые еще требовалось установить.

Со вздохом облегчения она бросилась к нему в объятия и страстно приникла к его губам. Они качались на вершине холма, как деревца, сплетающиеся, чтобы поддержать друг друга.

– Я знала, что ты придешь, – сказала она, задыхаясь. Ее лицо сияло, огонь в ней пылал ярче, чем ему доводилось видеть. В это мгновение он любил ее больше, чем когда-либо, больше, чем считал себя способным любить.

И в это же мгновение она поняла. Он почувствовал, что ее тело застыло, и теперь ему пришлось схватить ее крепче, потому что, побеги она, было бы только хуже. Он ожидал, что она будет бороться. Он хотел этого.

Но она не боролась. Она просто умерла в его руках. Ее сознание ушло от него, захлопнувшись на засовы и двери, которых он никогда не ощущал, с тех пор как они были вместе.

Когда копы вышли из-за деревьев и забрали ее, она даже не посмотрела на него. Она просто смотрела в землю.

Он оставался пригвожденный к месту призраком их последнего объятия, все еще переживая его.

– Вы в порядке? – он поднял глаза на одного из копов. Это был Ван Арк, тот парень с вест-эндского участка. Его темное лицо было участливо собранным. – Вы правильно поступили, м-р Бестер. Я понимаю, это должно было быть тяжело для вас.

Эл кивнул без слов.

– Подвезти вас обратно домой?

– Конечно.

– Не беспокойтесь о ней. С ней все будет в порядке. В исправительных лагерях знают свое дело. Однажды она даже поблагодарит вас.

– Я знаю.

– Вы правильно поступили.

– Я знаю. "Корпус – мать, Корпус – отец", – Эл заглянул в глаза пси-копу. – Это ведь единственное, что действительно принадлежит нам, не так ли? Единственная постоянная вещь. Единственная вещь, которая не умрет или не покинет нас. – Он не знал, зачем объясняет это Ван Арку. Потому что, он полагал, то понимает.

Ван Арк кивнул и похлопал его по плечу.

– Поехали домой, – сказал он.

Эл кивнул. Ему нужно было готовиться к экзаменам.

## ЧАСТЬ 3. СИНТЕЗ

### Глава 1

Мысли проскальзывали мимо него угрями в темных водах, в основном хвосты и плавники, но там и сям – случайное мерцание глаза, отблеск зуба мурены. Он был не среди друзей, что, по крайней мере, означало: он, несомненно, в правильном месте.

Это было хорошо, потому что прибыть сюда было очень рискованно, и обосновать этот риск для получения разрешения на выезд было нелегким делом, особенно преследуя того, кто официально был мертв уже три месяца.

Беглецы пользовались такими способами передвижения, которые большинство людей оставили в подходящем для этого каменном веке. Верхом. На плоту. В данном случае, в полинезийском парном каноэ. Копия, собранная почти без металла. Со спутника надо было только взглянуть, чтобы найти его.

Три месяца назад никто не додумался сделать это, включая его самого. Джонатан Стоун, мятежный телепат, вновь попал в список разыскиваемых с грифом "местонахождение неизвестно". Большинство более или менее позабыло о нем.

Не Альфред Бестер. Альфред Бестер терпеть не мог выглядеть глупо. А больше всего он ненавидел проигрывать. Его знобило при мысли, насколько близко он подошел в этот раз. Еще день, и было бы уже слишком поздно.

А может быть, уже так и есть, напомнил он себе.

Он любезно улыбался в смуглые лица, густо татуированные, следящие как он прогуливается по пляжу. Они в ответ не улыбались, не пытаясь скрыть свое недовольство его присутствием. Многие, вероятно, сообразили, почему он здесь. Кое-кто готов действовать. Как раз сейчас кто-то, возможно, понял, что его телефон не работает, что отключена местная сеть. В то же время они наверняка заметили, что он – один, пси-коп без прикрытия.

Да, он был садовником, перевернувшим камень, и очень скоро все начнет выползать наружу.

Вскоре так и случилось, и это сыграло ему на руку. Все их шушуканья прямо за его спиной ясно указывали ему нужный дом. Он наверняка узнал, что это верное место, когда шестеро здоровенных мужчин заняли позицию на веранде, между ним и дверью.

– Привет, – любезно сказал он. – Как поживаете, джентльмены?

Они все были смуглые, одеты в саронги или шорты. У всех, кроме двоих, были татуировки на лицах.

– Замечательно, – ответил один из них, его живая новозеландская мелодика противоречила тону легкого намека на опасность. – А вы?

– Я – просто прекрасно. Морской воздух, прелестный пляж…

– Частная собственность, – заметил один из мужчин.

– Правительственное задание, – парировал Эл любезно. – Я ищу парня по имени Джонатан Стоун.

– Был у меня кузен по имени Джонатан Стоун, – объявил один из мужчин. – Утонул в море некоторое время назад. Парень он был с прибабахом.

– Он здесь, не так ли?

– Ну. Или повсюду, я думаю, зависит от вашей религии.

– Моя религия говорит, что он жив и находится там, – заявил Эл, мотнув подбородком за их спины.

– Что говорит ваша религия насчет загробной жизни? – проворчал другой мужчина.

– Скажите ему, пусть выйдет, – сказал Эл. – Скажите, пусть выйдет, и мне не придется вызывать "вертушки".

– Вам не хочется это делать. Это вызовет всяческие политические неприятности.

– Да, я знаю. Фактически, я думаю, если вертушки прибудут, по крайней мере, одна из сторон откроет огонь. Это означает ввод войск Земного Содружества – для чего долгое время подыскивали повод. Поэтому я и пришел сюда один – я хочу всех от этого избавить. Теперь, кому-нибудь здесь может взбрести в голову причинить мне вред. Я могу остановить нескольких из вас, может быть, большинство, но в итоге вы, вероятно, одолеете меня. Я это понимаю. Я здесь потому, что готов спорить, что у вас хватит здравого смысла не делать этого, а ваш кузен Джонатан достаточно печется о семье и друзьях, чтобы не втягивать их в это. Ему удался отважный побег. Он почти надул меня. Но я быстрее всех прочих, и победил я. Настало время ему признать это.

– Как тебя звать, м-р Быстрее-Всех-Прочих?

– Альфред Бестер.

– Бестер-Всех-Прочь, – продолжал говоривший. – Ладно. Я пойду с вами.

– М-р Стоун?

– Ага.

– Не делай этого, Джонни, – возразил другой.

– Да ну, он прав. Если бы они так и не поняли, это одно. А он взял меня открыто и честно, – он поднялся.

– Не желаете что-нибудь с собой захватить?

– Неа. Не оскорбляйте во мне разум, идет? Я понимаю, что направляюсь в исправительный центр. Я их видел. Так не будем притворяться, что вы забираете меня в летний лагерь.

Эл пожал плечами.

– Ладно.

Они направились обратно на берег, пройдя длинную косу. Стоун останавливался, вглядываясь в море.

– Не возражаешь? – сказал он. – Я не доставил тебе хлопот. Ничего, если я немного посмотрю? Вряд ли я теперь скоро увижу океан снова.

– Валяйте.

Стоун вперил взгляд в далекий горизонт.

– Мои предки – некоторые из них, во всяком случае – уходили в море на тысячи миль отсюда, без компасов, астролябий, компьютеров или спутников – ну, кроме луны, конечно. Лишь мужество и искусство навигации.

– Как и вы, – сказал Эл.

– Да уж, зная, как это делается. Это не то же, что плыть в неизвестный океан, не зная, есть ли там что-нибудь вообще, только с тем, что смог взять с собой… – он слабо улыбнулся. – Мне всегда этого хотелось, там, где так все еще делают, среди звезд. Но мне не позволили, вы знаете, когда выяснили, что я такое. Меня не оставили в покое.

– Такова жизнь, – сказал ему Эл. – Мы не можем иметь все, что хотим. Я не прочь быть повыше ростом. Но нет.

– Да уж.

– Во всяком случае, вы могли вступить в Корпус. Так вы могли бы попасть туда, к звездам.

– О, конечно. Как коп, или охотник, или ручной волшебник при каком-нибудь генерале. Это не то, чего я хотел. – Он посмотрел на Эла. – Почему ты это делаешь, Бестер-Всех-Прочь? Тебе чем-то насолило подполье?

– Убило моих родителей. Погубило всех, кого я любил. Мелочь, наверно, но я могу быть таким же мелочным, как следующий, кто соберется разрушить мою жизнь. Подполье – ложь, и ложь разрушительная. Корпус – правда. Он может быть несовершенен, но он – правда.

Стоун пожал плечами.

– Догадываюсь, что увижу его правду в лагерях. Не навестишь ли меня через годик – проверить, жив ли я буду к тому времени? Посмотреть, не угробили ли меня или не свели с ума карательными сканированиями? Или ты просто собираешься сдать меня и позабыть о моем существовании?

– Я только делаю свою работу.

Стоун засмеялся.

– Да уж. Ладно, я готов идти.

Тут Эл что-то уловил, горький сардонический юмор. Он резко посмотрел на Стоуна. Стоун увидел, что он понял, и улыбнулся.

– Моя взяла, м-р Бестер-Всех-Прочь. Ты остановился поймать мелюзгу, а кит уплыл. Теперь уж поздно.

Эл моргнул, а затем ударил жестким сканированием. Ему следовало начать с этого, хотя бы это и было незаконно. Разумеется, в суде это не используешь, но…

Стоун боролся с ним зубами и когтями. Он был силен, где-то П10. Они стояли на взморье, поднимался шторм. Море и небо полосовали друг друга, земля сошла на нет. Акулоголовые звери и птицеголовые люди штурмовали его барьеры.

Шаманские схватки, вспомнил Эл.

Это продолжалось долго. Стоун был ловок и решителен, но, в конечном счете, Эл был сильнее и более искусен. Большой человек рухнул на землю без сознания, и Эл получил от него три важные вещи. Имя, сигнатуру, направление.

Он повернулся и побежал обратно по пляжу со всей возможной быстротой, вытаскивая PPG.

– Прочь с дороги! – прорычал он, подбежав к дому. Его не пытались остановить; они расступились и впустили его.

Он нашел немногое – одеяло, слабый остаток телепатической сигнатуры, той же, что Стоун берег в своем сознании.

Ему следовало понять, что Стоун сдался слишком легко, что он пожертвовал собой ради кого-то еще. Ему следовало понять, что в том проклятом каноэ был кто-то еще.

Самая крупная рыба. Лидер подполья с 2190 года, больше тридцати лет. Стивен Уолтерс.

Эл упустил его. Но у него была его сигнатура, и он знал, куда тот направляется.

Эта охота только начиналась.

### Глава 2

– Объясните, почему я должен поручить это вам, м-р Бестер, – мягко сказал начальник отделения Найлс Раманаша.

Бестер чуть-чуть поднял подбородок.

– Сэр. Потому что я единственный, кто напал на след, сэр.

– Мы все в Корпусе единственные, м-р Бестер. Вы этого не знали? Если это повод для гордости – если вы просто хотите доказать, что можете поймать этого парня, то этой причины недостаточно.

– Нет, сэр, дело не в этом. Я – единственный, кто напал на след, поэтому я единственный, кто его чует. Это не просто какой-то Беглец – это Стивен Уолтерс, и я думаю, нам понадобится любое преимущество, которое мы сможем получить. Если вы проверите мое досье…

– О, я проверял ваше досье, м-р Бестер, незачем беспокоиться на сей счет. И, конечно, ваша репутация вас обгоняет. При вашей молодости вы уже создали себе имя. Вам сколько? Тридцать?

– Тридцать три, сэр.

Раманаша взглянул на дисплей у себя на столе.

– Интернатура Оливии Вонг, где вы показали выдающуюся храбрость под огнем. Первая командировка в санкт-петербургское отделение – вы стали лейтенантом меньше четырех лет назад. Я даже не стану тратить время на список произведенных вами арестов, – он помедлил. – Есть кое-какие замечания. Несколько инцидентов в отношении гражданских.

– Всего две официальных жалобы, и в обоих случаях люди были, в конце концов, признаны виновными в пособничестве и подстрекательстве, так что, конечно, они дрались и кричали.

– Понимаю, м-р Бестер. Большая часть тревожных комментариев – от ваших начальников, в частности Жоффрея де Ври, который вывел вас из своего подчинения. Похоже, вы его нервировали.

– Командир де Ври хороший человек, сэр.

– Разумеется. Но, возможно, немного робок?

– Я бы не сказал.

– Уф. М-р Бестер, если я пошлю вас на Марс, то именно я получу нагоняй за любой инцидент там. Я не робок, и, чтобы быть совсем искренним, я мало симпатизирую простецам, препятствующим расследованиям Пси-Корпуса. С другой стороны, Корпус сам по себе получил кое-какие политические нагоняи за последние годы, так что ради нашего общего блага, необходим определенный… декор. Следите за мыслью?

– Да, сэр. Значит ли это…

"У меня есть другая информация, м-р Бестер, не записанная в вашем досье. Директор Джонстон – он вас недолюбливает. Знаете, почему?"

"Не совсем, сэр. Что-то в связи с заинтересованностью во мне его предшественника".

"Нда, вы у нас в некотором роде сорвиголова, м-р Бестер, но я давно не видел более одаренного молодого офицера. И, как вы говорите, логично дать эту работу вам. Я перевожу вас в мое отделение немедленно. Директору это не понравится, но это уже не ваша забота. Я командирую вас на Марс так скоро, как это будет сделано. Одевайтесь теплее, м-р Бестер. Я слышал, на Марсе холодновато".

– Святая матерь Божья, – выдавил Эрик Андерсен, закрывая глаза. Корпус шаттла начал гудеть каким-то недобрым тоном, а далекий ржавый контур планеты выравнивался с неприятной быстротой.

– Тебя это совершенно не беспокоит, Эл?

– Не само падение тревожит меня, – ответил Эл, – но то, что оно очень быстро закончится.

Но Эл должен был признать, что на самом деле не совсем спокоен. Он никогда не боялся полетов, но тогда его ни разу не бросали как камень через сотни миль. За последние несколько дней он наблюдал, как Марс превращается из мраморного шарика в бейсбольный, потом в баскетбольный мяч, но он все время был снаружи.

Теперь же он был внизу, в полном смысле слова. Он вспомнил давний урок учителя Робертса о животном происхождении человеческих чувств. Он как раз сейчас мог оценить этого предка-древолаза в себе – это было плохо, плохо, плохо находиться на такой высоте без единой ветки, чтобы ухватиться.

Нет, это был не полет, это было падение.

Стало еще хуже, конечно, когда они ударились о непредсказуемый нижний слой атмосферы, густой, влажный и – казалось – разозленный преобразованием климата. Как раз когда вы твердили себе, что вы в безопасности в чреве превосходной технологии – что такие приземления обыкновенны – ваши внутренности падают, инерция дергает вас в каком-то противоестественном направлении, и даже самый призрачный шанс на спасение кажется совершенно невозможным.

Он дышал равномерно и позволил Эрику стенать за них обоих. Быть испуганным иногда полезно, иногда нет. Он в чьих-то руках и либо уцелеет, либо нет. Никакие вопли его подсознания этого не изменят.

Все же, когда корабль, в конце концов, замер, его тело было как мокрое полотенце, которое какой-нибудь ребенок бросил в раздевалке. Он покинул борт на дрожащих ногах и встал в очередь на таможню.

Впереди него стояла женщина с маленьким мальчиком (на буксире). Мальчик, непоседливый – и, по-видимому, легко перенесший посадку – без конца оглядывался вокруг, пока не заметил позади себя Эла и Эрика. Тут он принялся тянуть женщину за рукав. "Мамуля, – сказал он, – тут за нами один из этих мозголомов".

Женщина повернулась, ее лицо потемнело с бронзового до темно-коричневого.

– Джереми! – одернула она. – Чтобы я больше никогда слышала от тебя таких слов!

Она сконфуженно посмотрела на Эла:

– Не знаю, где дети набираются такого, правда, не знаю. Я очень сожалею.

Она лгала, и Эл знал это. Он улыбнулся.

– Что ж, за ними можно уследить только дома, – ответил он.

– Я пытаюсь учить его правильно, – сказала женщина несколько оправдывающимся голосом. Она присела перед сыном. – Послушай, Джереми, я хочу, чтобы ты извинился перед этим милым человеком. Он пси-коп – один из хороших телепатов. Он помогает защищать нас от плохих.

Мальчик елозил по полу ногой.

– Привет, Джереми, – сказал Эл. – Меня зовут м-р Бестер. Как сказала твоя мама, я хороший телепат.

– Ой, – мальчик невольно потянулся к его руке. – Зачем ты носишь перчатки?

– Потому что, если я не стану, то могу случайно выжечь тебе весь мозг, – сказал Эл, все еще улыбаясь. – Мы не хотим, чтобы это случилось с таким милым маленьким мальчиком.

Он снова взглянул на мать, чье лицо претерпело резкое изменение, и было теперь скорее бледным.

– Я думаю, – сказал он, указывая ей за спину, – что таможенник вас уже вызывает.

Он бросил якобы понимающий взгляд на ее чемодан.

– Помочь вам с багажом?

Он не сканировал ее, так что яркая вспышка паники была тем более удивительна. Каждому есть что скрывать, какое-то грязное, маленькое исключение, на которое, как они воображают, у них есть право.

– Нет, благодарю вас, – быстро сказала она.

Эл пожал плечами. Но, когда она отошла, он шепнул легкий подсознательный совет таможеннику обыскать ее чемоданы более тщательно, чем обычно.

– Вы привыкли к этой чепухе? – спросил Эрик.

– Какой чепухе?

– К фанатизму. К ненависти.

Эл пожал плечами.

– Когда-то и динозавры жили, – заметил он.

– В каком смысле?

– Ничего, Эрик, ничего. Гляди, наша очередь.

Мужчина и женщина в форме Метапол приветствовали их по выходе с терминала. Он – высокий блондин с ранними залысинами – вышел вперед.

– Добро пожаловать на Марс. Я Фарен Макклеод, а это мой ассистент Роксанна Даст, – он указал на широкую в кости молодую женщину с симпатичными скулами и зелеными глазами.

– Приятно познакомиться с вами обоими. Я Альфред Бестер, а это Эрик Андерсен.

Последовали любезные кивки.

– Что ж, как только мы получим ваш багаж, мы можем отправиться на совещание, если вы оба готовы к этому.

– Абсолютно, – сказал Эл. – Я жажду приступить.

Джудит Уль села в свое кресло с выражением презрительного развлечения, игравшим на ее каком-то кошачьем лице.

– Так вы знаете, что сам Стивен Уолтерс на Марсе, а, м-р Бестер? На Марсе. Где-то на планете. И это степень вашей осведомленности?

– Почти. Я узнаю мою добычу, конечно, по его сигнатуре. Но я изучал Уолтерса. Если он здесь, он не один. Фактически, можно поспорить, что где-то тут на планете есть обширная, высокоорганизованная ячейка сопротивления. Это, должно быть, трудно скрыть, но теперь мы знаем, это здесь есть. Я ошибаюсь?

Уль улыбнулась с явно фальшивой искренностью.

– Да, вы правы, м-р Бестер. И в Женеве предвидели это, когда посылали вас.

– Уверен, они не знали, или они не направили бы меня.

– Позвольте мне кое-что объяснить вам, м-р Бестер, – сказала Уль, делая движение к окну. Она покинула свое место, будто подброшенная пружиной, и постучала по обзорному окну в фиоритуре стаккато. Эл встал и присоединился к ней, обозревая пейзаж.

То, что выглядело как битый кирпич, простиралось до низких гор на горизонте. Они смотрели на восток, и маленькое, как будто больное солнце только начинало вползать в долгий марсианский день. Небо было темно-оранжевым – не очень отличавшимся от земли – ограниченное с северной стороны горизонта грязновато-красными и черными овалами – как предположил Эл, облаками.

– Выглядит отталкивающе, не так ли? Так и есть, но людей нелегко оттолкнуть, м-р Бестер. Что у нас есть, так это планета с большей площадью суши, чем Земля. Чтобы ее стеречь, мы имеем сорок подготовленных пси-копов. Сорок.

– Так мало? – сказал Эл. – Все же, неважно, сколько тут суши, ситуацию трудно уподобить земной. Кроме всего, здесь даже воздух небесплатный. Ваше население более сконцентрировано, по необходимости. Они могут прибывать и отбывать по считанным маршрутам – через космопорты, городские воздушные шлюзы…

Она перебила его усмешкой.

– Ах, м-р Бестер, до чего же восхитительно было бы жить в таком воображаемом мире. Корабли садятся на Марсе каждый день, повсюду, незамеченные и неконтролируемые. У нас три больших города, двести тридцать исследовательских станций и шахтерских поселений – большинство частные – и около трех тысяч зарегистрированных колонистов в отдаленных районах. Добавьте сюда по крайней мере столько же незарегистрированных скваттеров [note 5] – религиозных экстремистов, утопистов, преступников, отъявленных индивидуалистов, строящих из себя героев вестернов. Ну да, Космофлот останавливает транспорты и шахтерские грузовики, которые пытаются ввезти и вывезти с планеты что-либо без уплаты налогов и сборов – но не воображайте, что у нас есть такая же спутниковая сеть, как на Земле, или столько же кораблей. От силы десятая часть этой нелегальной деятельности раскрывается.

Другими словами, м-р Бестер, планетарная безопасность протухла, и никому реально до этого нет дела. Марсианам уж точно. Марсианам нравится свобода. Им нравятся всякие поганцы, даже скваттеры. Люди покидают города и присоединяются к ним все время, некоторые с разрешения, некоторые без. Суть в том, что разрешения на поселение так дешевы, что правительство по большей части даже не посмотрит, есть ли оно у вас или нет. Марс пытается привлечь поселенцев, а не отпугнуть их.

– Так что ваши мятежники могут быть здесь где угодно. Где угодно. Если только у вас нет какой-то конкретной идеи, где вы хотите начать поиски, вы зря потратите свое время и деньги Корпуса, – она сделала завершающий жест в сторону пейзажа и вернулась в свое кресло.

– Ну-с. Я полагаю, что у вас есть, по крайней мере, перечень того, с чего я могу начать, и транспорт.

Она кивнула, ухмыльнулась и толкнула к нему через стол электронный блокнот.

Глаза Эрика расширились, когда он взглянул на список.

– Тут сто пятьдесят мест перечислено. Разбросаны по всему Марсу. На это уйдет вечность.

– Да, – сказал Эл, просматривая другую базу данных.

– Наверно, мы можем это как-то сузить. Я имею в виду, Беглецы, вероятно, замаскированы под группу, которую мы вообразим в последнюю очередь, верно? Может, адамиты или какая-нибудь еще "пуристская организация".

– Возможно. Но их тоже слишком много, а местное отделение не даст нам больше двух-трех человек за раз. Предположим, мы наткнемся на них, что тогда? Мы исчезнем в марсианской пустыне, ты да я. А когда мы начнем поиски, слово будет произнесено, так что они будут готовы. Нет, мы должны попасть в цель с первого раза, либо оказаться там чертовски быстро.

– И как мы это сделаем?

Эл откинулся на спинку стула, оглядывая их тесное обиталище.

– Уль говорит так, будто тут сотни тысяч независимых поселений. Но этого быть не может.

– Что ты имеешь в виду? Они есть, – он махнул на блокнот.

– Они не независимы. Они не могут производить все, в чем нуждаются, и они определенно не могут производить все, что им хочется. Ты когда-нибудь изучал теорию централизма?

– Не то чтобы…

– Человеческие существа не селятся, как попало. Теория централизма – один из способов смоделировать человеческое расселение. Вот, давай я покажу тебе кое-что, – он очистил стол и взял ручку. Эрик нагнулся посмотреть, как Эл нарисовал большую точку и заштриховал ее.

– Это город – назовем его Метро, – он надписал. – Города производят готовую продукцию. Компьютеры. Телефоны. Модную одежду. Предметы искусства. Готовую пищу. Развлечения. Все, что тебе нужно или хочется, ты, вероятно, найдешь в городе.

– Допустим. Но все сырье для этого должно поступать откуда-то еще, верно?

– Да, но оставим это в стороне на минуту. Просто думай, как потребитель. Во вселенной вещей, которые тебе могут быть желанны или нужны, город является центром.

– Ясно.

– Теперь, – он нарисовал четыре меньшие точки вокруг Метро, и надписал их по часовой стрелке – 1, 2, 3, 4. Все были в двух дюймах от Метро и примерно в двух дюймах друг от друга. – Эти мы назовем городками. Они все примерно одинакового размера. Представим, что каждый производит что-то свое – этот железную руду, этот зерно, этот хлопчатобумажные ткани. Ты живешь в городке 1, где выращивают пшеницу. Так что если ты хочешь хлеба, ты просто сидишь дома. Что, если тебе понадобились железные инструменты, производимые в городке 2, или ткани, производимые в городке 4?

Эрик рассмотрел диаграмму.

– Метро, – сказал он.

– Почему?

– Городки 2 и 4 не дальше, чем Метро, но в противоположных направлениях. Другие городки еще дальше. Я могу один раз съездить в большой город и достать все, плюс посмотреть шоу и отлично поесть.

– Верно. Ну, на самом деле, ты все же можешь получить некоторые блага и обслуживание в родном городке – он мал, но в нем все-таки есть бакалейная лавка, торговые центры, и так далее. Теперь добавим еще меньшие пункты, – он быстро нарисовал группы еще меньших точек вокруг "городков" – по четыре вокруг каждого. – Это селения. В них меньше благ и сервиса, чем в городках, потому что они меньше.

– Понял. Я время от времени езжу в городок за вещами, которых не могу достать в моем собственном селении, и я еду в Метро за вещами, которых не достать в городке.

– Да. И если мы добавим еще меньшие точки – назовем их деревнями – и еще меньшие – фермы – ты получаешь картину. Но каждый связан через иерархию все больших и больших пунктов с Метро – или Марсианским куполом 1. А Марсианский Купол 1, в свою очередь, связан с еще большим космополисом, Землей.

– Фактически, на Марсе эта модель работает даже лучше.

– Учти вещи, которые каждая из этих деревень непременно должна иметь: оборудование для производства и поддержания годной для дыхания атмосферы и питьевой воды, и детали и инструменты для обслуживания оборудования, и это для начала. В конечном итоге все это должно поступать из Марсианского Купола 1 или с Земли. Тяжелых металлов здесь легко не добудешь. Пищу производить в больших количествах трудно. Может быть, что-то из этого поступает прямо с Земли на кораблях контрабандистов, но цена должна быть непомерной, да еще завышена нелегальностью. Нет, тут должна быть плотная торговая сеть, и все это ведет обратно сюда, в Метро, в центральный пункт.

– Я понял. Путь куда бы то ни было, где прячется подполье…

– Начинается прямо здесь. Мы не станем начинать с этого списка поселений. Мы начнем с Сирийского Плато и пойдем оттуда.

– Подожди-ка. Как насчет Олимпус Монс и Солнечного Плато? Не может ли одно из них быть "Метро"?

– Разумеется. Три центра на Марсе, которые все-таки замечательно упрощают дело. Думаю, мы могли бы добавить туда же Землю Ксантье, хотя он слишком мал и молод, чтобы реально конкурировать с большой тройкой. Но мы начнем здесь, поскольку здесь находимся.

– Так, как мы выйдем на след?

– Подумай вот о чем. Эти люди в глубинке – чем они торгуют в обмен на детали машин, на пищу, на новые молекулярные фильтры, на энергетические элементы? У них там мало что есть, не так ли? Я проверял; большинство работают где-нибудь в шахтах или на местном производстве – железо, алюминий, разные редкие ископаемые. Другие производят диковинки – меннониты, например, делают сосуды из полированного гематита, которые отсылаются на Землю богачам. Но это сбывается трудно, очень трудно. Всякий полезный товар, которым ты располагаешь, должно использовать, просто чтобы выжить. Теперь думай. Какой товар есть у подполья для сбыта, какого больше нет ни у кого?

Эрик догадался. Его глаза засветились пониманием и восхищением.

– Нелегальные сканирования.

– Конечно. Так что нам вовсе не нужен список этих деревень. Что нам нужно – это список лиц на Сирийском Плато, кому нужны пси-услуги, которые членам Корпуса запрещено оказывать, – он зло усмехнулся. – Каковой, могу добавить, я почти закончил.

– Я поражен, м-р Бестер.

– Я ценю комплимент, но это лишь здравый смысл. И, Эрик?

– Да?

– Мы не станем упоминать об этом в местном отделении прямо сейчас?

– Уверен, вы не думаете…

– Я бы не оставлял ничего на волю случая, – сказал Эл сухо. – Всякому, кто теперь живет на Марсе, следует знать, что мы лишь дискутируем, совсем не обдумывая это. Уль даже не побеспокоилась указать мне на это. По каким бы то ни было причинам, она хочет, чтобы мы потерпели неудачу – или, по меньшей мере, у нее трудное время.

– Хорошо, с чего мы начнем?

– Сперва слабое звено. Есть некто, кому, кажется, поразительно везет в покере.

– Гляньте-ка, – хмыкнул Эрик, указывая на переполненное казино, – это Макклеод и Даст.

– Да, – согласился Эл, узнав двух местных пси-копов. – И они расспрашивают как раз нашего Чео. Очень интересно. Они на шаг впереди нас.

– Но они не в курсе. Хотите, я подслушаю?

– Я сам. Прикрой нас.

– Есть.

Эл сфокусировал зрение на Чео, грузном парне с трудом поддающейся описанию внешностью и волосами, украшенными замысловато переплетенными шнурками. Тот сидел за карточным столом, его партнеры, кажется, проиграли – так или иначе, тут еще было трое спасовавших. Сотня или около того сознаний в казино создавали ощутимую завесу, но, сузив свое внимание, Эл начал чувствовать модуляцию речи мужчины. Когда нормалы говорят вслух, их поверхностные мысли – то есть то, что они говорят – достаточно сильны, чтобы засечь их на прямой видимости без сканирования.

"…ничо не знаю", говорил Чео. С упрямым выражением, он теперь слушал ответ. Похоже, беседу ведет Даст; он мог различить ее решительные до свирепости черты. Однако ее Эл не мог подслушать. Она бы почти наверняка заметила, сделай он это. А на этом расстоянии, без прямого сканирования, он не мог уловить "отражения" ее слов в сознании Чео, лишь что-то вроде впечатления. Это было, как слышать только половину телефонного разговора.

"Просто я ловкий сукин сын, вот", сказал Чео. "Мне не нужен легаш, чтобы выиграть, так что я его при себе не держу. Кстати, вам-то чего, ребята? Раньше вам на легашей плевать было…"

Эл вдруг почувствовал, как будто ему в голову вонзились гвозди, много гвоздей. Он задохнулся и схватился за виски, закрыв глаза.

Это не должно было помочь, но помогло. Немедленно боль потускнела, что, через мгновение понял он, означало, что жестокому сканированию подвергнут не он, а Чео, и это боль Чео просто передалась ему. Он решительно заставил себя открыть глаза, возобновляя контакт. Чео трясся на стуле, словно его било током, и завсегдатаи казино, уже державшиеся на почтительном расстоянии, быстро удалились еще дальше.

Эл получил это одновременно с ними. Имя, адрес, карикатурный образ внешности.

– Эрик. Идем. Сейчас же!

– Вы в порядке?

– Да. Давай, пока они нас не заметили.

* * *

– Так мы собираемся в один из "городков"?

Эл поморщился, держась за лоб. Он чувствовал себя как с чудовищного похмелья. Движение поезда почти не ощущалось, не считая разгонов, но когда он открывал глаза, перед ними был шершавый красный пейзаж, пролетающий с тошнотворной скоростью.

– Да. Второразрядное поселение. Следующая остановка поезда.

– Что если Даст и Макклеод нас обойдут?

Эл пожал плечами.

– Не знаю, как могли бы они добраться туда скорее, чем на поезде. Флаером, может быть, но тут их немного. Вертолеты здесь, конечно, не работают. Вездеходы были бы слишком медленны. По-моему, они либо в этом поезде, либо будут в следующем.

– Это безумие, работать против других копов.

– Согласен. Но мы не знаем, что происходит. Они проделали нелегальное сканирование Чео – жесткое, глубокое, явное – при всем честном народе. Сделай что-то подобное на Земле – где угодно – и будешь отстранен как минимум. Похоже, что у Пси-Корпуса здесь какой-то иной статус. Чео еще намекнул, что копам обычно наплевать на Беглецов.

– Вы думаете, они заодно с ними? Что здешние копы предатели, помогающие подполью?

Эл развел руками:

– Что-то происходит. Может, они хотят только оттеснить нас в сторону, чтобы заграбастать награду за облаву.

– Даст и Макклеод, вы имеете в виду.

– Или местное отделение. Если они получат награду за успешную охоту без помощи посторонних шишек, то смогут в будущем препятствовать присылке сюда дознавателей.

– Но даже это говорит о том, что им есть что скрывать.

– Вы быстро схватываете, м-р Андерсен.

Они сошли в Новой Хараппе, поселении человек на шестьсот. Примерно миллиард лет назад, когда Марс был юн и влажен, текущая вода вырыла каньон почти в четверть мили глубиной. Когда вода улетучилась ионами в космос или скрылась под планетарной корой, след от того потока остался. Его узкие, почти отвесные стены служили напоминанием о том, как активна была планета когда-то, и как молчалива и неподвижна она была с тех пор.

До сего дня, конечно. Ныне ледяные полярные шапки были растоплены, и тщательно выведенные микроорганизмы размножались и жили на почвах, по сравнению с которыми антарктическая мерзлота казалась плодородной. Каньон был накрыт тем же макромолекулярным стеклом, из которого делались купола. Почва в нем была пережевана машинами, сдобрена органическими компонентами, засеяна бактериями, засажена арахисом, картофелем и викой. Бурились скважины в поисках остатков прежнего водяного изобилия, сохранившихся в кристаллической форме. Тогда поселение превратит их в жидкость, пар и сопутствующие газы.

Городок возвышался над ними по вертикали, выдолбленный в красных скалах, построенный на уступах. Экзотический и поразительный, он чем-то напоминал Средний Запад, или был похож на древние пуэбло в Северной Америке, какие Эл видел только на фотографиях.

Так или иначе, у него не было времени глазеть по сторонам.

– Мы хотим попасть туда, – сказал он, указывая на точку на половине высоты справа. – Тут по пути должен быть лифт.

На первый взгляд, планировкой Новая Хараппа напоминала термитник, хаос туннелей, но на самом деле в нем было не так трудно ориентироваться. Лифты и круто изгибающиеся лестницы именовались стритами, вдоль плоскости скалы шли авеню. [note 6] Все были застеклены – марсиане испытывали исторически весьма обоснованное недоверие к крышам каньонов и куполам.

Эл и Эрик поднялись на лифте Изи-стрит до Лоуэлл-авеню и быстро дошли оттуда до номера 12, адреса, вырванного Даст и Макклеодом из сознания Чео.

Эл руководил Эриком, шедшим следом в нескольких шагах. Он замедлил ход, увидев номер 11, и как раз повернулся дать Эрику заключительные инструкции, когда заряд раскаленного гелия пронесся у него над ухом.

### Глава 3

Рефлексы Эла бросили его в кувырок через плечо наземь. Его PPG был уже наготове, ожив с воем, а дуло лихорадочно выслеживало цель, когда он перевернулся на живот лицом в направлении атаки. Второй выстрел разорвал протестующий воздух, а затем третий. Эл ощутил сознание, желающее убить его, нацелился и выпалил в него из PPG.

Эрик стрелял, лежа на животе. Мозг Эла тем временем составлял полную картину из быстро мелькавших образов. Эрик стрелял первым, через плечо Эла, в человека, шагнувшего на авеню из ниши подъезда. Вероятно, Эрик в самом деле почувствовал его – швед был хорош в этом, в улавливании надвигающейся беды. Именно выстрел Эрика дернул Эла в маневр уклонения, и это было хорошо – потому что позади них действительно кто-то был.

Эл и Эрик были заперты перекрестным огнем, двое за ними, двое впереди все еще на ногах, и один лежал после первого выстрела Эрика.

Первый выстрел Эла ранил в плечо одного из появившихся сзади. Тот отшатнулся к прозрачной стене авеню, и Эл пальнул снова. Вспышка плазмы ударила по стеклу в двух шагах впереди мужчины. Заряд, текучий как жидкость, несколько деформировался и срикошетил в его сторону. Быстро остывающий, гелий был все же горячее точки кипения свинца, и незадачливый парень получил его прямо в лицо.

Двое других держали Эла на мушке.

"Меня тут нет". Он метнул в них видение пустой авеню, надеясь, что они не были тэпами.

Сработало. Они оба в изумлении завертели головами.

Простецы! Эл выстрелил в сердце одному и выбил оружие у другого. Он повернулся, приподнялся, пригнувшись, – и обнаружил перед собой PPG Эрика.

Оба сделали шаг влево, оглядывая коридор. С тремя на стороне Эрика было покончено.

– Прикрывай меня, – велел Эл. Мужчина, которому он прострелил руку, пытался встать на ноги, задыхаясь в приступе икоты. Эл выстрелил ему в одно колено, затем в другое. Всполохи плазмы прожгли ткань и сухожилия, опалив кости под ними.

– Ты бы мог надеть ему наручники, – заметил Эрик.

– Так быстрее. Там могут быть другие.

Первый стрелявший вышел из подъезда дома 12. С Эриком за спиной и PPG в обеих руках, Эл толкнул шведой приоткрытую дверь.

Маклеод сидел у стены, одна сторона его мундира вымокла в крови. Он вяло попытался поднять одну руку – ту, в которой все еще сжимал оружие.

– Брось, – рыкнул Эл.

– Нет, это ты брось.

Слева от него была Даст. Он ее не заметил.

Эл оставил оружие наготове.

– Убей меня, а мой друг убьет тебя. Возможно, я убью Маклеода, если он уже не мертв. Почему бы нам просто не успокоиться и не обсудить это?

– Потому что я вам не доверяю, – объяснила Даст упрямо.

– Вы не доверяете мне? Это очень забавно, м-с Даст. Я как раз делаю свою работу. Я вообразить не могу, что делаете вы. Утаиваете информацию…

– Не очень-то успешно, похоже.

– Пытаетесь убить м-ра Андерсена и меня самого.

– Я ничего подобного не делала.

– Извольте. Тогда ваши люди.

– Вы идиот. Они не мои люди. Кто, по-вашему, подстрелил Маклеода?

– Не я, это все, в чем я могу быть уверен, – ответил Эл. – Бросай оружие.

– Нет. Я…

Эл нанес ей ментальный удар. Она была почти готова к этому и почти достаточно сильна, чтобы противостоять. Она даже сумела нажать на контакт PPG, но слишком медленно, чтобы попасть в Эла, бросившегося прямо на пол. Эрик вихрем ворвался за ним. Пока Эл поднимался, младший коп обезоружил оглушенную Даст.

– Итак, – сказал Эл, отряхивая форму. – Где Чандлер?

– Там, – указала Даст. Эл посмотрел в том направлении и увидел светловолосого мужчину, валяющегося на тахте.

– Мертвый?

– Нет. В шоке. Вы позволите мне помочь Маклеоду?

– М-р Андерсен, присмотрите за м-ром Маклеодом.

– Есть.

– Значит, эти люди напали на вас, а затем на нас, вы говорите?

– Должно быть.

– Вы думаете, что в настоящий момент мы в безопасности? Не блокируйте.

Она не стала.

– Я думаю, да, – он не думал, что она сильна достаточно, чтобы одурачить его. Она говорила правду.

– Хорошо. Меня это устраивает, – он сунул PPG в кобуру. – Теперь вы собираетесь рассказать мне, что происходит – верно?

Даст кивнула.

– Верно, – она тяжело уселась, потерла глаза рукою, затем уперла лоб в кулаки, а локти в колени. Она говорила в пол.

– На Марсе все по-другому, – начала она. – Это граница. Все грубее. Сюда собираются дурные люди. Кто-то должен поддерживать порядок.

– И этот кто-то – вы. Это славно. У меня на это нет возражений.

– Нас здесь уважают больше, чем на Земле. Марсиан не очень заботит, если мы действуем грубовато, жестоко – пока этим мы защищаем их от плохих парней.

– Пока я с вами согласен. Звучит как приятное местечко, где мне могло бы понравиться. Так почему же люди стреляют в меня? – он одернул мундир. – Видите? Та же форма.

– Потому что для марсиан, плохие парни живут и на Земле. Вас прислала Земля.

– Меня прислал Пси-Корпус, – поправил Эл. – Уверен, вы понимаете разницу.

– А "Автономисты Барсума" – нет.

– Террористическая организация?

– Некоторые – террористы, большинство – бизнесмены, ученые, обыватели. Что бы вы ни слышали на Земле, большинство марсиан за независимость. Многие против жестокости, но вы знаете, как это происходит.

– Те мертвецы снаружи обстреляли нас не риторически.

– Как и нас, – перебила Даст. – Потому что мы пытались найти ваших мятежных телепатов.

– Угу. Расскажите мне об этом.

– На Марсе есть Беглецы. По большей части мы смотрим на них иначе, потому что они помогают делу. Они…

– Погодите. Вы только что проделали логический скачок, который мне кажется трудным для понимания. По моим сведениям, Пси-Корпус не признает независимости Марса.

Даст кивнула.

– Это так.

– Однако местное отделение считает иначе? Вы это хотите сказать?

– Я говорю, что мы эффективны здесь, только пока люди видят, что мы не мешаемся в это дело. М-р Бестер, нас здесь всего сорок…

– Эту песню я уже слышал. Уль на стороне автономистов?

– Официально нет.

– Что означает "да". Кто еще?

– Большинство ее офицеров.

– Но не вы?

– Сэр, Корпус – мать и Корпус – отец. Маклеод и я защищали Корпус.

– Вы хотели найти подполье прежде нас, потому что знали – если мы доберемся до них, то выясним все это.

– Да, сэр. Это опозорило бы Корпус.

– Неверно. Уль и каждый, кто игнорирует Беглецов по соображениям местной политики, забыли, в чем состоит их работа. Корпус с удовольствием разберется в ними в назидание другим. Они получат по заслугам.

– Сэр, думаю, вы можете быть удивлены. Мне было ясно приказано – найти подполье прежде вас и… э, успокоить его.

– Но ваши приказы шли от Уль.

– Нет, сэр. Уль, вероятно, подсказала автономистам, что нас можно подстеречь здесь. Мы пытались скрыть свою деятельность, но, очевидно, не преуспели.

– То, что вы говорите – чушь. Женева послала меня, так что ваши приказы пришли не оттуда. Если они исходят не из Женевы и не от Уль, то от кого же?

– Это распоряжения Департамента Сигма.

На мгновение Эл онемел от изумления.

– Департамент Сигма?

– Да. Маклеод и я оба назначены сюда Департаментом.

– Вы можете это доказать?

– Думаю, вы понимаете, насколько глуп этот вопрос, м-р Бестер – уж извините меня за такие слова.

– Что вам предписано было делать, когда вы найдете ячейку подполья?

– Связаться с департаментом. Они собирались прислать подкрепление.

– Аж с самой Земли?

Она отвела глаза и ничего не сказала.

"Ого", подумал он. "Так слухи были правдой". Секретная база на Марсе, о которой знают немногие даже в верховном командовании. Даже через межпланетное пространство директор держал мертвой хваткой.

Он задумчиво кивнул.

– М-р Андерсен, как м-р Маклеод?

– Будет жить, я думаю.

Эл снова посмотрел на Даст.

– Вы из него что-нибудь вытащили? – он указал на лежащего без сознания телепата.

– Да. Он живет не здесь, но бывает в городе дважды в неделю, чтобы купить припасы для подполья и завязать контакты. Он зарабатывает деньги, помогая игрокам, определенным бизнесменам и политикам. Они меняются – теперь его очередь, но на следующей неделе он собирался отправить кого-то еще.

– Знает ли он, где штаб-квартира?

– Да. Но я не смогла вытащить это из него.

Бестер сверкнул акульей усмешкой.

– Посмотрим, что я могу сделать, – прошептал он.

Мало что, к несчастью, осталось от Чандлера, когда Эл закончил. Исправление сможет что-нибудь с ним сделать – может быть, даже вернуть его в полное разумение, сделать дееспособным человеческим существом. Но как бы ни обернулось, он никогда снова не станет Тарстоном Чандлером

Это огорчало Эла больше, чем он ожидал. Да, подполье было заблудшим, а также преступным. Прямо или косвенно, оно задолжало ему обоих людей, которых он когда-либо любил. И подполье будет расплачиваться до тех пор, пока совсем не исчезнет.

Но все же они были его народом. Все же они были телепатами. Они все должны бы быть на одной стороне – настоящим врагом были простецы.

Он отмел неприятное раскаяние, сочтя его помехой.

– Сделаем так, – сказал он Даст. – Я знаю, где мятежники. Вы знаете, как вызвать подкрепление, которое может нам понадобиться. Предлагаю работать вместе.

– А Маклеод?

– Мы поместим его в лазарет. Ему не до путешествий.

Она неохотно кивнула.

– Мы можем достать вездеход так, чтобы это не дошло до Уль?

– Думаю, да, – ответила Даст.

– Хорошо. Потому что я готов довести это до конца.

Ночь на Марсе. Несколько высоких, тонких клочьев облаков глазурью лежали на звездах, но в основном они были почти так же чисты и отчетливы, как созвездия в вакууме. Фобос был призрачным черепом луны, тусклым. Неправильным. Меньший, Деймос, укатился за горизонт несколькими часами раньше.

Дарст спала, и Эл убедился в этом легким прикосновением. "Быстрый сон" был сам по себе сигнатурой, почти невозможной для имитации. Сны плыли от нее как испарения, но он игнорировал их.

– Чего ты так разгорячился из-за этого, Эл? Я имею в виду, известно, как ты раскалываешь мятежников, но то, что ты сделал с Чандлером – тебе действительно нужны те ребята, да?

Эл кивнул.

– Когда я был ребенком – когда я был еще в Младшей Академии – я обычно зависал в Вест-Эндском участке, проверял списки розыска и арестов. Вожаки подполья приходили и уходили, но было несколько… слышал когда-нибудь о Стивене Уолтерсе?

– Черный Лис. Пси-коп-предатель.

– Он на самом деле никогда не был копом – он был агентом-нелегалом. Даже не П12. Но из всех вожаков подполья он единственный, кто спрятался еще до чистки 89-го. Это все из-за него, Эрик. Если бы не Стивен Уолтерс, сопротивление умерло бы с Фионой и Меттью Декстерами. Оно бы загнулось больше чем тридцать три года назад. Только подумай, что мы могли бы делать, если бы на нас не висела необходимость охотиться на своих же – если бы мы не были разобщены. Мы были так близко.

"И Бей был бы все еще жив, – молча добавил он, – потому что не было бы подполья, которому он симпатизировал бы. И Лиз все еще была бы моей, потому что не попыталась бы уйти в Беглянки без подполья, извне подстрекавшего ее, сулившего ей нечто невозможное…"

– Так что, да, – продолжил он тихим голосом, – на этого у меня зуб. Уолтерс – причина, отбросившая телепатов на столетие назад. Настала пора легенде о Черном Лисе закончиться.

На марсианском рассвете они прибыли в то место, которое выдал Чандлер. Тонкий розовый край появился вдоль слишком близкого горизонта. Они разбудили Даст и втроем облачились в костюмы для поверхности и респираторы, затем открыли шлюз вездехода. В первый раз Эл ступил на настоящую, неприкрашенную поверхность красной планеты.

Было холодно. Холод просачивался сквозь облегающее тело трико, сквозь парку, и Эл укутал капюшоном лицо. Термометр показывал 50 по Фаренгейту. Кожу покалывало. Здесь, в долине, терраформинг уже создал атмосферу достаточно плотную, чтобы можно было обойтись без настоящего скафандра, и они медленно понижали давление в кабине вездехода всю ночь, чтобы предотвратить кессонную болезнь. Все же воздух казался разреженнее, когда ты оказывался им окружен на деле.

Это был, конечно, яд – в основном двуокись углерода, так что они все же полагались на кислород в резервуарах у себя за спиной, резервуарах, которые быстро потяжелели даже при низкой марсианской гравитации.

Но идти им было недалеко. Хотя было темно, ландшафт, вырванный Элом из сознания Чандлера, вполне соответствовал тому, что он сейчас видел. Вход в подземный комплекс, должно быть, будет легко найти – а он нашел пароли, ключи от входной двери, в тайнике в подушке кресла.

Даст отправила свой вызов, но лишь ступив ногами на то, что выглядело и ощущалось сквозь обувь как плотная сырая песчаная отмель, Эл заметил флаеры, летящие со стороны восхода. Четыре штуки, чернотелые, безымянные, их причудливо большие крылья делали их похожими на стрекоз.

Эл проверил свой PPG, когда летательные аппараты сели, и тяжеловооруженные фигуры повалили наружу.

Трое из них подошли к Элу. Вместе они выглядели совершенно одинаково, лиц почти полностью скрыты респираторами, телосложение искажено тяжелыми парками.

"М-р Бестер, не так ли?"

"Да, сэр".

"Мое имя Наташа Александер. Я из Департамента Сигма".

"Честь познакомиться с вами". Он вспомнил имя – Бей называл ее. Одна из старых сотрудниц Васита.

"Посмотрим. Во всяком случае, вы здесь свою роль отыграли. Теперь возьмемся мы".

"Не ради спора с вами, мэм, но у меня другой приказ. Я должен найти и арестовать участников подполья на Марсе. Полномочия даны мне правительством Земли, и они не предписывают безделья во время рейда".

Безликая фигура, казалось, рассматривала его, и он почувствовал подкрадывающийся страх, вспомнив Смехуна. Прошла минута.

"Очень хорошо, м-р Бестер. Действительно, может быть, так будет лучше. Пока не будет необходимости, у меня нет желания официально вовлекать Департамент Сигма. Рейд официально ваш".

Он позволил себе скрытую маской, небольшую торжествующую улыбку.

Таиться было незачем. Флаеры снова поднялись в воздух для наблюдения; они глубоко просканировали радарами цитадель, сбросили людей всюду, где, согласно их тактической схеме, могли оказаться выходы, и начали все взрывать. В разреженном воздухе первая очередь разрывов прозвучала как фейерверк, и дым потянулся долгой струей, когда первый коридор, очевидно с едва ли более высоким, чем внешнее, давлением, отдал лишние миллибары.

Эл был внутри одним из первых, прямо за четырьмя охотниками, которые впали почти в неистовство, паля во все, что двигалось. Стены и пол были скользкими от внезапно легшего инея, и облака все еще конденсирующейся влаги и дыма от взрывов флюоресцировали как туманность в пламени PPG.

В этой сюрреалистической атмосфере у Эла возникло бесстрастное впечатление вторжения в муравейник, и насекомоподобные маски защитников усиливали это впечатление. Он поставил свое оружие на минимум – в конце концов, они были телепаты, и он не хотел убить их. Подножки и поверхностных ожогов от первого уровня было достаточно, чтобы остановить большинство людей.

Защитники цитадели не оказали ему встречной любезности. Рядом с ним упал охотник с пробитой в шее дырой размером с кулак.

Они пробивали себе путь по коридорам, подрываясь на минах-ловушках; двоих охотников подстерегла засада в вентиляции на потолке, но остальные пробирались внутрь, казалось, целые часы.

Последним оплотом мятежников было что-то вроде контрольного поста, полного компьютеров и коммуникационного оборудования. Двери были забаррикадированы. Люди из Департамента Сигма были ужасающе дотошны; они сканировали, закладывали снаряды, а затем стреляли через бреши. Несколько человек там упали, и Эл виртуально окинул помещение взглядом ворвавшихся из-за завала.

Он упал ничком за консоль, когда плазма и старомодные свинцовые пули свистели и стучали вокруг него.

И тут он поймал ее, сигнатуру. Внезапно он ощутил ошеломляющее чувство близости, теплоты. Таинственное воспоминание о чьих-то руках, державших его, и неких запахах…

Он выставил руку за угол, выстрелил. Где-то рядом Бог одною рукой поразил мир, и другою выключил свет.

Он очнулся минуту спустя, в темноте, силясь вдохнуть. Взрыв разбил фильтр его маски, и хотя его легкие надрывались, воздух, который они втягивали, не насыщал их. Он прижал фильтр на место.

Гремевшие у него в ушах тимпаны сменились медными гонгами, но это не заглушило достигавших его мозга стонов мертвых и умирающих.

Он резко поднялся. Что-то было не так с ногой, но что, он не мог сказать. Она болела, это точно, и не действовала, как следует. Из носа тоже шла кровь, кровь начала скапливаться в его респираторе. Пещера была освещена несколькими тусклыми аварийными лампами и немногими индикаторами на консолях, каким-то чудом еще работавшими.

Он все еще чувствовал сигнатуру поблизости, вместе с огромной долей страдания. Он заковылял туда.

Он нашел Стивена Уолтерса вмятым в переборку, с очень странно подогнутой ногой, и рукой, оторванной по локоть. На нем все еще была маска, но у Бестера было отчетливое впечатление, что глаза за ней были открыты.

"Я знаю тебя".

У Эла волосы на загривке встали дыбом.

"Я был в новой Зеландии", ответил Эл. "Я тебя выследил".

"Нет. До этого. Я знаю тебя. О, господь всевышний. Это моя вина. Фиона, Мэттью, простите…"

Это парализовало Эла. Ощущение близости было как наркотик. Оно не было приятным, оно было ужасно, но каким-то образом оно было той его частью, что он утратил.

"О чем ты толкуешь?"

"Я тебя чувствую. Я видел, как ты родился – после всего, что я сотворил, после всей крови на моих руках, но они позволили мне видеть твой приход в этот мир, и ты был такой замечательный, что я плакал. Ты был нашей надеждой, нашей мечтой…"

"Мое имя Альфред Бестер".

"Мы звали тебя Сти, чтобы тебя не путали со мной. Они дали тебе мое имя, сделали меня твоим крестным. Твоя мать, Фиона, как я любил ее. Мэттью, его я тоже любил, но, боже…", тут ужасный приступ боли остановил его и почти остановил его сердце. Эл чувствовал эту дрожь.

"Это я потерял тебя", продолжил Уолтерс. "Я думал, что смогу спасти их, но они знали, что это невозможно. Все они просили меня вынести тебя, сохранить тебе свободу, а я подвел их. Подвел…"

"Мэттью и Фиона Декстер были террористами. Они погибли, когда бомба, которую они подложили в жилом комплексе, сработала слишком рано. Бомба, которую они взорвали, убила моих родителей".

"Ложь", его голос слабел. "Тебя накормили ложью. Ты Стивен Кевин Декстер".

"Нет".

Уолтерс изнуренно мотнул головой, а затем потянулся вверх к лицу Бестера. Дрожащей рукой он стянул с себя респиратор. В темноте его глаза были бесцветны, но Эл знал, что они синие. Ярко-синие, как небо. Женщина с темно-рыжими волосами и переменчивыми глазами, мужчина с черными кудрями, оба улыбающиеся. Он знал их. Всегда знал их, но не видел их лиц с тех пор, как Смехуны прогнали их. Они смотрели на дитя в колыбели и разговаривали с ребенком. И он чувствовал любовь так сильно – это была любовь? Он никогда не ощущал ничего подобного, потому что в этом не было ни намека на физическую страсть, ни отчаянной необходимости, просто глубокая, верная привязанность, и надежда…

Он видел глазами Уолтерса, через сердце Уолтерса. Но затем, о ужас, выступил другой образ. Те же два человека, но глядящие на него, и он был ребенком в колыбели, а позади матери и отца стоял другой человек, человек с ярко-синими глазами, блестящими, как солнце…

"Они любили тебя. Я любил тебя. Я все еще люблю тебя. Пси-Корпус убил их и забрал тебя. Я пытался тебя найти…"

Эл бессознательно искал PPG. Вдруг он оказался здесь, в его левой руке, протянутой вперед. Его рука сжалась, и лицо Уолтерса стало ярко-зеленым, непонимающим.

"Замолчи".

Его рука сжалась снова, новая зеленая вспышка.

"Замолчи".

Мысленные картины стали распадаться, но недостаточно быстро. Он попытался выстрелить снова, но заряд кончился. Он пытался и пытался, давя на контакт, стараясь задушить лживые видения в своем мозгу.

"Фиона… Мэттью…" Уолтерс был еще тут, стягивая на нем образы сияющим плащом. Его глаза тоже были еще здесь, уходящие, полные ласкового укора. Он стоял у ворот, створки которых как раз начали открываться. "Тебе не уничтожить правду".

И он ушел, и образы, наконец, рассеялись. Тысячи изображений его родителей, танцующих, сражающихся, держащих его…

"Нет!" Он зажал все это в кулаке и давил, пока оно не ушло прочь.

Следующим, что он осознал, был Эрик, стоящий возле него на коленях.

– Эл? Эл? Ну же, отпусти, он мертв, – Эрик пытался вырвать PPG из его руки. Он, кажется, не понимал, что Эл не мог отпустить. Не мог.

### Глава 4

Наташа Александер была и старше, и поразительнее, чем представлял себе Эл. Ее волосы – того сорта седины, который говорил, что некогда она была рыжей или блондинкой – едва закрывая уши, обрамляли властное, красивое лицо. Ее черная униформа – без знаков различия, за исключением обычного значка Пси-Корпуса – облегала худое, изящное тело.

– М-р Бестер. Вы хорошо себя чувствуете, я надеюсь.

– Не стану лгать, м-с Александер – мне определенно бывало лучше.

– Если это вас утешит, уверена, настанет день, когда вы будете чувствовать себя хуже, – сказала она с кривой усмешкой.

– Боюсь, это меня не утешит, – признался он. Эл попытался сесть, не вышло, и он ограничился тем, что приподнялся в кровати на несколько дюймов. – Но еще меньше утешает, что мне не говорят, когда выпустят отсюда. Полагаю, и вам ничего не сказали?

– Только то, что лечение ваших физических травм займет несколько недель. Но вас, похоже, продержат дольше, я думаю.

– Не понимаю.

– Вы были плохи, когда мы нашли вас. Невменяемы, фактически.

– Мне так и говорят.

– И, я так понимаю, вы не расположены были рассказывать докторам, что именно произошло во время вашей встречи с Уолтерсом.

– М-с Александер, это потому что я не помню, – солгал он.

Она слегка кивнула.

– Как рука?

Он поднял сведенные пальцы.

– Не болит, но я не могу… – он поглядел на бездействующие фаланги, затем пожал плечами. Что он покалечен, было очевидно.

– Известно ли вам, – спросила Александер, продолжая беседу, – что они не могут найти физической причины вашего паралича?

– Это не так уж необычно, правда? – спросил Эл. – Поражение нервов может быть трудноразличимым, говорили мне. Даже необнаружимым.

Александер вздохнула.

– М-р Бестер, вы, без сомнения, один из лучших молодых офицеров в Корпусе. Ваше досье подтверждает это, и я видела вас в деле. Ваши действия были образцовыми, и я выношу вам благодарность в приказе. Но Уолтерс вам что-то сделал, а вы не говорите, что. Это… не в вашу пользу.

– Мэм, я же сказал…

– Да, м-р Бестер, я знаю, что вы сказали докторам, и я знаю, что вы сказали мне. К несчастью.

Представьте наше положение – отлично тренированный сильнейший П12, подвергшись в некотором роде ментальной атаке одного из самых отъявленных мятежников всех времен, отделывается некими легкими повреждениями и вообще ничего не может об этом вспомнить. М-р Бестер, мы хотим помочь вам, но вы должны помочь нам.

– Вы думаете, я лгу?

– Необязательно. Частичная амнезия обычна после тяжкого ментального удара. Я бы предпочла, чтобы вы разрешили небольшое диагностическое сканирование. Мы могли бы суметь реконструировать, что произошло в действительности.

Эл пытался изображать на лице равнодушие.

– Это приказ?

Она глядела на него минуту, затем вздохнула.

"Нет. Должен бы быть. Но старый директор был в вас весьма заинтересован, а я… его чту". Она отвела взгляд, на мгновение. "Я знаю, вы натерпелись за то, что были его любимчиком – вы можете, кстати, однажды извлечь из этого выгоду. Даже хотя я не уверена, что это выгодно – я думаю, вам следует пройти сканирование. Но решать вам. Я, вероятно, единственная, кто вам позволит об этом рассуждать".

"Мэм… можете ли вы мне сказать, почему директор Васит был во мне заинтересован?"

"Он никогда мне не рассказывал. Я никогда не знала".

– Нет, я не приказываю, – сказала она вслух. – Но вам следует это обдумать.

– Я так и сделаю.

Она коротко кивнула и собралась уходить. Затем она обернулась и пристально глядела на него с минуту.

– Мэм?

– Ничего. Просто вы мне кое-кого напомнили.

– Возможно, вы знали моих родителей.

Ее реакция на это была своеобразна, что-то вроде ментальной икоты, которую она быстро скрыла.

– Вы уверены, – спросила она очень тихо, – что не помните ничего, что сказал или сделал Уолтерс?

– Ничего.

– Это, вероятно, к лучшему. Всего хорошего, м-р Бестер. И удачи вам.

Он посмотрел ей вслед. На самом деле, он точно знал, что проделал Уолтерс. Гадкий старик дотянулся до глубинных воспоминаний Эла – до родителей, которых тот едва помнил – и взбаламутил их. Умело, жестоко, метко. Он, вероятно, даже знал их, до того как стал предателем Корпуса.

В безнадежном усилии спасти свою собственную жизнь Уолтерс смешал те воспоминания о Метью и Фионе Декстер со своими собственными, пытаясь сбить его с толку.

Это сработало. Теперь Эл сомневался в своем сознании. От этого его мутило.

Если позволить им сканировать его, это помогло бы… но нет. Уолтерс был искусен. Кто-нибудь, проверяя его, может и впрямь подумать, что это правда – что он действительно сын Декстеров. Если кто-нибудь в Корпусе заподозрит это, хотя бы на секунду, его карьере конец.

Конечно, это проверяется, правильно? В базе данных должны быть генетические записи, которые убедительно докажут, что он не состоит в родстве с Декстерами.

Но если он проверит себя сам, это может быть замечено, а, как указала Александер, были люди, к нему не равнодушные. И что, если Уолтерс – или кто-то еще, кто-то изнутри – подделал данные? Он не мог исключить такую возможность.

Все это было как бомба с часовым механизмом, готовая взорваться ему в лицо. Он должен был быть осторожен, чтобы не подорваться на ней, пока у него нет способов ее разрядить.

Примерно через неделю ему разрешили встать с постели, но продолжали темнить о том, когда он сможет покинуть госпиталь. Александер была права – его хотели держать под наблюдением. Его прогнали через бесчисленные ментальные и пси-тесты и обследования, и, казалось, удовлетворились результатами. Кое-какие тесты также провели с его рукой и кистью, но, кажется, ни к какому заключению не пришли.

Вскоре он уже сходил с ума. Он никогда в жизни не проводил больше недели в абсолютном бездействии, и ему это не нравилось. К тому же, постоянное скрытое сомнение в его способностях нервировало его – они, конечно, никогда ничего не найдут, но чем дольше он остается в госпитале, тем более подозрительным это будет выглядеть в его досье.

Он должен был суметь сделать что-нибудь, что-нибудь чтобы убедить их, что он не только здоров, но и дееспособен.

На третий день он обнаружил, что тут же, в госпитале, содержат под строгой охраной трех мятежников. От нечего делать он навестил их, запросил их дела, изучил, что мог.

Он выяснил, что двое из них были никем, но третьим оказался Энтони Селто, один из лейтенантов Уолтерса.

Селто был плох; у него случилось две остановки сердца. Его пока не допрашивали, потому что у него не было достаточно сил. Возможно, уже и не будет.

Эл незамедлительно запросил для себя формальное разрешение на сканирование умирающего. За ним пришли на другой день.

– Мне это не нравится, – сказал ему д-р Мандл, – но у нас нет выбора. Нет другого П12, который смог бы прибыть достаточно быстро, а вы – доброволец. Надеюсь, вы понимаете, на что идете.

– Скажите мне, что делать, – Эл вспомнил краткое знакомство со смертью, когда за Уолтерсом открылась и захлопнулась дверь. Это заставило его гадать, Помнит ли вселенная людей? Есть ли что-нибудь по ту сторону?

Вероятно, нет, но стоило разведать.

– Просто вступите с ним в контакт. Поговорите с ним. Жестокое сканирование столкнет его за грань, и вы можете ничего не добиться. Будьте его другом, подыграйте какой бы то ни было иллюзии, созданной его сознанием, чтобы помочь ему умереть. В некоей точке вы увидите преддверие – оно может выглядеть как дверь или устье пещеры. Вы узнает его, когда увидите. Тут вы прервете связь. Не следуйте с ним за преддверие.

– Почему?

– Потому что мы можем потерять и вас тоже. Такое прежде случалось.

– Ого.

Эл снял перчатки и протянул руку, чтобы коснуться лица Селто.

Он оказался на равнине, покрытой черными облаками, под небом, кишевшим воронами. Тусклое солнце висело в небе. Он сидел на черном коне; Селто – рядом, на другом. Селто был коротышкой свирепой внешности, одетым как гусар Наполеона.

– Ну, – спросил он, склоняясь к луке своего седла, – мертвый?

– Нет, – ответил Эл осторожно. Он был внутри предсмертного видения Селто, и Селто не знал его. Возможно, он сможет сыграть на его замешательстве.

– Нет, – повторил он. – Я Стивен Декстер.

Ложь застряла у него в горле, роковая и горькая, и он пожалел, что сказал это. Сказанное, оно стало казаться реальным.

Это, однако, возымело желаемый эффект.

– Святые угодники! Уолтерс нашел тебя! Он разыскивал тебя годами. Временами он думал, что ты умер, – он покачал головой. – Ты похож на свою мать – на ее фотографию, во всяком случае.

Эл игнорировал холодок, пробежавший при этом у него по спине.

– Он послал меня поговорить с тобой. Он сбежал, но получил ментальный удар. Он кое-что забыл о местонахождении и идентификационных кодах некоторых ячеек. Он надеется, ты вспомнишь.

Селто пожал плечами.

– Я знаю только одну, ячейку Балтимор в отеле Retrograde, номер 661. Годится?

– Да. Спасибо тебе.

Они достигли ворот, нечто вроде дольмена, сложенного из гигантских каменных плит. Кони сохраняли тот же аллюр, но почему-то, казалось, приближались к воротам с неожиданно большей скоростью. Селто обнажил саблю.

– Вот оно, – сказал он. – В долину смерти въехали шестьсот, и так далее. Ты со мной?

– Нет, я должен вернуться и рассказать Уолтерсу.

– Передай ему, что я ушел с размахом, лады?

Отвечать не было времени. Его тащило в портал на головокружительной скорости. Селто как раз входил, высоко воздев саблю, ветер от его скачки засасывал Эла следом как лист за торнадо. Он силился освободиться, но слепящий свет внезапно вырвался из преддверия. Селто тянулся в него, его сабля превратилась в бесконечно длинную линию, тень упала в обратном направлении… и он пропал.

Эл поймал некий образ по ту сторону – там было что-то – и тут портал захлопнулся. Мир растворился, и он снова был в госпитале, его дрожащие пальцы все еще касались лица покойника.

### Глава 5

Он проснулся с криком, так часто бывало. Фантазмы ночи приходили с ним в мир бодрствования, и долгие мгновения он оставался в их окружении, судорожно пытаясь понять, где он, прогнать лица, которых он никогда не знал, воспоминания, которые не ему принадлежали.

Наконец он преуспел настолько, насколько мог. Он поднялся, прошел к умывальнику, налил и выпил стакан воды. Он потянулся затекшими мышцами рук, ног и спины, пока кровь не разогрела их, и молча поблагодарил за то, что живет теперь один. Что нет иных свидетелей, кроме него, у его постыдных пробуждений. Он закрыл глаза, пытаясь ощутить движения города снаружи, но кошмар все еще подстерегал его под веками, так что в итоге он закутался в куртку и пошел на улицу наблюдать утренний поцелуй солнца на снежных вершинах Альп.

Врач – длиннолицый мужчина с усами, словно нарисованными озорным ребенком – осмотрел его с клинической подозрительностью.

– Спали, м-р Бестер?

– Немного. Последнее время у меня небольшие проблемы со сном.

– Выписать вам что-нибудь?

– Нет, спасибо. Я предпочитаю обходиться без химии. Уверен, со временем мое тело с этим справится. Я, вероятно, еще реадаптируюсь к долготе дня на Земле.

– Непохоже. Как рука?

Эл поднял бесполезную клешню, в которую превратилась его левая рука. Костяшки были белые.

– Без изменений. Нервы поражены, по-моему.

– Нервы не повреждены, м-р Бестер, насколько я могу сказать. Мы это уже проверяли.

– Может, вам следует тогда проверить и руку, – ответил Эл беспечно.

– Можно проделать еще несколько тестов, – сказал врач. – Но, помимо этого, вы, кажется, совершенно здоровы. Нога ваша прекрасно восстановилась, и минимальный ожог руки никак не может быть причиной такого паралича. – Он справился по его карте. – Вижу, вы производили сканирования умирающих.

– Да. Я начал на Марсе, когда был заточен в госпитале. Это казалось полезным делом.

– Да, но вы все еще этим занимаетесь.

– Занимаюсь. Кто-то должен.

Врач положил карту на смотровой стол.

– Сканирования умирающих – это нечто, что мы не очень хорошо понимаем, м-р Бестер. Одно нам понятно, из опыта и наблюдения, что перебор здесь опасен для здоровья. Вы уже проделали четыре, что на три больше, чем большинство сделает добровольно, и столько, сколько большинство может выдержать, не впадая в безнадежную недееспособность. Полагаю, вам пора прекратить эту специфическую деятельность.

– Это приказ?

– Нет, м-р Бестер, это искренний совет. Вы не выказываете обычных симптомов стресса, разве что… скажите мне… ваша бессонница обусловлена кошмарами?

– Нет, – солгал Эл.

– Хм. Ладно, пока вы не продемонстрируете явных признаков болезни, я не могу списать вас, потому что трудно найти добровольцев для сканирований. Но заставить вас не могут.

– Никто и не пытается. Я просто чувствую, что это мой долг по отношению к Корпусу.

– Есть более безопасные способы подлизаться к начальству, м-р Бестер.

– Возмущен этим намеком, – отрезал Эл. – Осмотр закончен? Я могу идти?

Врач округлил глаза.

– Да, м-р Бестер. Но я сделаю отметку о своих возражениях.

– Что такое, Эл?

– Просто устал. Утром опять сканировал умирающего. Бедная девочка – но я добыл ясное изображение ее убийцы. Надеюсь, ублюдка поймают.

– Это номер пять, не так ли? – Эрик занимался едой и не поднимал глаз, но Эл ощутил в его словах беспокойство – и, может быть, кое-что еще.

– И ты туда же?

– Эл, никто не делает пять некросканирований.

Эл пожал плечами и вонзил вилку в pierogi.

– Каково это? Сканирования?

– Всякий раз немного по-другому, – ответил он. – Всегда своего рода порог – дверь, край утеса – своего рода исход за горизонт. Умирающий задерживается там на время, а потом – они уходят. Они бесконечно убывают.

– Бесконечно убывают?

– Иллюзия, я полагаю, поскольку это занимает лишь короткое время. Но только так я могу это описать.

– Но это как будто они проходят через дверь.

– Что-то похожее.

– Можешь… ты можешь разглядеть, что за ней? Куда они идут?

– Нет. Кто боится этого, кто приветствует, но они тоже не знают, потому что они еще на этой стороне, когда с ними я. Когда они покидают преддверие, я их теряю.

– Ты никогда не задумывался, что там? Я имею в виду, если там дверь, это подразумевает существование другой стороны.

– Полагаю, я задумывался. Но, как и символизм дверей, это необязательно что-нибудь значит. Это ментальная конструкция, способ представить себе происходящее. Это может быть просто принятие желаемого за действительное – никто из нас не может постичь, как это он просто закончится, как это его не будет. Что более естественно для умирающего, чем притвориться, что они уходят куда-то еще, даже если они не знают, что найдут там?

– Или, может быть, они действительно уходят куда-то еще.

– Разумеется. Может быть.

– Я тебя знаю, Эл. Ты ищешь чего-то за той дверью. Ты думаешь, там что-то есть, или ты не продолжал бы это делать. Что ты ищешь?

Эл выдавил грубую усмешку.

– Я ничего не ищу. Чего это ты так интересуешься этим? Зачем все эти вопросы?

"О тебе спрашивали. На психологическом тестировании".

"Спрашивали что?"

"Наводящие вопросы. Беспокоятся о тебе".

Эл повозил ломтик картофеля с сыром, запеченного в сметане, и отправил его в рот. Он вспомнил, как впервые попробовал pierogi, свое наслаждение их простотой, неожиданным сочетанием их текстуры и вкуса. Эти, кажется, не имели с теми ничего общего.

– У тебя сложилось впечатление, что люди боятся моей нестабильности?

– Да. И это нехорошо, Эл. Я говорю тебе это как друг.

– Друг, который, возможно, не выдвинулся настолько, насколько желал бы, – спросил Эл кротко. – Который, возможно, считает, что меня поощряли слишком часто? Что же ты сказал им о моей стабильности, Эрик?

Эрик мог иногда краснеть до удивительного оттенка.

– Слушай-ка, Эл, я пытаюсь спасти твою карьеру, а не разрушить ее. Ты знаешь, Корпус не станет рисковать нестабильным копом. Как ты думаешь, почему все твои задания после Марса были домашними? Как ты думаешь, почему тебя держат в стороне от подполья, или от любого вооруженного задания?

– И, чтоб ты не забыл, это я прикрыл твою задницу, когда разведка расследовала ту заварушку на Марсе. Если кто другой нашел бы тебя, в бреду, снова и снова стреляющим из разряженного PPG в безоружного мертвеца – черт, в однорукого безоружного мертвеца – ты бы в два счета угодил в зону 5. Так что не смей… – он задохнулся. Эл никогда не видел его в такой ярости. – Чтоб тебя, Эл, мне это не нужно, – он зло оттолкнул стул и прошествовал вон.

Эл нахмурился и, после небольшого раздумья, взял еще кусок своих pierogi. Он был на вкус не лучше предыдущего.

Эл не был особенно удивлен, когда заместитель директора Бабино вызвал его в своей офис несколько недель спустя. Если бы он был и внимателен, и честен с самим собой, он никогда не усомнился бы в словах Эрика. Но с годами Эл приобрел привычку игнорировать – нет, не игнорировать, но пренебрегать – мнения людей вокруг себя, когда они его беспокоили. Когда он волновался о том, что люди о нем думают, это однозначно повергало в печаль. Он стремился к превосходству, и это раздражало людей – люди не желают, чтобы ты был превосходным, они хотят, чтобы ты был заурядным, много не ожидал и облегчал им жизнь.

На сей раз, однако, ему приходилось уделить внимание. Корпус мог кое-что стерпеть в офицере, если тот был эффективен – но он не мог потерпеть нестабильности.

Он почти ожидал, что Бабино собирается объявить слушание с целью определить его служебное соответствие. В уме он уже готовил свою защиту.

Но сегодня, по крайней мере, это был всего лишь Бабино, его кукольная миниатюрная фигура за сверхдлинным столом.

– А, м-р Бестер. Соблаговолите? – он указал на стул, который Эл неловко занял.

– М-р Бестер, я человек прямой и занятой, так что я перейду сразу к делу, если вы не возражаете. Вы знаете Алишу Росс?

– Сэр? Да, сэр, мы встречались.

– Что вы о ней думаете?

– Думаю, сэр?

– Находите ли вы ее привлекательной? Уродливой? Интересной? Скучной? Чудаковатой?

– Она не непривлекательна, сэр. Я не могу сказать, нахожу ли я ее интересной или нет – мы по-настоящему никогда не разговаривали, и я о ней очень мало знаю.

– Что ж, я вам кое-что расскажу. Она П12, как и вы сами. Темперамент не для полевой работы, так что она в основном занята в судах, составляя психологические портреты и тому подобное. Она прилично играет в футбол, двадцать четыре, не замужем. Нарисовал ли я вам портрет, м-р Бестер?

– Понятно, – сказал Эл, чувствуя себя более, чем слегка, растерянным. – Она и я – мы генетически хорошо совместимы?

– Очень хорошо. М-р Бестер, мы уже говорили с м-с Росс. Она согласна, в принципе, подумать о браке.

– И вы хотите, чтобы я…

– Сначала вам следует встретиться, я полагаю. Поговорите об этом. Но, совершенно искренне, м-р Бестер, многие полагают, что на сей раз брак вам был бы на благо. Если не возникнет ненависти с первого взгляда, Корпус очень заинтересован в вашем союзе с м-с Росс. Такое полное генетическое соответствие действительно крайне редко.

– Да, сэр. Я буду счастлив встретиться с м-с Росс.

– Вы делаете честь Корпусу, м-р Бестер. Я не ожидал от вас меньшего.

Они встретились в ресторане в городе, будучи заверенными, что счет оплатит Корпус.

Это был несколько неловкий момент, первый среди подобных.

Алиша была молчалива. У нее было обыкновенное милое лицо, волосы недостаточно ясного оттенка между каштановыми и золотистыми и глаза, которые иначе как карими не назовешь.

– Я слышала, вы были на Марсе, – начала она.

– Да.

– Как вы нашли его?

– Ну, когда мы оказались достаточно близко, это было очень просто, – ответил Эл. – Мы на него просто упали. – Она улыбнулась шутке и сделала довольно большой глоток своего rose.

– А вы? – продолжил он. – Вы бывали на других планетах?

– Дважды на Луне, – ответила она. – Не дальше, боюсь. Я на самом деле плохо переношу невесомость.

– О. Это очень плохо, – он сидел, пытаясь выдумать, что еще сказать, желая, чтобы поспешили с едой. – Я… эхм… вы из Соединенных Штатов – из Сиэтла?

Она кивнула.

– Да. Хотя я почти ничего о нем не помню. Меня привели в Пси-Корпус, когда мне было восемь. Вы бывали там? В Сиэтле?

– О. Нет. Почти, однажды – в Портленде. Шел дождь.

– Это я помню.

Закуски подоспели как раз в этот момент, за что Эл был благодарен. Он уткнулся в свои мидии, пытаясь покончить с ними и держать свой рот слишком занятым для разговора одновременно. С кем-то знакомым это не прервало бы беседы, конечно – и с полным ртом ваше пси при вас – но, по молчаливому согласию, ни один из них не прибегал к общению сознаний. Это казалось чересчур интимным.

Эл заметил, что Алиша допила вино, и налил ей еще.

– Благодарю вас.

– Пожалуйста.

– Так – вы шокированы? – спросила она.

– Шокирован чем?

– Женитьбой на мне.

Мидия пошла не в то горло, как-то оказавшись чуть ли не у него в носу. Он глотнул вина, пытаясь устранить проблему, и чуть не задохнулся вторично. В итоге получилась полная сумятица, а Алиша смеялась – легким, трогательным, искренним смехом.

– Простите, – сказал он, когда смог говорить. – Я полагаю, что думал – мы будем избегать этой темы несколько дольше.

– Я тоже. Наверно, вино ударило мне в голову скорее, чем я думала.

– Вино ударило в голову мне, – сказал Эл и снова улыбнулся. Он почувствовал это на своем лице как незнакомое ощущение. Он с любопытством заглянул ей в глаза. – Я не шокирован, по-моему. Я всегда знал, что Корпус, в конце концов, предложит вступить в брак, я лишь, полагаю, не думал, что это будет так скоро.

– Ну, вам больше тридцати.

– Вы смотрели мои данные.

– Я из судейских, помните? Я могу сказать, каков ваш уровень холестерина, если хотите.

– Хм. Что ж, по крайней мере, вы идете на это с широко открытыми глазами.

– Вы влюблены в кого-нибудь другого? – спросила она.

– Нет. Если б и был, это ничего бы не изменило в отношении брака, одобренного Корпусом, – он подумал об Элизабет, вспомнив ее возражения против всего этого, несмотря на их совместимость.

– Что? – спросила Алиша, прочитав что-то на его лице или в поверхностных мыслях. – Я не собиралась любопытствовать…

– Старинная подруга, – сказал он. – Очень старинная. Если честно, я давным-давно не думал ни о чем, кроме своей карьеры.

– Вы двое были несовместимы.

– И да, и нет. Генетически – были, и я думал, что в других отношениях тоже, – он улыбнулся, и на сей раз получилось нормально – то есть фальшиво. – Мы были очень молоды.

– Мне жаль, что у вас не получилось, особенно если вы генетически совпадали. Я думаю, это действительно самое важное, а вы?

Он вспомнил Монтойя, ее пламя, которое едва не поглотило его. Там был экстаз, да, и волнение, и любовь. Это сделало его глупцом, едва не погубило его.

– Да, – сказал он тихо. – Я тоже.

Она улыбнулась в ответ, и Эл осознал, что ему нравится Алиша Росс, что он может постараться, и она понравится ему очень. Но он никогда ее не полюбит.

Это было хорошо. Это было более чем хорошо. Он не желал снова влюбляться.

Они поженились в апреле. Приехали родители Алиши, но они казались потерявшимися среди ее друзей из Корпуса. Эрик согласился представлять Эла, но очевидно из чувства долга – всякой дружбе, которая проявлялась между ними, пришел конец.

Они поехали на свой медовый месяц на Бали. Они взбирались на горы и загорали на пляжах. Для Эла это было в основном скучное занятие, каникулы, но временами он искренне наслаждался. Они занимались любовью с удовольствием и по-дружески, если не изобретательно. Ему все больше нравилась идея иметь жену – комфорт, когда есть к кому придти домой.

И его кошмары отступили, хотя и не ушли совсем. Алиша не спрашивала о них, хотя он был уверен, что она знала.

Они изменились, его кошмары, даже снизив свою интенсивность. Одно время его преследовали фрагменты жизней тех, кого он сканировал. Теперь ему снилось, что он сам стоит у преддверия, один. В его случае порог был вершиной горного пика, ужасно высокого, и низкие горы отступали вокруг до горизонта, тускнея с расстоянием, но никогда по-настоящему не кончаясь. Это было почти приятно.

Он стоял там, чувствуя, что все ответы где-то рядом. Он слышал знакомые голоса, как раз на уровне подсознания.

Голос женщины, тихий и успокаивающий. Голос мужчины.

Голос марсианского мятежника. Бея. В плывущих облаках, боковым зрением он улавливал намеки на лица, но когда он поворачивался к ним, они растворялись, как раз когда он ощущал онемение своей левой руки, его пальцы сливались в единую массу.

Он просыпался без криков, но неописуемо печальный. И тогда он находил алишино теплое тело возле себя, живое среди его снов о смерти. Тепло. И он прижимался к ней ночью. И был благодарен – ей, Корпусу. Корпусу, который увидел, что ему нужно, и дал ему это.

### Глава 6

– …За м-ра Бестера, который взял нас в логово, который выкурил зверя, который сделал из нас толковых, настоящих охотников! – лицо Гавриила Кихгелькхута рассекла широкая улыбка, когда он поднял свой бокал.

Эл принял тост сдержанным наклоном головы. Гавриил был романтиком, воображавшим себя во временах своих предков-коряков, но, прежде всего, он был хорошим охотником. Эл научит его, как стать отличным.

Эл поднял свой бокал.

– За Корпус, мать и отца нашего! – сказал он, и все снова выпили. Эл, конечно, пил очень мало.

После этого они обсудили охоту, долгую погоню через путаные и осыпающиеся подземные пути в Бразилии, момент, когда они почти потеряли добычу, финальную перестрелку. Гавриил спел корякскую охотничью песню, и они даже расшумелись, когда завсегдатаи "Коммуны Фламинго" один за другим покинули помещение. Эл наблюдал за их уходом с тихою гордостью. До этого несколько постоянных посетителей глядели так, будто могли развоеваться против присутствия телепатов. Эл уладил это мрачным взглядом и мыслью. Даже со своей убогой восприимчивостью простецы поняли, что он был коброй, в то время как они – мышами.

Последние из них убрались, и тут завибрировал телефон, привлекая его внимание. Он вынул его и нажал на контакт.

– Бестер.

– М-р Бестер? Это д-р Хуан Коабава. Беглец умирает.

– Понятно.

– Мы запросили сканирование умирающего. Я так понял, у вас есть в этом кое-какой опыт.

– Разумеется, есть.

– Ваше досье показывает, что вы уже проделали шесть, так что я пойму, если вы не хотите повторить. Но мозговое поражение обширно, и она быстро уходит. М-с Кальдерон не смогла войти в контакт как следует…

– Ни слова больше, доктор. Я буду через пять минут.

Он закрыл телефон, встал и откланялся.

– Долг зовет, джентльмены. Развлекайтесь, но я желаю видеть вас всех с ясной головой в десять ноль-ноль. Ясно?

Он отбыл, подбадриваемый их горячей овацией. Десять ноль-ноль давало им на три часа сна больше, чем они имели право ожидать. Он знал своих людей – они станут пить, но не будут пьяны. Доведя дело до этого, они отдались бы на милость нормалов, а он научил их лучше.

Ему было хорошо. Хорошо снова быть на охоте.

Хотя, однако, еще одно сканирование – с его женитьбы на Алише его страсть к ним поубавилась. Эрик был прав – он искал что-то, лежавшее за преддверием, хотя не был уверен, что это такое. Что-то недостающее, потерянный кусочек себя.

Однако всякий раз, стоя с умирающим у тех дверей, он видел все меньше и меньше. Он возвращался, чувствуя себя ущербным, уменьшившимся, будто часть его уходила с умершим.

Всякий раз преддверие являлось иначе, в зависимости, очевидно, от личности умиравшего и личности сканирующего. Сущность порога была, вероятно, за гранью человеческого понимания, но старина-мозг примата, оперирующий аналогией, снова пытался осознать непостижимое.

Он бы не стал снова вызываться добровольцем, но когда Корпус звал, он соглашался. Особенно поскольку был близок к производству в чин старшего следователя. Семь сканирований умирающих сделают его в некотором роде легендой.

Ее сознание распадалось от приближения смерти. Она не позволила взять ее мягко. Эл ненавидел использовать такую силу против другого телепата, но она была очень сильна, и в итоге – понимал это молодой человек или нет – выбор был: либо она, либо Гавриил. Она могла вдребезги разнести его разум. В подобном случае приходилось принимать решения.

Гавриил поразил ее сознание, и не слабо, но со всей его силою. В ее мозгу лопнули сосуды, и, дававшая прежде жизнь, кровь теперь затопила все, чем она когда-то была.

Она стояла, трепеща, у преддверия, чего-то вроде грозового фронта, в котором каждый из множества сверкающих раскатов был умирающим воспоминанием, вспыхивающим в последний раз. Черный глаз бури был открыт, готовясь поглотить ее навсегда.

"Хол, – сказал он мягко, – Хол. Я должен узнать, почему ты стала мятежницей. Я должен узнать, кто довел тебя до гибели".

Она обернулась к нему. Ее лицо появилось и осталось как при плохой передаче. Оно изменялось от большеглазого ребенка до пустого, изможденного лика, за которым они охотились. Оно искажалось от абстрактного – как лицо Смехуна – до фотографического, когда она пыталась удержаться. Ей не удавалось.

"Я была хорошим копом. Была".

"Я знаю. Ты любила Корпус. Что случилось?"

"Я была… я была хорошим…"

Тут пронзительный, ужасный нечеловеческий звук, что ворвался в него, что заставил его скрипнуть зубами, что угрожал вспороть его разум. На мгновение он понял ужасающую привлекательность безысходности, разрушения и возжаждал забвения так, что, будь у него в руке PPG, он мог бы обратить его на себя.

Свечение вспыхнуло, и он очутился на Марсе. Небо по-прежнему было ураганом, глаз стал еще больше.

Вспыхнуло снова, и они держались за маленький предмет, черный фрагмент чего-то…

…что было теперь чем-то гигантским, паукообразным, кошмарным, нависающим над ним…

Он и Хол закричали вместе, и она вопила в сторону от него, в вечность, а он следовал за ней, цепляясь за след ее умирающего сознания, мчась по течению ее убывающей жизни к… к…

Чему-то, что звало его. Лицо женщины. Голос мужчины. Ответы…

Ответы, которых он более не хотел. Он ощутил спазм в своей увечной руке от усилия разжаться, оторваться от безнадежного полета Хол в ничто. Она хотела умереть, и он тоже, узнать, что по ту сторону, забвение или утешение. Шторм захватил его, он зашел слишком далеко, и он был рад…

Тут глаз расширился, отхлынул, и ее не стало. С опозданием он удвоил усилия поймать его, но это было как в старинной задаче – делать шаг к двери, затем полшага, затем половину этого шага. Он мог приблизиться, но никогда бы не достиг ее.

И он убрал свои голые, дрожащие пальцы с ее мертвого лица. Он плакал.

– Я сожалею, м-р Бестер, – сказал д-р Коабава, – я не должен был просить вас об этом.

– Нет, – выговорил он, – я через минуту буду в порядке. Просто… дайте мне минуту.

Из него будто вырезали что-то, нечто, о чем он даже больше не помнил. Правда ли то, что говорили? Что часть твоей души уходит с тем, кто умирает? Многого ли он лишился?

Позднее, на подлете к Женеве, ему стало лучше. Это утрату Хол он ощутил, ее травму. Иллюзия потери была только иллюзией.

Все же, он не думал, что пойдет еще на одно сканирование умирающего. Его не попросят об этом снова, после седьмого. Ему, верно, и не позволят, захоти он сам, после сегодняшнего.

Он глубоко, спокойно дышал, как его учил Бей. Ему скоро станет лучше.

Он отвлекся мыслями об Алише, как хорошо будет увидеть ее, не быть в одиночестве.

Может быть, на этот раз она забеременеет. Это всем доставит удовольствие. Он знал, что она хочет ребенка, и сам стал думать об этом как о чем-то большем, чем долг. Он навидался смертей – немного жизни не помешало бы. Новой жизни, что была бы частью его, его продолжением.

Преддверие представляло собой прошлое, угрожающее утянуть его в гибель. Алиша, дети – жизнь – они были будущим, и впервые за многие годы это было желанное будущее. Его будущее, будущее Альфреда Бестера, не какое-то неопределенное и безымянное наследие родителей, которых он никогда не знал.

Он вытеснил эту мысль, едва она образовалась. У него нет родителей. Корпус – его родители, и это было все, что ему нужно, все, что его заботило.

Он уснул. Конечно, кошмары были, но когда он проснулся, то проснулся с надеждой.

Вернувшись в Тэптаун, он купил цветов и направился прямо к себе на квартиру. Алиши, наверное, нет – он рано, она еще не ждет, и он не помнил график ее работы – но она может быть и дома. Если ее нет, он поставит их в вазу и поглядит, что можно сделать к обеду, что-нибудь на алишин вкус. Курица в вине, может быть, или утка с оливками.

Улыбаясь в предвкушении ее реакции, он отпер дверь. Он так увлекся своими планами, что не уловил то, что было в воздухе, пока не стало уже поздно. Тогда он увидал накрытый стол, вино, и улыбнулся. Улыбка угасла, когда он понял, что бутылка пуста, еда съедена, и тут только он почувствовал тонкую пульсацию, исходящую из соседней комнаты.

Одно оборванное мгновение он снова был ребенком, на той горе, подслушивающим Джулию и Бретта, ощущая соприкосновение их губ будто со своими собственными. Но в этот раз он уже знал, что чувствует одна из пары, ее особенный жест, когда она сплетает руки на спине. У него – как у него…

Цветы выскользнули на пол. Он тупо смотрел на них некоторое время, затем присел собрать. Поместил их в вазу и ушел, тихо притворив за собой дверь.

Он не отвел глаз, когда услышал приближающиеся шаги. Он продолжал смотреть на звезды, на полосы облаков, на смутные секреты, обозначенные узорами света и темноты. Тайны, криптограммы. Секреты.

– Я… прости, Эл.

Он пожал плечами.

– Полагаю, мне следовало этого ожидать. На иное у меня не было права.

– Ты в это не веришь.

– Нет, – согласился он. Затем спросил: – Почему ты вышла за меня замуж?

– Ты знаешь почему.

– Нет. В браке не было необходимости. Мы могли зачать ребенка для Корпуса – даже путем искусственного оплодотворения. Это делается каждый день. Но ты хотела замуж. Почему?

– Потому что меня просили об этом.

Он присел на пьедестал статуи Уильяма Каргса.

– Понятно. Еще одна попытка спасти бедного Альфи Бестера. Наставить его на путь истинный.

– Они говорили, ты становился… нестабильным. И я… я восхищаюсь тобой, Эл. Ты мне нравишься. Я хотела помочь.

– Как его имя?

– Тебе действительно нужно…

– Как его имя?! – теперь он посмотрел ей в глаза. Она плакала, но он обнаружил, что ему это безразлично.

– Джаред. Джаред Доусон.

– Ладно. Тоже П12, по крайней мере.

– Я знаю его очень давно, Эл. Мы были любовниками даже прежде, чем я встретила тебя, но наши генетические данные показали низкую сочетаемость.

И… – она запнулась, – Эл, ты не любишь меня. Мы оба знаем это.

– Это не значит, что ты должна делать из меня дурака. Посмешище перед всем Корпусом.

– Так вот что тебя беспокоит? Я была с этим очень осторожна, Эл. Никто не знает. Клянусь, – она присела возле него на корточки и протянула руку, касаясь его подбородка. – Этого больше не произойдет, Эл. Я клянусь. Я сказала ему, что все кончено.

– Избавь меня от своей жалости, Алиша. Ты права – я люблю тебя не больше, чем ты меня. Я просто думал… просто думал, что мы можем быть друзьями. Я думал, мы можем доверять друг другу.

– Прости. Это все, что я могу сказать. Я больше не буду.

– Ох. Господи. Теперь я тебе полностью доверяю. Как просто.

– Эл…

– Иди домой, Алиша. Иди домой. Я приду немного погодя.

Слова служили им лишь для того, чтобы разрядить молчание, всю следующую неделю. Они жили отдельно. Эл пытался приходить домой как можно реже, но эта неделя была длинной. Подполье затаилось, и все инциденты были достаточно мелкими, чтобы обходиться без вмешательства постороннего следователя. Эл держал своих разведчиков начеку, поджидая, надеясь на развлечение.

Алиша пыталась – он мог сказать, что она пытается. В данный момент, по крайней мере, она была искренна в исправлении их "брака". Но он знал, что не может доверять ей, понимал, что никогда не следовало. Смехуны научили его этому давным-давно. Почему он забыл? Был ли это некий животный инстинкт, эта слепая жажда доверять? Некая химическая потребность?

Прошло десять дней, прежде чем он получил ожидаемый вызов. Алиша была в кухне.

– Кто это был? – спросила она.

Он ушел без единого слова.

– Его имя Карл Йовович, – сказал молодой врач, – обширная травма; пуля в сердце. Мы держим его на аппарате искусственного дыхания, но он отторгает его. У нас есть для него сердце, но я не ожидаю… ну, второстепенные ранения велики. Пять выстрелов в грудь.

– Так что вы хотите, чтобы я присутствовал на операции.

– Да. Сканирование сейчас убьет его наверняка, и это нарушило бы его права…

– Я знаю закон, – сказал Эл мягко.

– Уверен, что знаете, – медик был нормалом. Ему не нравился Эл, это более чем ясно. Ему не нравилась ситуация в целом.

– Я буду ждать, – заверил его Эл. – Я буду ждать, пока вы не скажете.

– Если скажу. "Проклятый стервятник".

Эл улыбнулся, очень слабо.

– У вас своя работа, у меня своя. Я надеюсь, мужчина выживет. Но если нет, не лучше ли, чтобы мы поймали его убийцу? – он лгал. Мужчина на койке был простецом. Элу было наплевать, выздоровеет ли он. Если его застрелил другой простец – что ж, не лучшее ли правосудие, чтобы они убивали друг друга? Но, в таких ситуациях, лучше быть дипломатичным. Простецам лучше было пребывать в убеждении, что Корпус, как афишируется, их друг.

Он нетерпеливо ждал, когда парня забирали в операционную. Он выбрал простеца, в больнице для простецов, вызвавшись через судебную систему. Так можно было обойти Метапол. Если бы они узнали, то могли попытаться остановить его, а он не мог этого допустить. С каждой минутой его вынужденного ожидания возрастал риск, что кто-нибудь в его подразделении догадается, что он задумал.

Так или иначе, это был его последний раз. Корпус, наверное, не может рисковать одним из лучших – а он, да, он был одним из лучших, ни к чему ложная скромность – из-за восьмого сканирования умирающего.

Это ничего. Еще одно – все, что ему надо.

Работа была тяжелой, затянулась до глубокой ночи. Он следил за серьезными молодыми хирургами, чувствовал их отчаянную веру, их страсть к спасению жизни, и ему хотелось смеяться над ними. Все умирают. Кем они себя возомнили? Но они потели, и бранились, и, наконец, плакали, когда сердцебиение замерло, и они неохотно подозвали его.

Он работал быстро. Раз пульс пропал, времени было в обрез. Он стянул кислородную маску, стащил перчатку с правой руки и притронулся к холодному влажному челу. Мужчина был молод, с немного вялым подбородком. У глаз его были морщины, вопреки его молодости – вероятно, любил посмеяться.

Эл закрыл глаза и ступил на темное шоссе. Он шел рядом с молодым человеком, который обернулся к нему.

– Ты ангел смерти?

– Быть может. Ты знаешь, что умираешь?

– Знаю. Я это чувствую. Видишь, вон конец впереди? – он горько рассмеялся. – Конец дороги.

– Хочешь что-нибудь рассказать мне перед этим? Кто убил тебя?

– Нет. С чего бы?

– Я полагал, ты захочешь отомстить.

Молодой человек покачал головой.

– Знаешь то стихотворение? Я забыл, как там точно. Смерть – враг, а не приятель мне. Я не предам смерти кого-то еще.

– Даже того, кто тебя убил?

– Не-а.

– Как благородно. Но ты напуган.

– Я в ужасе. А кто бы не был? – дорога стала двигаться под их ногами, как лента транспортера. Пейзаж уносился мимо них – картины, звуки, события – Эл игнорировал их. Молодому человеку было все равно, кто его убил, и Элу тоже. Он не для того здесь находился.

– Ты тоже умираешь? – спросил парень.

– Нет. Но я иду с тобой.

– Может, просто займешь мое место, если тебе так чертовски приспичило?

– Я думал, смерть – враг.

– Ага. Но тебя, кажется, здорово припекает.

– Так и есть.

– Почему?

– Я хочу увидеть, что по ту сторону. За этим.

Они достигли преддверия; Эл стал узнавать его, в какой бы то ни было форме. Дорога загибалась по краям, чем дальше, тем больше, черные стены становились все выше и выше, и, наконец, сомкнулись, став туннелем небытия. Их скорость была теперь фантастической, и молодой человек начинал расплываться, сверкать. Частицы его фигуры следовали за ним подобно хвосту кометы.

– Это не так уж плохо, – шепнул юноша. – Похоже, компания мне пригодится. Хочешь взять меня за руку?

Эл не хотел, но это казалось самым верным способом. Он протянул руку и сделал это, как раз когда направление, похоже, сменилось, горизонтальное движение стало вертикальным – вниз, похоже на падение к Марсу, как падение в ночном кошмаре. На мгновение он испытал абсолютнейший ужас, какой когда-либо знал. Затем вселенная, казалось, сплющилась, потому что весь он сжался в клочок, шарик, единственную, не имеющую размеров, точку – затем ничто, только гудение, словно бы ветер, и огни как звезды, и интереснейшее ощущение вывернутости наизнанку, будто носок.

Юноша пропал. Пропало всё. Но не он. Он, каким-то образом, оставался. И заговорил сам с собой.

Он заговорил с собой, но он говорил голосами. Сперва голосом Сандовала Бея.

"Что я надеялся найти здесь?"

А отвечал он голосом Элизабет Монтойя.

"Истину. Правду о моих родителях".

"Но я знаю правду", ответил голос Бея. Мне необязательно было приходить сюда для этого. И это неважно. Неважно, кем или чем были мои родители".

А теперь он говорил голосом Стивена Уолтерса, мятежника, которого он убил. "Здесь ничего нет. Единственная вещь здесь – то, что я принес с собой".

И самый старый голос, что он знал, голос женщины. Его матери. "Я принес сюда лишь то, что есть в моем сердце. Это все, что сохраняется за преддверием, то, что в сердце".

И, наконец, его собственный голос. "А здесь ничего нет. В моем сердце совсем ничего не осталось".

Ничего не было. Ничего не было. Его кожа – все, что оставалось, вывернутая, пустая.

Он очнулся с выгнутой спиной, хирург стоял над ним, взмокший, с упавшей маскою. Искристое онемение еще уходило через кончики пальцев ног, по-видимому, из-за сердечно-легочного стимулятора на его груди.

– Вытащил, – сказал хирург. – Будь оно проклято, я вас вытащил.

– Поздравляю, доктор, – сказал Эл устало, – мою жизнь вы таки спасли.

На другой день ему еще не позволили встать с постели, когда Алиша пришла его навестить.

– Здравствуй, дорогая, – сказал он, выпрямляясь на подушках.

– Ты в порядке? Что случилось?

– О… ничего такого. Я потерял контроль над сканированием. Полагаю, мне не следовало пытаться делать это так скоро после последнего.

– Тебе вообще не следовало пробовать снова.

Он похлопал ее по руке.

– Твое беспокойство трогательно. В самом деле. Но тут нечего бояться – я не стану делать этого снова.

– Надеюсь, что нет.

– Как ты оказалась здесь так быстро?

– Больница вызвала Корпус, а они сообщили мне. Я прилетела первым рейсом.

– Да. Они сообщили моей любящей жене, конечно.

– Эл…

– Нет, прости. Это было неуместно. Спасибо, что пришла, – он снова взял ее за руку и ощутил – еще что-то.

– У тебя есть, что рассказать мне? – спросил он.

– Я собиралась обождать…

– Нет времени, кроме настоящего. Со мной все хорошо, Алиша.

Она кивнула.

– Ну что ж. Альфред, я беременна.

Он моргнул.

– Великолепно, – был ли это его ребенок? Вероятно, он никогда не узнает. Да ему и безразлично.

– Я надеялась, ты будешь счастлив.

– Хороший, сильный П12 для Корпуса? Конечно, я счастлив.

Она попыталась улыбнуться.

– Я рада. Рада, что ты в порядке. Я беспокоилась, что ты мог хотеть…

Он покачал головой, потянулся и чмокнул ее в щеку.

– Ты моя жена. Так и должно быть. И теперь у нас будет ребенок. Момент не самый подходящий, но мы с этим разберемся.

– Что ты имеешь в виду?

– Я тебе не рассказал? Я попросил о переводе на Марс. Бабино был здесь как раз перед тобой, сказать, что это утверждено. Это замечательная возможность, дорогая, для всех нас. Все самое значительное происходит на Марсе. Я не могу отказаться от этого. Думаю, ты понимаешь.

Она немного отстранилась.

– Я… думаю, да.

– Я знал, ты поймешь. Но я буду писать, конечно, и посылать видео, и бывать дома в отпуске при всякой возможности.

– Я тоже могу получить перевод. Я могу отправиться с тобой…

– В твоем положении? И я знаю, как для тебя неприятны космические путешествия. Нет, я не могу просить тебя сделать это, – он сказал это твердо, наконец, и она поняла.

– Если ты этого хочешь.

– Чего мы хотим, неважно. Мы делаем, что должны, – он улыбнулся. – Спасибо, что навестила меня. Думаю, мне лучше еще отдохнуть.

– Хорошо. Отдыхай.

Он почувствовал ее облегчение. Не будь его сердце пустым, это могло бы потревожить его.

Спал он как младенец.

## ЧАСТЬ 4. ВОЗВЫШЕНИЕ

### Глава 1

– Ненавижу то, как они на нас смотрят, – сказала Исидра Тапия, еще больше задирая подбородок на толпу, ожидавшую поезда на платформе. Большинство выглядело как шахтеры, однако были тут и несколько "белых воротничков". Все пялились на Эла и Тапию с разной степенью ярости.

Он пожал плечами.

– Меня утешают мелочи, – сказал он ей. – Те, что дают мне ощущение безопасности, постоянства. Солнце всходит и заходит каждый день, предметы под действием гравитации падают вниз, а не вверх, а нормалы ненавидят телепатов. Это успокаивает, право, когда достигаешь моих лет. Это говорит о том, что есть Бог на небесах, и с миром все в порядке.

Тапия нервозно улыбнулась. Она была ужасно молода, П12, в начале своей интернатуры. Она была стройной, высокой и смуглой. Она до неловкости напоминала ему Элизабет Монтойя.

– Мозгорезы вонючие.

Ему не нужно было его пси, чтобы услышать. Это предназначалось для его ушей и для каждого на платформе.

Так же было легко распознать говорившую – бандитского вида шахтершу лет сорока. Ее мускулистые руки почти как у гориллы свисали вдоль тела.

– Ты меня слышал, – сказала она угрожающе. – Мозгорез.

– И вам добрый день, – сказал Эл с преувеличенной веселостью.

– Ладно тебе, Ендра, – другая женщина-шахтер – молодая – потянула ее за руку.

– Ладно? – огрызнулась она. – Ты забыла, как голодают? Голодные бунты – забыла? Этих мозгорезов, жирных и ленивых, глядевших, как мы голодаем?

– Может, тебе следовало подумать об этом прежде, чем ты решила пересидеть Минбарскую Войну? – внезапно огрызнулась Тапия. Эл удивился про себя. Стажер явно обладала каким-то монтоевским огнем.

– Война была не наша. Не мы ее начали.

– Не ваша война? – подхватила Тапия. – Вы трусы. Мой отец погиб на Рубеже. И мой брат. Земля выплеснула в вакуум миллион галлонов крови, чтобы спасти человеческую расу, пока вы, ребята, отсиживались здесь как марсианские трусы, какие вы и есть.

– Лучше держи свою мелкую шавку на поводке, м-р П-сюк, – сказала Ендра. Ее голос зашкалил, счел Эл, за красную черту. В толпе тоже нарастал ропот – они становились злее с каждой секундой. Он понял, что должен что-нибудь сделать.

Но ему хотелось посмотреть, как справится Тапия. Она, в свою очередь, кажется, подумала, что преступила границы, и внезапно притихла.

Тут подошел поезд.

– Поедете следующим, мозгорезы, – сказала женщина по имени Ендра, когда двери со вздохом открылись.

– Ну уж нет, – сказала Тапия. В момент затишья ее самоуверенность несколько поникла, но Эл мог бы сказать, что она собирается имитировать ее, раз уж ввязалась в это.

– Да? Ладно, валяй-ка, – в руке шахтерши появился силиконовый резак, опасный инструмент с лезвием толщиной всего в несколько молекул. Она замахнулась им, а другой рукой сделала оскорбительный жест, старый, как древний Рим. – В другой раз вы, уродцы, будете знать, что путешествовать надо настоящей сворой, а не просто одному старому кащею со своей мелкой сучкой.

– Это незаконное владение оружием, согласно постановлению Временной Администрации… – Тапия еще зачитывала закон и тянулась к своему PPG, когда Ендра метнула нож.

Годы поубавили скорость Бестера, но эти же годы тренировки помогли проторить нервные колеи более глубокие, чем рефлексы. Эл сумел оттолкнуть Тапию настолько, чтобы спасти ее жизнь, но крутившееся лезвие, тем не менее, почти не задержавшись, скользнуло по ее бицепсу. На мгновение показалось, что оно прошло мимо, а затем рука Тапии наполовину отвалилась, кровь брызнула фонтаном.

Браня себя, что не вмешался раньше, Эл заклинил сознание Ендры и увидел, как она упала. Тогда он вытащил PPG и выстрелил четверым другим шахтерам по ногам, пока остальные, ревя от страха, ломились в поезд.

Игнорируя стоны раненых простецов, Эл быстро присел, использовал нож Ендры, чтобы отрезать жгут от своей куртки, затем вызвал медиков по коммуникатору. Он осторожно уложил голову Тапии.

У нее был шок, глаза остекленели, но он повидал на своем веку раны и подозревал, что жить она будет.

Как и те, кого он подстрелил. Он повернулся к ним.

– Я хочу, чтобы вы запомнили кое-что, – сказал очень мягко, но весьма отчетливо. – Я хочу, чтобы вы посмотрели на это, и запомнили, и хочу, чтобы вы рассказали вашим друзьям. – Он встал и подошел к Ендре, лежавшей в грязи. Ее глаза начинали проясняться. – Прежде всего, это не Земля. Вы, народ, повернулись к Земле спиной, помните? Офицеры, которые руководят здесь временным правительством – мужчины и женщины, сражавшиеся за вас на войне – что ж, их на самом деле не очень беспокоит, если вы, марсиане, не получаете от законов Земли полной защиты.

– Так что, например, если бы случилось что-нибудь вроде этого… – он надавил, и Ендра закричала, пытаясь, похоже, достать затылок пятками. – Ну, на Земле кто-нибудь может поинтересоваться, почему я сделал это. Они даже могут довести это до судебных инстанций. Не здесь. Или, возможно… – просто ради проформы, он поразил женщину глубоким, жестким сканированием. Извлек ее ненависть к Корпусу, увидел, как во время голодного бунта она потеряла ребенка, нашел – кое-что еще. Кое-что похороненное, закодированное, спрятанное.

Это было погребено в ее ненависти, но воспоминания она подавили не сама. Он узнал следы – П12 прижег воспоминания. Небрежная, однако, работа, половина все еще оставалась.

Он выдернул их, как гнилой зуб, отложил в сторону и вернулся к насущному делу. Он подпалил ее сознание и затем нашинковал его. Это так просто было проделывать с нормалами. Когда он закончил, она просто лежала, пуская слюни, пялясь в потолок и издавая бессмысленные звуки.

Затем он надавил на каждого из четырех других, совсем немного, чтобы они забеспокоились о том, что он может сделать им.

– Троньте еще одного из моих телепатов, и то, что я сделал с ней, покажется благодеянием, – пообещал он. – Вы всё полностью уяснили?

Все четверо энергично закивали, и почти тотчас прибыла бригада медиков.

Удовлетворенный тем, что Тапия будет жить, он вернулся к себе в апартаменты и аккуратно развернул то, что вырвал из сознания Ендры. Неудивительно, там оказался Пси-Корпус, повсюду, везде вокруг нее. Департамент Сигма.

Заинтересованный, он просеял разорванные нити, сплетая здесь, экстраполируя там. Он работал с Департаментом Сигма по нескольким делам, и был осведомлен о некоторых их проектах, но по большому счету они все еще оставались для него черным ящиком. Ему это не нравилось.

Он увидел, что Ендра работала на них, управляла экскаватором, вырезая блоки ржаво-красной вечной мерзлоты силиконовым ножом – вот где она его достала. Разыскивая что-то в марсианской грязи.

Раскопки были лишь рамой картины. Ендра Надья занималась раскопками большую часть своей сознательной жизни. Нет, то, что они вырезали – это где она трудилась – и зачем.

Он бережно пробирался в сердцевину выжженных воспоминаний, и среди пепла, в пыли между тем, что забыто, и тем, что никогда не было известно, он нашел пауков. Пауков, извергавшихся из ее плоти, пауков, толпившихся в ее зрачках, пауков, хлынувших ей в рот.

Странно. Судя по досье, Ендра Надья родилась на Марсе и никогда не бывала вне планеты.

Где же она увидела пауков?

Он предположил, что кто-то из Корпуса мог поместить тут образы как бы в наказание, но, похоже, это было не так – эта часть памяти была наиболее повреждена, наиболее жестоко подавлена.

Во всяком случае, это объясняло сверхъестественную ненависть Ендры. Она не помнила, как ей причинял боль пси-коп, но тот, кто это сделал, повредил ей очень сильно. Похороненная память питала ее естественную антипатию. Кто бы ни сделал это, он заслуживал порицания за столь половинчатую работу.

Сигнатуры он не узнавал. Он пожал плечами и принялся обрабатывать ее заново, но надолго приостановился.

Что-то в этом было знакомое. Но что?

Он встал, приложив свою навеки сжатую руку к макромолекулярному стеклу, оглядывая выщербленную поверхность Марса. Его сознание восстанавливало прошлые годы в поисках ощущения пауков, чуждого прикосновения…

Мятежница в Бразилии. Что это было, больше двадцати лет назад? У нее было что-то связано с пауками. А не с Марса ли она прибыла?

Да, это определенно ложилось в папку "обдумать".

Тапия разулыбалась на цветы.

– Спасибо, м-р Бестер.

– Не стоит благодарности. В следующий раз, однако, вам следует попытаться поймать нож за рукоятку.

– Я постараюсь запомнить это. Если бы не вы, я была бы мертва. Думаю… я, наверно, потеряла контроль.

– Со всеми нами это случается время от времени, – сказал Эл. – Совершенно естественно расстраиваться, особенно из-за простецов. Они не могут понять нас, не больше, чем слепой может понять полную комнату художников, обсуждающих пейзаж.

– Я знаю, – она смотрела на него очень серьезно. – Могу я задать вам личный вопрос? Как вы выдерживали это все эти годы?

Он посмотрел на нее с тем же выражением глаз.

– Это очень просто, – сказал он. – За мной всегда Корпус. Моя семья. Ну и, конечно, у меня есть любящая жена, и мой сын…

– Они живут здесь, на Марсе?

– Моя жена все еще на Земле – хотя она подумывает перебраться сюда в будущем году, поскольку наш ребенок уже покинул дом. Ей не очень хорошо даются космические путешествия. Сын мой вырос, он тоже в Корпусе, на Земле, счастлив вам сказать.

– Должно быть, вам одиноко. Вы когда-нибудь думали попросить назначения на Землю?

– Это тяжело, но я чувствую, что нужен здесь, на Марсе, с моей эскадрильей "Черная Омега". Как бы ни было трудно, мы делаем то, что должны.

– Это романтично в каком-то смысле, – сказала Тапия.

– Да. В каком-то смысле. А теперь я хочу, чтобы вы немного отдохнули, потому что по выходе отсюда вас ждут тяжелые тренировки. Никаких уклонистов в "Черной Омеге", обещаю вам.

– Да, м-р Бестер.

Он вернулся в свой офис, отложил разбор накопившейся на год вперед бумажной работы ради просмотра заголовков "Вселенной сегодня". Он взял на замету два небезынтересных сообщения.

В первом говорилось, что профсоюз телепатов на Ио распущен. Это не было для Эла новостью, как и то, что нашлись такие идиоты. В конце концов, у телепатов есть союз, Пси-Корпус, и нет ничего, ни официального, ни личного, что противоречило бы его принципам. Для Эла статья была примечательна самим своим существованием – все происшествие следовало бы замять.

Опять кто-то недосмотрел.

Куда интереснее оказался очерк об Уильяме Эдгарсе, новоявленном миллиардере от фармакологической индустрии. Эдгарс был одним из поставщиков sleepers, так что все, касавшееся его, представляло интерес. Статья, однако, была в стиле "Fortune 500" – хобби, тщательно выверенные политические воззрения, фото с собакой. Вопрос о бизнес-тэпах он обошел, что было интересно само по себе.

Он перешел от бумаг к обновленному списку розыска, но прочел лишь страницу, когда зазвонил видеофон.

– Ответить, – сказал он. – Бестер слушает.

Появилось лицо, залысины в светлых волосах, выразительная челюсть, очень белые зубы. Он на мгновение растерялся, узнавая кого-то ранее хорошо знакомого, но изменившегося.

– Бретт? – спросил он с некоторым недоверием.

– Здравствуй, Эл. Я все гадал, узнаешь ли ты меня.

– Конечно, узнал. Первое Звено. Что я могу для тебя сделать?

Бретт помедлил.

– Эл, я на Марсе. Я тут подумал, что, если навестить тебя?

Это было… странно. Он и Бретт виделись разве что мельком, в коридорах в Женеве, уже больше тридцати лет. Тридцати.

– Да, конечно. Где ты хотел бы встретиться?

– Ну, я никогда раньше не бывал на Марсе, и времени у меня мало. Я подумывал полазить немного по склонам Олимпус Монс.

– Ты шутишь.

– Нет, ничуть.

– Ты таки турист, сказал бы я. Не до самой вершины, надеюсь.

– Может, и нет. Оторвемся?

– Я… – что-то тут не так. – Разумеется.

– Прекрасно. Когда ты свободен?

Эл не очень любил выходить на открытый Марс. Он не любил доверять свою жизнь консервированному воздуху. И не любил далекие горизонты, без стен, прикрывающих спину. Сколькими способами можно убить человека снаружи? Это и на Земле достаточно легко: спрятавшийся снайпер, вовремя подоспевшая лавина, случайное падение. А на Марсе с этим еще проще. Треснувший воздушный вентиль и испорченный манометр. Несколько молекул любого из многих нервных токсинов в дыхательной смеси.

Разумеется, то же самое было внутри куполов, но написанное на большей странице, и масштаб рождал разницу. Мало кто взорвал бы целый купол или отравил воздушную систему всей колонии ради убийства одного Альфреда Бестера. Ему думалось о многих, кто не прочь поджидать в расщелине на Олимпус Монс, даже часами, высматривая его в бинокль.

За многими людьми для него стояла смерть. Из-за этого ему было очень неуютно.

Бретт вполне мог быть одним из таких людей. Они всегда соперничали. Он оставил Бретта во прахе, в смысле чинов, много лет назад. Появился ли он здесь, чтобы выпросить рекомендацию – или послужить одному из врагов Эла?

– Забирался когда-нибудь на самый верх? – Бретт указал на Олимпус Монс, господствовавший не то, что над небом, – над миром. Высочайший вулкан солнечной системы, его пятнадцатимильную высоту трудно было осознать. Они поднялись только на милю от подножия, а ничтожный горизонт Марса уже делал планету меньше, тогда как бесконечный склон возвышался над ними.

– Ну же, Бретт, – Эл остановился на уступе, – мы не разговаривали больше лет, чем я могу припомнить. Давай начистоту. Мы никогда не были друзьями, на самом деле. Ты притащил меня сюда не для того, чтобы возродить старое знакомство или поболтать о нашем детстве.

Бретт смотрел вверх на безбрежный склон.

– Ладно, Эл. Это верно. Ты всегда был самым странным в звене. Ты всегда мне по-своему нравился, понимал ты это или нет. Нам всем. Ты просто был… ты хотел от нас большего, быть может. Но ты был Первое Звено, Эл, и я был Первое Звено. Мы похожи так, как другим не дано.

Вот оно что. Бретт хотел чего-то, ладно, и надеялся на единственное, на что мог, то единственное, что объединяло их двоих.

– Даже через столько лет? Ты действительно думаешь, в нас это еще есть? Двенадцать лет из шестидесяти четырех?

– Да. Если б не думал, не был бы здесь. Мы никогда не дружили, Эл, но мы были братьями.

– Так нас учили. Но не всякий ли в Корпусе брат и сестра?

Бретт покачал головой и двинулся вперед по склону. Он двигался с большей легкостью, чем Бестер. Годы марсианской гравитации несколько ослабили мускулы Эла. Бретт все же жил в большем тяготении их родной планеты.

– Ты помнишь, что они сказали нам? Смехуны? Что у нас, Первого Звена, особые обязанности?

Эл горько рассмеялся.

– Еще бы я позабыл.

– Эл, мы рождены в Корпусе. В наше звено все вступили раньше семи, и все они проявились при рождении. Между собой мы отмечали единый день рождения. Помнишь? Я все еще отмечаю его. Спорю, что ты тоже – и спорю, ты никогда не пытался выяснить, когда на самом деле ты родился.

Эл пожал плечами.

– Тебе не кажется, что это делает нас другими? Мы смотрим на вещи так, Эл, как вступившие в Корпус в двенадцать, пятнадцать, или двадцать просто не могут. Они выросли как простецы, затем учились быть в Корпусе. Мы же выросли по-настоящему.

– Допустим. Что конкретно ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что директор – простец.

– Очень хорошо, Бретт. Возможно, это потому, что согласно уставу Корпуса директор назначается Сенатом Земного Содружества и обязательно должен быть нормалом?

– Да. Но директор Васит был телепатом, знаешь ли.

– Что?

– Что слышал. Он был телепатом. Он учредил Корпус, он и сенатор Кроуфорд. Это не то, чему нас учили в детстве, но…

– Да, да, конечно, я понимал, что история Уильяма Каргса была сказочкой – но Васит?

– Ты однажды встречался с ним.

– Да, – он также мог представить его, эту тонкую морщинистую кожу и белые, коротко стриженые волосы. Слабое ощущение, словно ветер. "Ты что-то почувствовал?", спросил Васит. "Интересно. Большинство не могут".

И потом интерес к нему директора Джонстона, из-за того, что Васит интересовался…

– Как ты узнал?

– Эл, ты оперативник. Я в основном был в администрации. Там кое-что слышишь. Мало кто знает все это. Джонстон подозревает, хотя и не может доказать.

– Не могу понять, какое мне дело до всего этого, – сказал Эл.

– Ты бывал в последнее время в Тэптауне, Эл? Бывал в классах, видел, чему учат детей? Это не то, чему учили нас. – Бретт поразмыслил минуту. – Внешне – тому же. Но подспудно идея изменилась.

– Как изменилась?

– Нас всегда учили, что мы особенные – лучше, чем простецы. Что все телепаты – братья, даже Беглецы, которых мы должны выслеживать и ловить. Теперь это – это просто Корпус, Эл. Беглецы – враги. Они с ними так поступают…

– Мы всегда с ними поступали так, – сказал Эл. – Видел ты когда-нибудь исправительные лагеря? Или кого-нибудь на sleeper'ах?

– Видел ли ты, как один телепат препарирует другого? – подхватил Бретт. – Видел ли того, кто сошел с ума, когда его уровень пытались вытолкнуть за П12 химией?

– Я слышал о таких вещах, конечно. Иногда они могут быть необходимы. Ты знаешь так же хорошо, как и я, что однажды произойдет война с простецами, Бретт, война, которую нам нельзя проиграть. Что касается меня, я добровольно пойду на жертвы, чтобы не увидеть, как мой народ разбивают наголову.

– Конечно. В этом я не сомневаюсь, Эл. Каждый из нас сочтет за счастье пожертвовать чем угодно, всем, для других. Я пытаюсь тебе сказать, что это делают не для нас – для тэпов – это делают с нами. Простецы.

Когда Васит был на посту – и еще несколько лет – Корпус был под контролем телепатов. Теперь – нет. Они экспериментируют не ради нашей пользы, но чтобы сделать нас лучшим оружием. Черт, ты наверняка слышал о "Прахе"?

– Да. Что плохого в попытках усилить наши способности?

– Вздор. "Прах" разработан, чтобы дать пси простецам, Эл. Подрезать нас под корень, – он остановился, поднял марсианский камень, повертел так и сяк, потом бросил. – Это проблема контроля, Эл. В прежние времена Первое Звено занимало стратегические позиции. Низшие уровни становились инструкторами, но П12 поднимались до высших чинов. Теперь там черный ящик, куда никого из нас не допускают. Потому что мы все под подозрением. Ты знаешь, сколько наших умерло?

– Нет.

– Большинство из нас, Эл. Миллы нет. И Менно. Экко. И я проверил старшие поколения. Ты ведь встречал Наташу Александер?

– Да. Здесь, на Марсе. Она коммандер в Департаменте Сигма.

Одна из первых в Первом Звене, а ее мать и мать ее матери обе были в MRA, [note 7] прежде чем оно стало Пси-Корпусом. Она убита. Она была из помощников Васита, знал ты об этом? В Департаменте Сигма нет Первых, Эл. Или в высшей Администрации. Она была в черном ящике, поэтому они ее изъяли. Ты должен был давным-давно продвинуться на самый верх. Ты понимаешь это, я это понимаю.

О, они позволили тебе иметь твою эскадрилью "Черная Омега", чтобы занять тебя, но ты понимаешь, что все равно ты – аутсайдер. Тебе приходится. Мне тоже следовало бы быть повыше, однако я никогда не имел твоих амбиций. Нас удерживают внизу, Эл. А если только они заподозрят, что не смогут, они убивают нас.

– Они? Кто такие они? – сердито потребовал Эл. Монтойя говорила "они".

– Джонстон и его присные, его ручные телепаты, сплошь поздние – а за ними избранная группа сенаторов, членов правительства, промышленников – особенно IPX. Простецов, Эл, простецов. Они все отнимают у нас. У наших детей, – он схватил Эла за руку. – Ты не знаешь, за что был убит Сандовал Бей? Ты был его другом, не хочешь узнать?

– Хватит! – крикнул Эл. Хотя он рявкнул во всю глотку, его голос сюрреалистически тонко прозвучал в марсианском воздухе. – Зачем ты здесь? Ты хочешь уговорить меня на какую-то революцию? Предположим, все, что ты сказал – правда, ты думаешь, что мы вдвоем можем просто…

Но Бретт качал головой.

– Нет, Эл. Я всего лишь стараюсь спасти твою жизнь. На свою я уже махнул рукой.

– Что?

– Я в розыске. Я оставил след. Они меня найдут.

– О. Замечательно. И ты привел их прямо ко мне. Так хорошо иметь друзей.

– Нет, обещаю, я это уладил. Да они уже могли идти за тобой. Так или иначе, что-то происходит здесь, на Марсе, в Департаменте Сигма. Нечто очень большое и очень мерзкое.

– И что бы это могло быть?

– Они кое-что нашли. Много чего, на самом деле, там, на Сирийском Плато – и кое-что давным-давно. Черт, устройство было здесь с 73-го! Что-то из найденного, мы сейчас думаем, ворлонское – во всяком случае, органическая технология. Совсем недавно, однако, они нашли другое… – он остановился и взял Эла за плечи. – Кое-какие очень плохие вещи происходят с телепатами на Марсе, Эл.

– У тебя есть доказательства всему этому?

– Нет. Но смотри – смотри очень внимательно – и ты их найдешь. Ты на лучшем месте, чем я, умнее меня, сильнее меня. У тебя есть верная тебе эскадрилья "Черной Омеги" и подразделения "ищеек". Эл, известно тебе это или нет, ты самый сильный человек на нашей стороне. Ты – Черный Папа.

– Что это за сторона, Бретт?

– Единственная, которая по-настоящему важна, Эл. Сторона тэпов. Видишь ли, тобой играют против мятежников, держат тебя настолько занятым, чтобы ты не задавал вопросов. Но теперь скоро, очень скоро, они окажутся неспособны скрывать от тебя все это. Тогда они должны будут предпринять что-нибудь насчет тебя. Раз и навсегда.

– Если сказанное тобой правда, у них теперь есть повод – ты говорил со мной.

– Нет. Как я сказал, я это уладил.

Бретт был хорош. Эл уловил его намерение чуточку слишком поздно. Более высокий мужчина сначала проехался ему по лицу, наполовину сорвав респиратор. Эл уже резко втягивал в себя воздух, но это был почти только СО2, и голова у него закружилась. Бретт добавил, ударив снова, колени Эла подогнулись, но Бретт мягко опустил его на острые камни.

– Прости, Эл, – Бретт выдернул PPG Эла из кобуры. – Просто для уверенности, что ты выхватил его, – сказал он. – И не забудь, что я сказал. Ты единственный, Эл. Единственный, кто может нас спасти. Корпус – мать. Корпус – отец.

Бретт выстрелил себе в лицо.

Эл пристроил маску на место и встал, пошатываясь, глядя на труп Бретта, решив не двигаться, пока не придумает, что же делать. Поразмыслив, он вытащил оружие Бретта и выстрелил из него – один раз в сторону горы, один раз так, чтобы ему самому опалило руку. "Почерки" PPG несколько различаются, а оружие было зарегистрировано – расследование покажет, кто в кого стрелял.

Затем он вынул свое оружие из вытянутой руки Бретта и заменил его на другое. Он загнул мертвые пальцы, сжал их и припомнил, как давно, так давно, играя в копов и Беглецов, притворялся, что Бретт – плохой парень. Как предал его. Своего брата.

– Мне жаль, Бретт, – сказал он тихо, – мне действительно жаль.

И впервые за очень, очень долгое время он ощутил нечто, что могло быть слезами, родившимися в уголках его глаз.

Он сдернул маску, давая сухой марсианской атмосфере убрать их. У него не было на это времени.

Он едва ли мог сомневаться в искренней вере Бретта в свой рассказ – тот умер за это. Бретт мог ошибаться, но слишком многое из сказанного слишком хорошо сходилось с тем, что Эл уже подозревал. Он уже давным-давно знал о Джонстоне. Разумеется, однажды он встретится с Джонстоном лично, чтобы обсудить чисто личные вопросы – это было ясно.

Но обширный заговор – до сих пор он не разглядел его очертаний.

Если Бретт был прав, это означает много больше, чем только политические игры внутри Корпуса. Его телепаты в опасности. Телепаты Альфреда Бестера. Они были всем, что он имел, всем, что его заботило.

Помогай господь тем, кто перейдет ему дорогу.

### Глава 2

Разбилось стекло, и, хотя это было где-то впереди, Бестер инстинктивно пригнулся. Он дал знак своим охотникам, и они развернулись вокруг него, едва сдерживая возбуждение.

Они передавали ему свои впечатления по цепочке. Он любил охотиться со своими "ищейками". Это как дирижировать симфонией. В данный момент он дирижировал ими как фаготами и басовыми струнными, перебирая струны, пока они воровски крались через разрушенные коридоры старинной белизны и аквамарина.

Через сотню ярдов они набрели на нормала. Как и другие найденные ими, этот скрючился у стены с вялой миной. Кровь сочилась из трещины в маске, но он был еще жив. Один глаз был выбит и окровавлен, но нормалу было наплевать. Он был больше занят кошмарами, которые видел его оставшийся глаз, куда бы он ни посмотрел.

"Не понимаю", подумала Тапия. "Зачем он это делает?"

– Шшш. Не передавай, – предупредил Бестер. Он заметил, что она, похоже, по большей части – но не совсем – снова владеет своей рукой. Он слышал, что она гордилась ранением, потому что это придавало ей сходство с ним. Она была хорошим копом, и одной из тех немногих, кому он определенно мог доверять, особенно сейчас.

– Есть, сэр. Но МакДвайр же умнее. Я училась с ним. Если он стал Беглецом, он не будет…

– Нет, нет, мисс Тапия. Он не стал Беглецом. Случилось не это.

Его коммутикатор тихо завибрировал. Он коснулся его, включая.

– Бестер.

– Сэр, это Донн. Сэр, я следила, как вы велели. Другая команда только что вошла. Выглядят как Сигма, точно.

– Хорошо сработано, мисс Донн. План вы знаете. Я посылаю нескольких назад, на подмогу. Просто займите этих на несколько минут. Ничего явного, ничего, что мы не могли бы правдоподобно отрицать.

– Будет сделано, сэр.

Он жестом приказал паре охотников повернуть и возвратиться тем же путем, которым они пришли.

– Что происходит, сэр? – спросила Тапия.

– Лучше вам не знать этого сейчас, – сказал он ей. – Если все пойдет так, как я хочу, я расскажу вам. А пока наше дело сосредоточиться на поимке МакДвайра. Живым.

– Есть, сэр.

Они прошли через помещение с высоким потолком, которое когда-то могло быть танцзалом заведения. Скромных размеров по земным стандартам, по марсианским же – расточительство.

И руины. Никто даже не побеспокоился тут пограбить – битый хрусталь канделябров покрывал пол, а когда-то плюшевые или настоящей кожи диваны полопались в сухом марсианском воздухе. Вздымавшийся под ногами тонкий покров красной пыли покрывал все.

Минбарская война, последовавшее эмбарго и временное правительство Марса мало чем помогли прежней туристической индустрии. Нью-Вегас уцелел, как и развлечения на поверхности Олимпус Монс, но ни одно из более эксклюзивных – и изолированных – имитаций. Это, отель "Тарсис", похоже, никогда не откроется вновь. Он был домом примерно полутора десяткам скваттеров, каким-то беглецам от Временной Администрации, каким-то попросту полусумасшедшим отщепенцам.

МакДвайр проделал заметную брешь в их наличном населении – след из тел был даже отчетливее, чем отпечатки его подошв в марсианской пыли.

Что-то еще разбилось впереди, и трое его охотников рванулись вперед. В соответствии с приказами, они не вытащили PPG. Бестер ускорил свой собственный шаг, через танцзал и в крыло люксов.

Охотники уже были сражены, когда он вошел, сжимали головы, в судорогах, оглушенные.

МакДвайр сидел напротив, балансируя на высокой спинке кресла, с ногами на сиденье. Он склонился вперед в позе средней между горгульей и роденовским "Мыслителем". Позади него было большое обзорное окно, покрытое трещинами. Холм ржавого песка наметало снаружи, закрывая вид до половины. Пейзаж снаружи освещало редчайшего янтарного оттенка небо. Свет из окна окрашивал все в комнате слегка сернистым тоном.

– Здрасте, – сказал МакДвайр не поднимая взгляда.

– Здравствуйте, м-р МакДвайр, – сказал Бестер. – Я пришел помочь вам.

Ему не было видно лица мужчины за респиратором, но от него исходили флюиды ликования, хотя и странного свойства. Как мед с прикусом аниса. Образ сознания МакДвайра напоминал комок икры, тысячу маленьких черных крупинок, беспорядочно копошащихся.

МакДвайр медленно погрозил ему пальцем.

– Вы знаете, что число "пи" нельзя вычислить. Но и два плюс два тоже. Это просто приближенное значение, вам это известно?

– Нет, неизвестно. Помогите мне понять.

Приглушенный смех.

– Вы просто хотите меня вернуть. Но я уже вернулся, вот чего вы не понимаете. Они повсюду. Поскребите материю космоса, и вы найдете их глаза, взирающие на вас. Понимаете? Так почему я должен возвращаться? Я просто жду, жду, иногда я забываю, но тут они возвращаются, потому что они никогда не уходят… – он потряс головой. – Хотите увидеть? Вы хотели, чтобы я увидел, а теперь не хотите видеть сами? Все еще думаете, что "пи" вычислимо? Вы…

– Ну ладно, – сказал Бестер. – Покажите мне.

МакДвайр стиснул голову.

– О, разумеется…

Икристая масса его сознания внезапно вздрогнула, и каждое яичко раскололось – нет, расщепилось, подобно глазу. Вся масса изменилась, стала похожа на фасеточный глаз насекомого. Видения зароились. Зароилось безумие. Штуки, похожие на пауков, на черных морских ежей, жалящие штуки, ядовитые ампулы. Но это было только начало – это был прилив ощущений, причинявших такую боль, принесших эмоции, похожие на запах формальдегида, вкус гнилого мяса, звук бормашины. Муки, как будто между пальцев сорвана кожа, бумагой режет глазное яблоко, почти наслаждение от прорыва полной гноя раны. Вожделения, которые ничего не значили, не могли ничего значить, для теплокровного млекопитающего.

Все это ударило Бестера меньше чем за секунду, и он заслонился своими барьерами. Тем не менее, он был ошеломлен интенсивностью волны.

– Нет! – закричал МакДвайр. Его голова вздернулась. – Ты сказал, что хочешь увидеть! – он снова обрушил видения на Бестера, который выдержал, хотя был еще ослаблен переживанием помешательства МакДвайра.

Штуки из кошмара МакДвайра атаковали его; хитиновые жала ощетинились волосами, и у каждого волоса был глаз. Щелкающие жвала паука или богомола. Веревки сухожилий личинки. Бестер отступил до нападения. Выманивая МакДвайра, как тореадор размахивает плащом.

Когда атака ослабла, когда она, казалось, слишком растянулась, Бестер ударил в ответ, жесткой вспышкой в подкорку, чтобы парализовать.

Но защита безумца была чересчур сильной, чересчур чуждой. Как будто в мозгу МакДвайра отпечаталось что-то, вообще нечеловеческое – он реагировал не как человеческий мозг, или даже не как минбарские пленные, которых Бестер сканировал во время войны.

МакДвайр возобновил свой приступ, и все это было, как попасться в медвежий капкан. Впервые Бестеру пришло в голову, что он может проиграть это сражение. В конце концов, он был силен, но не настолько сильнее…

Он не мог выйти тем же путем, каким зашел – это было вроде китайской загадки – так что он нырнул вперед и выпростался наружу. Кровеносные сосуды взорвались, как пузыри с водой, и он понятия не имел, чьи.

Тут он оказался снаружи, смотря своими собственными глазами. МакДвайр вздохнул и упал с кресла. "Спасибо", сказал он, очень тихо. Затем его поразил обширный инсульт.

Бестера нимало не интересовало последовавшее. В какой бы ад ни ушел МакДвайр, он не мог сравниться с тем, где он уже пребывал.

– Уфф, – он перевел дух, садясь в другое кресло – твердое дерево угрожающе хрустнуло. За его спиной кто-то вошел в комнату.

– Вы в порядке, сэр?

– В полном порядке. Я…

– Тогда какого черта здесь происходит?

Бестер обернулся и увидел высокую, почти гигантскую фигуру, заполняющую дверной проем. Позади нее виднелось по меньшей мере десять человек в черной униформе и капюшонах, не такой, какую носили подразделения охотников Бестера.

– Мы задержали мятежника, – сказал Бестер, указывая на мертвого МакДвайра. – Я Альфред Бестер, прикомандирован к Куполу Марса. А вы…?

– Кто я, не имеет значения. Вы, м-р Бестер, далековато от дома, и это дело Департамента Сигма.

– Ну, это не было особо оговорено в сигнале, полученном нами из отеля.

– Отель? Это не отель – это развалины! Кто известил вас, что МакДвайр здесь?

– Один из местных жителей – один из покойных, думаю. Он вызвал Купол Марса, а они всучили это мне. В чем проблема?

– Одна проблема в том, что этот человек хранил секретную информацию. Другая в том, что у меня есть глубокое подозрение, что некоторые из ваших охотников оставили ложные следы, чтобы задержать моих людей.

Бестер бесстрастно пожал плечами.

– Хорошо. Может быть, вы знаете – а может, не знаете – простите, я все еще не расслышал ваше имя – мой уровень допуска А.

– Да? Что ж…

– Разумеется, это дело не может требовать уровня выше? Каков ваш допуск? И, еще раз, ваше имя?

– А… Я Джозеф Толмедж. Мой допуск Б.

– Вот видите? Проблемы нет. Мой допуск выше вашего.

– Сэр… боюсь, вы все же должны отчитаться.

– Несомненно. Я был к этому готов. Следую за вами на Сирийское Плато – не беспокойтесь, дорогу я знаю.

– Как я сказал вашему человеку, у меня есть доступ. Сейчас я хочу воспользоваться им.

– Да, теоретически у вас есть допуск, м-р Бестер, – ответил Обри Пьер-Луи, его кустистые седые брови опускались все ниже и ниже. – Но эта ситуация единственная в своем роде, и, фактически, к информации вы допущены быть не можете.

Бестер подпер левой рукою правую и взялся за подбородок.

– Не понимаю, как такое может быть, м-р Пьер-Луи. Должно быть, вы сумеете объяснить мне. Вероятно, это закрытая информация? Ну, так мне нужно знать.

На случай, если вы проспали: один из наших лучших П12 всего лишь превратился в настоящего берсерка. Берсерком он заделался из-за чего-то именно здесь. Новый наркотик? Новая технология поднятия выше П12? Был ли он добровольцем? Мне наплевать. Но, чтобы выполнять мою работу, и чтобы не допускать утечек в подобных ситуациях – ко временному правительству, например… Мне. Нужно. Знать. Держать меня в неведении просто глупо, и больше угрожает безопасности Корпуса, нежели рассказать мне.

– Эл…

– Я тебе не "Эл", Обри, даже если ты здесь чем-то командуешь.

– Эл, ты вправе беспокоиться…

– Неверно. Я вправе знать, что, черт возьми, происходит. Я обязан беспокоиться. Итак, ты собираешься рассказать мне, или придется действовать через твою голову?

Его блеф теперь держался на волоске. Бестер работал почти два месяца, пристально следя за действиями Сигмы, поджидая чего-нибудь вроде побега МакДвайра, события, которое позволило бы ему притязать на привилегию. Он даже окучивал Пьер-Луи как только мог, зависая в любимом баре шефа, обмениваясь военными рассказами.

Если Бретт был прав, и это шло много выше, он бился о каменную стену. Даже его допуск мог оказаться под угрозой. Он сделал полдюжины одолжений, просто чтобы добраться туда, где он был в настоящий момент.

Если Пьер-Луи не уступит, все кончено.

– Ну ладно, – вздохнул старик. – Полагаю, ты должен увидеть. Но это… это строго секретно, ты должен это понимать. Это превосходит всякий допуск.

– Понимаю, – сказал Бестер. – Я буду воплощением благоразумия.

– Господи боже, – сказал Бестер. – Что это?

– Мы не уверены. Мы думаем, это корабль.

Оно было больше, чем он когда-либо воображал. Корабль? Нет. Это был падший ангел. Один его вид терзал подкорку, ту ее часть, что помнила дни, когда жизнь еще не выползла из океанов, когда штуки вроде этой пожирали его червеобразных, беспозвоночных предков. Вот что породило пауков у Ендры, которая никогда не видела паука. Это довело МакДвайра до безумия Шляпника из "Алисы".

Сцена вспыхнула у него за сетчаткой, такая живая и дезориентирующая, что он чуть не споткнулся. Ему шесть, он перед директором Васитом. Каждая деталь ясна, как на фотографии. "Следи за Тенями", сказал Васит. "Следи и остерегайся".

Дрожь пробрала его до мозга костей.

Даже наполовину отрытый, корабль был громаден. Его кожа была черна, но всех оттенков черного – не отсутствие цвета, но его перверсия. Он двигался, он менялся. И его можно было ощущать.

– Оно живое?

– Да. Живое. Или, во всяком случае, мы так думаем.

– Восприимчиво?

– Это-то мы и пытались выяснить, когда МакДвайр коснулся его. Ты видел полученный нами ответ.

– Да уж. Давно это здесь?

– Мы не знаем. Оно было захоронено, а не покрыто естественными отложениями. Мы думаем, может быть, две тысячи лет, может, больше.

– Оно в каком-то смысле красиво.

– Меня от него трясет, – признался Пьер-Луи.

– Красота должна потрясать, Обри. Оно должно потрясать тебя до сердцевины.

– Очень милая философия, но, если на то пошло, я за простоту и уродство, спасибо. Обойдусь без ночных кошмаров.

– Что вы собираетесь с этим делать?

– Изучать. Посмотрим, как он заводится. Оно очевидно более совершенно, чем все, чем располагает любая известная нам раса, за исключением, вероятно, ворлонцев, – а тут, конечно, мы основываемся на слухах.

– И Корпус обладает этим. Замечательно. Правительство Земли знает?

– Эл… На самом деле ты не хочешь знать, кому известно об этой штуке. Совсем-совсем не хочешь.

– Поверю тебе на слово. Но… нельзя ли работать отныне чуть поусидчивей? Ты администратор. Это твоя работа – обеспечивать будущее Корпуса. Моя работа – ловить мятежников, раскрывать преступления, охранять мир. Если эти дела пересекутся, как сегодня, нам следует общаться. В других случаях я постараюсь не лезть в твой огород. Согласен?

– Согласен.

Бестер оглянулся на корабль.

– Думаю, я начинаю соглашаться с тобой насчет этой штуки. Почему бы мне не угостить тебя?

– Неплохое предложение.

Бестер ушел с чувством, что он ступил на край очень глубокой пропасти, балансировал на грани, а затем ретировался невредимый.

Настала пора лечь на дно. Бретт выразил подозрения насчет "пропростецкой" гегемонии в высших эшелонах Корпуса. Даже если они безосновательны – а Бретт так не думал – все равно неблагоразумно привлекать излишнее внимание. Особенно теперь. Потому что правота Бретта очевидна, по крайней мере, в одном: грядут большие события, очень большие. Бестер решил участвовать в них, но ему следовало быть терпеливым.

"Через несколько дней станет ясно, не зашел ли я слишком далеко", подумал он и мысленно скрестил пальцы.

### Глава 3

Три дня спустя ему позвонил заместитель директора Менендес. У директора было четверо заместителей – Бестер обычно имел дело с Кауфманом, из марсианского отделения. С Менендесом он ни разу не разговаривал. На экране тот выглядел ужасно молодо, почти младенчески.

– Колония Бета? – вежливо повторил Бестер.

– Да. Самая важная.

Бестер рассматривал Менендеса с минуту.

– Я могу подготовить мою эскадрилью "Черных Омег" за четыре часа.

– Отрицательно. "Черная Омега" нужна на Марсе.

Бестер моргнул.

– Это моя эскадрилья. Я годами бился, чтобы сформировать ее.

– М-р Бестер, какую бы роль ни сыграли вы в формировании "Черной Омеги", они – как и вы – принадлежат Корпусу.

– Конечно. Но я их командир. Вы снимаете меня с этой должности?

– Нет, м-р Бестер, не снимаю. Времена нынче непростые. Вы нужны нам в колонии Бета, и нам нужна ваша эскадрилья возле Марса, наготове.

– Вы ожидаете неприятностей?

– Быть может.

– Тогда что ж. Как я попаду в Колонию Бета?

– Как все попадают, м-р Бестер. Мы купили вам билеты на коммерческий транспорт.

– А сколько моих охотников я могу взять?

– Нам нужен на Бете следователь, а не целое подразделение. Бета не очень-то… дружественна… к Корпусу, так что мы должны обойтись без большого вторжения. Местное отделение снабдит вас всеми людьми, какие вам понадобятся.

– При всем уважении, мне лучше работается с моими собственными людьми.

– Уверен в этом. Но так не получится.

Бестер пожал плечами.

– Если так сложилось… Когда я отбываю?

– У вас есть два часа.

Всю дорогу домой, и даже собираясь, он бунтовал против такого произвола, рассматривая перспективу. Они хотели, чтобы он был один, далеко от своих отрядов. Если бы его просто послали в Колонию Бета, он бы рассматривал это как развлечение, что-то, на время уводящее его с Марса, – и от черного корабля. Но так… что ж, он, должно быть, просчитался. В конце концов, он, должно быть, зашел слишком далеко.

Он пожалел, на минуту, что отложил назначение, которое планировал. Правда, он хотел выбрать самый подходящий момент, но…

Неважно. Он это переживет. Время придет достаточно скоро. Это неизбежно; это судьба.

Кое-чего у Эла Бестера, может, и не было – настоящей любви, глубокой дружбы, благостных отношений со счастливым космосом – но что у него было, так это судьба.

– Что ж, топонимика неподвластна моде, – объяснял Бестер соседу-пассажиру. Это был мужчина, вступивший в средний возраст, представившийся страховым брокером. – Учтите исторический контекст.

– Какой может быть исторический контекст при четырнадцати колониях "Бета" в освоенном людьми пространстве?

– Ну, вы ведь из Северной Америки?

– Соединенные Штаты, – сказал тот с оттенком гордости в голосе.

"Ага. Романтик, даже потенциально национальный сепаратист", подумал Бестер и отложил это в сторону для будущего рассмотрения. Никогда не знаешь, с этими простецами.

– Ну, подумайте. Почти в каждом штате Соединенных Штатов есть, по крайней мере, один "Колумб" или "Колумбия", один "Франклин", один "Мэдисон" – обычно больше одного. Эти имена неожиданно возникают повсюду, потому что являются частью коллективного бессознательного евро-американских поселенцев.

– Ага, но те места названы в честь людей.

– Что же, подумайте о Весенних Долинах, Дубовых Рощах, Озерных Городах.

– Все-таки Бета…?

– Думаю, тут два обстоятельства. Во-первых, мы возвращаемся к Греции. Это символизирует для нас определенные вещи – демократию, эрудицию, литературу, образование. Неважно, что греки были, по большей части, очень недемократичны и не особенно начитаны или развиты в сравнении, скажем, с современным им Китаем – символизм остается. О, греки вышли из моды – Санскрит и Мандарин были последним ее криком в прошлом веке. В начале этого столетия в зените недолго были центавриане. Затем, новое же оживление греков – я думаю, в ответ на страх затопления нашей культуры чуждыми влияниями. Греки, латиняне, шумеры – все снова стали весьма популярны. Спорю, у вас есть хотя бы один дед по имени Ахиллес и один по имени Гильгамеш.

Мужчина кивнул.

– Забавно, – продолжил Бестер, – что центавриане тоже подхватили это. Если вспомните, одно время они пытались убедить нас, что мы – их утраченная колония. Они начали использовать греческие и римские имена, а в их текстах появились переводы названий их планет и звездных систем. Довольно странно, куча их колониальных миров в итоге оказались "бета" там и тут, потому что в их обитаемой системе может быть только одна "альфа" – Прима Центавра.

Это – второе, конечно. Со временем, когда мы начали заселять колонии, "бета" стало почти слэнговым словом для "маловажной колонии". Это не систематика – взгляните на любую звездную систему с более чем одной колонией. Есть шансы, что вы не увидите колоний Альфа, Гамма или Дельта – но больше шансов, что, по крайней мере, город где-нибудь будут называться "Бета".

– Это впечатляет, признаю. Вы преподаете географию или что-то такое в Пси-Корпусе? – он невольно, как и несколько раз до этого, взглянул на значок Бестера.

– О, нет. Но последний мой сосед по кораблю был профессором географии.

– И он вам все это рассказал?

Бестер нахмурился, изобразив на лице озадаченность.

– Нет. С чего вы взяли?

Он любил выражение их лиц, когда он говорил подобные вещи. Некоторые любят хорошие сигары, некоторые – французский бренди. Он же предпочитал человека рядом с собою пытающимся рассмеяться как бы над шуткой – и, наконец, терпящего неудачу. На самом деле, он прочел все, о чем только что говорил, в стандартном туристическом справочнике, но не собирался рассказывать об этом своему соседу.

Часом позже он впервые ступил на Колонию Бета. Эта Бета была единственной в системе всего из двух колоний – разве только если посчитать малые поселения в богатых металлом астероидах. В этом случае, их было четыре.

Самая большая колония в системе была на четвертой планете от звезды, мир, именуемый просто "Шеффер 4" на звездных картах и Азтлан среди его обитателей.

Бета была третьей планетой. Меньшая, чем Азтлан, она все же могла похвастать половиной числа жителей Марса – миллионом, две трети которых находились в полярном промышленном городе, тоже именуемом Бета. Лишь полюса были достаточно прохладны для обитания, но гораздо важнее было то, что в атмосфере имелся свободный кислород в количестве, достаточном для поддержания жизни человека, и в избытке азот, необходимый для пищевых культур.

Бестер нашел Бета-сити весьма впечатляющим. Здания давали ощущение веса и мощи – в конце концов, им приходилось справляться с той гравитацией, которая в данный момент досаждала Бестеру, будучи на четверть большей, чем на Земле. Горячий, буйный ветер трепал их – от чего, после лет, проведенных им в разреженном, холодном воздухе Марса, он испытывал больше чем удовольствие. Ветер пах чем-то вроде имбиря.

Окружало город то, что выглядело как прерия с высокой травой, растекающаяся до гор – далеких, кроме северной стороны, где длинный их ряд задевал небо. Солнце выглядело почти в точности как на Земле, а небо было бархатно-синим.

– М-р Бестер, полагаю?

Он переключил свое внимание с пейзажа на действительно весьма привлекательную молодую женщину – едва за двадцать – с волосами цвета меди, коротко стрижеными на немецкий манер.

– Да?

– Я Лита Александер, буду вашим ассистентом, пока вы здесь.

– Что ж, приятно познакомиться, мисс Александер. Давно вы здесь работаете?

Она покраснела.

– Вообще-то всего несколько недель. Я прибыла сюда как интерн при Метапол – не как коп, потому что я всего лишь П5 – но как делопроизводитель. К сожалению, департамент немногочислен, так что они не смогли выделить настоящего копа – или кого-то с большим опытом на этой планете – чтобы ассистировать вам.

– Почему же они так немногочисленны?

– Мы потеряли двоих за последние две недели, а замена им не прибыла.

– Потеряли?

– Убитыми. Ослепителем.

– Ослепитель?

– Так мы называем серийного убийцу.

– А. Моя цель.

– Да, сэр.

– Ну что ж, тогда давайте начнем.

– Позвольте, я возьму ваш багаж.

– Нет. Я справлюсь. Хотя, кажется, он будто бы вдвое потяжелел с тех пор, как я отбыл из дому. Мне следует научиться избегать этих лавочек дьюти-фри.

– Ну, – начала Лита неуверенно, – вы знаете, здесь немного больше сила тяжести…

– Это была шутка, Лита. Можно мне звать вас Лита?

– О. Я… простите, да, пожалуйста.

– Почему-то никто даже не ожидает, что у меня есть чувство юмора, – подумал он вслух. Он заметил ее нерешительную улыбку. – Александер, – произнес он, – не родственница Наташе Александер?

– Моя бабушка, – сказала она, несколько удивленная.

– Я встречал ее однажды.

Лита улыбнулась.

– Когда я была маленькой, она все время приносила мне подарки – ну, они приходили через Смехунов, конечно, но я всегда понимала, что на самом деле они от Бабули.

– Вы были в Первом Звене?

Она утвердительно кивнула.

– Моя мать была единственной женщиной в нашем роду за последние четыре поколения, кто не был в нем. Она была только П2, так что сначала была в "Подвале", но когда она была еще совсем маленькой, Бабуля договорилась кое с кем из родственников, чтобы вырастить ее вне Тэптауна. Она числилась, конечно, но никогда активно не работала в Корпусе.

– Четыре поколения?

– Шесть, на самом деле – еще от Дезы Александер, когда еще даже Пси-Корпуса не было.

– Да, я догадался, что вы из одной из старых семей, поскольку вы сохранили ваше митохондриальное имя. Я сам был в Первом Звене, знаете ли.

Она снова кивнула, и они прошли несколько шагов молча.

– Лита, я несколько пренебрег деталями этого дела. Убийца – не телепат?

– Нет, сэр – так мы думаем.

– Так меня прислали, потому что он убил пси-копов?

– О нет, сэр. Это произошло лишь в последние два дня. Он убил четверых других телепатов. Он убивает только телепатов.

– Понятно. Что ж, полагаю, мне следует обратиться к материалам вскрытий, затем взглянуть на места преступлений…

– Вообще-то, сэр, у меня неважные новости. Мы нашли еще одно тело всего за несколько часов до вашего прибытия. Похоже, убийца тот же. Нашей начальницы отделения сейчас нет в городе, и местные блюстители закона хотели вмешаться, но мы пытались сохранить это для вас. Не знаю, сколько мы еще продержимся.

– О. Тогда, конечно же – едем.

Они взяли автомобиль, чего Бестер давненько не делал. Они двигались вниз по улице, навстречу горячему ветру, мимо рядов одноэтажных домов, выстроенных из рубленого и тесаного вулканического камня с наклонными металлическими крышами. У большинства домов были садики. Просторный город, места много. Широкие улицы. Не как на Марсе – или во многих местах на Земле в этом отношении.

Они остановились у дома, который – в большинстве городов на Земле – был бы особняком. На Марсе он и вовсе был бы немыслим. Тут он казался более чем скромным.

Улица перед фасадом кишела полицейскими автомобилями, репортерами, зеваками.

– О, нет, – сказала Лита. – Похоже, они вошли, – она открыла дверцу со своей стороны, выпрыгнула и обошла вокруг выпустить его, но он уже вышел и смотрел на дом.

Они быстро протолкались через толпу к полицейскому заграждению. К нему был приставлен молодой парень – его униформа была незнакома в деталях, но ясна по типу. Он был помощник шерифа или кто-то равнозначный. Он поглядел на Бестера и Литу, и ему явно не понравилось то, что он увидел, но он впустил их, пусть и неохотно.

– Пора прояснить некоторые вещи, – заявил Бестер Лите.

Тут была кровь – и тело – но в эту минуту он игнорировал их, а вместо этого высмотрел человека, выглядевшего ответственным, и подошел к нему.

– Вы старший детектив? – спросил он.

Парень отвел взгляд от своего блокнота и посмотрел вниз на Бестера. Физически, он произвел на Бестера впечатление слепленного из фарша снеговика с двумя оливками вместо глаз. Бестер видел однажды такое зверство в музее современных искусств на Марсе.

– Вы – профессионал мозговед, – сказал детектив, разглядывая значок Бестера и широко скалясь собственной шутке.

– Это ужасно смешно, – сказал Бестер. – Именно ужасно. Мое имя Альфред Бестер. Вам известно, что это расследование перешло под юрисдикцию Пси-Корпуса?

– Я знаю, что убийства Ослепителя находятся под юрисдикцией Пси-Корпуса, ага. Однако у меня нет способа узнать, что это одно из них, без расследования. Мне обрисовать вам картину, или вы просто можете высосать ее прямо из меня?

Бестер слегка нахмурился и отвернулся обозреть место преступления.

– Она была зарегистрированным телепатом?

– Угу. Коммерческий экстрасенс, богатенькая. Они все такие.

– Что?

– Ваши коммерческие телепаты. Богатенькие все.

– А. Вас не заботят телепаты, м-р…

– Стешко. Капитан Стешко. Да, не могу сказать, что это так. Большинство из нас иммигрировали сюда, чтобы избавиться от них, и…

– Действительно? Вы проделали весь этот путь лишь для того, чтобы отделаться от телепатов? И все другие на этой планете тоже?

Он продолжал говорить, потому что смотрел на тело. Он продолжал говорить, чтобы держаться бесстрастно.

Наиболее очевидным было то, что у мертвой женщины отсутствовали глаза.

– Не только от телепатов, – поправился Стешко. – Были на Земле и другие вещи, которые нас не устраивали. Эй, не поймите меня неправильно – я не изувер. Я ничего не имею против любого из вас лично. Это просто… я просто думаю, если человек хочет жить в каком-нибудь месте без страха, что кто-нибудь покопается у него в мозгах, он должен иметь такое право.

– Разделенные, но равные, м-р Стешко?

– По мне, звучит неплохо.

– Почему у вас нет местного закона против использования коммерческих телепатов?

– Был, несколько лет назад.

– Так кто же запустил змею в ваш садик?

– Коалиция предпринимателей. Недавние иммигранты. Бета несколько изменилась за последние годы, и не к лучшему. Вот вам доказательство, – он махнул на труп.

– Не понимаю, на что вы жалуетесь, – сказал Бестер. – До сих пор вы, ребята, могли только мечтать поубивать телепатов. Теперь у вас есть некто настоящий, кто разыгрывает ваши фантазии наяву.

– Эй, я же сказал…

– Вы не изувер. Да, я расслышал это с первого раза. Сколько лап у собаки, если считать хвост как лапу?

– А?

– Сколько лап у собаки, если считать хвост как лапу?

– Я… пять, наверно.

– Неправильно. Четыре. Потому что хвост не лапа, даже если вы скажете, что это так.

– Прикольно, – но выглядел Стешко так, словно думал иначе.

– Благодарю вас. Что это за отметины у нее на руках?

– Когда мы ее нашли, она была связана и подвешена к потолку. Мы ее срезали.

– Вы – что?

– Неприлично голой женщине висеть вот так. Репортеры могли ее заснять.

– Что за очаровательный здесь мирок, – кисло заметил Бестер. – Рот не вы ей зашили по той же причине, нет?

– Нет, так и было, когда мы ее нашли.

– Так – но подвешенной к потолку?

– Я же сказал вам.

– Можете вы очистить помещение от своих людей? Мне нужно поговорить с вами наедине.

– Почему наедине?

– Детектив, теперь я здесь главный, нравится вам это или нет. Вы это знаете. И я вас уверяю, лучше, если предстоящая беседа произойдет без присутствия ваших людей.

Стешко нахмурился, но отошел распорядиться. Бестер продолжил обследование тела.

– Остальные были такие же? – спросил он Литу, стоявшую в стороне и выглядевшую очень бледной.

– Да. Глаза выдавлены, рот зашит. Он заливал им чем-то уши, вроде быстротвердеющей смолы.

– Какова настоящая причина смерти?

– Удушение. Мы думаем, что после… запечатывания… всего, он зажимал им нос.

– Да. Может быть, он проделывал это много раз? Пытал их? Доводил их едва не до смерти, а затем позволял дышать, повторяя процесс? Лишал их всех ощущений, так что они могли видеть только его глазами, слышать только его ушами, как он убивает их?

– Может быть. Результаты вскрытия двух копов несколько отличаются.

– Мы перейдем к этому через минуту, – сказал Бестер. Дверь закрылась, Стешко вернулся.

– Что теперь? – сказал Стешко. – Станете пилить меня, что влез в ваше расследование? Могли бы это делать и при моих людях.

– Да, мог бы, – ответил Бестер, сверкнув на Стешко улыбочкой. – Но я не мог бы сделать вот что.

Он ударил Стешко, с яростью, чтобы захватить его, а затем средней силы сканированием. Колени великана подвернулись, и он закачался, кривя рот, на подбородок ему текла слюна. Закончив, Бестер пробормотал: "А теперь удостоверимся, что вы не помните мгновение нашего единения", – и проделал еще несколько корректировок. Минутой позже остекленелые глаза Стешко вдруг снова прозрели.

– Ого! – проворчал он. – Второй раз тут голова закружилась.

– Рекомендую последить за давлением, капитан Стешко, – заботливо сказал Бестер. – Вы не кажетесь здоровым человеком.

– Ну, чего вы хотите-то?

– Всего лишь поблагодарить вас за потраченное время и заверить, что я доложу прямо вам обо всем, что бы я ни обнаружил.

– О. Что ж, спасибо. Наверно, я теперь пойду.

– Идите-идите.

Когда капитан ушел, Бестер повернулся к Лите и обнаружил, что та уставилась на него с нескрываемым ужасом.

– Есть что сказать, Лита?

– Я… сэр, это было незаконно.

– Да, что ж – я устал с ним разговаривать. У мужика непотребный язык. И непотребные мозги, но сканировать быстрее, чем долго беседовать. Кроме того, это было чисто поверхностное сканирование, с минимальным ущербом – и он не будет помнить о нем.

– Но, сэр…

– Посмотри на нее, Лита, – он указал на труп. – Посмотри на нее. Вот она лежит, мертвая и изуродованная. Она не первая, но с божьей помощью мы можем сделать так, что она будет последней. Если мне придется просканировать несколько фанатиков-недоумков, чтобы ускорить процесс поимки этого монстра и защитить наш народ, я на это пойду.

Ее лицо силилось найти выражение и остановилось не

неподвижно-бесстрастном.

Он вздохнул.

– Лита, когда я был моложе, я верил, что поступать надо по книжкам. Я все еще действую так, когда это имеет смысл. Но в случаях, подобных этому, я больше заинтересован в правосудии, чем в процедуре. Суди меня.

– Да, сэр, – сказала она, хотя ему было ясно, что она еще не согласна. – Вы что-нибудь от него узнали?

– Раз уж это произошло – да. Он не убийца, и он не знает, кто убийца. Он не хочет знать, кто убийца – он думает, наш парень делает хорошее дело, освобождая его планету от тэпов. Вероятно, поэтому он не сообщил Корпусу то, что ему известно.

– Что же?

– Было другое убийство неделю назад, которое, как он думает, как-то связано с этим. Простеца по имени Джек Финн.

– Этого нет в деле.

– Не думаю, что появится. У вас есть общий отчет обо всем этом для меня?

– Да, сэр.

– Я начну с него. Также я хочу увидеть все, что вы сможете найти на Джека Финна, – он огляделся. – Что насчет охранной системы?

– Наш убийца каким-то образом обходит ее. Мы почти поймали его в первый раз, потому что поступил вызов. Время реагирования затянулось, вероятно, потому что дом принадлежал телепату. Все же мы думаем, что патруль разминулся с убийцей на несколько секунд.

– Это случилось только в первый раз? С тех пор вызовы не поступали?

– Верно, сэр. Ммм, извините, сэр – мой телефон… – она извлекла маленькое устройство. – Александер. О, да – мы на месте преступления. Да, конечно, мисс Мэллори, я спрошу, – она опустила телефон. – Начальница нашего отделения вернулась и хотела бы видеть вас, как только вам будет удобно.

– Мэллори? Это Энн Мэллори?

– Да, сэр.

– Скажите ей, что мы будем тотчас.

Лита так и сделала, затем закрыла телефон.

– Вы знаете мисс Мэллори?

– Разумеется, мы работали вместе на Земле. Хороший коп.

– Хотите завезти ваши вещи к себе, прежде чем ехать в офис?

– Нет, на это полно времени. Я не хочу заставлять Энн ждать.

– Эл. Так приятно видеть тебя снова.

– Ты не изменилась с тех пор, как мы вместе служили у де Ври, Энн. Я понятия не имел, что ты тут, на Бете.

– О, я здесь, все правильно. Сожалею, что не могла присоединиться к тебе на месте преступления – я была на другой стороне полярной области, проверяя кое-какие следы по другому делу, когда мы получили известие. Я знала, что твой корабль прибывает примерно в то же время, и я знала, что ты компетентно справишься с этим. Были неприятности?

– Место было потревожено.

– Капитаном Стешко? – ее лицо покраснело. – Я оставила однозначные указания…

– У капитана Стешко, кажется, некоторые проблемы с дисциплиной – если начальник тэп. Не волнуйся – я думаю, в следующий раз ты найдешь его чуть более… податливым.

Узкое лицо Энн Мэллори внезапно приняло выражение встревоженного животного.

– Эл, ты этого не сделал. Мне известна твоя репутация…

– И Корпусу тоже. Они не послали бы меня, Энн, если бы не думали, что здесь нужны мои методы, – по крайней мере, он надеялся, что дело в этом.

– Эл, это не Марс, вот все, что я скажу. Местные иногда… узколобы.

– К этому я привык. Не волнуйся. Я буду осмотрителен. Но я найду убийцу. Нельзя убить семерых из моего народа и просто уйти. Сколько офицеров ты можешь мне дать?

– Для прогулок? Только мисс Александер. Когда тебе действительно будет нужно, троих, – она наклонилась вперед и сцепила руки. – Мне интересно… почему ты не взял свой отряд охотников?

Бестер одарил ее тусклой улыбкой.

– Тебе придется спросить у центрального офиса. По-моему, они решили, что я обленился – что больше не могу делать дело без своих любимчиков. Буду счастлив доказать, что они ошибаются, – он не поведал ей свое более глубокое подозрение – что в Корпусе, возможно, имелись те, кто был бы как раз счастлив, если бы он не вернулся с этого задания.

– Расскажи мне о твоих копах – Ран и Фармер? Мисс Александер сказала, что вскрытие показало нечто отличное от других.

– Отчасти. Словно халтурная версия. Их глаза были вырваны, но он просто заклеил им рты лентой.

– Я смотрел рапорты о других жертвах. Сначала я думал, мы имеем тут что-то сугубо типичное – жертв заставляли смотреть глазами убийцы, как делается дело. Я работал в Буэнос-Айресе над похожим делом. Каждый псих-простец, берущийся за это, мнит себя Томасом Эдисоном серийных убийств, когда фактически это так очевидно… – он прервался. – Но я не заметил сразу остального. Все прочие отверстия в телах тоже были зашиты – у копов?

– Засмолены, – поправила она с легкой дрожью в голосе.

– Так это нечто скорее ритуальное. Что-то связанное с душой, с жизненной силой. Наш убийца имеет религиозные убеждения.

– Ты знаком с религией? – спросила она.

– Нет. И не намерен знакомиться.

– Что ты имеешь в виду?

– Один из первых уроков, усвоенных мною в качестве следователя – то, что я научился видеть вещи с точки зрения моей добычи. Если можешь понять своего врага, то можешь его сокрушить. Но, Энн – я старею. Я не желаю понимать этого больного сукина сына. Я просто хочу найти его и наказать. Это тебя устраивает?

Она долго смотрела не него, потом мрачно кивнула, новая решимость выразилась в ее чертах.

– Хорошо, – сказал он. – А теперь я пойду, занесу мои чемоданы к себе в номер и немного освежусь. Затем я хочу пройтись по уликам более детально. У тебя есть список подозреваемых, свидетелей?

– Нет.

– Нет? Это был большой дом. У нее не было прислуги?

– У нее был мальчишка, горничная и повар. Никто из них не запомнил ничего путного.

– Ты их сканировала?

– Нет. Никто из них не согласился бы. Как ты мог сообразить, местные брезгуют телепатией.

– Я все равно хочу их видеть. Ты можешь пообещать им, что их не будут сканировать, если желаешь.

– То есть солгать?

– Энн. Чего наверняка не знаешь, о том не солжешь.

– Сойдет.

– Рад, что до тебя дошло. Теперь я уже еду к себе. Увидимся позже.

Лита ждала его снаружи.

– Вы готовы ехать в отель?

– Отель?

– Если только вы не хотите провести ночь в арендованной клетушке. В местном отделении нет спален – все живут в частных домах.

– А вы, мисс Александер?

– Я еще в отеле. Поскольку я интерн, мне отпущен некоторый кредит.

– Понятно. Ну, отель так отель.

Бестер собирался бросить багаж и прямо приступить к работе, но комната его обольстила. Высокая гравитация уже истощила свою приятность в его коленях и пояснице. Кровать была громадна – больше, почти, чем целая ванная у него на Марсе.

Но что заставило его сдаться, по крайней мере, условно, это ванна. Она была чудовищно велика, с гидромассажем.

Все путеводители гласили, что приезжим из миров с более низкой гравитацией следует чаще принимать ванну, чтобы дать передышку скелету и мышцам.

Он пустил воду, затем подошел к терминалу и использовал свой код доступа, чтобы вызвать и запустить блокнот-копию рапорта, который ему дала Александер. Он принял свои обычные меры предосторожности и затем, с блокнотом в здоровой правой руке, с благодарностью погрузился в бурлящие воды.

За исключением двух копов, все жертвы были коммерческими тэпами. Уже была проделана кое-какая хорошая базовая работа, включая список клиентов каждой жертвы за несколько месяцев, сличенных разными способами – по компаниям, ассоциации, типу сделки. Несколько фирм встретились более одного раза, но этого следовало ожидать в сообществе такого размера. Интересно, что все жертвы были свободными предпринимателями, а не состояли в определенной корпорации.

Он внимательно просмотрел список. Жертвы были выбраны потому, что были телепатами, а до коммерческих телепатов легче добраться. Они зарабатывали на жизнь своей доступностью. Скорее всего, убийца звонил им, назначал встречу, являлся не нее и убивал их.

Но в списке встреч, телефонных звонков и переписки не вычислялся общий знаменатель.

Так, попробуем под другим углом. Все тела коммерческих тэпов были найдены в их домах. Слуга? Что-то вроде ремонтника?

Он закрыл глаза. Он устал, устал больше, чем имел на то право. Вода была очень, очень хороша.

Нет. Ему еще нельзя отдыхать. Путь далек и все такое. Он открыл глаза и снова сфокусировался на рапорте. Буквы будто расплывались. Слишком устал. Он снова закрыл их и позволил сознанию течь. Много времени прошло, осознал он, с тех пор, как он слушал новый город. Он никогда не слушал ни один в другой звездной системе. На мгновение он ощутил почти юношеское волнение от этой идеи.

А там ничего не было.

Он сосредоточился, и опять ничего.

Что-нибудь в камне здания влияет? В атмосфере? В солнечном ветре? И все же раньше у него проблем не было, когда он сканировал Стешко. Разумеется, он был в хорошей форме.

Его голова стукнулась затылком о край ванны, и он вдруг осознал, каким медлительным и отупевшим себя чувствует. Слишком медлительным, слишком отупевшим, чтобы это объяснялось утомлением.

С рычанием, которое прозвучало лишь как храп, он принялся пытаться выбраться из ванны. Он был только на полпути, когда человек в черном капюшоне вошел в ванную комнату.

### Глава 4


> Бестер сел обратно в ванну.


– Полагаю, вы пришли не затем, чтоб потереть мне спину? – спросил он. Чернокапюшонная фигура не ответила, но подняла, этак неторопливо,

диковатого вида оружие. Бестер подумал, что это мог быть нарнский охотничий пистолет.

Несколько более чем поспешно вытащил Бестер из ванны свой PPG. Первым выстрелом он промазал, поскольку вода, капавшая с дула оружия, испарилась и отклонила траекторию перегретой плазмы. Второй его выстрел попал точно в цель и угодил мужчине в черном в правое плечо. Что-то брызнуло на кафель позади него – по-видимому, нечто выпущенное из пистолета – и он быстро выкарабкался из ванны, опасаясь, что в ампуле достаточно нервного токсина, чтобы поразить его, даже будучи растворенным в воде. Свое оружие он держал наизготовку.

Человек в капюшоне застонал, прислоняясь к дверному косяку, явно от боли. Крови было порядочно.

– Да, знаю, я малость староват держать игрушки в ванне, – Бестер поднял PPG. – Моя версия резинового утенка, наверное. Не подтолкнете ли ко мне это оружие?

Парню это удалось, хотя и с трудом. Он съехал на пол.

– Не убивайте меня, – сказал он.

– Обидеть такого бедного, обломавшегося серийного убийцу, как ты? – сказал Бестер, беря халат, висевший на стене, за капюшон, и влезая в него. – С чего бы мне делать это? Хочешь снять эту маску, или мне ее отстреливать?

С трудом сев возле комода, незадачливый киллер стянул-таки капюшон левой рукой. Лицо было незнакомым – зеленые глаза, как испуганные изумруды в почти эбеновой оправе.

– Ты добавил что-то мне в воду? Что-то вроде sleepers? Я догадался об этом, потому что уже чувствую себя лучше, – это была ложь, но, по крайней мере, он больше не чувствовал себя одурманенным. Когда он попытался просканировать парня, однако, все, что он получил, было ощущение тщетного желания чихнуть, почти чих – но не совсем.

– Да. В вашей воде. Можно я затяну жгут?

– Пока что нет. Ты не серийный убийца, да? Я догадываюсь, что в твоей сумке есть все нужные принадлежности – игла с нитью, смола, веревка – но ты не он. Ты пришел сюда убить меня, и с таким оборудованием, что я серьезно сомневаюсь, что кто-нибудь не из Пси-Корпуса мог приложить к этому руку.

Мужчина только угрюмо смотрел на него.

– Ладно. Поднимайся. Мы пойдем в соседнюю комнату, где сможем цивилизованно побеседовать, – он шевельнул оружием.

– Я потерял слишком много крови. Я не могу встать.

– Прижечь тебе эту рану? Иногда, на средней мощности, если только правильно попасть…

Парень покачал головой и неохотно поднялся на ноги. По указанию Бестера он проковылял на балкон в кресло.

– Тут, – сказал Бестер, – тоже кафель, так что горничной не доставит большого беспокойства вычистить и его. Так зачем же ты пытался меня убить? Нет, позволь, я упрощу для тебя. Кто послал тебя меня убить?

– Просканируй меня и выясни.

– Я так и сделаю, в свое время. Чем ты в меня стрелял? Sleepers не действуют так быстро и уж точно не впитываются через кожу. Какое-то новое изобретение Департамента Сигма?

– Ты позволяешь мне истечь кровью. Дай мне сделать перевязку, и я все тебе расскажу.

– Очень хорошо. Я вызову кого-нибудь на помощь, – он вернулся в номер и взял телефон, что лежал на стойке.

Киллер дернулся вон из кресла. Бестер бросил дуло PPG книзу, целясь ему в колени…

Слишком поздно. Он недооценил этого человека. Даже помог ему.

С отвращением он вернулся на балкон. Шесть этажей здесь были больше похожи на восемь или девять на Земле. Разбившееся тело уже начало собирать толпу. Он вздохнул, набрал номер на телефоне. Немного погодя на том конце ответил женский голос.

– Лита, не могли бы вы зайти ко мне в номер? Вы мне нужны.

По тону ее утвердительного ответа он догадывался, по крайней мере, об одном, что она могла вообразить. У него не было сил об этом волноваться.

* * *

На следующее утро в ресторане отеля они взяли кофе и специфический местный завтрак под названием покш, в виде непропеченного, парного, сладкого хлеба.

– Но как вы можете быть уверены, сэр, что этот Костэ – не тот убийца, которого мы преследуем?

– Во-первых, потому, что это не его настоящее имя, – сказал Бестер. Кофе был тяжелым и пикантным и оставлял сложное послевкусие. Не совсем такой, какой он пил на Земле и Марсе. Он подумал, не статья ли это экспорта колонии Бета – если нет, то должна быть. – Я проследил его по двум вымышленным именам, прежде чем потерял след. Нет, он был профессиональный киллер, и, помимо того, что он хотел сделать это так, чтобы казалось, что я убит нашим местным героем, боюсь, он не приблизил нас к решению в этом деле.

– Понятно. Но кто может хотеть убить вас, сэр?

Бестер рассмеялся, первый искренний смех за долгое время.

– Вы не очень хорошо меня знаете, Лита, – он глотнул еще кофе и откусил покш. Он нашел хлеб менее вдохновляющим, чем кофе. – Что вы выяснили о Джеке Финне?

– Ну, только то, что он пропал неделю назад, примерно в то же время, что были убиты пси-копы. Его тело нашли два дня назад в поле примерно в двадцати километрах от города. Я не вижу связи. Он не был тэпом и не был убит как другие. Его ударили в сердце, очень просто.

– Угу. Однако, в уме Стешко была ясная связь.

– Может, просто ассоциация.

– Может быть. Чем занимался Финн?

– Он был начальником отдела информационной экологии города. То есть он следил за прохождением информационных потоков – в компьютерных сетях, телефонной и беспроводной связи и так далее – относительно мощности потоков в городе.

– Это интересно. Что мы еще о нем знаем?

– Он был адамит.

Это привлекло внимание Бестера.

– Другими словами, он был тэпофоб.

– Да, сэр. Но около половины населения Беты – последователи адамитов.

– Да, вот так сюрприз. Но все же… подумайте вот о чем. Будь он все еще жив, Финн стал бы первым подозреваемым.

– Почему вы так решили?

– Все охранные системы в домах жертв входили в городскую систему. Финн занимал должность, позволявшую при желании внести в нее путаницу. Заблокировать вызовы на городском уровне на время, достаточное для проникновения.

– Может быть. Я думаю, все было бы более сложно, если можно так выразиться. Ему еще нужен был бы определенный код, информация о сетчатке и отпечатках пальцев, и так для каждого из домов, о которых идет речь.

– Стоит это проверить.

– Думаете, он мог сотрудничать с убийцей?

– Это было бы весьма необычно – если наш убийца действительно серийный. Они обыкновенно работают в одиночку, – он побарабанил пальцем по столу. – Наш добрый друг капитан Стешко думает, что с убийством Финна есть связь, не так ли? Но он не знает, почему он так думает, или я бы знал. Он чует это нутром.

– Так или иначе, – сказала Лита, – даже если Финн сотрудничал с нашим убийцей, он не мог быть замешан в последнем убийстве. Он был уже мертв.

– Правда. А, что ж. Сегодня я хочу провести серию интервью. Домашние, служащие – все вхожие в указанные дома. Итак – я предполагаю, рапорты, относящиеся к двум копам, в отдельной папке?

– О да, сэр. Я собиралась передать их вам, когда вы закончите первую. Такова здесь процедура, по-моему…

– Что я хочу знать прямо сейчас – где были найдены копы?

– В своих домах, как другие.

– И все же, они были "халтурной" версией. Серийные убийцы любят все контролировать, и их ритуалы им это обеспечивают. Они склонны следовать сценариям буквально. Копы, должно быть, подобрались к нему близко – но если он зашел так далеко, что убил их у них же дома, почему не проделать весь путь и не сделать это правильно?

– Может, его поджимало время, он должен был управиться с двумя за одну ночь. Может, у него был некий собственный предел, за который он не желал заступать?

– Хорошая мысль. Но время смерти других жертв, кажется, не подтверждает это – по крайней мере, я не вижу какой-то явной системы. Можете проанализировать? Просто поищите любую закономерность во времени смерти. Тем временем я должен провести кое-какие интервью.

Бестер поглядывал на Литу время от времени по ходу "опроса". В основном ее глаза были прочно прикованы к ее блокноту, без сомнения, она работала над проблемами со временем смерти, но определенно пытаясь притвориться, что ей неизвестно, что происходит.

У Энн получалось лучше, она даже помогала ему. Несколько лет изоляции от остального Пси-Корпуса могли сделать ее немного робкой, но она помнила, кто она такая. Она понимала, что минимальный ущерб для нескольких простецов был не важен в сравнении со спасением жизни каждого тэпа, в которого мог целить убийца.

Он совсем немного извлек из интервью – образы разносчиков, ремонтников, детали их собственных домашних забот. Никто, кажется, не имел ясной осведомленности об убийствах.

Он сканировал их, стирал знание о сканировании и отсылал. Позволяя им беспокоиться о белых пятнах в их памяти – ему было некогда.

Ко второй половине дня он был утомлен и расстроен, но Лите удалось взбодрить его.

– Сэр, думаю, у меня кое-что есть.

– Что такое, Лита?

– Есть регулярность во времени убийств… это было так очевидно… я не понимаю, почему я так долго не улавливала этого.

– Ну?

– Убийства все регистрировались по местному времени.

– Конечно.

– Первое убийство произошло около 22 ч. Следующее произошло неделей позже немного за 15 ч. Следующее было два дня спустя около 20 ч.

– И вы видите в этом закономерность?

– Да, сэр. Если вы сделаете небольшой допуск на судейскую неопределенность, то получите фактор 2,5 – то есть, каждый день после первого убийства прибавляем 2,5 часа.

Он понял.

– Здесь сутки на 2,5 часа короче земных.

– Именно, сэр, – сказала она торжествующе. – Он убивал их всех между полуночью и часом ночи – по земному времени.

– Час колдовства.

– Да, сэр.

– И ему пришлось торопиться с копами – он должен был справиться с одним, затем ехать к дому другого и справиться с ним тоже, до того как часы пробьют час. Блестяще, Лита. Я впечатлен, – он потер подбородок. – Все же это еще не говорит нам ничего о том, кто наш убийца. Но это ставит одну проблему – он выбрал копов как жертв не потому, что они были тэпы, но потому, что они были копы. Он следовал своему ритуалу как мог лучше – потому что они были тэпы. Бьюсь об заклад, он воображает, что питается их душами, или что посылает их в ад – что-нибудь подобное. Это объяснило бы, почему Финн был убит без ритуала – он не был тэпом. Проверьте журнал отделения. Посмотрите, удостоил ли кто-нибудь из копов, или оба, Финна визитом.

Она кивнула и с минуту поработала с терминалом.

– Нет, сэр… но… – она взволнованно вскинула глаза. – Но они посетили офис информ-экологии. Что-то насчет потоков в энергосистемах.

– Вот оно. Вот оно, – он хлопнул рукой об руку. – Финн помогал ему, все правильно – но они не были сообщниками.

– Я… не схватываю.

– Вообразите, что вы – Финн. Вы ненавидите телепатов, презираете их. Ваш отец проделал путь до Колонии Бета, только чтобы увезти вас подальше от них, и вы выросли в религии, которая проповедует их уничтожение. А теперь, внезапно, на вашем собственном веку, Совет колонии голосует за то, чтобы начать впускать коммерческих тэпов. Вы видите, как они становятся богаче, в то время как вы, общественный служащий, как и прежде, с трудом сводите концы с концами. Вы ненавидите их, но вы слишком робки, чтобы что-нибудь предпринять, поэтому ваше разочарование возрастает.

Затем вы читаете о первом убийстве. Вы понимаете убийцу – о, он малость чокнутый, с его способом убивать их – но на самом деле вам наплевать. Наконец кто-то что-то делает. Только вот, когда вы просматриваете ваши сведения о потоках информации за ту ночь, вы замечаете, что он едва не был пойман.

Что ж, это ваша работа, это ваше дело. Вы можете ему помочь. Вы можете устроить так, что охранные вызовы просто канут где-то.

– Но Финн был мертв раньше последнего убийства.

– Да, но это неважно. Вы были правы насчет трудности взлома индивидуальных систем – не это он делал. После нескольких первых убийств Финн сообразил то же, что и вы – что время для убийств всегда полночь, земная. Он поставил весь город на таймер. Я гарантирую вам, что, когда мы проверим, то обнаружим, что в двенадцать ночи, по земному времени, вся система чуть-чуть заикается – выключается совсем ненадолго, а затем включается снова. Другими словами, Финн открывал каждый дом на минуту или около того каждую ночь, зная, что лишь один человек извлечет из этого выгоду – убийца.

– Никто этого не заметил?

– Не с чего. Это не прекратит работу банков или фирм – их системы достаточно хитры, чтобы понять, когда их выключают. А большинство домашних систем – нет.

С другой стороны, наши двое копов догадались об этом. Как и детектив Стешко. Он знает, почему умер Финн.

– Но он не знает, кто убил его. Или ему все равно, – ее глаза расширились. – Мы можем устроить ловушку!

– Можем, но это рискованно. Мы можем еще не знать всей истории. Как убийца выяснил, что ему помогают? Как он сумел убить копов после того, как они сходили в офис информ-экологии? Это недостающий фрагмент, Лита. Знай мы это, я думаю, мы знали бы, кто наш убийца.

– Что ж, это может быть просто тот, кого Финн знал. В конце концов, они все-таки могли быть замешаны в этом вместе.

– Я в это не верю. А как Стешко узнал, что эти убийства связаны?

– Это просто. Он знал, что Финн прикрывает убийцу.

– А значит, либо Стешко лучший детектив, чем я готов поверить, либо…

– …либо Финн похвастался. Кому-то. Где-то.

Бестер медленно улыбнулся.

– Он был адамитом. Кому может похвастать адамит?

– Другим адамитам – людям, которые, уверен он, не проболтаются.

Бестер зловеще кивнул.

– Думаю, нам пора повидать нашего друга детектива Стешко еще раз.

### Глава 5


> Бестер взглянул на вздрагивающее тело Стешко.


> – На этот раз ему придется помыться, – сказал он.


> Лита – мертвенно бледная – кивнула.


– Он слышал, как Финн хвастался в баре – я почти уверен, что это бар адамитов и что убийца тоже его завсегдатай, – он поразмыслил минутку, затем вытащил свой телефон и набрал номер.

– Энни? – сказал он, когда начальник отделения ответила. – Не позволишь ли мне угостить тебя?

В баре воцарилось молчание как в сцене из плохого вестерна. Местечко на самом деле не было похоже на салун – оно выглядело выскобленным дочиста. Здесь было, вероятно, посетителей тридцать. Некоторые из них выглядели достаточно тупыми, чтобы сойти за ковбоев – большинство же нет. Все они наблюдали за Бестером и Литой с менее чем дружелюбным выражением.

– Остановите меня, если вы уже слышали это, – сказал Бестер достаточно громко, чтобы его услышали все. – Телепат заходит в бар. Он подходит к бармену и говорит: "Я хочу поговорить с каждым из ваших посетителей, по одному за раз, в задней комнате, начиная прямо сейчас".

Бармен, высокий, тонкий мужчина с редкой подковообразной прической, нахмурился, открыл рот, затем сказал:

– Эй, нельзя так просто прийти сюда и… и…

– Весьма доходчиво отвечает бармен, – продолжил Бестер. – "Но заведение окружено" – ответил телепат – допустим, это я: "И если вы не сделаете, как я сказал, вы очень, очень пожалеете. С другой стороны, все, чего я хочу – это задать каждому из вас несколько вопросов так, чтобы не слышали остальные. Это не займет много времени".

Они оккупировали комнату бармена. С него Бестер и Энн и начали. Они не стали тратить время зря, спрашивая его о чем-либо – они его просто просканировали. Затем они принялись обрабатывать посетителей, сменяя друг друга во избежание переутомления.

Лита, заметил Бестер, казалось, чувствует себя все более и более неуютно. Он снова начал опасаться, что она может стать проблемой. Иногда некоторых нужно подтолкнуть, чтобы они увидели всю картину. Толика личной вовлеченности.

– Лита, – сказал он, когда посетитель номер шесть вышел, – не просканируешь ли следующего информатора, пожалуйста? Мне надо перевести дух.

Ее глаза расширились, и на мгновение он подумал, что он откажется, пока Энн не добавила тихо: "Интерн".

Она сделала это, хотя Бестер проследил за всем и помог ей удалить воспоминание.

– Следующий.

Следующий был пузатый дядя средних лет. Он вытащил PPG почти сразу, как вошел.

– Ну, здравствуйте, – кротко сказал Бестер. – Мы вас заждались.

Мужчина смотрел на них троих удивленными глазами.

– Это сделал я, знаете, – сказал он.

– Конечно, вы, – ответил Бестер. – Гадкие телепаты, постоянно ковыряющиеся у вас в голове.

– Это не так, – сказал человек. – Я хочу, чтоб вы поняли, я их любил.

– О, на самом деле мне наплевать, понимаю ли я, – сказал Бестер. – Это заботит меня в последнюю очередь.

Убийца повернулся и наставил PPG Бестеру в лицо. Бестер захватил его нервную систему, чувствуя, как он пытается надавить на контакт. Такое маленькое движение, которое могло бы заполнить брешь между жизнью и смертью.

На секунду он подумал, что может проиграть в схватке – мысли мужчины были как жирные тараканы, отвратительные, скользкие, сводящие с ума. Но он держал крепко, к сожалению, ибо это увлекло его внутрь достаточно, чтобы увидеть, как жизнь уходит из их глаз, увидеть жертв, одну за одной, ощутить сокрушительную почти любовь…

– Это действительно он, – сказал он. – Лита, не могли бы вы забрать у него оружие?

Лита осторожно изъяла PPG. Дрожащая рука осталась раскрытой.

– Энн, можешь надеть ему наручники?

Как только это было сделано, Бестер его вырубил.

– Доставим его в отделение, – сказал Бестер. – Я не хочу спешить.

– О чем вы? – спросила Лита. – Мы не сдадим его теперь земной службе?

– Лита, вы, разумеется, понимаете, что все улики, которые мы имеем в доказательство виновности этого человека – да и все улики, приведшие нас к нему – были добыты незаконно. Он не пойдет под суд, – он похлопал мужчину по голове. – Нет, у меня для него совсем особые планы.

– Что вы сделали? – спросила Лита, уставившись на заключенного. Он был одет в смирительную рубашку, а его глаза были выпучены. Он то дышал быстро, со звериным пыхтением – то целую минуту вообще не вдыхал. Снова и снова его глаза метались точь-в-точь как во время "быстрого сна". Резиновый шар распирал ему рот.

– Если бы только он сумел выбраться из своей рубашки, – сказал Бестер, – то познал бы момент совершенного, абсолютного наслаждения. Он бы вырвал свои собственные глаза, откусил бы себе язык, привел бы себя в состояние одной из своих жертв. Это единственное, что, как он воображает, может дать ему покой, позволить бежать от того, что он видит – а он никогда этого не сможет. Он останется связанным всю оставшуюся жизнь или умрет. Это так просто.

– Это ужасно. И то, что вы сделали всем тем людям…

– Пятеро врачей идут охотиться на уток, – сказал Бестер. – Терапевт, педиатр, психиатр, хирург и патологоанатом. Пролетает птица. Терапевт первым видит ее – он поднимает свое ружье, но не стреляет. Он думает: "Может, на самом деле это не утка. Мне нужно проконсультироваться". Тем временем птица улетела далеко. Взлетает другая птица, и на сей раз попадается на глаза педиатру. Но он думает: "Я не уверен, что это утка – кроме того, у нее могут быть дети". И птица улетает. Следующая птица в полете, и в этот рез первым ее видит психиатр. Будучи весьма зорким, он наверняка знает, что это утка, но думает: "Я знаю, что это утка – но знает ли оно, что оно утка?" – и пока он беспокоится об этом, утка улетает. И вот вылетает четвертая птица, и на этот раз очередь хирурга. Бум! Он стреляет без промедления. Птица падает вниз. Хирург поворачивается к патологоанатому и говорит: "Сходи-ка посмотри, это была утка?" – он улыбнулся. – Я хирург, Лита. Иногда его приходится вызывать.

– Вы простите меня, если я… если я не нахожу все это забавным…

– Что я сделал более ужасного, чем он? Худшего, чем он мог бы сделать вновь, если бы сбежал, или суд освободил бы его? Теперь бояться нечего. Едва освободившись, он примется себя убивать. Вы не находите это поэтичным?

– Нет.

– Я слышал, что вы запросили перевод в бизнес.

– Да.

– Это может быть к лучшему, если у вас не хватает мужества для полицейской работы.

– М-р Бестер, я всего лишь не могу поверить, что полицейская работа должна заключаться в этом.

– Лита… – он вздохнул. – Однажды, раньше или позже, вы поймете. В каком-то смысле, я сожалею об этом, потому что истина не освободит вас. Это вас ограничит. Это даст вам понять, что следует делать, а то, что следует делать, необязательно приятно. Я не наслаждаюсь тем, что я делаю. Но я знаю, что это правильно.

– Простите еще раз, м-р Бестер, если я не приму всех ваших слов на веру.

– Конечно. Было приятно работать с вами, Лита. Верю, мы встретимся вновь.

– Без обид, м-р Бестер, но я искренне надеюсь, что нет.

Он улыбнулся, извиняя, и подумал, не должен ли он предпринять что-нибудь относительно нее. Вероятность, что она могла бы причинить ему какое-либо зло, мала, разве что…

Он потер подбородок. Что если она работает на Джонстона и его присных? Он был более чем когда-либо уверен, что вся эта ситуация была ловушкой, устроенной директором. Попытка покушения подтверждала это, во всяком случае, для него.

Но что, если киллер был лишь маневром, отвлечением внимания? Что, если настоящей была Лита Александер, которая может теперь выдвинуть против него обвинения. Подобные обвинения были бы – при обычных обстоятельствах – похоронены Корпусом.

Разве что Корпус хотел вместо этого похоронить Эла Бестера.

Вызов на лице Литы смешался с неуверенностью.

– Сэр? – произнесла она вопросительно. Он осознал, что молча пялится на нее, и довольно давно.

– Ничего, Лита, – сказал он мягко. – Просто раздумывал, не лопата ли вы.

– Не понимаю.

– Нет, – сказал он с каким-то облегчением. – На самом деле я так не думаю. Всего хорошего.

Он смотрел ей вслед. Он попросит Энн устроить обыск в ее вещах, просто на случай, если она держала при себе какое-нибудь записывающее устройство. У него за спиной все же была Энн.

Разве что Энн…

Нет. Паранойя – это хорошо, но если он зайдет в этом направлении слишком далеко, то станет таким же сумасшедшим, как этот человек в камере, и Джонстон победит.

Оставим это на сей раз. Лита еще одумается. Она ему не враг, она – одна из своих, и однажды это осознает.

Он повернулся к мужчине в камере, и тот унялся, как беспокойное дитя, узнавшее своего отца.

Бестер улыбнулся, и человек вновь попытался закричать сквозь резиновый мяч. Так Бестер его и оставил. Он мурлыкал себе под нос мотив из "Весны священной", бредя по коридору. Стравинский.

### Глава 6

Бестер погасил скорость почти до нуля. "Черная Омега" продолжала вращаться, но это его устраивало – так можно наблюдать леденящее колесо звезд. Даже хотя его суб-допплер отслеживал неожиданные корабли, ему претила идея не обозревать все подступы, иметь слепое пятно за спиной.

Кроме того, ему нравилась холодная красота звезд. Ему нравилась ирония этого поэтического эпитета, называвшего холодными самые очаги творения, в жизни и смерти которых все элементы рождались, испепелялись и возрождались.

Он проверил свой суб-допплер радар. Другой корабль – он его ждал – все еще тормозил в струе новообразованного гелия, но теперь это был только выхлоп. Через передний иллюминатор он мог лишь разглядеть корабль, двигающийся в тень за астероидом. Других не было видно.

Он дождался нужного вектора, затем включил движки. Его лоснящийся механический конь отозвался, двигаясь теперь вдоль изгиба картофелеобразной чушки, никогда не бывшей планетой, взбираясь примерно на километр по его длине. На конце показалось аккуратное отверстие, не более чем втрое превосходящее по диаметру его истребитель. Он повел корабль в зияющую сердцевину камня.

Пятнадцать лет назад, немногим позже смены веков, шахтеры застолбили эту скалу, выдолбили ее и вычистили металл для земных мальтусовых орд. В двадцатых на внутренних рынках металлов упали цены. Шахтеры сократили свои убытки, разобрали механизмы и отбыли, оставив пустую раковину камня.

В другое время старая выработка могла послужить основой для колонии – много таких опустошенных астероидов продавалось идеалистам-основателям миров всего лишь столетием раньше. Но в эпоху зон перехода, когда можно подождать и много более гостеприимного мира для колонии, эта скала зачахла.

Пока Бестер не нашел ее на старой землеотводной карте. Теперь ею снова пользовались.

Он повернулся вокруг оси, прежде чем достиг дальнего конца, где ждали несколько узких доков. Другой корабль – помятая посудина без опознавательных знаков – был уже там. Он пристыковался к цилиндру, соединявшему его с воздушным шлюзом, удостоверившись, что с той стороны есть давление – и что это давление дает кислородно-гелиевая смесь. Затем, все еще в скафандре, он вышел из корабля во внутренний шлюз. Это было маленькое помещение с лестницами, ведущими в трех направлениях, все "вниз". Он ступил на одну из них и позволил слабому тяготению тянуть себя вниз по поручням.

Он появился как пожарный в замедленной съемке в тесной, лишенной украшений комнате. Стены были оплавлены и сглажены. В комнате уже были трое, все в одних рубашках. Двое приветственно кивнули Бестеру. Третий – мужчина, пристегнутый к креслу железными обручами – только взглянул на него с неким ужасающимся пониманием. Комнату освещал только конус нарочито неприятного ультрафиолетового света, направленный на мужчину в кресле.

Бестер снял шлем и, не торопясь, остальной скафандр. Затем он подошел к пленнику.

– Здравствуйте, м-р Джексон, – он аккуратно сел на маленький стул и потер рука об руку. – Я хочу вам кое-что объяснить. Ну же, посмотрите на меня. Не бойтесь.

Джексон неохотно повел взглядом и сфокусировал его на Бестере. Он был молод, всего двадцать пять. У него были серые глаза и ясные черты. Он немного походил на Бретта, когда тот был в его возрасте, мальчик с плаката Пси-Корпуса.

– Я не хочу делать это, – сказал Бестер, – правда, не хочу. Мы оба телепаты, ты и я. Оба мы из Корпуса, и Корпус нам мать и отец. Ты мне как мое собственное дитя, в более глубоком смысле слова, чем простецы могут постичь.

– Корпус – мать, Корпус – отец, – прошептал Джексон.

– Вот видишь? Мы одинаковы. Честно, будь ты простецом, у нас не было бы этой дискуссии. Я бы уже начал делать с тобой неприятные вещи. Но ты один из моих, Тимоти – можно мне звать тебя Тимоти? Ты из моих, и я не хочу причинять тебе боль. Даже хотя ты служишь другой стороне, я все же считаю тебя своим.

Я не хочу причинять тебе боль, но если ты вынудишь меня, я это сделаю. Что-то происходит на Сирийском плато. Что-то происходит в правительстве Земли. Они связаны. Понимаешь, Тимоти? Что-то происходит с моими телепатами, моим народом, моими братьями и сестрами и – детьми, и я не думаю, что это что-то хорошее.

– Сэр, я не могу предать Корпус…

Бестер пощелкал языком.

– Тимоти, ты так молод. Я знаю, ты думаешь сейчас, что ясно смотришь на вещи, знаешь, кому принадлежит твоя верность. Я родился в Корпусе, воспитан Корпусом с рождения. Я никогда не уклонялся от служения Корпусу, даже когда требовались большие жертвы, – он поднял свою скрюченную руку. – Не смей говорить мне, что такое предать Корпус. Некто снабжает нашими людьми кого-то – или что-то. Вот где предатели Корпуса, и ты работаешь на них.

– Сэр, директор…

– Простец, Тимоти. Он ставленник Сената, простецов-толстосумов. – Он наклонил голову. – У меня мало времени. За мной пристально следят, и я ускользну. Тимоти, я готов принести сегодня еще одну жертву. Мне будет ужасно больно причинять тебе вред. Я понесу это как рану в моем сердце. Но это будет одна рана из многих, и, ради моего народа, я сделаю это. Потому я и рискнул, прилетел расспросить тебя сам – потому что я не могу и не буду просить кого-либо еще принять эту тяжесть за меня. Я прошу тебя – в последний раз – помочь мне.

– Сэр… – его голос дрогнул. – Сэр, я боюсь их.

– Конечно.

– Они… они нашли кое-что на Марсе. Корабль.

– Я знаю о корабле, Тимоти. Я знаю, один человек коснулся его и умер – я знаю, телепат коснулся его и сошел с ума. Я знаю, что когда корабль откопали, другой точно такой же прилетел и забрал его. Но чей это был корабль, Тимоти? Какой расы? И что они делали с моим народом?

– Сэр, я не знаю. Вы должны верить этому.

– Я не могу позволить себе верить. Ты это понимаешь.

– Они все связаны с IPX и правительством, как вы сказали. Я видел офицеров Вооруженных Сил Земли, и советника вице-президента Кларка…

– Чужие, – тихо напомнил ему Бестер.

– "Межпланетные Экспедиции" проследили их корабль до Предела, до планеты, называемой Альфа Омега 3. Они планируют послать команду археологов для исследования. Это все, что я знаю.

Бестер печально кивнул.

– Я верю тебе, сынок, – и ударил его жестким сканом.

Джексон не солгал, но сканирование выявило больше деталей. Лица людей из IPX, некоторых он узнал. Советник, связанный с Кларком. Больше деталей, которые помогут прояснить интригу, но и только.

Нет, все по-настоящему полезное исходило из уст мальчика, увы.

Он оглядел двух других людей в комнате. Одному, высокому мужчине, состоящему из прямых углов, он сказал:

– Я хочу, чтобы его восстановили. Аккуратно. Он все-таки потерял две недели отпуска – имплантируйте приятные воспоминания о путешествии по Тетонскому кряжу или еще где-нибудь. Восстановите его личность как можно ближе к оригиналу, но оставьте мне ключ для входа, ясно? Однажды он может нам понадобиться.

– Я понял, м-р Бестер.

– Знаю, что поняли, м-р Тсай. Я проверю его через несколько недель, – он положил Тсаю руку на плечо. – Кое-что из того, что нам приходится делать, тяжело, но это лучше альтернативы. Молодец, Тсай.

Как и вы, мисс Донн – хорошая работа.

Донн подтянула свою весомую, мускулистую фигуру и живо кивнула.

– Спасибо, сэр.

– Моя… встреча… назначена?

Слабая тень улыбки, казалось, скользнула по тонким губам Донн.

– М-р Бестер, думаю, вы получите удовольствие.

– Хорошо. Уверен, так и будет. Мисс Донн, вот еще что. Хорошо бы несколько усовершенствовать нашу разведку в IPX. И мне нужно знать все об этой миссии к Пределу. Нам нужен кто-нибудь на том корабле.

– Я присмотрю за этим, – пообещала Донн. – Я направляюсь обратно в Женеву, как только мы закончим здесь.

– Знаю – и мы закончили здесь. Что ж. Приятно видеть вас обоих снова. Надеюсь, при следующей встрече мы сможем заняться чем-нибудь более приятным – поужинать, может быть.

Бестер вернулся на свой корабль. Отстыковавшись от астероида, он дал один короткий импульс и ждал, медленно дрейфуя, почти час, прежде чем включить маршевые двигатели и направить нос "Фурии" к некоему транспорту, ожидавшему его возвращения.

* * *

– Хорошо слетали?

Бестер отвлекся от высвобождения из скафандра. Он увидел серьезного молодого человека с коротко стрижеными светлыми волосами.

– Здравствуй, Байрон. Да, в самом деле очень хорошо.

– Какие-нибудь признаки транспорта?

– Вообще никаких. Может быть, что в этот раз мы получили плохую подсказку. Я думаю, не придется ли нам вернуться на Цереру и начать сначала. Я не уверен, что тамошний капитан был полностью правдив с нами.

– Простецы всегда такие, не так ли?

– Они не могут ничего с этим поделать, – сказал Бестер. – В их натуре страшиться нас. Чем ты занимался, пока меня не было?

– Читал одну из книг, что вы советовали. Одно из сочинений этой Рэнд.

– Ах, да. Обратила она тебя в объективизм?

– Не совсем, но я понимаю, о чем вы. Трудно отрицать, что некоторые люди значат больше, чем другие, в широком масштабе.

Бестер окончательно выбрался из скафандра.

– Ее нужно воспринимать в контексте. Открытие факта эволюции Дарвином создало новую парадигму мышления о старых проблемах. Было модно и удобно верить, что те, кто имеет власть и успех, таковы, потому что обладают врожденным преимуществом, – он сменил тему. – Я голоден. Может, поедим?

– Восхитительно, – ответил Байрон.

Несколько минут спустя, за едва узнаваемой лазанией из микроволновки – во всяком случае, Бестер надеялся, что это лазания – Байрон заговорил.

– Думаете, там об этом? Социальный дарвинизм?

– Выживание самых приспособленных? На самом деле, это было неверное понимание механизма эволюции. В ретроспективе все это совершенно глупо – простецы пререкаются из-за того, кто больше развит. С нашей точки зрения, это как будто пара шимпанзе спорит, которая из них ходит более прямо. Социальный дарвинизм был псевдонаучным обоснованием непротивления капитализму, классовому господству, расизму. Это была идеология, а не научное понимание.

Но есть и такая вещь, как эволюция, конечно. Почти миллион лет homo sapiens оставался фактически неизменным биологически – культура, по существу, остановила естественный отбор. Общество защищает слабых и глупых, помогает им размножаться. Что бы ни думали о себе социальные дарвинисты двадцатого века, они были, по сути, конечным продуктом миллиона лет неестественного и ненаправленного отбора – точно так же, как фабричные рабочие и сидящие на пособиях пройдохи, они секли сами себя.

– За миллион лет единственным биологическим усовершенствованием человеческой расы стали мы, Байрон, – он улыбнулся. – Видишь ли, я не социальный дарвинист – просто дарвинист, обычный и простой.

– Это кажется очевидным, – сказал Байрон. – Потому нормалы и страшатся нас.

– Вообрази, что оставшиеся на деревьях обезьяны должны думать о тех новых существах, которые отправились с прямой спиной гулять по саванне. С осознанием, что его вытесняют, у вида должен был возникнуть импульс к последнему безнадежному усилию спасти себя, свои гены от забвения.

– Так почему вы предложили мне почитать Рэнд, если ни во что не ставите предпосылки ее аргументации?

– Почему… чтобы заставить тебя думать, Байрон. Пси-коп должен уметь думать, уметь оценивать, уметь выносить суждение. Я взял тебя в команду, потому что думаю, что у тебя самый большой потенциал из тех, кого я видел, за долгое время – ты можешь быть первоклассным пси-копом, если захочешь. Не охотником – конечно, нам нужны хорошие охотники, не пойми меня превратно – но ты можешь быть лидером. Ты мог бы далеко пойти.

– Я… я ценю возможность, сэр. Надеюсь, я не подведу вас.

– Это приятно, Байрон. Уверен, ты заставишь меня тобою гордиться. Я хотел бы иметь такого сына, как ты…

Он осекся, не уверенный, почему сказал это – он говорил такие вещи постоянно, потому что дать людям почувствовать себя особенными значило понравиться им, и это делало их полезными.

Однако – он понял, что его беспокоит – он был искренен в том, что только что сказал мальчику. Ему нравился Байрон. Ему нравилось обучать его, формировать его. Это было странно. Он впервые за долгое время переживал подобное чувство. Он действительно не был уверен, то ли оно ему нравится, то ли оно – подходящее. Вероятно, ему следует отправить Байрона к какому-нибудь другому наставнику. Да, это может быть самое лучшее. Он еще подумает об этом.

Между тем, они должны были поймать мятежника, а значит важно сохранять темп. Отклонение к астероиду было просто так, маневром, чтобы он мог тайно провернуть дело. В то время как большинство команды транспорта было из его доверенных лиц, другим – Байрону, например – еще не было положено знать все, чем он занимался.

Человек, которого они преследовали, почти наверняка направлялся к Ио, в надежде воспользоваться тамошней зоной перехода. Его следовало остановить, но спешить на самом деле было необязательно. Он же не знал, что на борту его краденого судна – сигнальный маячок. Всегда был. Телеметрия показывала, что его корабль на пути к Юпитеру, и их транспорт мог легко перехватить его.

А теперь было другое дело, требовавшее немедленного внимания. Ему нужно было знать все, и более чем все, об экспедиции, направлявшейся к Пределу.

Несколько минут перед компьютерным терминалом дали ему полные сведения – Донн, эффективная, как всегда, уже отфильтровала порядочно информации.

"Икар". Явно корабль IPX. Он просмотрел назначения, увидел несколько знакомых имен. Чанг. Идальго – Бестер улыбнулся. Идальго был перед ним в долгу за некоторые услуги.

Еще одно имя попалось ему на глаза – Шеридан. Анна Шеридан. Возможно, родственница того знаменитого героя войны?

Это он тоже должен проверить.

Они еще не наняли телепата – разумеется, по-настоящему собирать команду они начнут через несколько недель. Хорошо. Это давало ему время. Он мог сосредоточиться на текущих делах, на своей приближающейся встрече. Все, что он должен сделать, это правдоподобно растянуть эту охоту за телепатом на ближайшие двое суток, и все будет на своих местах.

### Глава 7

Бестер вытряхнул замешкавшийся кошмар, зацепившийся за его подсознание.

– Очень хорошо, Байрон. Отлично сработано.

– Благодарю вас, сэр, – просиял тот. – Хотя я подозреваю, что вы дали мне победить.

– Я не давал тебе победить. Я предложил тебе возможность, правда, но эту возможность заметили бы очень немногие. Я не расточаю незаслуженных похвал – разумеется, ты это уже обо мне знаешь.

– Мне говорили. Можно еще раунд? Меня все еще беспокоит та серия блоков в середине.

– Лучше отдохнуть. В восемь мы схватимся с Беглецом, и я не хочу, чтобы вы уставали.

– Значит ли это, что я пойду с вами? – в его голосе физически ощущалось рвение.

– Да, я думаю, ты готов.

– Я не чувствую себя готовым.

Бестер немного поразмыслил.

– Есть способы приготовиться, иные, нежели скан-блок муштра. Как тебе понравится посмотреть фильм?

– Фильм?

– Старинное видео.

– Звучит занятно, но…

– В этом есть смысл, уверяю тебя. Называется "Расемон"…

Когда они смотрели на движущиеся по экрану черно-белые изображения, Бестер ощутил странный покой. Однажды он гадал – будучи "дежурным истуканом" – сколько различных ролей сыграет в жизни. Теперь, дожив до своих лет, он получил некий ответ, но не тот, что когда-либо воображал мальчишкой.

Был он ребенком, вундеркиндом из Первого Звена. Был учеником – предал ли он Бея или Бей предал его? Это неважно; не сбылось.

Был он юным влюбленным, вновь неудача. Был, недолго, мужем. Да, он все еще женат, но мужем в настоящем смысле он больше не был, вот уже десятилетия. Отцом? Что ж, был некто, считающий его своим отцом, но это постольку-поскольку.

Он не был глупцом или самоедом настолько, чтобы принять на себя все упреки в этих неудачах – Первое Звено, Бей, Монтойя, Алиша – все они разделили неудачи, да были и менее видимые руки, что поработали над его жизнью. И все же, неважно, как он это объяснял, он легко миновал роль за ролью, но никогда не жил ими, никогда не присваивал их, никогда не был по-настоящему человеком. Только эффективным охотником, копом.

Но сейчас, кажется, он незаметно врос в другую роль, ту, которую мог, наконец, выполнить хорошо. Он никогда до конца не был ребенком, братом, сыном, возлюбленным, мужем или отцом. Но молодые люди, его подчиненные – ладно, отбросим ложную скромность, большинство из них боготворили его. Его уважали и ему льстили. Они были его шансом, шансом оставить какое-то наследие. Когда он смотрел на Байрона, то видел его теми же глазами, какими Бей видел его самого так много лет назад.

Может быть, все эти неудачи, все испытания вели его к этому моменту, к этой роли, которую он, наконец, исполнит прекрасно – роли наставника.

Риск, вероятно – риск новой неудачи – но, кажется, оно того стоит. Это давало ему парадоксальное ощущение молодости.

– Поворот, сэр, – сказала Исидра Тапия с места пилота. Корабль слегка завибрировал, и вид изменился. Байрон издал тихий вздох восхищения. Кроме них троих, мостик был пуст – еще было время, прежде чем понадобится весь личный состав.

– Ты впервые так близко к Юпитеру? – спросил Бестер.

Байрон кивнул, его черты выдавали благоговение.

– Он изумителен. Что за чертовски изумительная планета.

– Да уж.

– То есть, я видел съемки, и голограммы, но все же…

– Подожди, когда увидишь его с Ио, – сказал Бестер, – при такой близости там нет ничего, кроме Юпитера. Ты можешь потеряться в нем, наблюдая за тонким вихрем шторма, а затем осознать, что та маленькая спираль могла бы поглотить всю Землю. Вихрь, столь незаметный, что, отведя взгляд, ты можешь уже не найти его вновь. Это приучает к определенной… перспективе.

Сейчас-то видимый размер Юпитера был с грейпфрут. Они низвергались к королю богов со скоростью многих километров в секунду, но соотношение предметов создавало обманчивое впечатление меньшей скорости. Они поглощали тысячи километров, а газовый гигант ничуть не менялся.

Все же нельзя отделаться от ощущения, что, раз захватив, Юпитер вас больше никогда не отпустит. А Юпитер их захватил. Потребует большей тяги, чем нужно для отрыва от поверхности Земли, чтобы выбраться из той ямы, которую масса Юпитера вырыла вокруг них.

– Вы держите нашу мишень на прицеле, пока оцениваете это великолепие, надеюсь.

– О, да – я все еще держу его оптическим телескопом. На других сенсорах он то появляется, то уходит.

– Конечно. Использовать магнитное поле Юпитера как экран – игра старая, как космическая преступность.

– Хорошо, что мы захватили его оптически прежде, чем он ушел слишком глубоко в поле.

– Да. Ты уже пытался его коснуться?

– Он не слишком далеко?

– Никогда не знаешь, когда получишь прямую видимость. Это забавная штука. Попытайся.

Байрон кивнул. Он закрыл глаза, расслабил лицевые мышцы, затем открыл глаза вновь. Он концентрировался на далекой точке несколько минут, затем, с легким ворчливым звуком, сжал губы. Пот выступил у него на бровях.

– Легче, Байрон, – предостерег Бестер. – Не перенапрягайся. Я лишь сказал попытаться. Попытаться всегда стоит.

– Сожалею, сэр. Ничего не получается.

– Он слишком далеко, или поставил блок, или то и другое, – сказал ему Бестер. – Не волнуйся. Мы его возьмем.

В то время как Юпитер беспардонно оставался того же видимого размера, точка на оптическом экране быстро росла, становясь все четче. Это был старый корабль, модифицированный астероидный буксир более чем пятидесятилетней давности. Бестер был удивлен, что он вообще летает. Определенно, у него нет шансов обогнать их судно – произведение искусства.

Как и победить в схватке. Когда они были в сотне километров, тот открыл свой единственный орудийный порт и выпустил две ракеты. После того как они расстреляли их в космосе, тот пульнул шахтерским лазером.

– Что теперь? – спросила Тапия от орудийной консоли.

– Мне он нужен живым, конечно, – пробормотал Бестер. – Посмотрите, сможете ли вы заставить этого идиота ответить другим приветствием. Если нет, попытайтесь точно ударить по лазеру. Эта скорлупка не выдержит сильного обстрела.

– Есть.

Приветствие снова не удалось, так что Бестеру пришлось, сжав губы, наблюдать, как Тапия ведет злым скальпелем их собственной лазерной пушки по другому кораблю.

– Думаю, получилось, сэр. Скорлупка все еще хорошо выглядит.

– Отлично. Молодец, Исидра.

– Благодарю, сэр.

– Ну, Байрон, готов полетать на "Фурии"?

Усмешка Байрона была красноречивее любого другого ответа.

Бестер следил за "Фурией" Байрона, когда тот выпустил захват и подцепил буксир.

– Омега 7 Омеге 1. Он все еще не отвечает. Может, он мертв? Или без сознания?

Бестер обдумал это.

– Возможно, – допустил он. – Прикрой-ка меня, пока я цепляюсь.

Несколько минут спустя, сделав это, он снова обратил свое внимание на корабль. У него промелькнуло забавное ощущение.

– Ладно, – сказал Байрон в наушниках. – Я готовлюсь выйти за борт, чтобы вскрыть люк.

– Погоди, всего секунду, Байрон, – он смотрел на потрепанный корабль, желая заглянуть внутрь – неверный подход. Вместо этого он открыл свое сознание, как будто слушая город. Как прежде, он стал отфильтровывать голоса, один за одним.

Когда он сократил их только до себя и Байрона, он все равно не почувствовал, чтобы на корабле кто-нибудь был.

Нахмурившись, он вызвал Тапию по закрытому каналу, так что Байрон слышать не мог.

– Сэр?

– Исидра, кто ставил следящее устройство на этот корабль?

– Сейчас, посмотрю – это, должно быть, Зи.

– Где он сделал это?

– На Церере, сэр. Мы решили, что наш Беглец проследует там, и Зи оставил этот корабль так, чтобы он был ему "доступен".

– Да, да, план я помню, – что-то было не так. Бестер устроил все очень тщательно – или думал, что это так. Ему был нужен предлог для посещения пояса астероидов, чтобы допросить Джексона, и другой предлог – прибыть к Юпитеру. Он подстроил так, что некий Беглец сумел добраться до Цереры, украсть корабль со следящим устройством и лететь к Ио.

Тонкий план, но до сих пор он был хорош. Но что, если…

– Найди Зи. Свяжись с ним. Я хочу знать серийный номер и конфигурацию корабля, который он оснастил.

– Это может занять несколько минут.

– У нас нет ничего, кроме времени.

Что, конечно, было неправдой. Ему нужно было оказаться кое-где меньше чем через десять часов, и в узкий промежуток времени. Но его инстинкты…

Ну, они не остановили бы его, будь ему двадцать. Может, это всего лишь старость и паранойя. Конечно, для него различие между паранойей и здравым смыслом было скорее незначимым. Но если кто-то понял, что он сейчас затевал – кто-то не тот – это могло быть очень-очень плохо.

– Сэр? – это была Тапия, и голос ее звучал немного странно.

– Да?

– Зи пропал с церерской базы два дня назад.

– Исидра, отводи транспорт, немедленно, давай! – он ударом включил волну Байрона. – Байрон, отцепляйся и врубай движки!

– Что? Сэр, что такое…

– Выполняй! – он отцепился сам, дал по газам и перевернулся, затем запустил все четыре ионных двигателя сразу. При внезапном ускорении в g всенаправленное пространство приобрело верх и низ – его спина была внизу, корабль был внизу, звезды были вверху, очень далеко.

И также под ним цветок света расправил свои лепестки, из-под него тысяча чешуй металлической шелухи брызнули в его собственную скорлупу, в напрягающиеся двигатели Коупленда. Его собственный вес будто обхватил его рукой, сжав невозможно туго, а затем милосердно отпустил. Направление снова исчезло, и он едва не перекувырнулся пустоте. Грудь и глаза стянуло ремнем, кровь колотила в ушах, и он почти потерял сознание. Еще он чуть не потерял свой завтрак, но удержался.

Оглушенный, все еще борясь с головокружением и двоением в глазах, он пробежал по системам, ища что-нибудь работающее.

Первое, что он заметил, было, что он вот-вот взорвется. Его приборы – те, что еще функционировали – предупреждали, что, ионная подача на привод ослабла и трещит по швам, но двигатели еще работают.

Он выключил их, но были шансы, что это недостаточно целесообразно.

– Исидра?

Ничего.

– Байрон?

Ему надо катапультироваться. Но если он сделает это, а транспорт и Байрон оба выведены из строя…

Он скрипнул зубами, глядя на приборы. Теперь показания начали понижаться, хотя он и близко не вышел из опасной зоны.

Ну-с. Кто-то попытался его убить.

Это рассмешило его, и он захихикал. Он все еще хихикал, когда услыхал голос Байрона в своей голове.

"М-р Бестер? Вы в порядке?"

"Здравствуй, Байрон. Да. А ты как?"

"Я потерял два двигателя, но, думаю, обойдется. Вы… смеетесь?"

"Да".

"Можно спросить, над чем?"

"Вселенная полна иронии, Байрон. Никогда не забывай об этом", он помедлил. "Я объясню тебе это однажды. Ты видишь транспорт?"

"Да, сэр. Я поймал Исидру по кому. Но мы не могли связаться с вами".

"Мои системы полностью разрушены. Фактически, теперь, зная, что вы, ребята, в порядке, я катапультируюсь…"

Он помедлил. Умно ли это? Что если Исидра, Байрон, остальные – что, если и они в этом?

Что ж, тогда он обречен. От винта!

Он катапультировался.

"Послала ли Исидра кого-нибудь втащить меня?", передал он.

"Они уже в пути. Что, по-вашему, случилось?"

"Нашего друга никогда не было на корабле. Это была ловушка".

"Мятежники еще ужаснее, чем я воображал раньше", передал Байрон, мерцая праведным негодованием.

Бестер вздохнул. При всех его хороших качествах, Байрон был несколько наивен. Все же в данный момент не имело смысла выводить его из заблуждения. Кроме того, существовал совсем небольшой шанс, что покушение было организовано подпольем. Определенно, именно на них, в конечном счете, будут возложены обвинения.

Но Бестер – он знал лучше. Потому и смеялся. Синхронность.

Ганимед был разрушенным жадеитом, потрескавшимся и оббитым до белизны, будто боги слишком много играли им в космосе в шарики. Бестеру нравилась его подпорченная красота. Ганимед был скрытной женщиной со множеством секретов.

Они снижались к одному из этих секретов прямо сейчас.

– Они запрашивают разрешение, сэр.

– Давай их сюда.

Донесся голос, хриплый от постоянного треска, который сопровождал все радиопереговоры вблизи Юпитера. Разряды, тем не менее, не могли скрыть твердый манчестерский акцент.

– Повторяю, назовите себя.

– М-р Дрю, это Альфред Бестер. Что не так? Вы опознали мои корабли, я уверен, и мы передали коды безопасности.

– Но, м-р Бестер, это против всех правил. Я не был информирован, что вы прибудете.

– Моя команда и я шли по пятам за Беглецом, м-р Дрю. Это был очень тяжелый рейд. В результате мы потеряли две "Фурии", и наш транспорт поврежден. Нам нужен ремонт, не говоря уже о гостеприимстве. Так что, я надеюсь, вы не будете возражать, если мы вам навяжемся. Мы, в конце концов, семья, – он принудил себя рассмеяться. – Разве что у вас есть какие-нибудь прямые инструкции против меня лично…

– О, нет, м-р Бестер. Конечно, нет. Разрешаю вам сейчас же приземляться. Добро пожаловать на Ганимед.

– Благодарю вас, – отозвался Бестер.

– База Пси-Корпуса на Ганимеде? – сказал Байрон. – Не знал.

– Это секретная информация, – сказал Бестер.

– …и мне ее знать не положено. Да, думаю, я уже слышал это несколько раз, благодарю вас, м-р Бестер.

– Не очень-то здесь, да? – заметил Байрон, когда они сбросили свои вакуумные скафандры. Комната, что находилась за внутренним люком, была тесной и простой, с низкими потолками и выходящими коридорами, которые каким-то образом – несмотря на их угловатость – больше напоминали ходы в муравейнике, нежели человеческую архитектуру.

Парочка нормалов в форме Вооруженных Сил с подозрением следили за ними.

Третий мужчина – тоже в форме, но со значком Пси-Корпуса – подождал, пока они придут в себя, затем шагнул вперед.

– Это не очень старая и не очень важная база, – сказал он с уже знакомым акцентом. – Я Чарльз Дрю. Добро пожаловать в Ледяной дом, – сказав это, он хмыкнул.

– Благодарю вас, – сказал Бестер. – Мне нравится, как вы тут устроились.

– Да, что же, жмемся по необходимости. Мы укрепили постройку – погрузили в водно-ледяную корку. Это требует определенной архитектурной экономии.

– Так это военная база? – спросил Байрон.

– Ты на самом деле не хочешь узнать, чем они тут занимаются, Байрон, – сказал Бестер. – Им придется убить нас.

– Я думал, вся "шу-шу" команда отправилась на Сирийское плато.

Дрю нервно улыбнулся.

– Ну, шу-шу там, шу-шу сям если вы понимаете, о чем я.

– Если продолжим в этом духе, будем звучать как прибывающий локомотив, – заметил Бестер. – Шу-шу-шу-шу шу-шу-шу-шу…

Дрю засмеялся. Это звучало почти искренне.

– Разумеется, – сказал он. – Не присоединитесь ли, джентльмены, ко мне, чтобы немного подкрепиться?

– Замечательно, – сказал Бестер. – Чайку горячего было бы очень приятно. Они проследовали по одному из коридоров в маленькую кухоньку, где Дрю

занялся приготовлением чая. Едва Бестер и Байрон уселись, другой человек вошел в комнату с противоположной стороны. Он был симпатичным парнем, щеголявшим в костюме в обтяжку. У него были черные волосы и темные сосредоточенные глаза.

– Ну, вот из-за чего была вся эта суета, – сказал он, рассматривая Бестера и Байрона.

– Больше никого не ожидали, надеюсь? – сказал Бестер. – Я Эл Бестер. Это мой коллега, Байрон Гордон.

– На самом деле, – сказал человек, – мне говорили, что мы ждем визита…

– М-р Бестер и м-р Гордон сделали здесь аварийную остановку, – поспешно вмешался Дрю. – Их совсем не ждали. М-р Бестер, м-р Гордон – позвольте представить доктора Мордена.

– Доктор? – сказал Бестер с любопытством. Он покачал головою. – Ну и ну… кого только не встретишь на маленьких аванпостах. Доктор медицины или наук?

– Наук. По археолингвистике.

– В самом деле? Очаровательно.

– Разбираетесь в предмете?

– Нет, но я все равно очарован, – он сделал минутную паузу, пока Дрю накрывал к чаю.

– Это действительно очень хорошо, – сказал Бестер, сделав глоток.

– Благодарю, – отозвался Дрю, – мы пытаемся поддерживать те удобства, какие можем.

– Д-р Морден, – сказал Бестер, – смею спросить, что привело археолингвиста в такую даль на Ганимед?

Морден обменялся взглядами с Дрю, но Бестер понятия не имел, о чем. Морден был простецом, но Дрю, П10, мог заметить сканирование.

Морден сел.

– Я состою при Вооруженных Силах, а не при Пси-Корпусе, так что не уверен, с кем мне можно и нельзя говорить в таких ситуациях. С другой стороны, счастлив сказать, что в самом деле не знаю, что я делаю на Ганимеде, а значит мне и не придется уклоняться от вашего вопроса.

Бестер поднял свою чашку.

– Д-р Морден, вы расцените это как комплимент, я надеюсь, когда я скажу вам, что уверен – захоти вы уклониться от одного из моих вопросов, вам бы это удалось.

– О, со всей скромностью, я в этом сомневаюсь, – отозвался Морден.

Повисла тишина, неудобная, почувствовал Бестер, для всех, кроме него. Во всяком случае, он на это надеялся.

– Если можно, – спросил Дрю вежливо несколько минут спустя, – я хотел бы знать, сколько членов вашей команды сойдет на станцию.

– Ну, нас двенадцать, – сказал Бестер. – Это вас очень стеснит? Д-р Морден упоминал о каких-то еще прибывающих гостях?

– Менее чем через час, вообще-то, и мне придется извиниться, надо идти приветствовать их сразу же. Я могу принять сегодня, боюсь, лишь троих из вашей партии.

– Можно остальным сойти просто поразмять ноги, по нескольку за раз? Я так понял, у вас есть спортзал? – он поставил свою чашку. – Я кого-нибудь знаю?

– Пардон?

– Из ваших визитеров. Знаю я кого-нибудь?

Дрю, казалось, колебался несколько секунд.

– Это секретно, – сказал он чуть погодя.

– Что ж, как насчет того… Кто бы это ни был, упомяните, что я здесь. Не знаю, почему, но у меня предчувствие, что меня могут пожелать увидеть.

– Конечно. И, да, ваши люди могут придти поразмяться.

– Что-то будет, верно? – спросил Байрон, как только им показали их комнату. Квартиры были очень просты, койки и откидной стол у стены.

– О чем ты?

– Я имею в виду – это база Пси-Корпуса, верно? Так почему все охранники простецы? И что за тип этот Морден? И почему они скрывают все именно от вас?

– Ну, Байрон, не преувеличивай мою важность. Что же до остального, все это совершенно естественно. Пси-Корпус и Вооруженные Силы – союзники. Они работают здесь с настоящей "черной дырой", вещами, важнейшими для безопасности Земного Содружества, так что не стоит удивляться их предосторожностям, – продолжил он, быстро передав: "Не задавай слишком много вопросов, Байрон. И не воображай, что нас не могут слышать".

Раздосадованное выражение Байрона показало, что он понял, но, к его чести, сумел скрыть это, кивнув.

– Да, все это имеет смысл, полагаю. Я просто не привык к миру высокой интриги. Что ж. Спокойной ночи, сэр.

– Спокойной ночи, Байрон.

Бестер почти уснул, когда дверь их жилища отворилась, и зажегся свет. Четверо в форме Земного Содружества быстро вошли в комнату. У всех были PPG.

Один – здоровенный парень со сломанным носом и двумя обломанными передними зубами – подтолкнул Бестера своим оружием.

– Вставайте, – рявкнул он. – Пойдете с нами.

### Глава 8

Он был маленьким Альфи Бестером, эскортируемым Смехунами к неизвестной участи. Он был Элом Бестером, идущим. Он был Элом Бестером, идущим в точности туда, куда желал идти, на встречу, назначенную десятилетия спустя. Мог ли он разъединить память и восприятие? Пожалуй, нет. Единственным контекстом для понимания настоящего было прошлое.

Итак, во второй раз в своей жизни – хотя и почти шесть десятилетий спустя – он был вытащен из постели посреди ночи и поставлен перед директором Пси-Корпуса.

Годы были добры к директору Джонстону лишь в том, что оставили его в живых. Спорно, была ли это вообще доброта.

В то время как Васит был сморщен как древняя бумага, Джонстон съежился. Его кости, казалось, ввалились из-за сжатия кожи, как будто пластмассовая кукла от перегрева. Его волосы были редки и казались влажными. Он сидел за столом, но это не прятало остального, о чем знал Бестер; кресло поддерживало функции его тела и давало ему подвижность.

Лишь глаза его были еще живы. Они вонзались из-под бровей его разрушенного временем лица, как острия стальных кинжалов. И ненависть его была все еще здесь, живая и беспримесная, как в день, когда Бестер впервые ощутил ее – будучи шестилетним.

Директор рассматривал его. С каждой стороны стоял облаченный в черное пси-коп. Военные вышли обратно, без сомнения, чтобы остаться на страже. Они уже обыскали его, конечно.

– Добрый вечер, директор, – сказал Бестер. – Или доброе утро?

Директор с минуту не говорил ничего. Затем он обнажил зубы – все еще прекрасные, ровные, белые. Это могла быть усмешка или рычание.

– М-р Бестер, что вы здесь делаете?

– Сэр, со всем должным уважением, что вы здесь делаете? В вашем-то возрасте – вы не в том состоянии, чтобы путешествовать.

Глаза Джонстона немного расширились.

– Я задал вам вопрос.

Бестер задумчиво поднял брови.

– На этот вопрос есть несколько ответов, директор. Это зависит от того, что вы имеете в виду, не так ли? Имеете ли вы в виду смысл философский – почему я здесь? Почему каждый из нас здесь? Здесь ли мы вообще, на самом деле? Я не знаю ответа на это. Имеете ли вы в виду, почему я здесь перед вами в данный момент? Это, должно быть, потому, что ваши люди забрали меня из моей комнаты, обыскали до нитки и вытащили перед вами. Если вы спрашиваете, что я делаю в этом районе, то у вас наверняка есть доступ к донесениям, оставленным мною о моих передвижениях за последний месяц или около того. Я начинаю догадываться, директор, что вы не имели в виду ничего из этого.

– М-р Бестер… – тон содержал и усталость, и злобу.

– Нет, я начинаю догадываться, что вы имеете в виду: "М-р Бестер, что вы делаете здесь, когда вы должны быть мертвы?"

Джонстон все время хмурился, иногда как будто намереваясь перебить. Но теперь он сомкнул потрескавшиеся губы. Он смотрел на Бестера минуту, затем качнул головою.

– Вы очень глупый человек, если догадались об этом и все же прибыли сюда. Но, полагаю, вы не знали, что я прибуду сюда тоже, так? Хорошо же. Я надеялся хитрее устроить все это, но вы можете так же успешно исчезнуть на Ганимеде, как и где-то еще. У нас есть для этого средства.

– Хорошая мысль, сэр, – сказал ему Бестер.

– Вы, кажется, думаете, что я не сделаю этого.

– О, это не так, – сказал Бестер поспешно. – Но мне интересно – позаботитесь ли вы объяснить, почему?

– Почему? Нет, я не позабочусь объяснить. Вы не подходите современному Корпусу, вот и все. Вы помеха.

– Понятно. Директор, мы по-настоящему никогда не беседовали, вы и я. Я думаю, нам следует, просто для галочки.

– Я устал, Бестер. У меня нет больше времени, чтобы расточать его на вас. Я собираюсь сломить вас и всю вашу команду. Как только мы получим все, что вам известно, мы подыщем что-нибудь подходящее, что сделать с вами. У вас много врагов. Никто не станет интересоваться вами – или скорбеть о вас, если на то пошло, – он сделал знак двум копам.

– Гугин, – сказал Бестер тихо. – Мунин, – в тот же миг он спустил тетиву ключевых образов.

Копы остановились на полпути – фактически, сделали шаг назад.

– Что? – нахмурился директор.

– Гугин и Мунин. Мысль и Память. Два ворона, сидевшие на плечах древнескандинавского бога Одина.

Директор заметил, что его телохранители не двигаются. Он перевел взгляд с одного на другого.

– Эй! – сказал он.

– Забавный бог, Один. Одним из его атрибутов было безумие. Своих самых любимых воинов он делал берсерками, заставлял их кусать щиты. Они были действительно непобедимы в бою. Разве что, конечно, Один хотел иметь их в своей собственной армии – видите ли, он знал, что однажды у богов будет великая битва, битва насмерть, и тогда ему понадобятся лучшие воины на его стороне. Так вот, если он смотрел вниз и видел действительно великого воина, он… подстраивал… чтобы они оступились в бою, или чтобы солнце блеснуло им в глаза в самый неподходящий момент. Бог безумия и предательства. Совсем не хороший парень.

– Штайн? Дорсет?

– Они вас не слышат. Или, скорее, они слышат вас, но не ответят. Они ответят мне, и только мне. Можно я присяду? Благодарю вас, – Бестер опустился в кресло.

– Охрана!

– Нет, они вас тоже не слышат. Другая причина, тот же результат – они мертвы. Видите ли, я планировал это очень долго. Эта маленькая попытка взорвать меня вчера по-настоящему обеспокоили меня – не потому, что вы пытались убить меня, это вы делали достаточно долго – но потому, что я подумал, что вы одолели меня. Годы и годы планирования летят к черту. Но нет, к счастью, оказалось, что это просто несчастный случай.

– О чем вы толкуете?

– Директор, я планировал эту минуту с пятнадцатилетнего возраста. О, я не знал тогда этого – я обвинял в смерти Бея его самого, подполье. Что ж, Бей был слаб, в каком-то смысле – он симпатизировал мятежником. Эта же симпатия позволяла ему ловить их, и, может быть, немного вышла из-под контроля. Но он не был предателем. И была еще Монтойя, и Бретт – ну, я не собираюсь все это ворошить. Я понял, что вы опасны для Корпуса в тот первый день, когда я встретил вас, когда мне было шесть. Я даже тогда понял, что вы нас ненавидите.

– Я директор Пси-Корпуса, ах вы идиот!

– И неплохой. Медленно, шаг за шагом, продающий нас простецам. И еще кое-кому, да? Вам не интересно, как я узнал, что вы будете здесь, когда почти никто больше во Вселенной не знал?

– Думаю, вы все равно собираетесь рассказать мне.

– Когда чужой корабль на Марсе проснулся и улетел, здесь это тоже возымело некий эффект. Я не уверен, какой, согласен, но шквал сообщений, упоминающих Ганимед, был совпадением, которое невозможно пропустить. Так что я прижал ухо к земле, и вот мы здесь. Я знал, что они пришлют вас сюда.

– А кого это вы разумеете под ними, м-р Бестер?

– Мне, конечно, неизвестны все детали. Я знаю некоторых игроков. Вице-президент Кларк, например, и высшее руководство IPX. Определенные сенаторы и промышленники. И те – я думаю – кто бы ни построил те корабли. Я свободно допускаю, что не имею понятия, кто они. Мне, в самом деле, наплевать – вы предали Корпус. Вдобавок вы могли предать все человечество, и это для меня второстепенная забота. Понимаете вы, что я говорю?

Директор выпрямился – действие, казавшееся болезненным и почти не-эвклидовым по своей геометрии.

– Вы планируете просканировать меня? Ради этого все затевалось?

– Сканировать вас? Может быть. Первое и главное, я планирую вас покарать.

– Конечно. Но за что? Вот чего я все еще не понимаю. Бестер, я старик. Я уже в любом случае проживу недолго. Вы же не думаете, что мое убийство что-либо изменит? Десять человек готовятся на мою должность, и вам никто из них не понравится больше, чем нравлюсь я. Слишком велика инерция, чтобы на йоту удержать ее смертью единственного человека. Убейте меня, если хотите, но "они" все же пройдут по вам как по насекомому.

Бестер улыбнулся.

– Бог даровал мне силу изменить то, что я могу изменить, смирение принимать то, что я изменить не могу, и мудрость отличать одно от другого.

– Что за поразительно тошнотворная пошлость.

– Неужели? Это висело приколотое в доме одного пособника мятежников, где я нашел прячущегося Беглеца. Они были не очень смиренны насчет того, что я с ними сделал.

– Итак?

– Вы и я очень похожи в одном. Оба мы знаем правду о нашей ситуации. О, мы произносим речи для публики. "Пси-Корпус – твой друг". Но, вы и я, мы знаем правду. Раньше или позже – и, вероятно, раньше, в большом, главном масштабе – она дойдет до вашего или до моего народа. Человечество просто не потерпит в своей среде homo superior. Простецы и телепаты станут лицом к лицу, но лишь одним удастся выстоять

Он наклонился вперед.

– Я здесь, чтобы сказать вам, Директор, что это будем мы. Точно так, как к концу этого дня я, а не вы, выйду из этой комнаты. Да-да, я знаю, что это ничего не изменит. Я знаю, что вы скоро умрете, буду ли я действовать или нет. Но что важно для меня, видите ли… директор… для меня важно, что я убью вас, когда вы знаете, что убиваю вас я. Понимаете? Всю мою жизнь я прожил для Корпуса. Я все делал для Корпуса. А это – это для меня одного. Я работал над этим долго. Вот Гугин и Мунин, например. Я изучил критерии, по которым вы выбираете себе личных тэпов и начал готовить вероятных кандидатов двадцать лет назад. Больше всего меня беспокоило, директор, что вы дадите дуба прежде, чем я буду готов.

Джонстон был белый как мел.

– Они узнают, что это сделали вы. Вас тоже убьют.

– Нет. Не убьют. Фактически, я собираюсь пострадать при попытке спасти вас. Не прелесть ли? И тогда – поглядим на остальное. Я терпелив, как вы поняли. Я намерен прожить много дольше. Я увижу, как мои люди снова наведут порядок, прежде чем умру, директор.

– Вы ничего не добьетесь, если просканируете меня.

– C'est la vie.

– В мой мозг заложен каскад импульсов. Глубокое сканирование запустит его и сотрет относящиеся к делу части моей памяти.

– Как же, должно быть, это было вам ненавистно – впустить грязного телепата в свою голову.

Джонстон резко засмеялся.

– Да уж. Но это было необходимо.

– Посмотрим, – Бестер ворвался в его мозг. Поизучав минуту найденное там, он вышел. – Что ж. Правда. Но я ожидал этого, действительно. Неважно, директор – я найду то, что мне нужно знать, где-нибудь еще. Да и нет у меня времени по-настоящему сканировать вас.

– Вся эта беседа была записана, знаете ли.

– На самом деле – нет. Боюсь, вы забыли включить камеру.

– Можно доказать, что с выключателем мудрили.

– Не думаю. Прощайте, директор. Гугин.

Телепатка подняла PPG.

– Осторожно, – предупредил Бестер.

Она выстрелила. Бестер сдержал крик, когда всполох опалил ему бедро. Он ощутил мгновенный всплеск злобной надежды Джонстона, но затем директор увидел ее в глазах Бестера.

– Мунин, – выдохнул Бестер.

Другой телепат подошел к дальней стене и взорвал себя тотчас же, как Бестер бросился на пол.

"Направленные заряды – замечательные штуки", подумал Бестер, когда грянул гром. Великолепный, ослепительный жар опалил его до последнего дюйма, но он знал, что это будет не страшнее сильного солнечного ожога. Следующий шаг был рискованной частью, как бы мало ни беспокоила его эта часть.

Стены не было. За ней была вечная мерзлота панциря Ганимеда, маленький фрагмент которой превратился в жидкость от всполоха жара. Маленький в масштабе полного объема льда на Ганимеде, а не в масштабе кубометров, которые могла вместить комната. Бестер едва успел вскочить на ноги и рвануться к двери, как первая волна ударила ему под колени.

Она была холодна, и температура воздуха падала очень быстро. Он надавил дверь и вывалился через нее, вода нахлынула сзади теперь ему по грудь. Он ощутил, как тело охватил шок, будто он прыгнул прямо в Ледовитый океан. Он услышал внезапный свист-шипение позади себя и надеялся, что это то, что он думает, потому что встать он уже не смог бы.

Он упал в воду, которая уже обмелела до нескольких дюймов, и лежал там, задыхаясь. Он обернулся к взорванной комнате. Защитная дверь опустилась.

Ледяной дом был укреплен, но ядерный удар растопит воду вокруг него, конечно. В качестве предосторожности, каждый отдельный узел комплекса был самоотделяющимся и плавучим. Секция, где был директор, отделилась от остального комплекса, хотя все еще была на месте.

В той комнате температура должна быстро достигнуть нормы Ганимеда. Иначе говоря, холоднее, чем в сердце у Сатаны.

– М-р Бестер!

Он попытался повернуться, но обнаружил, что ему трудно двигаться. Кто-то перевернул его. Это был Дрю.

– Что случилось? Вы ранены!

Бестер сумел указать на защитную дверь.

– Директор… пытался спасти… помогите ему…

Внутренне он усмехался по-кошачьи. Если он не умрет от пневмонии – и если Исидра и другие позаботились о мертвых охранниках – то все прошло как нельзя лучше.

– Уверены, что вы в порядке, сэр? – спросил Байрон.

– Со мной все хорошо. Только небольшое обморожение. Выстрел PPG не задел ничего важного.

– Хотел бы я, чтобы у нас был шанс просканировать тех мятежников.

– Или кем бы они ни были. Но они, должно быть, теперь далеко. Они хорошо спланировали это убийство.

– Я рад, что они не достали и вас заодно.

В этот момент Бестер чуть не признался ему. Однажды, когда он будет абсолютно уверен, Байрон будет допущен в ближний круг, и, вероятно, обнаружит, что здесь на самом деле случилось. Он может почувствовать себя одураченным – в конце концов, он единственный на борту полностью не замечает правды.

Все же было слишком рано. У Байрона были все задатки, чтобы войти в элиту, но он еще не доказал по-настоящему, кому он верен. Он не помечен, не инициирован. Это были важные вещи, которые нельзя легко отбросить.

Но сегодня у Бестера было хорошее ощущение. Он чувствовал себя – непобедимым, что ли. Как в тот первый раз, когда использовал свои силы против нормала, того копа в поезде на пути в Париж.

Хорошее это было ощущение, в его годы. Редкое.

Он был почти уверен в Байроне, но следует подождать. Настало время испытать его.

– Спасибо, Байрон. Я тоже рад, что они меня не достали.

Жесткое лицо Донн на экране было непроницаемо, и ее голос был почти так же невозмутим, как всегда, но какое-то возбуждение в ней проглядывало.

– Все прошло хорошо у Юпитера, сэр?

– Очень. Мы отремонтировались, пополнили запасы и направляемся обратно внутрь системы. Кое-что должно произойти с вашего конца.

– Да, сэр. Мы следили, как вы велели. Я едва прибыла сюда, как имел место… инцидент.

– О?

– Один из вольнонаемных исследователей – Анна Шеридан – производила кое-какие эксперименты с неким сортом органической технологии, найденной при археологических раскопках на Тета Омега 2. У нее был коммерческий тэп по имени Хиллиард, попытавшийся… просканировать это.

– Звучит нехорошо.

– Мозги его от этого превратились в желе. Кроме того, все тэпы низких уровней в пределах трех миль пострадали точно так же.

– Да, – медленно произнес Бестер. – Да, это совсем нехорошо. Там есть еще такие устройства?

– Да.

– Я сделаю прямо сейчас несколько звонков. Я хочу, чтобы эту технологию конфисковали, и я хочу, чтобы вы участвовали в этой миссии к Пределу. Готовы ли вы на это?

– Да, сэр.

– Нет нужды рассказывать вам, как это важно. Для всех нас.

– Нет. Я ценю ваше доверие, сэр.

– Так держать. Не позволяйте вашим… личным счетам… помешать вам в работе. Но делайте то, что должны. Я даю вам карт-бланш. Мы устроим это позже. Легче попросить прощения, чем разрешения, в конце концов, – он поразмыслил. – В общем, сейчас хороший момент для этого. Командная цепочка будет потрясена событиями там, близ Юпитера. Их контроль ослабеет. Они не смогут мне в этом противостоять.

Она дернула подбородком в спартанском кивке.

– Сэр.

– Я скоро поговорю с вами, мисс Донн.

Он мгновение смотрел на пустой экран, чувствуя боль, возвращающуюся в разны части его тела.

Что ж, настолько непобедимости. Он позабавился, но настоящее дело еще только начиналось. Те чужаки были в центре, в этом он был уверен.

Те новые технологии должны быть в руках Корпуса – его Корпуса, а не у марионеток простецов. Его Корпуса.

Он размышлял примерно с полчаса, глядя, как Юпитер убывает до чего-то меньшего, чем булавочная головка – когда получил вызов, который значительно взбодрил его.

– Какие-то недели, судьба меня любит, – пробормотал он и отправился на мостик.

– Засекли его?

– Ага. Прямо там.

– Все дороги ведут нынче к Ио, похоже.

– Да, сэр.

– Хорошо. Все наши семь "Фурий" в порядке и на ходу?

– Тип-топ, сэр. Мы получили замену последней за день до вылета.

– Отлично. Выведем наружу все.

– Непохоже, чтобы у них было какое-нибудь вооружение, сэр, – заметила Исидра.

– Я хочу продемонстрировать силу, – сказал Бестер. – Нам надо напомнить им, кто босс, – он повернулся лицом к Байрону, занимавшему место за консолью в нескольких метрах. – Байрон? Готов к новой охоте?

– Всегда готов. Надеюсь, эта обернется лучше, чем последняя.

– На этот раз нет сомнений, – вступила Исидра. – Мы достаточно далеко от Юпа, чтобы слышимость была ясной. Плюс кадры наблюдения за их посадкой.

– Все-таки, – сказал Бестер, – держите транспорт на почтительном расстоянии. И на борт подниматься на сей раз ни к чему. Мы заставим их отправить тэпов вон в спаскапсуле.

* * *

Он ощутил укол гордости, когда "Фурии" заняли свои позиции с геометрической точностью. Долго и трудно боролся он за эскадрилью "Черная Омега". Поначалу никто не считал это хорошей идеей, но он достаточно часто доказывал их полезность, что теперь никто в земном рравительстве не жаловался – по крайней мере, открыто.

Наконец, они думали, что отвлекают его, держат в стороне от Земли, от администрации, охотящимся за мятежниками среди звезд.

Они что, никогда не изучали историю? Не усвоили урок Цезаря? Глупо держать генерала среди варваров, с его армией, и оставить его наедине с его собственными замыслами. Не угадаешь, когда он может маршем вернуться в Рим и забрать его себе.

Когда придет время, он был уверен, эскадра "Черная Омега" последует за ним. Абсолютно уверен.

И пора было сделать Байрона одним из них.

Он включил свой коммуникатор.

– Байрон, не окажешь ли честь?

– Конечно, – другой щелчок для выхода на громкую связь. Бестер сделал то же. – Омега 7 – капитану гражданского транспорта. Мы держим вас под прицелом. Отвечайте или будете обстреляны.

Короткая пауза, затем напряженный женский голос.

– Омега 7, прием. Это капитан Фрея Греттирсдоттир. Чем могу помочь?

– Капитан, не играйте со мной в прятки. У вас в транспорте десять мятежных телепатов. Вы немедленно передадите их в мое распоряжение.

Снова пауза.

– Омега 1, вы заверили нас…

– Сейчас же, капитан.

– Дайте нам пять минут, – она вздохнула. – Мы посадим их в спаскапсулу. Мы не вооружены, Омега 1, и не доставим хлопот.

– Это весьма мудро.

Менее чем через пять минут спаскапсула покинула транспорт и поплыла к ближайшей "Черной Омеге".

– Омега 7 – Омеге 1. Беглецы обнаружены. Захватывающий транспорт выходит на позицию.

В вакууме Бестер едва мог различить Байрона сквозь прозрачный "фонарь" кабины.

"Молодец, Байрон".

"Благодарю вас, сэр. Надеюсь, я говорил достаточно авторитетно".

"Ты был прекрасен".

Он связался с остальными "Черными Омегами".

– Оставайтесь на местах. Я хочу, чтобы эти Беглецы оказались на транспорте, и их личности были подтверждены, прежде чем мы сдвинемся на дюйм.

Так что они подождали несколько минут, пока с транспорта не поступило подтверждение.

– Все ясно, – сказал Байрон. – Теперь мы можем возвращаться.

– Пока нет, Омега 7, – сказал Бестер. Он усилил командный тон. Некоторым в первый раз бывает трудно. Их нужно проводить через это. Впоследствии они всегда приходят к пониманию. Ну, почти всегда.

Важно было то, что они чувствовали в этот раз – что у них нет выбора. Впоследствии они всегда делали правильный выбор – в свою пользу.

– Мы взяли эту шайку… но будут и другие… Нам нужно преподать урок.

Он чувствовал замешательство Байрона даже через пропасть.

– Ладно… Я организую им конвой до…

– Отставить, Омега 7. Навести все передние орудия на транспорт. Приготовиться к залпу.

– Сэр… они безоружны… Мы не можем просто взять и…

– Приготовиться к залпу, Омега 7, – Бестер обнаружил, что затаил дыхание. Это длилось дольше положенного. Неужели он переоценил мальчишку? Мог ли он так ошибиться?

– Я не могу… – голос Байрона был хриплым.

Бестер чувствовал, что его едва ли не трясет. Не может он потерпеть неудачу здесь, после своего величайшего триумфа. Байрон не предаст – не может предать его. Не теперь.

– Я отдал вам приказ, Байрон. Выполняйте его или будете наказаны.

Другие "Фурии" навели орудия на Байрона. Они были вымуштрованы. Не оставлять ему выбора. Позже он поймет. Позже.

Он почувствовал необычную легкость в груди.

– Они всего лишь простецы, Байрон. И – либо они, либо ты. Ты хотел играть с большими ребятами, сейчас ты должен доказать, что готов к этому. Готов? Готов ты к этому, Байрон?

Минута тянулась и тянулась. Он собирался сделать это. Байрон собирался подвести его – что могло значить лишь, что он подвел Байрона. Не справился с последней своей ролью по "Расемону"…

И тут вспыхнул свет. Это было самое прекрасное, что он видел за долгое время. Транспорт развалился под ударом орудий Байрона, и жалкие крики сознаний простецов поглотила ночь.

"Благодарю, Байрон. Ты не подвел меня. Наконец-то…"

Он передал не это. Он передал:

"Молодец, Байрон. Теперь – домой".

## ЭПИЛОГ

– Да, Келси, входите, – он стоял у окна в своем офисе, глядя, как песчаная буря прибывает по марсианской равнине. Она выглядела как стена темного кирпича, выше небес, падающая на всех них.

Он, конечно, удостоверился, что это Келси, сделав пробу. Не было необходимости оборачиваться к ней.

– Простите за беспокойство, сэр.

– Все в порядке. Есть новости?

– Да. Я послала их на ваш терминал, но подумала, что мне следует зайти к вам лично.

Тогда он обернулся. Келси была высокой брюнеткой холодной красоты. Она была молода, надменна и полностью стоила доверия. За ее равнодушной внешностью она ужасно желала понравиться ему, и он знал это.

– Они нашли его?

– Нет. Ни кусочка. Учитывая последнюю траекторию, возможно, что его корабль упал прямо на Венеру.

– Другими словами, он мертв. Бедный Байрон. Нам уже известно, что произошло?

– Трудно представить. Он был в порядке, пока корабль-мятежник не начал стрелять. Телеметрия не показала, что он подбит, но это было видно по взрыву одного из его топливных банок. Тут другие "Фурии" потеряли с ним связь, и, казалось, он утратил контроль. Они потеряли его за горизонтом планеты. Немного погодя бой закончился, и они смогли рассеяться и поискать его – ничего.

И тут легкое, ужасное подозрение коснулось Бестера, но он подавил его. Байрон никогда с ним так не поступит. Достаточно плохо уже то, что он, должно быть, мертв – он никогда бы не предал Корпус, никогда не предал бы Эла Бестера.

Ему стало очень холодно.

– Велите им продолжать поиски. Он может быть на низкой орбите, без связи. Если он на поверхности, мы никогда его не найдем.

– Да, сэр.

– Келси…

– Сэр?

– Что насчет тех передач, что мы перехватили от IPX?

– Ничего. Все еще ни слова от "Икара". Они заявили, что он пропал, категорически. Они также потеряли тот первый зонд.

– То есть Донн тоже. Минус двое, Келси. Как досадно.

– Да, сэр, – тем не менее, она не могла полностью скрыть, что она чувствовала на самом деле. Она была амбициозна – она воображала себя заполняющей пустоту, оставленную Байроном.

– Спасибо, Келси. Теперь оставьте меня.

Она вышла.

Он вновь повернулся к песчаной буре. Она теперь почти пришла. Ему было видно, как ее нижний край выпячивается вперед по всей длине, будто великан загребает грязь башмаками.

Работа продолжалась. Работа продолжалась.

В итоге, вероятно, его ошибкой было полагаться на индивидуальности, дававшие ему любое личное понятие ценности. В этом, на самом деле, была ирония – первый истинный урок, преподанный ему Корпусом, лишь теперь открыл бездны своей истинности. Его роль не в том, чтобы быть ребенком, братом, учеником, возлюбленным, мужем, или даже наставником. Он никогда не был предназначен ни для одной из них.

Его роль была роль Корпуса – наблюдателя, защитника. Не для одного, но для многих. Он был отцом, матерью им всем – телепатам в Пси-Корпусе и, хотели они, ценили или же нет, телепатом вне Корпуса. Некоторым из них нужна была, правда, более твердая рука…

Он вспомнил кое-что, сказанное ему Беем.

"Однажды отец меня ударил. На самом деле, ударил он меня дважды – раз тыльной стороной руки, и затем, сразу, ладонью. Позднее я понял. Первая пощечина была осуждением – он осуждал мой поступок, даже не помню теперь, какой.

Вторая пощечина – ладонью – принимала меня обратно. "Я осуждаю тебя – но я принимаю тебя". Вот в чем была его проповедь".

Это был хороший урок. Иногда наказание необходимо, но всегда должно следовать примирение с семьей. Всегда должно быть возвращение, вторая пощечина ладонью. Семья.

Бестер сел за свой стол и просмотрел новые приказы. Он не мог бы вообразить худшего времени для их поступления. Еще одно упущение Департамента Сигма. Джейсон Айронхарт, один из объектов проекта с устойчивым телекинезом. Кажется, они потерпели сокрушительный успех.

Что ж, может быть, как раз сейчас вызов – то, что ему нужно. Охота. Что-нибудь, чтобы отвлечь мысли от других вещей.

И он до сих пор не бывал на Вавилоне 5. Это должно быть интересно.

Ему уже захотелось туда отправиться.

Снаружи Марс исчез в ржавой мгле, и даже сквозь прочный купол ему был слышен вой ветра.

Note1

Мексиканское новогоднее украшение, подвешенный на веревке глиняный кувшин, расписанный изображениями животных и сказочных фигур. В этот кувшин кладут разнообразные сладости и подарки. Считается, что самым счастливым в новом году будет тот, кто с завязанными глазами разобьет пинату палкой. – Прим. ред.

Note2

птица-носорог

Note3

триангуляция – геодезический термин, один из методов определения положения геодезических пунктов, служащих исходными при топографической съемке и др. геодез. работах – Прим. пер.

Note4

До скорого свидания (фр.) – Прим. пер.

Note5

Лица, незаконно захватывающие жилье или землю – Прим. ред.

Note6

Намек на планировку американских городов, где улицы, идущие с севера на юг, называют avenue, а с запада на восток – street – Прим. ред.

Note7

Metasensory Regulation Authority – Управление по делам метасенсорики, непосредственный предшественник Пси-Корпуса в государственной структуре Земного Содружества, действовало с 2117 по 2156 год. – Прим. ред.