# Твари в бархатных одеждах

Джек Йовил

Jack Jeovil “Beast in velvet” 1993

Пер. с англ.: Н. Игнатьева, 2007

ИД «Азбука-классика» 2007

Cracked by Bill Gilbert


Смерть бродит по улицам Альтдорфа. У смерти есть имя – «Тварь». Харальд Кляйндест хочет только одного: остановить кровавую «Тварь» и узнать, кто это на самом деле: простолюдин, аристократ или проклятое порождение Хаоса!


Во всех мужчинах и женщинах есть частица зверя,

и если содрать с них шкуру,

все увидят тварь, которая скрывается

под бархатными одеждами.

Джакопо Таррадаш.

Одинокий узник Корок Кадрима


## Пролог. Маргарет

Она потратила последние несколько пфеннигов на джин, и теперь в горле жгло от крепкого напитка. Больше ей нечем было согреться. Время было позднее, и каждый шаг болью отзывался в ее усталых, как свинцом налитых ногах. Тонкая мрачная пелена облаков затянула сначала одну луну, потом вторую.

Лето давно закончилось, шел двадцать шестой день осеннего месяца брауцайта. Скоро начнется зима, и река покроется льдом. Было холодно, но станет еще холоднее. Предсказатели погоды говорили, что на Альтдорф, как обычно, опустится туман.

Женщина брела по Люйтпольдштрассе к улице Ста Трактиров, запоминая пивные, на дверях которых белела меловая надпись: «Свободные места». Она не умела читать, но знала, как выглядят некоторые слова. У поста городской стражи на уровне глаз высокого человека висело объявление, написанное витиеватыми буквами. Женщина разобрала кое-что: «разыскивается», «убийца», «пятьдесят золотых крон». И тут же более крупным шрифтом: «ТВАРЬ». Рядом с караулкой стоял сержант, завернувшийся в теплый плащ на волчьем меху. Его правая рука покоилась на рукояти меча. Опустив голову, женщина прошла мимо.

— Будь осторожна, старуха,— окликнул ее стражник.— Тварь бродит где-то поблизости.

Не поднимая головы, женщина обругала его и свернула за угол. Солдат обозвал ее старухой, и его слова причинили ей больше страданий, чем холод. Бродяжка дрожала и куталась в ветхую шаль, которая не могла спасти ее от пронизывающего ветра.

Женщина не знала, где будет ночевать. Десять — пятнадцать лет назад она могла бы заработать на ночлег, обслуживая гуляк в одном из трактиров на берегу реки. Нет, конечно, она ни за что не пала бы столь низко, когда была в расцвете красоты. Раньше она отдавалась только за золотые кроны. Но те времена давно миновали. Золотые монеты доставались теперь ее молодым соперницам. Так повелось испокон веку: рядом всегда оказывались девицы помоложе. Женщина утверждала, что ей двадцать восемь лет, но сейчас она чувствовала себя на все пятьдесят, а в этот поздний час при свете двух лун ей можно было дать гораздо больше. В следующем году ей исполнится сорок. Ее молодость пролетела слишком быстро. Рикки Флейш выколол ей ножом глаз и оставил глубокий шрам на щеке, мстя за некую воображаемую провинность. Впрочем, время и так не пощадило ее лица.

Некогда ее шаль была новой, расшитой золотой нитью. Этот подарок ей сделал Фридрих Пабст, ее бывший поклонник. Но теперь золотая вышивка истрепалась, тут и там виднелись заплаты. Башмаки женщины прохудились, к тому же они были ей великоваты. Больше всего страданий ей доставляли ноги, которые она искалечила, годами порхая на невообразимо высоких каблуках по булыжным мостовым и шатким мостикам Альтдорфа. Золотые кроны разошлись, главным образом об этом позаботился Рикки. Сначала он относился к ней хорошо, покупал одежду и украшения. Но наряды износились, украшения были заложены, проданы или украдены. В любом случае их цена была невелика. А с нескольких стоящих вещиц пришлось спилить клеймо прежних владельцев.

За рекой играла музыка. Императорский дворец, возвышающийся над другими зданиями, виднелся практически с любой точки в пределах городских стен. Конечно, музыка доносилась не из дворца, который находился слишком далеко, но у реки тоже располагалось много пышных строений. В молодости женщина бывала на балах, куда ее водил Рикки в качестве подарка для важных персон. Кроме того, пару раз ее приглашал на светские рауты кавалер — Фрици, как она звала его, — в то быстротечное лето, которое они провели вместе, пока не вернулась его жена, гостившая у кузины в Талабхейме. Дамы знали, кем она была, и потому избегали ее. Но мужчины увивались за ней и приглашали танцевать в надежде, что позже она подарит им наслаждение иного рода. Старая куртизанка помнила аромат их духов и бархат одежд. Музыка тех дней вышла из моды, но мужчины, должно быть, остались прежними — льстивыми и расчетливыми. Нагие, они ничем не отличались от Рикки Флейша.

Как-то раз она служила призом в азартной игре, и ее увел наверх победитель — какой-то придворный хлыщ, дальний родственник одного из графов-выборщиков. Он был стеснителен и неуклюж и, перед тем как лечь с ней, сунул в рот «ведьмин корень», чтобы видения придали ему храбрости. Женщина не помнила лица этого человека, зато не могла забыть его великолепный наряд. Пробудившись ночью, она обнаружила, что ее случайный любовник заснул, скорчившись рядом с ней на постели. Повинуясь странному капризу, куртизанка встала и накинула его роскошный зеленый плащ прямо на голое тело. Бархатная материя ласкала ее кожу. По стародавнему обычаю, придворные надевали такие плащи, собираясь на императорский прием. Следовательно, в ту ночь Марги Руттманн была достойна предстать перед Императором.

Женщина откашлялась и сплюнула в сточную канаву, снова ощутив привкус джина во рту.

На этой стороне реки не было слышно музыки. По крайней мере, такой, как в богатых домах. Маргарет вздрогнула, вспомнив призрачное прикосновение бархата к нагому телу. Уже давно среди ее любовников не попадались мужчины, которые пользовались духами. Или хотя 6ы мылом. В ночи, подобные нынешней, ветер дул с реки, наполняя воздух запахом дохлой рыбы и мертвых человеческих тел. Неудивительно, что Тварь выбрала это место для своей кровавой охоты. Каждый год в окрестностях порта погибало больше людей, чем на полях славных битв, которые когда-либо происходили в Империи. Этим вечером Марги зашла в «Черную летучую мышь». За несколько пфеннигов, отобранных у малолетнего отпрыска Гридли Мезера, она купила большой стакан джина и, прикрыв редкими рыжими волосами изуродованную щеку, принялась заигрывать с моряками и грузчиками, ошивающимися поблизости. Увы, все они знали ее, поэтому никто не проявил к ней интереса. Двадцать лет назад они ухлестывали за ней, как теперь за полногрудой шлюхой Марлен или за Кейт Кортнер, темноволосой красоткой с севера. Но это было двадцать лет назад, когда Марги была в самом соку. Ныне ей доставались пьянчуги, которые лыка не вязали, причем только в кромешной темноте, когда они не могли разглядеть ее лица. Все происходило либо под мостом, либо в глухом переулке. Она отворачивалась, чтобы не задохнуться от запаха пота и пива, и всякий раз думала лишь о том, чтобы вернуться в таверну до закрытия, пропустить там стаканчик-другой или перекусить. Пятеро детей, рожденных в задней комнате, которых Рикки продал, прежде чем она дала им имена, и Ульрик знает сколько выкидышей, вызванных травяными настоями, разрушили ее тело изнутри. Проститутка больше ничего не чувствовала, но оно, наверное, и к лучшему.

Марги опускалась все ниже и знала это. Если раньше она требовала лучшие вина, сегодня ее устроил бы и грубый джин. Что угодно, лишь бы притупить страдания. Женщина не помнила, когда в последний раз ей удалось раздобыть нормальной еды. Все ее деньги уходили на выпивку. Она покупала «ведьмин корень», когда позволяли средства, и искала спасения в грезах. Но в последнее время ее сны были так же унылы, как явь, и, в конце концов, ее возвращала к действительности мучительная боль. У нее ныли не только ноги. Все чаще у Марги ломило спину и шею. Джин затуманивал ее мозг, отчего ее голова буквально раскалывалась.

Дела в доках шли неважно — она это знала. Бауман из «Черной летучей мыши» рассказывал о Твари, жалуясь, что торговля идет из рук вон плохо с тех пор, как начались убийства. Портовые крысы и моряки, недавно сошедшие на берег, еще наведывались в эти места, но жители Альтдорфа старались держаться подальше от улицы Ста Трактиров. Если тебя не изрежет на кусочки убийца, то наверняка задержит стража и подвергает допросу. Многие говорили, что Тварь — это дворянин, приближенный к императорскому двору. Или последователь темных сил, которого варп-камень превратил в омерзительное чудовище с острыми ножами вместо пальцев. Кейт утверждала, что однажды видела Тварь, которая преследовала ребенка в старых доках. По ее словам, у бестии были огромные зеленые глаза, которые светились в темноте, и три рта — один там, где ему и положено быть, и два — на щеках. Клыки Твари были длиной в несколько дюймов, а изо рта исходило смрадное дыхание. Но Кейт уже пристрастилась к «ведьминому корню» и большую часть времени сама себя не помнила, отдаваясь всем без разбору. Она недолго протянет. Бауман говорил, что, по слухам, Тварь — это гном, который поклялся укоротить больших людей до своего роста. Стража, как всегда, ничего не знала. Зато во всех тавернах и пивных висели объявления. Марги не раз слышала, как подвыпившие посетители старательно читали их вслух. Власти обещали солидное вознаграждение за любую информацию, которая поможет изловить убийцу. Следовательно, они отчаялись справиться сами.

Впрочем, старую куртизанку это не интересовало. С ее точки зрения, все мужчины, в большей или меньшей степени, были животными — дикими зверями с клыками и когтями. Женщины глубоко ошибались, считая их чем-то иным. И потом, у Марги тоже был коготь — добротный острый нож.

Сейчас она нуждалась в ночлеге больше, чем в «ведьмином корне». Маргарет провела слишком много ночей, свернувшись калачиком на ворохе старых мешков у портовых складов. Ночевать там было опасно. Ей не давали спать крысы, а если крыс не было, приходили охранники и прогоняли ее палками. Она предлагала им себя, умоляя взамен оставить ее в покое. Несколько месяцев назад один из них — Рупрехт, мерзкий боров, работающий на торговую компанию «Рейк и Талабек», — поймал ее на слове. Он был слишком толст и мало что мог. Кончив, он надавал ей пинков и все равно выгнал на улицу. Кажется, Рупрехт сломал Марге ребро. Хотя из-за боли, терзающей все ее тело, она не могла утверждать этого наверняка. Как-нибудь ночью она возьмет нож, проберется на склад компании и выяснит, сколько слоев жира на животе у пузана. Следовало бы сделать это поскорее, прежде чем солдаты поймают Тварь.

Тогда Марги сможет свалить вину на таинственное чудовище.

Бывшая куртизанка прислонилась к стене, чувствуя, что у нее подкашиваются ноги. Тяжкие времена наступили для Марги Руттманн.

И в лучшие годы проституция была не самым выгодным ремеслом, ибо век шлюхи недолог. Теперь Марги это понимала, но тогда она была глупой девчонкой, накрашенной и жеманной. Как и многие другие, она мечтала, что подцепит младшего сына какого-нибудь придворного и станет его обожаемой любовницей. Марлен и Кейт тоже на это надеются, но скоро они осознают свою ошибку. Женщина улыбнулась, представив, как вечно хихикающие девицы утратят свою красоту и нынешние поклонники отвернутся от них. Краснощекая и пышногрудая Марлен растолстеет и будет ежегодно рожать ублюдков на подстилке для скота, а гибкая Кейт, танцующая как змея, иссохнет и превратится в тощее пугало. Она будет все глубже погружаться в свои грезы, пока, наконец, не свалится с моста в реку или не попадет под карету, запряженную четверкой лошадей. Марги знала, как стареют люди: она много раз наблюдала за этим со стороны. Ее саму время лишь ожесточило. Ее нежная кожа задубела, сердце стало грубым, затвердев, как косточка персика.

В бессчетный раз она прокляла Рикки. Если бы он не исполосовал ей лицо, она могла бы заработать себе на жизнь прежним ремеслом. Несколько месяцев спустя после того случая Марги прокралась к спящему любовнику и зарезала Рикки его собственным ножом. Она нанесла мужчине несколько ран и оставила его истекать кровью. Это воспоминание вызвало улыбку на губах женщины. Старая шлюха нуждалась в утешении. Разумеется, ее допросили, однако у Рикки хватало врагов, и стражники не хотели тратить время, вычисляя наиболее вероятного кандидата в убийцы. Шла война между портовыми бандами. «Крюки» и «рыбники» охотились друг за другом вдоль всей реки. Некоторое время Рикки водил дружбу с «крюками», поэтому его посчитали очередной жертвой бандитских разборок. Официально война так и не закончилась, просто она всем надоела, и обе стороны потеряли к ней интерес. Недавно Марги видела Вилли Пика, нынешнего главу «крюков» с повязкой «Комитета бдительности» на рукаве. Он шагал рядом с солдатом из городской стражи. Пока Тварь не схватят, будут возникать самые необычные союзы. Большинство «рыбников» присоединились к известному возмутителю спокойствия Ефимовичу и теперь горланили у стен дворца или били витрины магазинов.

Пряча руку под шалью, женщина сжала рукоятку ножа, некогда принадлежавшего ее любовнику. Этим самым ножом Рикки выколол ей глаз. Единственное имущество Марги, которое она никогда не отдавала в заклад. В конце концов, именно так она теперь добывала пропитание. Быть может, ее тело и лицо сморщились, как увядшее яблоко, но клинок не затупился. Сегодня ночью она соберет урожай. Если повезет, ей хватит на ночлег и несколько порций «ведьминого корня», чтобы заснуть и видеть сладкие сны.

Она поковыляла дальше по улице Ста Трактиров, высматривая жертву. Около «Печального рыцаря» двое подвыпивших матросов мутузили друг друга, а местные пьянчуги толпились вокруг, криками подбадривая дерущихся. Кейт стояла в первых рядах зевак. Ее волосы были распущены, влажные глаза лихорадочно блестели. Она ждала, когда определится победитель, чтобы освободить его кошелек от денег, заработанных в последнем плавании. Зрители азартно делали ставки, но винные пары еще не лишили морячков способности соображать. В любом случае Марги они не подходили. Слишком людно.

Марги перешла на другую сторону улицы, огибая трактир «Полумесяц». Она знала, что за публика посещает это заведение, и не хотела иметь дела с ними. Женщина не постеснялась бы обобрать мертвое тело, но ее пугала нежить, которая ходит по земле.

«Черная летучая мышь» и «Борода Ульрика» уже закрылись. В канаве за «Пляшущим гномом» лежал мужчина средних лет, на котором не осталось ничего, кроме нижнего белья. Его уже тщательно обработали: рядом с пьяницей валялся вывернутый наизнанку кошелек, а окровавленные костяшки свидетельствовали о том, что грабители срывали кольца с его пальцев.

Два стражника прошли мимо, не обращая внимания на обворованного выпивоху. Они вытаскивали дубинки, готовясь разнять драку около «Печального рыцаря». Марги отступила в узкий проулок между «Пивоварней Бруно» и «Матиасом II», укрывшись в тени. Над дверью пивной все еще горел факел, поэтому женщина придвинулась к стене, стараясь не попасть в круг света. Она проходила подозреваемой по нескольким делам, и стража часто задерживала ее для допроса. Много лет назад ей пришлось обслужить всех солдат с участка на Люйтпольдштрассе, чтобы они оказали покровительство Рикки. И стражники ничем не отличались от «крюков» или «рыбников», разве что на плащах у них красовался герб благородного Дома Вильгельма Второго, а не примитивные знаки городских банд. С тех пор как объявилась Тварь, патрули стали чаще ходить по улицам. Солдаты хватали всех, кто попадался им на пути, дабы опровергнуть упреки в бездействии.

Стражники с ругательствами двинулись на драчунов. Послышались возмущенные крики зевак, которые не успели увернуться от тяжелых дубинок. Марги понадеялась, что солдаты выбьют Кейт пару зубов. Или уведут ее в участок, чтобы устроить вечеринку в задней комнате. Пусть эта тощая стерва получит хороший урок!

Маргарет не знала, почему стража не может поймать Тварь и оставить в покое остальных обитателей портовых районов. Возможно, потому, что в доки направляли только пропойц и бездарей, потерпевших неудачу во всех остальных местах. Купцы сами нанимали людей для охраны складов, а любой уважающий себя капитан корабля выставлял караул часовых, пришвартовавшись в Альтдорфе.

Среди горожан давно ходила шутка, что воров не заключают в крепость Мундсен, а направляют в портовую стражу. Задняя комната в участке Люйтпольдштрассе — Марги провела там немало времени — представляла собой настоящую сокровищницу, где украденные ценности хранились до дележки, проходившей раз в неделю. Время от времени слишком жадных стражников вешали, закованных в цепи, на пристани Форк, но большинство преступлений сходило им с рук. Владельцы судоходных компаний пришли к выводу, что лучше терпеть мелкое воровство, чем поднимать шум, а потом подсчитывать убытки после пожаров, таинственным образом вспыхивающих на кораблях и складах борцов за закон и порядок.

Стражники снова прошли мимо Марги, поскрипывая кожаными доспехами. Зеваки, толпившиеся у «Печального рыцаря», расходились, жалуясь, что им не дали досмотреть представление. Каждый из стражников тянул за собой на цепи провинившегося матроса. У драчунов были скованы большие пальцы рук. Один из арестованных внезапно затянул песню: «Возвращайся в Бильбали, эсталийский моряк». Пел он не слишком благозвучно — сказывались выпивка и отсутствие нескольких зубов.

— Заткнись! — рявкнул один из стражников, подкрепив свои слова смачным ударом дубинки.

Матрос упал, и стражник пнул его. Марги присела на корточки у стены и обхватила костлявые коленки, молясь, чтобы ее не заметили. Рядом прошмыгнул маленький зверек, задев пушистым бочком ее руку, и тут же исчез. Солдаты били ногами незадачливого менестреля.

— Хватит с этого певуна,— сказал стражник и, склонившись над упавшим, снял ручные кандалы со своего подопечного. Затем он выпрямился и намотал цепь на руку. — Теперь давай потолкуем с его приятелем.

Второй служака рассмеялся и освободил своего подопечного. К тому времени морячок немного протрезвел и запротестовал, требуя, чтобы его доставили в участок и заперли в камеру. Он выразил сожаление, что нарушил общественный порядок, и нерешительно добавил:

— Почему вы не ищете Тварь? Вместо того чтобы...

Первый стражник ударил болтуна в живот кулаком в кольчужной перчатке, так что тот согнулся пополам. Затем блюститель порядка нанес несколько точных ударов своей жертве и шагнул в сторону, уступая место товарищу. Второй солдат несколько раз хлестнул матроса по лицу, используя цепь как хлыст. Арестант попытался удрать в переулок. Марги откинулась назад, желая слиться со стеной. Стражник взмахнул цепью, и она обвилась вокруг лодыжки беглеца. Моряк ничком упал на мостовую. Его голова ударилась о камни, и он, вероятно, потерял сознание. Стражники пнули его пару раз, плюнули и ушли, посмеиваясь. Такое поведение было типичным для служителей закона с Люйтпольдштрассе. В холодном переулке откуда-то тянуло сыростью. Старая куртизанка поежилась. Оглядевшись, она заметила пролом в стене, из которого вытекал ручей. От воды исходил гнилостный запах.

Кажется, Марги была не одна. Женщина не смогла определить, кто это или что это такое, однако ей померещилась фигура в длинном плаще. Высокий человек. Скорее всего, мужчина. Опираясь на стену, он что-то мыл в ручье. Наконец-то ее поиски увенчались успехом. Оставалось надеяться, что стражники ничего не услышат.

Марги улыбнулась, сложив губы бантиком. Она специально разучила эту гримасу, чтобы скрыть плохие зубы. Спрятав руку под шалью, женщина вытащила клинок из ножен.

— Здравствуй, любовь моя, — проговорила она, подражая слащавым и чувственным интонациям Марлен. — Тебе одиноко в этот вечер?

Человек обернулся, но его лица не было видно.

— Иди ко мне, иди к малышке Марги, и она позаботится о тебе...

Женщина расстегнула блузку и вышла на свет, надеясь, что ее кожа выглядит не слишком дряблой. Все отшатывались от Марги, разглядев ее поближе. Но к тому времени будет уже поздно. Ее добыча окажется в пределах досягаемости.

— Иди ко мне, любимый, — ворковала старая шлюха, пряча за спиной обнаженный кинжал. Она поманила мужчину левой рукой. — Это будет ночь, которую ты никогда не забудешь.

Фигура пошевелилась. Марги различила шорох плотной материи. Одежда хорошая. Ей на крючок попался богатый клиент. У нее разыгралось воображение или она действительно уловила звон золотых монет в его кошельке? Эти деньги позволят ей протянуть целый месяц. Женщина ощутила во рту вкус «ведьминого корня», почувствовала, как сладкие сны наполняют ее сознание.

Она склонила голову набок и облизнула губы. Стянув блузку с одного плеча, она провела пальцами по груди, намотала на палец прядь волос. Марги напоминала сейчас рыбака, подцепившего рыбу невиданных размеров.

Человек приблизился. Она уже могла видеть его бледное лицо.

Женщина взяла нож на изготовку. Может, она слишком стара для шлюхи, но не настолько одряхлела, чтобы не суметь ограбить пьяного.

Марги слышала тяжелое дыхание. Ей, несомненно, удалось заинтересовать клиента.

— Иди ко мне...

Темная фигура стояла совсем близко. Представив себе высокого мужчину, Марги примерилась, куда лучше нанести первый удар. Резким движением она попыталась воткнуть нож на уровне кадыка.

Невероятно сильные пальцы сомкнулись на ее запястье. Женщина почувствовала, как хрустят и ломаются ее кости. Клинок со звоном упал на мостовую. Марги открыла рот, намереваясь закричать, и набрала полную грудь холодного ночного воздуха. Но тут вторая рука заткнула ей рот. Старая куртизанка увидела горящие глаза и поняла, что ее жизнь закончилась.

Утащив свою жертву в темный переулок, Тварь рассекла ее тело...

## Часть 1. Убийство

1

Барон Йоганн фон Мекленберг, выборщик Зюденланда, был верным слугой Императора Карла-Франца, достойного потомка Вильгельма Второго. Он ни в чем не мог отказать своему повелителю, даже в уроке стрельбы для сына Карла-Франца, Люйтпольда.

— Выше, Люйтпольд, — сказал Йоганн подростку.— Стрела и мишень должны быть на одной линии.

Соломенные мишени стояли во дворе, рядом с дворцовой конюшней, откуда предусмотрительно удалили всех людей и лошадей, поскольку стрелы будущего Императора иногда летели в непредсказуемом направлении. Принц предпочел бы упражняться в бальном зале — единственном помещении во дворце, которое было достаточно просторным для подобных тренировок, — но поскольку бесценные картины, гобелены и старинные безделушки, находившиеся там, могли пострадать при стрельбе, Император был вынужден отказать сыну в его просьбе.

— Готово! — воскликнул Люйтпольд, спуская арбалетную тетиву.

Струна загудела. Стрела задела край мишени и с глухим стуком вонзилась в деревянную дверь конюшни. Неподалеку заржала лошадь.

Йоганн не смеялся, помня, с каким трудом давалась ему стрельба, когда он был мальчишкой. Его неловкость послужила причиной многих бед, более серьезных, чем испуганная лошадь.

Люйтпольд пожал плечами и положил новую стрелу на деревянное ложе.

— У меня руки трясутся, дядя Йоганн.

Это была правда. Вот уже три года минуло с тех пор, как предатель Освальд фон Кенигсвальд ранил наследника во время первого и единственного представления пьесы «Дракенфелс» Детлефа Зирка. Все зрители вышли из театра в крепости Дракенфелс потрясенными. А некоторых из них вынесли, укрытыми простыней.

Возможно, Йоганн был исключением. Сколько он себя помнил, кошмары составляли неотъемлемую часть его жизни. Даже до событий в Дракенфелсе ему приходилось бороться с порождениями мрака. Большинство людей предпочитали не замечать того, что выходило за пределы их мировосприятия. Йоганн знал, что слепцы, ставшие таковыми по доброй воле, позволяли тьме сомкнуться вокруг них. Возможно, его странствия завершились, но это не, означало, что угроза миновала. Черная магия, варп-камня по-прежнему уродовала сердца, души и тела живых существ, принадлежащих к разным народам.

Люйтпольд снова выстрелил. На этот раз он не промазал, но его стрела наискось воткнулась во внешний круг мишени.

Сверху раздались хлопки, и Йоганн поднял взгляд. На балконе стоял Император Карл-Франц. Он аплодировал сыну, отчего просторные рукава его одеяния колыхались. Люйтпольд покраснел и покачал головой.

— Бесполезно, отец! — воскликнул он. — Бесполезно.

Император улыбнулся. Рядом с Карлом-Францем стоял худощавый человек с золотистыми кудрями, чуть тронутыми сединой. Капюшон его монашеского облачения был откинут, а руки спрятаны в рукава. Микаэль Хассельштейн, исповедник Императора и ликтор культа Сигмара. Его считали наиболее вероятным претендентом на пост великого теогониста, когда старый Йорри, наконец, перейдет в иной мир. Йоганн почитал Сигмара, по мере возможности посещая его храм, но он всегда недолюбливал людей вроде Хассельштейна. Наверное, потому, что служителям бога не пристало изображать придворных. Хассельштейн стоял подле Императора с непроницаемым выражением лица, ожидая, когда к нему обратятся. Казалось, ни один человек не может вечно оставаться столь хладнокровным и невозмутимым, как Микаэль Хассельштейн. Ни один нормальный человек. Поэтому второй спутник Императора произвел на Йоганна не столь сильное впечатление. Помимо Хассельштейна, Карла-Франца сопровождал глава Императорского казначейства Морнан Тибальт, человек со смуглым, испещренным оспинами лицом. Канцлер настойчиво пытался пополнить дворцовую сокровищницу, введя годовой налог размером в две золотые кроны на всех здоровых граждан Империи. Смутьяны называли план Тибальта «налогом с большого пальца», а игроки делали ставки, какая часть граждан скорее отрежет себе большие пальцы, чем расстанется с деньгами.

— Йоганн, покажи мне еще раз, — попросил Люйтпольд.

Сознавая, что на него смотрят, Йоганн неохотно взял арбалет. Это был лучший самострел, который можно было купить в Империи за деньги. Его рукоятку украшало золото. Прицел арбалета был выверен настолько точно, что лишь в дрожащих руках Люйтпольда он мог дать промах.

Казалось, Йоганн спустил тетиву, даже не взглянув на мишень. На соломенный щит были нанесены концентрические красные и синие круги. Вместо черной точки в центре мишени находилось маленькое красное сердце. Стрела Йоганна угодила в яблочко. Капли красной краски брызнули на солому.

В памяти Йоганна всплыли предсмертные крики всех тех, кого ему пришлось убить за десять лет странствий. Десять лет он шел по следу могучего воина Сикатриса и его чудовищного воинства, называвшего себя Рыцарями Хаоса. Среди них был и Вольф, родной брат Йоганна. Когда барон отправился в путь, сопровождаемый преданным слугой их семьи Вукотичем, он стрелял так же плохо, как Люйтпольд. Но он научился. Стреляя по соломенным мишеням, можно сделать себе поблажку, удовлетвориться малым и предпринять вторую попытку. Но, сражаясь со звероподобными созданиями, нужно бить в цель с первого раза, иначе умрешь прежде, чем снова натянешь тетиву арбалета. Возможно, Йоганну не хватало грациозности, присущей бойцам, обучавшимся воинскому искусству при дворе, однако он выжил. Выжил, хотя многие его товарищи, которые ушли с ним в этот поход, погибли. Одним из них был Вукотич.

Люйтпольд присвистнул и сказал:

— Отличный выстрел!

Император молча кивнул Йоганну и вместе с Тибальтом и Хассельштейном ушел с балкона, скрывшись в одном из бесчисленных кабинетов дворца. Йоганн знал, что у Карла-Франца было много забот в эти дни. Впрочем, всем сейчас приходилось нелегко.

Йоганн поднял арбалет на уровень глаз, проверяя прицел. Деревянное ложе касалось его щеки. В лесах Зюденланда он учился стрелять из большого лука. Барон помнил напряжение жесткой тетивы рядом с лицом, дрожь наконечника на большом пальце. Когда он стрелял по мишеням, его называли Меткий Глаз. Но стоило перед ним оказаться животному, его пальцы сводило судорогой и, в конце концов, он промахивался. Удивительное дело, но в те годы в его мозгу существовал непреодолимый барьер: Йоганн не мог убивать. Иногда ему хотелось, чтобы так все и оставалось.

Один неверный выстрел стоил ему десяти лет жизни. В шестнадцать лет Йоганн пожалел оленя и выпустил стрелу наобум, попав в плечо младшему брату. Раненого Вольфа отослали домой, а Йоганн и Вукотич остались в лесу до окончания охоты. В это время Сикатрис и Рыцари Хаоса напали на владения фон Мекленбергов. Они разграбили замок и похитили Вольфа. Йоганн с Вукотичем преследовали Сикатриса до границы Известного Мира, узнавая все больше о тайнах и ужасах, скрытых от большинства людей. На мерзлых просторах, где ночные твари ведут неустанную битву, Йоганн, в конце концов, нашел своего брата. Но Вольф к тому времени и сам превратился в чудовище, отравленный ненавистью, сочащейся из старой раны. Только благодаря самопожертвованию Вукотича свершилось чудо, за которое Йоганн каждый день возносил хвалу богам. Вольф снова стал собой, маленьким мальчиком, получившим второй шанс. Сила невинной крови спасла его, положив конец странствиям Йоганна.

Барон передал арбалет Люйтпольду.

— Еще раз, — сказал он. — Постарайся расслабить плечи и держать руки неподвижно.

Мальчик усмехнулся, положил новую стрелу в желоб и с усилием натянул тетиву.

— Осторожно, — предупредил Йоганн. — Иначе ты прострелишь себе ногу.

Наследник поднял арбалет и выстрелил. Стрела пролетела мимо цели и сломалась, ударившись о каменную плиту. Люйтпольд только пожал плечами. Позади скрипнула открывающаяся дверь. Йоганн оглянулся.

— Довольно, — объявил он. — Пришло время для урока фехтования.

Люйтпольд осторожно прислонил арбалет к креслу и повернулся, чтобы приветствовать вновь пришедшего.

— Виконт Леос, — промолвил принц. — Добро пожаловать.

Виконт Леос фон Либевиц отдал честь, щелкнув каблуками начищенных сапог. Известных бойцов всегда украшали шрамы. Йоганн, более привычный к ночным схваткам, чем к благородным поединкам, был покрыт ими снизу доверху. Но у Леоса, который много раз участвовал в дуэлях, лицо оставалось чистым и нежным, как у девушки. Йоганн знал, что это примета непревзойденного мастера клинка. Зеленый плащ Леоса, наброшенный на одно плечо, не скрывал меча в ножнах, висящего у виконта на боку. У молодого дворянина были светло-голубые глаза и короткие золотистые локоны, из-за которых сходили с ума многие придворные дамы, однако, по слухам, юноша никому не отвечал взаимностью. Клотильда, внучка графа-выборщика Аверхейма, открыто пыталась привлечь его внимание с того времени, как началось ее превращение из прыщавой избалованной девчонки в привлекательную избалованную барышню. Однако виконт жестоко разбил ей сердце. Впрочем, с точки зрения Йоганна, любовных приключений сестры виконта, известной красавицы графини Эммануэль фон Либевиц, с избытком хватило бы на всю семейку.

Леос приветливо улыбнулся.

— Ваше высочество, — проговорил он, наклонив голову. — Барон фон Мекленберг. Как успехи вашего ученика?

Йоганн промолчал.

— Ужасно, — признался Люйтпольд. — Такое чувство, что у меня на руках растут лишние большие пальцы. Боюсь, мне придется платить дополнительный налог.

— Острый ум послужит вам лучше, чем острый меч, ваше высочество, — заметил Леос.

— Вам легко говорить, ведь вы лучший клинок Империи, — возразил Люйтпольд.

Леос нахмурился:

— Мой наставник, Валанкорт из Академии Нулна, фехтует лучше меня. Равно как и Конрад, о котором слагают песни, а также дюжина других. Возможно, включая барона.

Йоганн пожал плечами. Определенно, в его планы не входил показательный поединок с безжалостным Леосом.

— Я стар, виконт, и не гожусь для поединков.

— Чушь. — Одним отточенным, плавным движением Леос выхватил меч из ножен. Изящный клинок заплясал в воздухе. — Не согласитесь ли вы обменяться со мной несколькими ударами?

Кончик меча со свистом рассек воздух рядом с ухом Йоганна. Люйтпольд восторженно захлопал в ладоши, предвкушая интересное зрелище.

— Извините, — возразил Йоганн. — Не сегодня. Будущему Императору не терпится приступить к занятиям под вашим руководством.

Виконт шевельнулся, и барон едва успел заметить, как клинок скользнул в ножны.

— Жаль.

Слуга убирал соломенные мишени и прочие принадлежности для стрельбы. Во двор вкатили тележку, на которой сверху лежали отличные мечи, а под ними — маски и учебные доспехи.

Люйтпольд поспешно облачился для урока фехтования. Он надел стеганый нагрудник, впопыхах застегнув не ту пряжку. Слуге пришлось вмешаться и помочь юному принцу переодеться. Йоганн вспомнил Вольфа. Вольфа, которого он знал в детстве, а не странного мальчика-старика, вернувшегося из холодной пустыни. Брат был на три года моложе Йоганна. Ему исполнилось двадцать девять, однако десять лет, потерянные на службе у Сикатриса, выпали из его жизни, и теперь он выглядел от силы лет на двадцать. Его тело и душа очистились от ужасов, пережитых за годы, проведенные с Рыцарями Хаоса, но призраки прошлого продолжали мучить его. Йоганн по-прежнему тревожился за Вольфа.

Скорчив свирепую гримасу, Люйтпольд опустил маску на лицо и взмахнул клинком.

— Берегись, негодный учитель алгебры! — вскричал он, делая выпад и описывая мечом дугу. — Вот тебе за твои назойливые задачки! Вот тебе за твои пыльные счеты!

Леос почтительно рассмеялся и быстро надел защитный нагрудник, намеренно отложив в сторону маску. Люйтпольд прыгнул, нанося смертельный удар воображаемому противнику, и завопил:

— Лежи, истекай кровью!

Йоганн невольно сравнил живого, неиспорченного принца с замкнутым и задумчивым Вольфом.

Барон переехал в Альтдорф не только ради того, чтобы исполнять свои обязанности при дворе, но и чтобы постоянно находиться рядом с Вольфом. Его брат учился в университете, наверстывая упущенное, но у Йоганна вызывали беспокойство отчеты, которые он получал от преподавателей юноши. Иногда студент отсутствовал несколько недель подряд. Он часто выходил из себя, ввязываясь в бессмысленные драки, но в последний момент шел на попятный и потому нередко бывал бит противниками, с которыми легко мог справиться. Видя синяки на безучастном лице брата, Йоганн вспоминал другую картину, которая предстала перед ними на поле боя. Великан с горящими глазами, клыкастой пастью и всклокоченной гривой. Как глубоко это существо проникло в душу Вольфа? И действительно ли невинная кровь смыла с него это проклятие? Который из них — после всего, через что прошел Дом фон Мекленбергов, — был настоящим Вольфом?

Леос начал занятие с Люйтпольдом. Йоганн видел, что виконт намеренно двигается медленно, словно на нем надеты тяжелые башмаки и перчатки. Но, несмотря ни на что, он оставался изысканной машиной для убийства. Искусный фехтовальщик наносил удар за ударом по стеганым доспехам будущего Императора, одновременно парируя все контратаки своего противника. Если бы они сражались по-настоящему, виконт изрубил бы наследного принца на мелкие кусочки, подобно бретонскому повару, готовящему холодные мясные закуски.

Ходили разные слухи о любовных связях графини Эммануэль и ее странных предпочтениях в будуаре, но эти истории старались рассказывать так, чтобы виконт Леос их не слышал. На кладбищах Империи нашли упокоение немало дворян, которые думали, что владеют мечом лучше, чем Леос фон Либевиц. Графиня несла ответственность за многие из этих смертей.

С Люйтпольда сошло семь потов за время тренировки с виконтом, но наследник держался молодцом. Фехтование давалось ему лучше стрельбы из арбалета, к тому же мальчик был довольно вынослив. Он обладал выносливостью бегуна, а не борца, но именно это требовалось фехтовальщику. Изучив приемы, Люйтпольд стал бы умелым воином. Разумеется, пока Карл-Франц был жив и носил императорскую корону, он не позволил бы своему сыну принимать участие в опасном сражении. Тем не менее, Люйтпольд получал удовольствие от занятий и даже немного паясничал, стремясь показать себя перед Йоганном. Однако Леос относился к уроку очень серьезно. На толстой куртке принца появилось не меньше сотни порезов, сквозь которые сочилась жидкость, заполнявшая пространство между подкладкой и верхним слоем.

Наблюдая за Леосом, Йоганн размышлял. Во время своих странствий он бессчетное количество раз дрался насмерть, выбрался живым из многих переделок. Его врагами были мутанты, которых варп-камень изменил до такой степени, что они больше напоминали демонов, чем людей. Многие из них пали от его руки. Его меч обагряла кровь всех народов, населявших Известный Мир. Битвы, в которых участвовал Йоганн, не имели ничего общего с куртуазными поединками, проходящими строго по этикету в присутствии секундантов и распорядителей.

Барон фон Мекленберг не сомневался, что одержит верх над Леосом, если когда-нибудь им доведется сразиться всерьез. Однако он не стремился доказать свое превосходство. Ничуть не стремился.

Внезапно Йоганн заметил, что к звону клинков примешивается посторонний звук — какой-то шум, доносящийся из-за стен дворца. Люйтпольд и виконт не обратили на это внимания, продолжая учебный поединок. Леос отчитывал наследного принца за ошибки и хвалил за удачные действия.

Снаружи кричали люди. У Йоганна был острый слух, ведь от этого зависела его жизнь в лесу и пустынных землях.

Шесть алебардщиков торопливо пересекли двор, на ходу застегивая нагрудники и шлемы. Люйтпольд остановился, и Леос, нахмурившись, упер руки в бока.

— Что случилось? — спросил Йоганн.

— Главные ворота, — пропыхтел молодой солдат. — Там собралась толпа, чтобы послушать Ефимовича.

— Молот Сигмара! — сплюнул Леос. — Проклятый бунтовщик!

Алебардщики выбежали в арку, направляясь к дворцовым воротам. Люйтпольд двинулся вслед за ними.

— Ваше высочество, — резко сказал Йоганн, — вы должны остаться здесь.

Пришел черед Люйтпольда хмурить лоб. В его глазах промелькнула гневная искорка, но тут же угасла.

— Дядя Йоганн, — жалобно протянул мальчик, — я...

— Нет, Люйтпольд. Твой отец закует меня в кандалы и повесит на корм воронам.

Между тем Леос снял стеганую куртку. Йоганн почувствовал, что страсти накалились до предела.

— Виконт, — повернулся он к фехтовальщику, — будет лучше, если вы останетесь здесь, чтобы защищать наследника престола. На всякий случай...

Леос недовольно сдвинул брови, но, встретившись взглядом с Йоганном, поднес рукоять меча к лицу и кивнул. К счастью, виконт не принадлежал к той породе аристократов, которые, подобно Люйтпольду, ставят приказы под сомнение. Похоже, в семье фон Либевицев воспитанием детей занималась умная и строгая нянька.

Йоганн пошел за алебардщиками. Пока он шагал через дворы и переходы, число людей, спешивших в том же направлении, росло. Шум за воротами усиливался. С каждой минутой все новые голоса вливались в общий хор. Барон услышал лязг и грохот, догадавшись, что это опускаются решетки, перегораживающие вход во дворец. Можно было подумать, что орды Хаоса ворвались в город, и имперская гвардия заняла последний рубеж обороны. Хотя, конечно, дело было совсем в другом.

У ворот собралось столько солдат, что Йоганн ничего не мог разглядеть за их спинами. Судя по звукам, за решеткой бушевала толпа разгневанных горожан. Повод для народного возмущения находился всегда, будь то вторжение армии Хаоса, или налог «с большого пальца», или выступление религиозных фанатиков, или разъяренная орава, требующая выдать преступника, чтобы учинить над ним быструю расправу. Альтдорфский сброд славился на всю Империю своим буйством и непокорностью.

Барон услышал, как один из алебардщиков упомянул Тварь, и понял, что события приняли наихудший оборот. Ком сухой земли, смешанной с навозом, пролетел сквозь решетку и разбился о свод арки, осыпавшись на головы императорских гвардейцев. Солдаты сердито потрясали алебардами.

Йоганн заметил, что рядом с ним стоит рослый жрец Сигмара. На голове у служителя культа был капюшон, но барон без труда узнал в нем Хассельштейна.

— В чем дело?

Хассельштейн обернулся, но ответил не сразу. Йоганну показалось, что клирик раздумывает, является ли выборщик Зюденланда достаточно важной персоной, чтобы распинаться перед ним. Наконец жрец процедил:

— Это все Евгений Ефимович. Он подстрекает чернь к бунту, разжигая ее негодование рассказом об убийствах, совершенных Тварью.

До Йоганна доходили слухи о кровавых преступлениях. Каждое сообщение о шлюхе, растерзанной неподалеку от доков, наполняло душу барона тайным страхом. Убийства совершались с невероятной жестокостью, поэтому многие считали, что человек на такое не способен. Говорили, что Тварь — это демон или человекоподобное чудовище. Или волк.

— Но Ефимович — мятежник, не так ли? — заметил Йоганн. — Как я понимаю, обычно он разглагольствует о привилегиях аристократии и страданиях простого люда. Типичный демагог.

— То-то и оно, — отозвался Хассельштейн. — Смутьян утверждает, что Тварь — это аристократ.

Призрачный клинок вонзился Йоганну под ребра, и сердце барона судорожно сжалось. После долгой паузы оно снова забилось, но тревожное предчувствие все равно осталось.

Как можно равнодушнее Йоганн спросил:

— Какие доказательства он приводит?

Хассельштейн презрительно усмехнулся:

— Доказательства, барон? Ефимович — бунтовщик, а не законовед. Ему не нужны доказательства.

— Но ведь что-то стоит за его обвинениями?

Хассельштейн в упор посмотрел на Йоганна, и в первый раз выборщик заметил, сколь холодный и жесткий взгляд у жреца. Этот человек напомнил ему Освальда фон Кёнигсвальда. В его глазах читалось то же неистовство и стремление к всеобъемлющей власти. Барон не хотел испытывать судьбу в поединке с Леосом фон Либевицем, но Микаэль Хассельштейн мог стать гораздо более опасным врагом, чем виконт.

Архиликтор спрятал руку в складках своего одеяния и достал тяжелый молот, символизирующий культ Сигмара. Очевидно, этот предмет предназначался для религиозных целей, однако в руках Хассельштейна он выглядел как оружие, которым сокрушают черепа неприятелей. Йоганну пришло на ум, что любезный и уравновешенный исповедник Императора нередко мечтает размозжить голову своим оппонентам. Именно такие хладнокровные, внешне невозмутимые типы порой берут топор и выходят на городскую площадь в базарный день, чтобы устроить бойню среди покупателей во имя безвестных богов.

— Пропустите меня! — потребовал священнослужитель.

Алебардщики расступились, образовав свободный проход до ворот. Еще один комок грязи ударился о стену, но Хассельштейн лишь стряхнул пыль. Йоганн остался стоять на месте.

Взобравшись на плечи своих последователей, Ефимович ораторствовал.

— Слишком долго титулованные мерзавцы из благородных семейств Империи попирали нас своими надушенными башмаками! — надрывался он. — Слишком часто лилась наша кровь в их бессмысленных междоусобицах! И теперь один из них бродит по ночам с кинжалом в руках и убивает наших женщин...

Хассельштейн спокойно разглядывал оратора, похлопывая молотом по ладони.

— Если бы зарезали герцогиню или другую благородную даму, не сомневайтесь, Тварь уже схватили бы, заковали в цепи и подвергли пыткам в Мундсене. Но поскольку убитые не могут похвастаться родословной, которая прослеживается до времен Сигмара, имперский суд не даст и пары пфеннигов за их жизнь...

Хассельштейн тихо беседовал с капитаном дворцовой стражи. Йоганн не разобрал ни слова из их разговора, поскольку Ефимович кричал слишком громко. Однако барон заметил, что к алебардщикам присоединились мушкетеры. Уж не собирается ли жрец приказать палить по толпе? Император никогда этого не позволит.

— Мы знаем, где укрылись чудовища! — вопил Ефимович, вцепившись в ограду. — Посмотрите, вот они перед вами, словно дикие звери в клетке...

Мятежник тряхнул железные прутья. Его длинные волосы развевались по ветру. Один из стрелков взял мушкет на изготовку, прицелился в смутьяна и, щелкнув большим пальцем по кремню, высек искру.

Йоганн понимал, что не может стоять и смотреть, как Хассельштейн спровоцирует народный бунт, который закончится гибелью множества людей.

Барон взглянул на Ефимовича. Йоганн немало слышал о нем и даже читал его памфлеты, а вот видел возмутителя спокойствия впервые. Этот человек был пламенным оратором в буквальном смысле слова. Его лицо сияло, словно внутри у него бушевал огонь. Красные глаза Ефимовича горели, как у вампира. Мятежник прибыл из Кислева, спасаясь от царских казаков, которые гнались за ним по пятам. Одни говорили, что его семью перебили по капризу дворянина, другие — что он был аристократом по рождению, но, запятнанный вампирской кровью царицы Каттарины, он обратился против своих собратьев.

— Я здесь! — кричал Ефимович. — Вы боитесь меня, фавориты и лизоблюды? Я пью кровь принцев, ломаю хребты баронам и сокрушаю кости графов!

Йоганну стало понятно, почему у Ефимовича столько последователей. Он властвовал над публикой, как великий актер. Если бы о нем написали пьесу, только Детлеф Зирк смог бы достоверно изобразить на сцене его бунтарскую натуру. Хотя, памятуя о настойчивых призывах Ефимовича к кровавому перевороту, эту роль, вероятно, следовало бы доверить покойному и никем не оплаканному Ласло Лёвенштейну.

— Так это и есть Ефимович? — раздался возглас за спиной Йоганна.

Барон обернулся. Увидев перед собой Люйтпольда, он почувствовал всплеск раздражения, но сдержался.

— Ваше высочество,— заговорил Йоганн. — Я полагал...

— Вы всегда зовете меня «ваше высочество», дядя Йоганн, когда хотите напомнить мне о долге.

Принца сопровождал Леос. Положив руку на рукоять меча, фехтовальщик поглядывал вокруг с непроницаемым выражением лица. Такой человек, как виконт, мог оказаться полезным в нынешней ситуации. Подобно Йоганну, он присягал на верность Дому Вильгельма Второго. Если Люйтпольду будет угрожать опасность, ему понадобится защитник.

Между тем Хассельштейн закончил переговоры с капитаном, и офицер быстро ушел. Вероятно, он помчался выполнять полученные распоряжения. Жрец спокойно взглянул на Ефимовича. Их разделяло небольшое расстояние, так что противники могли бы прикоснуться друг к другу, если бы захотели.

Йоганн почувствовал, как схлестнулись две воли в незримом поединке. В определенном смысле это было любопытное зрелище: огонь против ледяной стужи. Но по сути эти двое имели много общего.

— Где он?! — громко вопрошал Ефимович. — Где самый главный трус? Где Карл-Франц?

Люйтпольд рванулся вперед, намереваясь ответить, однако Йоганн удержал принца, положив руку ему на плечо.

— Мой отец — хороший человек,— тихо сказал мальчик. Йоганн кивнул.

— Заботит ли его, что в порту убивают женщин? Интересует ли его это?

Ефимович сделал вдох, готовясь разразиться новой тирадой, но ничего не сказал.

— Горожане, — заговорил Хассельштейн, воспользовавшись паузой. Его голос был на удивление сильным и звучным.— Прошу вас разойтись по домам. Власти делают все возможное для поимки Твари. Уверяю вас в этом.

Никто не двинулся с места. Ефимович улыбался. Пот тек по его раскрасневшемуся лицу, волосы развевались, как языки пламени. На его плащ было нашито множество знаков: молот Сигмара, серповидная эмблема запрещенной гильдии ремесленников, рыба, обозначающая принадлежность к речной банде, и красная звезда кислевского подполья. Множество символов, но цель одна.

— Как вы знаете, Императорский дворец надежно укреплен, — увещевал Хассельштейн. — Во время Войны за наследство войска лжеимператора Детера Четвертого подошли к его стенам. Вильгельм Второй отбил нападение, приказав лить расплавленный свинец по желобам, расположенным в глотках причудливых горгулий. Вы видите их над главными воротами. Обратите внимание, с каким мастерством вырезаны мелкие детали отделки. Естественно, это работа гномов. Фигуры изображают пять демонических принцев, которых молодой Вильгельм победил за годы своих странствий в пустыне.

Толпа разом отшатнулась. Во взгляде Ефимовича полыхали злоба и жгучая ненависть. Хассельштейн продолжал свою лекцию, словно рассказывал об архитектурных достопримечательностях важному иноземному гостю.

— Разумеется, — продолжал священнослужитель, — это была варварская расправа, достойная своего времени, и нынешний Император никогда не допустит, чтобы такие меры применялись к его верным подданным.

Собравшиеся облегченно вздохнули и двинулись вперед. Ефимович снова схватился за решетку и оскалился. Он зарычал, как животное, и, казалось, готов был грызть железные прутья, чтобы проложить себе путь.

— Однако мы без труда подсоединили трубы, встроенные в древние оборонительные сооружения, к дворцовой системе канализации...

Хассельштейн кивнул, и из пасти горгулий хлынули нечистоты.

Поток грязи окатил Ефимовича с головы до ног, и подстрекатель издал крик ярости. Его помощники разбежались, поэтому он повис, цепляясь за решетку. Толпа бросилась врассыпную, спасаясь от потоков грязной воды. Охваченные паникой, люди падали и топтали друг друга. Отвратительный запах проник за стены, и Йоганн прикрыл ладонью нос и рот.

Люйтпольд расхохотался, но барон не видел повода для бурного веселья.

Ефимович разжал пальцы и спрыгнул на землю. Кто-то ткнул его тупым концом алебарды. Йоганн подумал, что разумнее было бы использовать острие. Возмутитель спокойствия поскользнулся на комке нечистот и упал ничком. Едва ли публичное унижение заставит его изменить свои взгляды и полюбить дворян. Дети плакали. Люди, заляпанные вонючей массой, ковыляли прочь. Солдаты смеялись, свистели, отпускали язвительные шуточки.

— Ты любишь поливать дерьмом других! — крикнул один из них. — Теперь полили тебя.

Ефимович встал, держась за бок. Из носа у него текла кровь, лицо было покрыто коричневатой жижей, но глаза ярко горели. Смутьян держался с достоинством, которое в его нынешнем положении вызывало страх. Плюнув сквозь решетку, он развернулся и зашагал прочь от дворцовых стен. Остатки его последователей ушли вместе с ним, на ходу счищая с себя грязь.

— Итак, — сказал Хассельштейн, скривив губы в усмешке, — с этим покончено. Император велел мне передать, что сегодня вы получите дополнительную порцию эля в награду за храбрость, проявленную при защите дворца.

Алебардщики разразились радостными криками.

— С чего все началось? — спросил Люйтпольд одного из солдат.

— В доках опять убили какую-то шлюху, — ответил тот. — Тварь схватила ее и растерзала.

Люйтпольд задумчиво кивнул.

— Она уже пятая по счету, — продолжал солдат. — Говорят, это было ужасно. Тварь просто рвет их на кусочки. Словно это не человек, а животное. Например, волк.

Волк! Сердце Йоганна снова замерло, когда он вспомнил лицо юноши, некогда бывшего чудовищем.

— Дядя Йоганн,— повернулся к нему Люйтпольд.— Если люди встревожены этими убийствами, значит, наш долг поймать преступника и все исправить.

Зная, что все не так просто, Йоганн солгал мальчику:

— Да, ваше высочество.

2

Первые воспоминания Твари были болезненными, но захватывающими.

«Не трогай себя там! Это отвратительно!» Затем на нее обрушиваются удары. Тварь чувствует вкус крови во рту. Она смотрит в зеркало и видит лицо, покрытое синяками. Лицо, которое может стать любым и принадлежать кому угодно. Само по себе оно значения не имеет. Лицо исцарапанное и опухшее. Жалкое зрелище. Но это всего лишь мальчишеская оболочка. Впервые Тварь пробуждается и грозно рычит. У нее еще нет когтей, однако они обязательно вырастут.

Время идет. «Кис-кис, иди сюда, киска... Давай поиграем. Вот так, хороший котик... Мамочка любит тебя, да? Правильно, котеночек. Ну-ка помурлыкай для мамочки...»

В руках Твари появляется острый коготь. Проткнув мех и кожу, он вонзается в плоть.

Кот издает душераздирающий вопль.

«Давай, надевай брючки. Какой красивый и нарядный малыш. Твой отец будет гордиться тобой. Что у тебя в кармане? Осторожнее, ты порвешь одежду. Она дорого стоит. Это же бархат. Такую ткань носят вельможи при дворе Императора в Альтдорфе. Ну вот, ты порвал ее. Я же предупреждала тебя, мальчик!»

И снова удары. К этому времени Тварь привыкла, что ее бьют. Она не замечает побоев, несмотря на боль, которую испытывает мальчишеская оболочка. В конце концов, мальчик перестает плакать. Он боится боли и отступает, а Тварь лишь набирает силу.

Когда им исполняется по десять, Тварь совершает второе убийство с тех пор, как заколола котенка. Тварь умна. Она знает, что еще не вошла в полную силу. Поэтому она выбирает Старого Николаса, бывшего привратника. Старик ушел в отставку после того, как его на охоте покалечил кабан. У него кривые ноги, и большую часть времени он проводит в гамаке рядом со сторожкой. Он двигается медленно, а значит, не сумеет спастись от Твари. Мальчишеская оболочка истончается, и Тварь выпускает когти. Она снимает со стены обоюдоострый меч, который отец привез из последнего похода. Клинок тяжеловат для Твари, но если она сможет высоко замахнуться, тяжесть оружия увеличит силу удара, восполнив слабость мальчишеских рук. Все происходит, как задумано. Меч обрушивается на шею Николаса и перерубает ее вместе с веревками, из которых сплетен гамак, подобно тому, как нож режет сыр.

Голова привратника катится по земле, и Тварь пинает ее, словно мячик.

«Это ужасно, ужасно, ужасно! Моему маленькому мальчику не стоит смотреть на это. Не смотри! Ты слышишь меня?»

Тварь решает затаиться, притворяясь мальчиком. Они вместе растут, получают образование, достойное юноши из благородной семьи.

В свой двадцатый день рождения Тварь снова выходит на волю. Она подстерегает с топором пьяного гостя в саду. Дядю Сергиуса, который некогда качал мальчишескую оболочку на коленке. Он выглядит странно с рассеченным лицом. Рана напоминает Твари о запретных местах на женском теле. И тогда Тварь совершает первую и единственную ошибку. Опустившись на колени рядом с дядей Сергиусом, она заставляет свою мальчишескую оболочку погрузить пальцы в кровь и прикоснуться к ране.

«Молот Сигмара!»

Это кричит Наташа, девушка, которая приехала с дядей Сергиусом. Отец мальчишеской оболочки называет ее содержанкой своего брата. Тварь знает, что это означает. Они считают такие вещи омерзительными.

Наташа стоит, не говоря ни слова, и только ее рот округляется. Она взмахивает руками, становясь похожей на пугало. У нее забавный вид. Юноша улыбается ей, а Тварь достает коготь из ножен, висящих на поясе.

«Все в порядке, Таша. Не плачь».

Юноша встает на ноги и обнимает Наташу за талию. Девушка трясется, но не двигается с места. Тварь лижет ее лицо шершавым языком. Девушка не уклоняется.

«Ей это нравится» — понимает Тварь. Женщины отвратительны, когда ведут себя так. Совершенно отвратительны.

Тварь перехватывает твердый прямой коготь — восемь дюймов остро заточенной стали — и погружает его в живот девушки.

Та восторженно ахает, и на ее губах появляется кровь.

Тварь вытаскивает коготь из живота девушки и вонзает его в грудь своей жертве. Затем наносит еще один удар. И еще один.

Дядя Сергиус лежит, обратив рассеченное лицо к луне. Его любовница молчит.

Ничего лучше Тварь не испытывала. Отныне она будет охотиться только на женщин. Она будет убивать только женщин. Мальчишеская оболочка соглашается.

«Женщины, — наконец понимает она, — это моя естественная добыча».

Женщины. Мерзкие женщины.

3

Как всегда, при проверке груза недосчитались трех бочек. Приказчик Беннинг почесывал подбородок гусиным пером. Несколько капель чернил попало на бороду клерка, однако он не обратил на это внимания, с ленивым недоумением разглядывая грузовую баржу, принадлежащую торговому дому «Рейк и Талабек». Рупрехт, ночной сторож, демонстративно зевал, давая понять, что устал и хочет домой. Судя по его дыханию, можно было предположить, что жирный боров в одиночку опустошил три бочонка лангильского вина. Портовый пес, норовивший лизнуть Рупрехта в потную промежность, рисковал захмелеть, как жрец Ранальда в день Плута.

— Пересчитайте, — буркнул Харальд Кляйндест.

Беннинг, который явно побаивался смотрителя, послушно начал проверять груз по списку.

«Речная крыса», гордость компании «Рейк и Талабек», регулярно совершала рейсы из Мариенбурга в Альтдорф, доставляя вина из Бретонии, ткани с Альбиона и костяные безделушки из Норски. И за двадцать пять лет службы корабль ни разу не привез в Альтдорф весь товар, который погрузили на него в Мариенбурге. Вполне возможно, что до Альтдорфа груз добирался в целости и сохранности, но когда судно входило в порт назначения, часть перевозимых им ценностей таинственным образом исчезала до того, как ее успевали внести в реестр.

Сегодня Харальд намеревался изменить сложившуюся традицию.

— Пожалуйста, поторопитесь, — подал голос Варбл, представитель грузовладельца. — У меня неотложные дела в городе.

Варбл был хафлингом, но заметно отличался от своих слабых, по-детски непосредственных собратьев. Он сидел на скамеечке и, пожевывая самокрутку, спокойно ждал, когда Харальд отпустит его восвояси.

— Угомонись, Варбл, — отмахнулся Харальд. — Никто не покинет причал, пока не закончится проверка груза.

— Я сюда по делу пришел, а не шутки шутить, ловец воров, — огрызнулся хафлинг.

— Я тоже.

Сэм Варбл пожал плечами и принялся изучать свои остроносые ботинки.

Грузчики сидели вокруг, нетерпеливо переглядываясь. Крими, их молодой вожак, теребил веревку, к которой был привязан железный крюк, и бросал угрожающие взгляды на смотрителя, когда думал, что Харальд его не видит. Крими принадлежал к «рыбникам». Его куртку украшали нашивки с цветами банды, а на щеках было вытатуировано изображение рыбы — знаки старшинства, которые придавали молодому человеку уверенности в себе.

Харальд не питал иллюзий насчет парня. За свою жизнь он повидал немало людей, которые мнили себя грозными вояками, но в действительности оказывались безобидными, как котята.

«Крюки» постепенно теснили «рыбников», и последние пытались отвоевать свои позиции, поддерживая смутьяна Ефимовича.

Клерк продолжал пересчитывать товар, бубня себе под нос что-то неразборчивое.

Ночь была студеной, но день выдался теплый — вероятно, последний за эту осень. Однако из-за теплой погоды в доках смердело сильнее, чем обычно, тем более что неподалеку стояла баржа, груженная морской рыбой. Похоже, улов на ней копился лет десять, хотя Харальд не мог утверждать этого наверняка. Лед быстро таял под солнечными лучами, и грузчики спешили изо всех сил, чтобы закончить работу прежде, чем вонь станет невыносимой.

Уперев правую руку в бок, Харальд как бы невзначай погладил рукоятку метательного ножа. Время шло, а оружие по-прежнему удобно висело в ножнах у пояса.

— Я вижу, ты не преуспел на службе, ловец воров,— заметил Варбл.

Верхняя губа Харальда чуть заметно дернулась.

— Когда я в последний раз приезжал в Альтдорф, ты был капитаном стражи, а теперь проводишь ревизию товаров в порту.

Харальд внимательно посмотрел на Варбла, пытаясь припомнить его лицо.

— Мы раньше встречались, хафлинг?

Варбл пожал плечами:

— Сомневаюсь. Я веду замкнутый образ жизни. И уважаю закон.

— Все равно не хватает трех бочонков, — сообщил Беннинг.

Клерк бросил быстрый взгляд на Крими и лишь потом повернулся к Харальду. В этом состояла его вторая ошибка. Первая, естественно, заключалась в том, что он решился обворовать компанию «Рейк и Талабек».

Рупрехт мог бы выкрутиться, но он был слишком туп для этого. Стражник стоял, прислонившись к хлопковым тюкам, отмахиваясь мясистой рукой от назойливой мухи, которая кружила около его лица.

— Я же сказал тебе, Кляйндест, никакой загадки тут нет. Крепления ослабли, и бочки скатились за борт. Они пошли на корм рыбам.

Харальд невозмутимо посмотрел на толстяка. В животе у него стало пусто и противно, как всегда бывало в присутствии глупых, посредственных людей.

— Забавно, сколько вещей просто падает в воду, не правда ли?

Рупрехт вспотел сильнее, чем обычно. Наверное, его мутило от выпитого лангильского. Вино было довольно крепким, и тучным людям быстро становилось от него плохо.

— На корм рыбам, да? Это похоже на правду.

Крими перестал возиться с веревкой и вопросительно вскинул бровь. «Рыбники» получили свое название именно потому, что большая часть вещей, «скатившихся за борт», попадала к ним в руки.

— Если не считать этих бочек, списки совпали, — продолжил приказчик.

— Беннинг, — заметил Харальд, — если твои списки совпали, ты либо ужасный счетовод, либо очень умный вор. А я не верю, что ты плохо умеешь считать.

Приказчик подскочил от неожиданности, чуть не свалившись с пристани. Он обернулся и вытаращил глаза.

В наступившей тишине было слышно, как скрипит баржа, которая покачивалась на воде, наваливаясь бортом на сваи причала. Портовый пес тяжело дышал, предчувствуя, что вот-вот разразится гроза. Остальные тоже гадали, что будет дальше.

— Ты хоть понимаешь, какую глупость совершил? Эти остолопы не умеют ничего, кроме как воровать. Но ты образованный человек. Тебе не следовало подделывать счета.

Приказчик затравленно огляделся, но Крими и Рупрехт не желали встречаться с ним взглядом.

Варбл сделал вид, что происходящее его не интересует, и выплюнул окурок за борт.

— Три бочонка, Беннинг. Опять три бочонка. Когда ты ведешь подсчеты, товар разгружает господин «рыбник», а на страже стоит Рупрехт, в партии груза всегда не хватает трех бочонков вина. Вам следовало бы менять числа. Ты полагал, что руководство компании не поверит, если все счета сойдутся, поэтому вы договорились, что каждый раз будете заявлять о пропаже трех бочек.

Рупрехт трясся так, словно вот-вот взорвется. Крими помахивал своей веревкой. Члены его банды расположились поблизости — кто на барже, кто на причале — и, облокотившись на тюки, ждали.

Хафлинг глянул за борт.

— Я просмотрел все отчеты, и всякий раз потери составляли гораздо больше, чем три бочонка. Ты добросовестный служащий, поэтому должен точно знать, на сколько ты обманул компанию.

Беннинг был близок к тому, чтобы сломаться. Харальд заметил, что на глазах у клерка выступили слезы.

— Я был... Меня за-за-заставили...

— Заткнись ты, писака! — рявкнул Рупрехт, наклоняясь вперед.

Он шлепнул себя по щеке, норовя прихлопнуть муху. Его жирный подбородок заколыхался, но муха благополучно улетела.

Харальд повернулся к ночному сторожу. Ухватив нож за острие, он обратил рукоять в сторону Рупрехта. Это было превосходное оружие — восемнадцать дюймов заточенной, как бритва, стали. Некоторые мужчины отдавали предпочтение кинжалам с резной рукояткой и приказывали выгравировать имена богов на лезвии. Простой клинок Харальда был лишен украшений, зато сочетал в себе плавность изгибов и четкость линий. В конце концов, Харальд носил его не для того, чтобы покрасоваться.

— Это традиция доков, Кляйндест... Никто не смеет лишить старину Рупрехта его доли...

Харальд ничего не ответил. Его всегда тошнило, когда воры теряли самообладание. Со всеми ворами рано или поздно это случалось.

— Евгений Ефимович говорит, что все имущество нажито нечестным путем, — встрял Крими.

— Да, но воровство остается воровством.

Харальд поднял свой нож.

— Этот клинок изготовил кузнец Мэгнин, — сказал он. — Это самый тяжелый метательный нож в Известном Мире. У хорошего оружия баланс выверяется до тысячной доли унции. Чтобы попасть в цель, его хозяину необходимы умение правильно рассчитать время, необыкновенная сила запястья и меткость сокола.

Рупрехт попятился, пытаясь укрыться среди тюков. Муха села стражнику на ухо, но он лишь нечленораздельно мычал, пуская пузыри, а его рубашка потемнела от пота.

— Тебе лишь остается надеяться, мерзавец, что пять бутылок вина, которые я выпил вчера вечером, не повлияют на мою меткость этим утром...

Рупрехт втянул в себя воздух и закрыл глаза. Нож сорвался с руки Харальда и полетел, переворачиваясь, как будто двигался сквозь густую жижу.

Раздался глухой удар. Рупрехт вскрикнул. Муха перестала жужжать.

Толстяк приоткрыл глаза и обнаружил, что нож вонзился между его правым ухом и виском, уйдя по самую рукоять в обитый хлопком тюк. Сторожа даже не задело.

— Итак, я услышу признание или мне придется прибегнуть к грубости?

Рупрехт ничего не ответил. Он был занят тем, что горячо благодарил всех богов за свое спасение. Однако «рыбники» не вняли предупреждению, совершив обычную ошибку для людей их типа. Увидев безоружного человека, они решили, что легко справятся с ним.

Крими многозначительно посмотрел на своих приятелей и двинулся на Харальда. Он взмахнул веревкой с привязанным к ней тяжелым крюком, метя своему противнику в голову.

Харальд ловко перехватил веревку в воздухе, намотал ее на руку и рванул на себя, сбив Крими с ног.

Когда вожак «рыбников» оказался в пределах досягаемости, воин с силой заехал бандиту в пах коленом. Крими взвыл от боли и выронил крюк.

Харальд отпихнул недотепу и с деланным участием спросил:

— Больно, правда?

Корчившийся от боли «рыбник» больше не доставлял хлопот. Харальд поднял веревку. Подойдя к парню, он заломил ему руки за спину и связал запястья.

— Рупрехт, — скомандовал стражник, — принеси мне нож.

Ночной сторож, не раздумывая, вытащил нож работы Мэгнина из тюка и подал его Харальду. Харальд убрал оружие в ножны и обвел взглядом остальных грузчиков. Те, очевидно, решили не лезть на рожон.

— Чего вы ждете? — поинтересовался досмотрщик.— Несите товары на склад да не забудьте о тех ценностях, которые вы успели припрятать.

«Рыбники» зашевелились, подхватили ящики и бочки и потащили поклажу, словно марионетки, управляемые ловким кукловодом.

Варбл спрыгнул с баржи на причал и посмотрел на Крими, который все еще катался по настилу, поджав колени к груди.

Дернув за веревку, Харальд заставил бандита сесть, а затем застегнул на его шее тугой железный ошейник. Шипы на внутренней стороне железного обруча вонзились «рыбнику» в кожу, оцарапав ее до крови. Если бы Крими попытался бороться, он нанес бы себе более серьезные раны. Харальд в шутку потянул за ошейник, и пленник застонал.

— Скажи, — полюбопытствовал Варбл, — не за это ли тебя прозвали Грязным Харальдом?

4

— Пропустите меня. Я иду по поручению Императора.

Это было не совсем правдой, но зеленый плащ придворного сделал свое дело; встречные почтительно расступались, пока Йоганн продирался сквозь толпу на улице Ста Трактиров. Даже не считая праздных зевак и замызганных бродяг, в узком проулке между трактиром «Матиас II» и «Пивоварней Бруно» собралось больше народу, чем Йоганн мог себе представить.

— Капитан Дикон, — сказал один из солдат своему командиру. — Одного одеяла не хватит, чтобы укрыть тело.

— Молот Сигмара! — выругался капитан. Зрелище было такое, что у многих сводило желудок.

— Невероятно, — пробормотал стройный эльф в одежде менестреля. — Ее куски валяются повсюду.

— Заткнись, остроухий!

Назревала драка. И не в одном, а в нескольких местах. Йоганн подумал, что эти люди будут поопаснее последователей Ефимовича. Возбужденная толпа уже почувствовала запах крови, и он распалил ее жажду.

Солдаты задержали двух избитых моряков, и сержант вел допрос. Стражник достал пару ручных кандалов и угрожающе звенел ими перед лицом одного из матросов.

— Это тот самый моряк! — крикнул какой-то старик. — Он и есть чудовище!

— Вздернуть его! — подхватил один.

— Это слишком легкое наказание, — возразил другой. — Разрезать его на куски так, как он поступил с бедной старой Марги!

Стадо двинулось вперед, увлекая за собой Йоганна. Барон почувствовал, как чьи-то пальцы прикоснулись к его кошельку, и шлепнул воришку по рукам. Кто-то маленький извинился тонким, писклявым голоском и отправился на поиски другой добычи.

Капитан обернулся и громко рявкнул:

— А ну назад! Этот человек не подозреваемый. Он нашел тело.

Толпа разочарованно загудела. Ей нужно было на кого-то выплеснуть свой гнев, и теперь люди чувствовали себя обманутыми. Моряк облегченно вздохнул. Между тем его приятелю было слишком худо, и он даже не понял, что находился на волосок от гибели.

— Капитан, — окликнул Йоганн командира стражников.— Я барон фон Мекленберг.

— Выборщик Зюденланда?

— Да.

Капитан протянул руку:

— Дикон, командир портовой стражи.

Йоганн обменялся рукопожатием с офицером.

— Император приказал мне наблюдать за расследованием,— солгал он.— Он глубоко озабочен тем, что Тварь продолжает убивать.

Дикон притворился, что присутствие наблюдателя-аристократа доставляет ему удовольствие. Капитан, в длинном плаще и шляпе с пером, не носил формы, однако прикрепил к груди медную бляху стражника. У него был кривой нос, который ему, как видно, сломали в драке.

— В самом деле? — воскликнул Дикон. — Не могли бы вы передать во дворец мою просьбу? Я давно просил, чтобы сюда прислали войска. Портовая стража не справляется с этим делом. Нам не хватает людей.

У Йоганна мелькнуло опасение, что он увяз глубже, чем рассчитывал.

— Я сделаю все, что в моих силах, капитан.

Толпа снова стала напирать.

— Посмотрите, это ее рука!

— Какая мерзость!

— Я не вижу, мама! Подними меня.

— За это мало повесить!

— Где мой кошелек? Меня ограбили!

— Она была старой грязной коровой, эта Марги. Порочная шлюха.

— Отвратительно!

— За это следует сжечь у столба на Кёнигплац.

— Чертовы ублюдки. Их никогда нет на месте, когда кто-то хочет выпустить тебе кишки.

— Говорят, оно съедает сердца своих жертв.

— Готов поспорить, это сделал бретонец. Все бретонцы — мерзавцы.

— Не-а, это был гном. Все раны нанесены ниже груди. Он никогда не трогает их лица.

— Это проклятие!

— Мы обречены. Покайтесь, покайтесь! Боги разгневались на неправедных.

— Чертовы ублюдки!

— Заткнись!

Йоганна толкнули на Дикона. Собравшиеся начали вымещать зло друг на друге. Кое-кто уже пустил в ход кулаки. Гномоненавистник и женщина, поносившая бретонцев, приняли боевую стойку. Потрепанный жрец неведомых богов начал читать молитву.

— Что за ерунда! — не выдержал капитан. — Эй вы, прогоните отсюда этих бездельников.

Четверо солдат, один из которых выглядел болезненным, достали дубинки и двинулись на толпу. Недовольно ворча, люди разошлись. Трактиры были открыты. Очевидно, убийства способствовали торговле. По крайней мере, днем, когда Тварь пряталась. Священнослужитель замешкался, вешая солдатам о гневе богов. Но тут сержант заметил, что мужчина напоминает карманника, которого приговорили к отрубанию пальцев, едва он попадет в руки правосудия, и жрец немедленно ретировался в направлении «Черной летучей мыши».

— Где провидица, Эконому? — спросил Дикон сержанта.

— Она уже покинула храм, господин капитан.

— Черт, ей следовало бы поторопиться.

Йоганн и Дикон стояли у входа в переулок.

— Хотите осмотреть место преступления, барон? — предложил капитан. К привычному почтению, которое офицер испытывал к вельможам, облаченным в зеленый бархат, примешивались презрительные нотки.

— О да, — ответил Йоганн.

Он понял, что капитан принял его за любителя острых ощущений, который использует свое положение, чтобы взглянуть на последнее зверское убийство. Судя по всему, стражник был невысокого мнения о людях. Впрочем, в нынешних обстоятельствах барон не возражал: если Дикон счел его выродком, склонным к странным наслаждениям, значит, он не станет проверять во дворце басню о посланце Императора. Это все упрощало.

Дикон кивнул солдату, и тот нагнулся, чтобы приподнять покрывало.

За годы странствий Йоганн повидал немало мертвых тел, изувеченных и разлагающихся. Однако ничего подобного ему доныне не встречалось.

— Это была женщина?

Барону трудно было соотнести изуродованные останки с человеком, и тем более, он не смог бы определить его пол.

— Да, — подтвердил Дикон. — Ее звали Маргарет Руттманн. Она была шлюхой, воровкой и, вероятно, зарезала своего дружка несколько лет назад.

Капитан сплюнул. Солдат опустил одеяло, по которому расползлись красные пятна.

— Кстати, распутница неплохо владела ножом. Будем надеяться, она не сдалась без боя и пометила нашего убийцу.

В дальнем конце улицы, где вода вытекала из пролома в стене, на карачках ползал солдат. Внезапно он издал призывный возглас. Дикон и Йоганн направились к нему, осторожно обходя то, что осталось от Маргарет Руттманн.

— Это ее оружие, господин офицер, — сообщил стражник, демонстрируя большой карманный нож. — А это ее вторая рука.

— Милосердная Шаллия!

В ручье валялась отрубленная кисть руки, белая и чистая после долгого пребывания в воде и похожая на толстую ощипанную птицу.

— Положи это вместе со всем остальным. Пусть провидица посмотрит.

Стражник достал платок, обернул им руку и выловил обрубок из ручья. Затем, ухватив свою находку кончиками пальцев, торопливо отнес ее к тем кускам плоти, что лежали под одеялом. Когда парень выпрямился, тщательно вытирая свою руку платком, его трясло.

— Это тебе не пьяных дубасить и гонять продавцов «ведьминого корня», верно, Эльзассер?

Молодой солдат помотал головой.

— Вот с кем мне приходиться работать, барон, — пожаловался Дикон Йоганну. — Это портовая стража, а не гвардейцы. У этих людей не только бляхи медные, но и головы.

Солнечные лучи озарили злополучный переулок. Солнце стояло высоко в небе. Утро кончилось. Тени стали короткими, и вся мерзость, прежде скрытая от человеческого взора, оказалась на виду.

— Нож тоже спрячь в мешок, Эльзассер. Может, провидице удастся что-нибудь узнать по нему.

Барон со стражниками вышел из проулка. Дикон вытащил кисет. Набив трубку, капитан закурил, вдыхая густой вонючий дым. Предлагать табак Йоганну он не стал.

Мимо ехали телеги, в основном груженные бочками, предназначенными для местных трактиров и пивных. Жизнь продолжалась. На другой стороне улицы три молодые женщины приставали к мужчинам. Стражник, стоящий неподалеку, не обращал на них никакого внимания. Следовало понимать, что в этом месяце красотки внесли положенную мзду в участок на Люйтпольдштрассе. «Интересно, — подумал Йоганн, — сколько нужно заплатить, чтобы стража не заметила, что совершается убийство? Не слишком много, наверное».

— Командир, — заговорил один из матросов. — Можем мы теперь идти? Мы должны были вернуться на корабль утром. Нам влетит, если мы опоздаем. Капитан Сенденаи — суровая женщина.

Дикон хмуро взглянул на моряка, и тот сник.

— Нет, вы не можете идти, — возразил капитан. — Я не позволил этой толпе растерзать вас, поскольку не хочу, чтобы вы умерли, пока я не буду абсолютно уверен, что это не вы зарезали старую Марги. Ясно?

Второй арестант держался за живот, а его лицо представляло собой один сплошной синяк. Он стоял в луже свой блевотины, испытывая время от времени позывы к рвоте, хотя в желудке у него было пусто.

— Ну, разве это не удивительно, барон? Этот парень так привык к морской качке, что его тошнит на твердой земле.

Никто не засмеялся шутке.

— Какое отношение эти люди имеют к убийству, капитан?

— Бес его знает! Прошлой ночью они отправились в увольнительную и устроили беспорядки у трактира «Печальный рыцарь». Кстати, если вам вдруг захочется подраться, обязательно загляните туда. Пара наших солдат разняла их и подвергла уличному наказанию...

— Это как?

Дикон криво усмехнулся:

— Когда камеры набиты битком и сажать таких идиотов некуда, их следует пару раз стукнуть дубинкой по голове и оставить в таком месте, где люди не будут о них спотыкаться. Наутро забияки проснутся с парой синяков и чувством уважения к законам Империи.

— Будь проклята эта портовая стража,— пробормотал моряк, который чувствовал себя получше.— Все они ублюдки.

Солдат, охранявший задержанных, двинул арестанту локтем под ребра и хихикнул. Матрос согнулся пополам, живо вспомнив вчерашние побои.

— Отведите их в камеру,— скомандовал Дикон,— и накормите завтраком.

Моряк, которого тошнило, наконец, изверг из своего пустого желудка сгусток слизи с кровяными прожилкам.

— А потом подготовьте их к новому допросу. Да, и найдите травника для этого чемпиона по рвоте.

Матросов увели, невзирая на их слабые протесты.

— Все они подонки, барон. Вы видите, кто меня окружает.

Йоганн увидел достаточно, чтобы уразуметь методы Дикона. Капитан принадлежал к старой школе. Столкнувшись с преступлением, по которому не было явных подозреваемых, он хватал первого безвестного и беспомощного бедолагу, а затем бил его до тех пор, пока тот не сознается. На бумаге все выглядело гладко, но такой подход мало способствовал решению настоящей проблемы. А против Твари он был вообще бесполезен. Посмотрев на то, что осталось от Маргарет Руттманн, Йоганн ясно понял: они имеют дело с убийцей, который наслаждается своей ночной охотой и не остановится до тех пор, пока кто-нибудь его не остановит.

— Ульрик! — вздохнул Дикон. — Я бы не отказался от чашки чаю.

Затем капитан направился к скамейке и схватил за уши двоих стражников, которые ночью избили матросов. Судя по всему, Тварь была где-то рядом, когда эти двое несли дежурство, однако солдаты не видели и не слышали ничего подозрительного. Они скулили, как щенята, пока офицер расспрашивал их.

— Бесполезные мерзавцы! — наконец выругался Дикон и сплюнул.

— Простите, капитан, — жалобно промолвил один из стражников.

Дикон залепил ему пощечину.

— Ты месяц будешь мыть полы в камерах, Джуст.

Йоганн огляделся вокруг, гадая, способен ли хоть один из этих служак справиться с заданием, требующим не только грубой силы и тупого упрямства.

Большинство стражников из порта выглядели одинаково: густые, низко посаженные брови, разбитые костяшки пальцев и трехдневная щетина. Большие, твердые мышцы рук от ежедневных упражнений с дубинкой и большие, мягкие животы от ежедневных упражнений с пивной кружкой. Двое солдат постарше смеялись и шутили, стремясь произвести на остальных впечатление своим жестокосердием. Они вспоминали, доводилось ли им когда-нибудь пользоваться услугами убитой проститутки.

— Знаешь что, Томми,— сказал один из них,— я ее плохо помню.

— Заткнитесь, ублюдки, — вмешался Эльзассер. — Вы говорите о человеке, а не о куске мяса.

— Ты недавно стал стражником, сынок? — спросил Томми.— Ничего, привыкнешь.

Молодого солдата передернуло от отвращения, и, отвернувшись, он снова принялся выискивать что-то на земле.

Послышался хлопок, и факел над дверью «Матиаса II» вспыхнул. Очевидно, хозяин трактира использовал газовое освещение или у него свой собственный домашний чародей. Трактирщик принес поднос, на котором стояли кружки с бесплатным элем для стражников. Дикон первым взял угощение.

— Это не чай, — заметил он, — но тоже сгодится.

Только Эльзассер не проявил интереса к выпивке. Йоганн стоял рядом с молодым человеком и наблюдал за его работой. Юноша перебирал мусор, разбросанный там, где Тварь напала на свою жертву. Он поднимал один предмет за другим, изучал его и клал на место.

— Это твое первое расследование? — поинтересовался барон.

— Нет, — ответил Эльзассер. — Третье. Я был принят на службу месяц назад. Первые четыре убийства произошли до моего появления здесь.

— Ты не из Альтдорфа?

Эльзассер взял осколок пивной кружки, посмотрел на клеймо изготовителя и вернул черепок туда, где он лежал.

— Нет, барон. Я из Рейквальдского леса.

— Ты из лесничих?

— Нет. Я недавно закончил университет.

Юноша бросил взгляд на обрывок промасленной бумаги, в которую когда-то заворачивали еду.

— Ты получил ученую степень?

— Да, в правоведении. Плюс немного военной истории и основы алхимии.

Стражник поднял длинную тонкую полоску зеленой материи и принялся разглядывать ее на свет. Ткань была перепачкана грязью и кровью.

— Тогда что ты делаешь в портовой страже? Мне кажется, эта служба не вполне подходит образованному человеку.

— Я попросил направить меня сюда, барон. Здесь всегда нужны люди.

— Ты сам попросился в портовую стражу? Но...

— Это самое развращенное подразделение стражников в городе? Я знаю. Но Тварь охотится в порту. И я хочу ее поймать.

Эльзассер, несомненно, был хорошим парнем. Солдат встал и отряхнул колени. Обернув полоску материи вокруг руки, он уставился на Йоганна.

— В чем дело, Эльзассер?

Молодой человек, казалось, был озадачен.

— Посмотрите, — ответил он, поднеся свою находку к плечу Йоганна.

Ткань была того же оттенка, что и зеленый плащ барона.

Йоганн взял обрывок в руки и почувствовал мягкое прикосновение бархата. Знакомое ощущение.

Йоганн заглянул в глаза Эльзассеру, и мир вокруг них перевернулся. Барон мял полоску ткани в руках, стремясь что-нибудь увидеть. Он не обладал даром провидения, однако не мог не попытаться. Впрочем, не требовалось никаких особых талантов, чтобы сделать логический вывод.

— Ефимович был прав,— пробормотал Йоганн.— Убийца — придворный Императора.

Эльзассер покачал головой:

— Мы не знаем этого наверняка. Возможно, этот кусок ткани валялся здесь много дней.

— Нет, он новый. Посмотри на края. Его оторвали недавно. К тому же здесь видна кровь.

Йоганн рассматривал лоскут, который имел форму узкого треугольника. Один его край был обработан, а два другие были рваными. Очевидно, его отодрали от нижней кромки одежды. Лоскут был прошит золотой нитью, и бархат немного износился там, где ткань касалась земли.

К барону и стражнику подошел Дикон.

— Что это? — спросил он.

— Зеленый бархатный лоскут, капитан, — сообщил Эльзассер. — Он из той же ткани, что и плащ барона.

Дикон вскинул бровь и рассмеялся.

— Стало быть, мы нашли преступника, а, барон?

— Зеленые бархатные плащи традиционно носят во дворце. Выборщики, придворные, послы, жрецы. Даже члены императорской семьи, — пояснил Йоганн.

В первый раз на лице офицера появилось беспокойство. Его зубы нервно стиснули трубку.

— Вы хотите сказать, что убийства совершает кто-то из придворных. Милосердная Шаллия, если это так, то неприятностей не оберешься.

— Это может быть портной или слуга, — заметил Эльзассер. — Или вор, который украл плащ, или человек, который хочет всех убедить, что Тварь принадлежит к дворянскому сословию.

— Это не просто бархатная ткань, капитан, — продолжил Йоганн. — Она прошита золотой нитью, это очень дорого стоит.

Дикон размышлял, взвешивая правосудие и свою карьеру. Йоганн ясно представлял себе, как его крысиный умишко пытается просчитать все последствия. Капитан портовой стражи отлично понимал: никто не скажет спасибо тому умнику, который докажет, что Тварь — это аристократ. Человек, измененный варп-камнем, — да, или еще лучше какой-нибудь незначительный, бесполезный урод. Некая личность, которую можно сделать предметом всеобщей ненависти, не вызывая осложнений. Но придворный, посол или жрец... Это чревато большими проблемами. Стражник, который арестует дворянина и докажет его виновность, получит медаль, но о дальнейшем продвижении по службе он может забыть. Начальство никогда больше не будет ему доверять.

— Хорошая работа, Эльзассер, — хмыкнул капитан, выхватил обрывок материи из рук Йоганна и завязал его в узелок. — Ты разгадал замысел преступника. Тварь пытается устроить беспорядки. Вспомнив о Ефимовиче, который сеет смуту в городе, убийца решил послать нас по ложному следу. Но мы не дадим себя одурачить. Портовая стража не настолько глупа.

Дикон подбросил бархатный шарик в воздух, и тот упал прямо на факел, горевший над входом в трактир.

— Капитан! — возмутился барон. — Это важная улика.

Ткань вспыхнула и обратилась в пепел.

— Чушь, барон. Это был ложный след. Тварь — умное создание. Мы это знаем. Она хочет, чтобы мы гонялись за ней повсюду, беспокоили важных людей, пока она будет творить свои кровавые делишки. Вы можете представить себе императорского жреца, который кромсает шлюх в темном переулке?

По непонятной причине Йоганну тут же вспомнился Микаэль Хассельштейн. И покойный Освальд фон Кёнигсвальд.

— Или, может быть, выборщика?

Эльзассер смотрел на черные хлопья на мостовой. Дикон наступил на них, смешав с пылью. Барон молча наблюдал за капитаном. Он не мог остановить этого человека и не был уверен, что хочет это делать.

В конце концов, у Йоганна было несколько таких плащей. И у большинства придворных тоже. Например, Леос фон Либевиц сегодня утром был в плаще из зеленого бархата. Когда барон в последний раз видел Вольфа, он дал брату одно из своих придворных одеяний для приема у Императора. Ему хотелось сделать юноше подарок.

— Итак, мы уладили этот вопрос. Будем надеяться, что наша провидица поможет нам. Если я правильно понимаю, вот и она.

Перед «Пивоварней Бруно» остановилась карета. Дверца распахнулась, и на улицу вышла молодая женщина во всем красном. На ее голову был наброшен шарф, укрывающий огненно-рыжие волосы. Провидица носила простой амулет в виде молота.

Дикон протянул женщине руку.

— Капитан Дикон, портовая стража, — представился он.

Женщина посмотрела на него, заглянула в проулок, подняла взгляд к небу и рухнула без сознания.

— Молот Сигмара, ну и ну! — потрясенно воскликнул Дикон.

Во сне Вольф бежал по лесу. Он не совсем превратился в зверя. Что-то сопротивлялось в нем побуждению опуститься на четвереньки и мчаться, отталкиваясь от земли руками и ногами. Он был в человеческой одежде и носил оружие, как человек, но он был также и волком, со звериными клыками, шерстью и когтями. Вольф бежал впереди стаи, большая часть которой состояла из полулюдей-полуживотных. Снег скрипел у него под ногами, когда он выбирал путь среди высоких темных деревьев. Где-то в ночи его ждала добыча. Сосны источали сильный аромат, но запах добычи пересиливал его. Морда Вольфа была влажной от слюны, стекавшей по клыкам, и он уже чувствовал солоновато-медный привкус крови, которая скоро наполнит его рот и живот.

Вот он заметил добычу и понесся вперед скачками. Сильные задние ноги несли его по твердому, слежавшемуся снегу. Вольф выпустил когти.

Существо, которое значительно уступало ему в размерах, вскрикнуло и упало. Вольф оказался сверху и вонзил клыки в его плоть.

Две полные луны стояли в ночном небе. Разодрав добычу, он поднял морду и завыл...

Вой еще звучал в его ушах, когда Вольф проснулся. Он взмок от пота, и тонкая простыня липла к телу. Кожа под густой шевелюрой отчаянно зудела, голова кружилась после недавней эйфории.

Вольфу снова приснился этот сон, который не вызывал никаких чувств, кроме стыда.

Над головой юноша увидел балку и потолок с лепниной, следовательно, он находился в комнате Труди в «Приюте странника». Вероятно, прошлой ночью он заснул здесь, так и не вернувшись в свое жилище при университете. Вольф не смог вспомнить, когда он в последний раз посещал занятия. Прошлым вечером кто-то сказал ему, что профессор Шейдт спрашивал о нем. И его брат Йоганн тоже.

После сна, который скорее утомил, чем освежил его, Вольф неподвижно лежал на узкой кровати, чувствуя тепло Труди. Девушка крепко спала, прижавшись к нему.

Молодой человек не раз пытался избавиться от кошмаров, но сновидения возвращались снова и снова. Днем он забывал о том времени, которое провел среди Рыцарей Хаоса, хотя вытянул из брата практически все, что тот знал.

Десять лет Вольф находился под влиянием короля разбойников со шрамом на лице. Десять лет варп-камень постепенно преображал тело и разум юноши, делая его волком не только по имени. Жертва Вукотича, верного слуги их семьи, вернула Вольфа фон Мекленберга в первоначальное состояние. Во всяком случае, его облик стал прежним, а вот разум? Он не знал ответа.

Ему было двадцать девять лет, но сейчас, спустя шесть лет после своего спасения, он выглядел всего на девятнадцать. По ночам память о потерянных годах возвращалась к нему. Но какая часть этих ночных грез была воспоминаниями, а какая — безумным наваждением?

Сперва Вольф попытался укрыться в фамильном поместье, цепляясь за воспоминания детства, отказываясь говорить о текущих событиях и сопротивляясь попыткам Йоганна рассказать о том, что случилось за время его десятилетней «отлучки». Затем молодой человек сбежал из дому и поселился в лесу, надеясь, что там обретет душевный покой. Две случайные встречи подсказали ему, что делать. Вольф вернулся в замок Мекленберг, а затем отправился в Альтдорф и поступил в университет.

Сначала Вольф встретил дворянина, у которого на лице была вытатуирована маска зверя. Его нового знакомого тоже звали Вольфом — Вольфом фон Нойвальдом. Силы Хаоса похитили его брата. Он прошел через многие испытания, присоединился к искателям приключений и одно время сопровождал знаменитого Конрада. Оба Вольфа встретились в деревенском трактире, и — слово за слово — каждый выложил свою историю. Вольфа фон Мекленберга смущал цинизм тезки, однако он восхищался упорством, с которым тот разыгрывал карты, данные ему судьбой. Вольф фон Нойвальд родился в богатой семье, но впал в бедность. Его воспитывали для служения в храме, но он стад бродячим наемником, ясно понимая, что каждое следующее дело может привести его к гибели. Этот человек научил Вольфа принимать свою судьбу такой, какая она есть.

Вторая встреча произошла в Мариенбурге, куда Вольф отправился на лето, чтобы больше узнать о кораблях и море. Йоганн пристроил его на торговое судно, которое совершало регулярные рейсы между Альтдорфом и Норской. Эрих был норскийцем и, подобно Вольфу фон Нойвальду, наемником. Молодые люди познакомились в порту и сразу почувствовали взаимное притяжение, некое родство душ, которое трудно выразить словами. Их обоих сторонились товарищи, и каждый из них был отмечен Хаосом.

Но Эриху приходилось куда хуже. Если Вольфа преследовали воспоминания о тех временах, когда он был чудовищем, то норскиец жил в постоянном страхе, что превратится в ужасного зверя. Эрих был восприимчив к зову луны, однако до сих пор успешно сопротивлялся ему. Вольф трепетал при мысли, что однажды волчья природа возобладает в Эрихе, ибо как он мог бороться с терзавшим его демоном, если могучий воин не устоял против соблазна? Однако, по последним сведениям, Эрих все еще оставался человеком.

Йоганн довольно быстро вернулся к прежней жизни. Всего за несколько месяцев он наверстал все то, что пропустил за десять лет, и принял на себя права и обязанности имперского выборщика. Для Вольфа этот процесс затянулся. К тому же ему постоянно требовалась поддержка извне.

С недавнего времени он пристрастился к «ведьминому корню», который нетрудно было достать в окрестностях университета или на улице Ста Трактиров. Сны, которые навевало это зелье, не были ни жестокими, ни устрашающими.

По расчетам Вольфа, прошлым вечером он сжевал несколько корешков... Молодой человек напряг память.

Они с Труди спустились под землю, в старые туннели дварфов, чтобы принять участие в шумной вечеринке. Была музыка, танцы, горели цветные фонари. Ото Вернике, председатель Лиги Карла-Франца, пригласил Вольфа на праздник, посвященный памяти какого-то героя. Лига являлась самым старым студенческим обществом в университете, и, будучи братом выборщика, Вольф должен был вступить в ее ряды сразу после того, как сдаст первые экзамены. Вернее, если сдаст. Хотя раз помешанный на вечеринках Ото справлялся с учебой, то почему Вольф должен был потерпеть неудачу? Юноша помнил, как танцевал с Труди, как их тела двигались в такт музыке, которую исполняли эльфийские менестрели. Все, что произошло потом, скрывала завеса тумана....

Вольф протянул руку к ночному столику и нащупал мешочек с «ведьминым корнем». Он был полным, хотя вчера опустел более чем наполовину. Следовательно, Вольф навестил одного из своих поставщиков, Филиппе из «Пивоварни Бруно» или Мака Ругера из «Персей Мирмидии».

Сев на кровати, молодой человек достал корешок из мешка и принялся его разглядывать. Корень был разрезан ножом пополам, и место среза уже подсохло.

Труди пошевелилась и обняла своего возлюбленного.

Вольф познакомился с девушкой в первую неделю после приезда в город, и с тех пор они не расставались. У него были женщины раньше — и кто знает, чем он занимался в годы скитаний, однако Труди стала его первой настоящей подружкой. Она работала служанкой в «Приюте странника», и, хотя ее нельзя было назвать скромницей, она в лучшую сторону отличалась от распутных уличных красоток.

Труди была молода и, естественно, неграмотна. Иногда она просила научить ее читать, но обычно презрительно относилась к науке. Девушка считала, что книги не имеют ничего общего с реальной жизнью. Вольф, который месяцами не прикасался к учебникам, был вынужден с ней согласиться.

Молодой человек откинулся на спину, и девушка придвинулась к нему, оказавшись в его объятиях.

— Я не слышала, как ты лег. Наверное, ты припозднился... — сказала она.

Молодой человек не стал говорить ей, что сам ничего не помнит.

— Но я догадалась, что ты здесь, когда ты разбудил меня... — со смешком продолжала Труди.

Ее мягкие бедра плотнее прижались к нижней части его туловища, а пальцы пробежали по его груди, играя с завитками волос.

Тело юноши откликнулось на призыв. Вольф приподнял подбородок девушки и поцеловал ее в губы, почувствовав налет на ее зубах.

— Какой ты ненасытный,— пробормотала Труди, откинув волосы с лица, и сонно прищурилась. — Погоди, дай мне проснуться. Ульрик милостивый! Наверное, полдень давно миновал.

У Вольфа пересохло в горле. Он разломил половинку «ведьминого корня» надвое и предложил часть подружке, но она лишь отмахнулась. Тогда юноша сунул в рот оба куска и старательно разжевал их.

Труди провела рукой по его боку, затем нагнула голову и стала целовать его плечи и шею. В ответ Вольф погладил ее длинные светлые волосы.

Он почувствовал, как грезы проникают в его мозг, и принялся жевать еще интенсивнее. Комната стала огромной, а его сознание сжалось.

Вольф вытянул руку, и внезапно она превратилась в когтистую лапу, которая обрушилась на голову Труди, разодрав ухо и пол-лица.

Юноша вздрогнул и моргнул.

— Что случилось, милый?

Его рука снова вернулась в нормальное состояние, и Труди была цела и невредима.

Девушка приникла к губам Вольфа, и молодой человек языком протолкнул разжеванный «ведьмин корень» ей в рот. Труди проглотила зелье, и их видения смешались.

Они потеряли ощущение времени, но продолжали медленно изучать друг друга.

Наконец Труди потянулась и начала снимать сорочку. Она стянула ее через голову. Светлые волосы девушки рассыпались по плечам. Она положила руки на грудь любимому и осторожно шевельнулась.

Вольф смежил веки и провел ладонью по ее шее и груди...

Что-то было не так. Молодой человек открыл глаза и пригляделся. Труди, млевшая от удовольствия, смотрела перед собой широко распахнутыми глазами, но ничего не замечала.

На теле девушки виднелись четыре красные полосы, которые шли от подмышки к ребрам и заканчивались на животе. Царапины были неглубокие и уже покрылись корочкой.

Вольф примерился, но расстояние между линиями было слишком велико. Только растопырив пальцы, юноша смог прикоснуться ко всем четырем сразу.

Труди вздрогнула от боли и наслаждения. Когда рука любовника скользнула по ее животу, ей стало щекотно, и она рассмеялась.

— Вольф,— сказала девушка.— Прошлой ночью ты вел себя, как дикий зверь.

6

— Наконец-то, — послышался голос сверху. — Она приходит в себя.

Розану привел в чувство резкий запах табака, заполнивший ее ноздри. От зловония горло саднило, и она помотала головой. Ее шарфик свалился, и волосы растрепались.

В своем видении Розана вернулась в родную деревню. Она вдыхала запах дыма, который шел от очистительного огня, и слышала, как шипят, сгорая, зеленые ветки. Там были ее отец, и мать, и сестры. И лишь она стояла в одиночестве, тогда как ее родные вместе с остальными деревенскими жителями пили теплое вино с пряностями, чтобы согреться. Сквозь потрескивание костра она услышала голоса, шептавшие: «Ведьма!» — и вспомнила, каким наказаниям раньше подвергали девушек, наделенных особым даром. Тетю ее дедушки, последнюю провидицу в их роду, сожгли по приказу инквизиции. Розана выжила только благодаря заступничеству сигмаритов, которые взяли ее под защиту, как только местный жрец доложил о ее талантах. С ранних лет девочку готовили к служению в Альтдорфском храме. Ее замерзшие пальцы были до крови исколоты толстыми иглами, поскольку она долгие часы проводила за шитьем, притворяясь, что может стать швеей. Розана умела читать мысли окружающих и знала, что ее семья будет довольна не меньше остальных, когда она уедет. Ей были известны все их секреты. Порыв ветра направил дым в ее сторону, и на глаза девочки навернулись слезы. Затем дым рассеялся, и наваждение исчезло. Розана снова была в Альтдорфе.

Кто-то держал дымящуюся трубку перед ее носом.

— Уберите это, — послышался другой голос, — а то вы ее отравите.

Розана села на мостовой и обхватила себя руками. Вокруг нее стояли трое мужчин: два стражника и человек приятной наружности, облаченный в зеленый плащ придворного. Один из стражников — капитан, одетый не в форму, а в гражданскую одежду — размахивал трубкой.

«Дикон,— вспомнила Розана.— Дикон из портовой стражи». Он успел представиться прежде, чем ее захлестнула волна ощущений.

Страх. Вот что это было.

— Вы пережили потрясение, — сказал придворный.— Вам удалось что-нибудь увидеть?

Розана напрягла память. Ей привиделась лишь тьма, в которой мерцали красные огоньки. От напряжения у провидицы заболела голова. Она подумала, что видела глаза, горящие во тьме, но не могла определить, кто это был — зверь или человек.

— Бесполезно, — пробурчал капитан. — Они прислали слабоумную.

— Нет,— возразил придворный. — Я с вами не согласен. Разрешите помочь вам, сестра?

Он протянул руку, и девушка сжала его ладонь.

На равнине, усеянной белыми костями и обломками оружия, сражались люди и дикие твари. Розана почувствовала движение холодного воздуха и парировала удар. Над ней возвышалось чудовище с мохнатой гривой и клыками длиной в палец.

Дворянин помог ей встать, и провидица сделала несколько осторожных шагов, прогоняя обрывки чужих воспоминаний из своей головы. Она привыкла к видениям и потому не обращала на них внимания. Если не считать слабости в лодыжках, девушка чувствовала себя нормально.

— Зовите меня не «сестра», а «госпожа», сударь, — заметила она. — Розана Опулс.

— Барон Йоганн фон Мекленберг, к вашим услугам. Но я полагал, что вас прислал Храм Сигмара?

— Да, но я не жрица, а провидица. Я родилась с особым даром, однако это не делает меня более набожной, чем любую другую женщину. Прошу извинить меня.

Барон кивнул. Розана поняла, что встречала этого человека раньше. Она видела его в храме во время одного из государственных праздников. Он стоял тогда рядом с самим Императором. Йоганн фон Мекленберг был выборщиком.

«Мне нужно последить за своими манерами», — подумала Розана. Ей вспомнились те слухи, которые ходили о бароне, и картина, представшая перед ее внутренним взором, обрела смысл.

— Госпожа Опулс, — заговорил второй стражник, который до этого момента не произнес ни слова, — вы видели что-нибудь?

— Это Эльзассер, — представил молодого человека барон. — Один из самых умных парней в портовой страже.

Дикон презрительно фыркнул и сунул трубку в рот. Не нужно было обладать сверхъестественными способностями, чтобы догадаться, о чем думает капитан. Стражник считал барона фон Мекленберга дилетантом, сующим нос не в свои дела, а Эльзассера — наивным новичком, который со временем образумится.

Эльзассер пожал провидице руку, и Розане пришли на ум высокие деревья и пьянящий воздух.

— Рейквальд, — сказала она.

Молодой человек был поражен.

— Не удивляйтесь. Это всего лишь простенький трюк.

— Когда вы приехали,— спросил барон,— вы что-то почувствовали?

Розана попыталась вспомнить, что случилось до того, как она упала без чувств. Она открыла дверь кареты и поставила ногу на камни мостовой. Затем ей привиделись красные мерцающие огни в темноте. Она услышала призрачный крик, затем перед ней возникла фигура в длинном парадном одеянии, которая склонилась над визжащим животным, пытаясь проникнуть внутрь него. Нет, это было не животное. Это была женщина.

— Ужасно!

— Вы видели Тварь?

Розана кивнула.

— Как она выглядела? — спросил барон.

— Длинная... зеленая... накидка... — медленно ответила Розана.

— Накидка? — Барон взял ее за локоть. Его плащ колыхнулся, и девушка зачарованно уставилась на золотые нити, красиво поблескивающие на фоне бархата.

— Длинная... зеленая...

— Бессмыслица какая-то, — заявил Дикон. — Она тоже пошла по ложному следу.

— Нет, — прервала его провидица, — не накидка...

— Может, плащ? — предположил Эльзассер.

— Вроде этого? — добавил барон.

— Да... Нет... Может быть...

— Отлично, — не выдержал Дикон.— «Да», «нет», «может быть». Это значительно сужает круг поисков.

— Дайте девушке шанс.

Капитан кисло взглянул на вельможу и выдохнул облако коричневого дыма.

— Конечно, барон. Хотя мне кажется, что эта девица не смогла бы предсказать дождя, когда на небе полно туч.

Розана раздраженно взглянула на капитана. Она сделала вид, что оступилась, и взмахнула рукой. Якобы случайно положив ладонь на его грудь, провидица заглянула в его мысли.

— Ах, капитан, я понимаю ваше нетерпение. Вам хотелось бы поскорее вернуться домой к жене и детям.

— Вы ошибаетесь, госпожа Опулс, — покачал головой Эльзассер.— Капитан женат, но, по-моему, у него нет детей.

Дикон бросил на девушку хмурый и подозрительный взгляд.

— О, простите. Картинка была такой яркой. Иногда это случается. Теперь я вижу, что ваша жена бездетна.

— Это правда, — признал капитан. — Хотя вас это не касается.

— Однако у вас дети есть. Двое. Мальчик и девочка. Август и Анна-Лиза. И еще женщина. Как ее зовут?

— Жену капитана зовут Хельга, мисс Опулс, — сообщил Эльзассер.

«Любопытно, — подумала Розана. — То ли юноша и в самом деле до крайности наивен, то ли он втайне забавляется, видя смущение своего начальника».

— Хельга? — переспросила она. — Неужели я промахнулась? Мне показалось, эта женщина носит другое имя. Ее зовут...

— Довольно, мы и так потеряли немало времени! — разозлился капитан.

— ...Фифи.

Эльзассер едва сдержал смех, а Дикон с преувеличенным интересом принялся изучать камни мостовой, надвинув шляпу на лоб.

— Нам сюда, госпожа Опулс, — сказал барон.

Провидица оперлась на его руку и пошла рядом. Дикон держался поодаль, дав себе слово, что больше не позволит этой женщине коснуться себя.

Девушку пугало то, что ей предстояло сделать. Она взялась за эту работу лишь из чувства долга. Культ Сигмара потратил немало денег на образование босоногой швеи из Серых гор, хотя Розана ни разу не изъявила желания служить богам. Она была обязана Храму тем, что могла открыто использовать свой дар. А Храм был в долгу перед городом Альтдорфом, который оказывал ему поддержку вот уже три тысячи лет. Один долг громоздился на другой, и в итоге Розана должна была войти в переулок между двумя трактирами и умереть снова...

Барон галантно держал ее под руку, словно сопровождал на бал престарелую герцогиню. Он вел провидицу к месту преступления, а двое стражников, следовавших за ними, напоминали пажей, несущих шлейф.

— Всем назад! — скомандовал Дикон. — Она пойдет одна.

Караульные вышли из проулка и остались ждать на улице. Розана заметила труп, прикрытый одеялом, и красные пятна, расплывшиеся на ткани.

Впервые это случилось с ней, в детстве, когда умерла ее бабушка. Перед началом похорон Розане велели поцеловать покойницу, но, едва притронувшись губами к холодному лбу умершей, девочка почувствовала, как ее легкие заполняются густой жидкостью. Она кашляла, пока у нее горлом не пошла кровь. К тому времени родители знали об особой «чувствительности» своей дочки, поэтому они сразу поняли, что произошло. С тех пор Розана сторонилась кладбищ, но избежать соприкосновения со смертью было невозможно. В гостинице, лежа в постели со своим первым любовником, она пережила по очереди кончину трех людей: старика, умершего от сердечного приступа, молодого охотника, смертельно раненного в грудь случайной стрелой, и младенца, которого малолетняя мать задушила подушкой. Провидица так и не смогла привыкнуть к таким ощущениям.

— Вы раньше не видели жертв, убитых Тварью? — спросил барон.

— Нет.

— Мы никогда прежде не вызывали провидицу, — сообщил капитан. — Было решено испробовать новый подход.

— Что вы знаете об этих убийствах?

— Я знаю, что Тварь убивает женщин, рвет их на части,— ответила Розана.

Она снова увидела чудовище, занимавшее мысли барона. Его звали Вольф. Девушка чувствовала тяжелое дыхание зверя, видела пар, валивший от его мохнатого тела.

— Вы уверены, что сможете это выдержать?

Провидица глубоко вздохнула:

— Да, барон. Наверное, смогу. Полагаю, это важно.

— Вы хорошая девушка.

— Прежде всего, — заговорил Эльзассер, — нужно убедиться, что это убийство такое же, как и все остальные. Вы понимаете?

Розана посмотрела на него с недоумением.

— Люди умирают, и многие из них насильственной смертью. Особенно в переулках, прилегающих к улице Ста Трактиров. Вполне возможно, что несколько лет назад эта женщина сама убила человека. У этого парня могли остаться друзья или родственники, которые решили отомстить за него, а убийство списать на Тварь. Или это мог быть душевнобольной, копирующий действия преступника.

— Я не понимаю.

Эльзассер терпеливо продолжал объяснения:

— Жестокость подобна чуме — она распространяется без всякой причины. У Твари мог появиться подражатель. Это нередко случается с такого рода злодеяниями.

— Ясно. Что мне следует искать?

Эльзассер смущенно покраснел.

— Ну... в первую очередь... э... вы должны убедиться, что женщину не... э... не растлили... до или после...

— Он имеет в виду «изнасиловали», госпожа Опулс, — встрял Дикон.

Розана вспомнила, как ее подвели к камню, который предположительно служил алтарем для тайных ритуалов поклонников Хаоса. Десятки женщин были изнасилованы в этом месте, и Розана почувствовала страдания каждой из них. После этого жертвам перерезали горло, и участники обряда выпивали их кровь. — А с другими это делали?

— Мы так не считаем. Природа столь ужасных преступлений такова, что обычно они совершаются вместо изнасилований, а не сопутствуют им, если вы понимаете, что я имею в виду.

— О да.

— Эти безумцы, как правило, оказываются импотентами или неполноценными. Маменькины сыночки в своем большинстве.

Женщина в переулке не могла стать мертвее, чем она была, однако Розана почувствовала, как быстро тает ее жизненная энергия.

— И проверьте, имеем ли мы дело с человеком, — добавил барон. — Я все еще не уверен, что Тварь — это не животное или мутант.

— До сих пор, — подхватил Эльзассер,— раны наносились каким-то изогнутым оружием. Хотя это могли быть и когти.

— Убийца пожирает тела своих жертв?

Эльзассер выглядел потрясенным:

— Нет. Едва ли. Об этом трудно судить, но, кажется, все ее тело здесь.

— Ладно, для начала этого хватит.

Барон и Эльзассер шагнули назад. Розана помедлила, но приступ слабости не повторился. Тварь исчезла, оставив после себя только слабое воспоминание. Воспоминание не могло причинить ей вреда.

Провидица немного прошла вперед, остановившись перед останками, укрытыми одеялом.

Ей показалось, что ярко-красная кровь рекой хлынула из-под ее башмаков и потекла на улицу. Эхо криков гуляло между стенами, а затем послышался отвратительный хруст раздираемого тела.

Розана похолодела.

Она почувствовала, как болят суставы, а в горле саднит от джина. Один ее глаз перестал видеть. Помимо нее в переулке кто-то был. Кто-то высокий, в длинном плаще или накидке. Она заметила зеленый цвет одеяния и различила блеск безумных глаз. Затем что-то острое вонзилось ей в живот.

Провидица отшатнулась, разрывая контакт.

Теперь она стояла над окровавленным телом, глядя на него с высоты человеческого роста. Она видела побелевшее лицо жертвы — старой одноглазой женщины с жидкими неубранными волосами. Кровь залила ее с головы до ног.

Она стала Тварью, но ничего не узнала. Ее вели инстинкты, непреодолимое желание убивать. Плащ развевался и хлопал, когда она раздирала кожу и плоть своей добычи. Ее разум был сосредоточен на одной идее: она должна убить.

Розана снова прервала контакт. Пока ей ничего не удалось выяснить. Ее колени внезапно дрогнули, ноги подкосились. Барон подскочил к провидице и подхватил ее, не давая упасть, а затем вытащил из переулка.

— Ну вот, опять, — пожаловался Дикон. — Бесполезно, бесполезно.

Чтобы девушке было легче дышать, барон расстегнул ворот ее платья.

— Ну? — не утерпел Эльзассер.

— Я почувствовала их обоих, — сказала Розана. — У женщины был только один глаз.

— А Тварь? — спросил барон. Розана попыталась сосредоточиться.

— Тварь — это... — Она замолчала, подбирая нужные слова. — Тварь — это два человека.

Дикон стукнул кулаком по ладони.

— Морячки! — воскликнул он. — Я так и знал! Матросы!

— Нет,— возразила Розана.— Вы не так поняли. Тварь — это два человека, обитающих в одном теле.

— Это безумие.

— Нет, капитан, — покачал головой барон. — Я догадываюсь, что подразумевает госпожа Опулс. Большую часть времени Тварь — это обычный человек, здоровый и рассудительный, как вы или я...

Провидица кивнула.

— ...но иногда, под влиянием настроения или по каким-то другим причинам, он превращается в нечто иное, в Тварь.

— Тварь — это оборотень? — предположил Эльзассер.

Розана задумалась. В темноте она не увидела ничего, кроме глаз.

— Да... Нет... Может быть...

— Опять она за свое, а?

Барон повернулся к стражнику:

— Капитан, я буду вам признателен, если вы оставите в покое эту женщину. Она, несомненно, делает все, что в ее силах, и, по-моему, вы ей только мешаете.

Дикон присмирел.

Эльзассер направился в переулок. Когда он вернулся, у него в руках был какой-то предмет.

— Вот, — сказал молодой человек, — попробуйте это...

Он протянул девушке мешочек.

— Что это?

— Нож Марги Руттманн.

— Чей?

— Марги Руттманн... Той женщины... в проулке...

— А... Да, конечно...

Розана не разобрала имени во время контакта. Такое случалось довольно часто.

— Не исключено, что она защищалась и, может, даже ранила чудовище.

Розана развязала шнурок, отбросив мешочек. Повертев нож в руках, она взяла его за рукоятку.

— Если Марги сумела нанести рану нападавшему, мы попробуем найти его по этой примете. Эта информация могла бы оказаться полезной.

Провидица стиснула рукоятку, повернув клинок вертикально.

Ей обожгло щеку, затем клинок скользнул вверх, вонзившись в ее глаз. Половина мира перед ней окрасилась красным, а затем потемнела.

Розана содрогнулась.

Она воткнула в него нож, не обращая внимания на стоны и хрипы.

— Рикки, — пробормотала Розана. — Она убила кого-то по имени Рикки.

— Наконец-то мы можем закрыть это старое дело, — пренебрежительно фыркнул Дикон. — Ну, хоть чего-то мы сегодня добились.

— Возьмите нож за лезвие, — посоветовал Эльзассер.

Поразмыслив, Розана подбросила нож и поймала пальцами за лезвие. Сталь была острой, но она не поранилась.

— Извините, — сказала девушка, поднося клинок к лицу. Она прижала острие к переносице, а рукоятку прислонила ко лбу. Нож был холодный, как сосулька.— Иногда это помогает.

Эльзассер и барон наблюдали, и провидица чувствовала исходящую от них поддержку. Они оба заинтересованы в ее успехе, поняла Розана.

Нож ударил в темноту, и его острие потонуло в тяжелых складках одежды. Рывок — и ткань поддалась. Треск рвущейся материи звучал довольно долго. Ей показалось — целую вечность.

— Ну? — услышала Розана.

— Зеленый бархат, — ответила она.

Эльзассер и барон переглянулись, почувствовав, как земля уходит у них из-под ног.

— Зеленый бархат, — повторила девушка. — Как тот, из которого сшит плащ барона.

7

Диен Ч'инг поклонился на китайский манер, опустившись на колени и коснувшись лбом каменных плит. Они были холодными.

— Мне, низкому и недостойному, великодушно дозволили предстать перед вами, благородный господин.

Посол знал, что Хассельштейн терпеть не мог катайской церемонности, но безукоризненно соблюдал ритуал. Это было важно. Его маска не должна была соскользнуть.

— Встаньте, посол,— велел жрец. — Вы делаете из себя посмешище.

Диен Ч'инг поднялся на ноги, отряхнув несуществующую пыль со своей одежды. Полы во дворце были чисты, как совесть девственницы.

На исповеднике Императора не было балахона ликтора. Сейчас он был, как любой другой придворный, в белой льняной рубашке и зеленом бархатном плаще. Вопреки своему обыкновению, он выглядел не слишком аскетично.

— Тем не менее, благородный господин, я счастлив, что вы любезно удостоили меня аудиенции.

Хассельштейна явно занимали иные мысли. Диен Ч'инг догадался, что служитель Сигмара забыл о встрече. Жрец оказался не готов к беседе, и это его раздражало. Будучи опытным придворным, он не нанес бы оскорбления посланцу Короля Обезьян, однако у него имелись другие, более важные дела, которые он не хотел откладывать. Любопытно. Возможно, эта рассеянность пойдет на пользу Владыке Циен-Цину.

И вообще все складывалось наилучшим образом. Неизвестно, как приняли бы Диен Ч'инга при дворе, если бы Хассельштейн и его Император знали, что на самом деле он не служит Королю Обезьян, а настоящий посол, два года назад выехавший из Катая, упокоится с перерезанным горлом в одной из безвестных могил где-то в Темных Землях. Следовало ожидать, что дела пошли бы совсем по-другому.

— Нашел ли Император время, чтобы обдумать просьбу Короля Обезьян, благородный господин?

Судя по выражению лица Хассельштейна, тот начал что-то припоминать и с некоторым усилием собрал факты воедино. Все прошения, свернутые в трубку, лежали у него за спиной. Диен Ч'инг заметил свою совершенную подделку среди других свитков.

— Вы предлагаете устроить экспедицию в Темные Земли, да?

Диен Ч'инг снова поклонился, поставив ладонь вертикально и прикоснувшись большим пальцем ко лбу.

— Да, благородный господин.

Хассельштейн перекладывал бумаги на столе, притворяясь, будто занят. Это было совсем на него не похоже. Насколько знал Диен Ч'инг, исповедник Императора был тонким политиком, а не занудным политиканом. Должно быть, при дворе Карла-Франца случилось что-то серьезное.

— Ваше предложение было передано на рассмотрение. На организацию такой экспедиции уйдет много денег и времени. Уверен, вы и сами это понимаете.

— Конечно, благородный господин. Именно поэтому Король Обезьян предлагает объединить усилия. Повелитель Востока и Император Запада должны пожать друг другу руки. Зло проникает все дальше с каждым днем. Настало время для масштабной кампании.

— Да, — кивнул Хассельштейн, — возможно.

Диен Ч'инг мысленно усмехнулся, однако не подал виду, что доволен. Он должен быть смиренным, он должен быть терпеливым. Невозможно вознестись на вершину Пагоды Циен-Цина одним прыжком. Нужно продвигаться вверх шаг за шагом, делая остановки для отдыха и размышления. План этой ловушки разрабатывался годами в Темных Землях, и его осуществление не требовало спешки. Диен Ч'инг усвоил, что излишняя торопливость может разрушить замысел, и не хотел подвести своего повелителя во второй раз.

— Надеюсь, благородный господин простит мне мою дерзость, если я осмелюсь предположить, что его мысли заняты каким-то неотложным делом?

— Что? — переспросил Хассельштейн.

— Говоря языком людей Запада, что случилось?

— О, вы об этом… — Хассельштейн чуть улыбнулся. — Вы наблюдательны, Диен Ч'инг, не так ли? Вы постоянно повторяете «благородный господин», «я, недостойный», однако не многое ускользает от вашего внимания.

Хассельштейн снова поворошил бумаги. Их беседа протекала в комнате, располагавшейся перед входом в один из дворцовых кабинетов. Из окна они видели, как бретонский посол де ла Ружьер взмахнул шляпой с плюмажем, желая очаровать симпатичную служанку. Бездельник Леос фон Либевиц поправлял плащ и барабанил пальцами по рукояти меча, поджидая кого-то.

— Несколько столетий назад, — начал Хассельштейн, — ни один человек не мог проникнуть в этот дворец, не надев маски. Императрица Магритта не допускала к себе никого без — как она это называла — «истинного лица».

Служанка ушла, чем порядком рассердила де ла Ружьера. Бретонец был гномом и при этом воображал себя дамским угодником. Он являлся героем многих забавных историй, в основном неприличного содержания. Назначение низкорослого хлыща послом при императорском дворе следовало рассматривать как скрытое оскорбление со стороны бретонцев, но пока никто не выражал недовольства. Ситуация была смешной до нелепости.

— И вы считаете, что с тех пор ничего не изменилось?

Хассельштейн поскреб пальцем подбородок.

— Столько масок, Диен Ч'инг. И никто не может сказать наверняка, что правдивее — маска или лицо.

К Леосу подошла его сестра, графиня Эммануэль. Де ла Ружьер вернулся, снял шляпу и стал расшаркиваться, надеясь привлечь внимание благородной дамы. Леос положил руку в перчатке на рукоять меча.

— Сегодня за стенами дворца наблюдались беспорядки.

— Да, Диен Ч'инг. Этим мы обязаны Ефимовичу...

Диен Ч'инг был знаком с Ефимовичем. Он знал, кто скрывается под маской кислевского смутьяна. Хассельштейн удивился бы, увидев истинный облик этого человека во всей его безудержной ярости.

— Я слышал, он призывает граждан к восстанию против дворянских привилегий. В Катае за такую дерзость бунтари понесли бы должное наказание. Зачинщика подвесили бы между четырех ив, привязав крепкими веревками к ветвям деревьев за запястья, лодыжки, шею и мужской орган, и оставили бы в этом положении, пока он не изменит своих взглядов. Катайцы — разумный народ.

Хассельштейн горько рассмеялся:

— О да, Диен Ч'инг. Я бы хотел наказать Ефимовича по обычаям Поднебесной. Но при правителях из Дома Вильгельма Второго у народа тоже есть права. Таков закон.

Диен Ч'инг понимал, что это шутка. Подобно Королю Обезьян, Карл-Франц мог бесконечно говорить о правах своего народа, но мгновенно забывал о них, если в результате он на пару секунд быстрее получал кремовое пирожное на завтрак или добавлял три золотых слитка в свою сокровищницу.

— Разумеется, благородный господин, утверждения бунтовщика абсурдны. Одни рождены, чтобы править, другие — чтобы ими управляли. Это вечная истина.

Леос и Эммануэль смеялись над шуткой де ла Ружьера. Напудренные шуты, все трое. Они выставляли напоказ свои тонкие шелка и утонченные манеры, кичились родословной и плодили дурачков из-за близкородственных браков. Брат и сестра фон Либевиц напоминали фарфоровых кукол, которых от рождения до смерти окружает ватный кокон. Как легко и забавно было бы оторвать им ручки и ножки, а затем сокрушить хрупкие, размалеванные головы. Пока они спорили о том, как правильно складывать носовой платок, на улице, за стенами дворца, дети продавали себя. Неудивительно, что речи Ефимовича находили сильный отклик у обозленных граждан.

— Верно, верно, — согласился Хассельштейн. — Власть Императора даруется богами и институтом выборщиков.

Графиня Эммануэль рассмеялась, как девочка. Это был тренированный смех, вежливый и приятный на слух, однако он не имел ничего общего с настоящими чувствами.

— Я слышал об эксперименте, который некоторое время назад устроили в нескольких тилейских городах-государствах. Демократия или еще какая-то чушь. Правление народа. Полагаю, они закончили плохо.

— Народ! — Хассельштейн стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница. — Сигмар знает, наши Императоры не всегда заслуживали короны! Империя пережила правление Бориса Неумелого и Кровавой Беатрисы, Неслыханно Жестокой. Но народ! Этот сброд за воротами, жаждущий крови! Они не способны прокормить себя и порой забывают подтереть зад, посетив отхожее место. Разве они могут управлять государством?

Де ла Ружьер путался в юбках Эммануэль фон Либевиц и все время норовил прикоснуться к изящным ножкам графини, притворяясь, что демонстрирует новые танцевальные па. Если бы гном не выдумал благовидного предлога, виконт Леос рассек бы низкорослого ухажера пополам своим смертельным клинком. И поделом бы ему?

— Но разве герои выходят не из среды народа? Например, Конрад, о нем поют менестрели. Он ведь был крестьянином, не так ли? И Зирк, который несколько лет назад спас жизнь Императору, он же обыкновенный актеришка, как я понимаю. В конце концов, родители Сигмара тоже не рядились в зеленый бархат. Многие гениальные люди поднялись из грязи благодаря своим заслугам. Министр Тибальт — сын бакалейщика, не так ли? Культы Сигмара и Ульрика также обязаны своей славой служителям-простолюдинам, которые, однако, совершили многие великие деяния. Даже ваши предки, я полагаю, не могли похвастать высоким происхождением...

Диен Ч'инг дразнил Хассельштейна, но его насмешка была замаскирована столь тонко, что жрец ее не заметил.

— Вообще-то, мой старший брат — маркграф, — сообщил архиликтор.— Наш род очень древний, но, приняв сан, я отказался от приставки «фон» перед именем.

— А... Следовательно, оскорбления Ефимовича обращены лично против вас?

— Он не стремится унизить лично меня. Все аристократы вызывают у него ненависть.

— Глупец! Он не понимает, как устроен мир.

— Он глупец, но глупец опасный.

— Ну что вы. У вас есть дворцовая гвардия, войска, стража.

— Вы правы, Диен Ч'инг. У Императора нет причин бояться Ефимовича.

Катаец улыбнулся и поклонился. Хассельштейн был прав лишь наполовину. Сам по себе Ефимович не представлял угрозы. Однако в союзе с Диен Ч'ингом и с благословенной помощью Владыки Циен-Цина Ефимович мог добиться большего, чем просто баламутить народ гневными речами.

Империя зиждется на нестабильном основании. Хорошо продуманный план начал приводиться в исполнение. Диен Ч'ингу оставалось лишь использовать обстоятельства в своих целях. Этим утром он гадал на стеблях тысячелистника и видел, что в ближайшем будущем появится полезная фигура — создание, которое может посеять панику в городе, отчего, вероятно, зашатается не один трон.

— Скажите мне, благородный господин,— обратился катаец к Хассельштейну, — что вы знаете о существе, которое называют Тварью?

На лицо жреца набежало облачко. Довольно долго ликтор молчал, а затем поведал Диен Ч'ингу всю историю с начала до конца.

## Часть 2. Туман

1

Он имел право воспользоваться одним из роскошных экипажей, которые дворец предоставлял в распоряжение выборщиков или особо важных послов. Спустившись в конюшню, чтобы выбрать лошадей, барон заметил лакеев с гербом фон Либевицев на ливреях, запрягающих пару могучих коней в карету. При виде инкрустированной золотом махины вельможа невольно замедлил шаг. Карета напоминала гигантское разукрашенное яйцо. По бокам висели светильники, отделанные драгоценными камнями, а на расписных дверцах были изображены сцены из легенды о Сигмаре. От всего этого блеска и позолоты вокруг было светло как днем.

Очевидно, этим вечером графиня Эммануэль снова спешила на бал. Дома, в Нулне, светская львица устраивала самые пышные приемы в Империи, а во время своих визитов в Альтдорф она словно пыталась сравнять счет, становясь самым дорогим гостем столицы. Шептались, что графиня приезжала на вечеринки в сопровождении Леоса, однако он всегда возвращался один, оставив сестру в объятиях очередного любовника.

«Интересно, какому благородному дому посчастливится расстелить красную дорожку и принять у себя любвеобильную красавицу?» — подумал Йоганн. Этим вечером давали бал во дворце фон Тассенинка. Барон получил приглашение несколько дней назад, но, даже не будь у него других забот, он уклонился бы от участия в этом сборище. Выскочка, избранный выборщиком вместо бесславно умершего Освальда фон Кёнигсвальда, пытался произвести впечатление на горожан своим шиком и расточительностью. Но великий князь Халс и его угрюмый наследник Хергард были просто шутами, старательно лизавшими зад Императору, и барон всегда считал, что коллегия совершила ошибку, назначив на высокую должность фон Тассенинка. Несколькими годами ранее разразился громкий скандал, в который был вовлечен безумный племянник князя. Впрочем, именно воспоминание об этом происшествии навело Йоганна на удачную мысль.

Барон фон Мекленберг мог взять пышную карету, не уступающую экипажу графини, однако удовольствовался простой черной коляской. Вместо пяти лакеев с факелами он позвал только Луи, который обычно служил у него кучером. Несколько крон не будут лишними для парня, чья жена ожидает тринадцатого или четырнадцатого ребенка. И все сыновья. Луи шутил, что скоро обзаведется своей футбольной командой, включая запасных игроков. Кучер был надежным человеком и умел держать рот на замке. Его верность принадлежала тому, кто заплатит первым, а не тому, кто заплатит больше.

Возница запряг хорошую, сильную, хотя и некрасивую лошадь. Не привлекая внимания, коляска выехала за ворота дворца, прогромыхала мимо храма Сигмара, затем повернула к реке и покатила по одному из торговых мостов. Наконец барон оказался на улице Ста Трактиров. Что ни говори, ее местоположение было выгодным: слева располагался университетский городок, а справа — порт. Несмотря на страх перед Тварью, сюда наведывались студенты и рабочие, поэтому пиво и вино, как обычно, текли рекой. Конечно, проститутки и служанки ходили по улице группами по пять-шесть человек, и каждая наверняка прятала под юбкой кинжал или подвешивала к поясу дубинку. Не исключено, что это даже способствовало росту их доходов. Прошлым вечером Маргарет Руттманн была среди них, однако сейчас ее останки лежали в храме Морра, там, где до нее не могли добраться даже некроманты, водившие дружбу со стражниками.

Барон размышлял, вернулся ли Вольф в свое жилище при университете. Йоганн справлялся о нем пару дней назад, но управляющий колледжа сказал, что студент не появлялся на занятиях вот уже несколько недель. Интересно, как нынче живут студенты? Двери Альтдорфского университета всегда были открыты для барона — все фон Мекленберги получали там образование, — но набег Сикатриса круто изменил его жизнь. То, что Вольфу представился второй шанс, можно было объяснить только чудесным вмешательством Сигмара. Сам Йоганн осваивал науку выживания, пока его ровесники изучали мертвые языки и штудировали стратегию и тактику сражений по картам.

Когда барон проезжал по улице Ста Трактиров в последний раз, гулящие девицы со всех сторон окружали карету, едва та замедляла ход. Они наперебой предлагали свои услуги за невероятно низкую плату и хвастали своими талантами. Однако теперь они дичились, заговаривая только с завсегдатаями, чьи лица были им знакомы. «Возможно, черная коляска выглядела мрачновато»,— предположил Йоганн. На улице говорили, что Тварь — это аристократ, живущий за рекой. Хотя блестящие золотые монеты по-прежнему были в цене, зеленый бархат на время вышел из моды. Конечно, Дикон сжег улику, но история успела распространиться.

Среди простого люда ходили самые фантастические слухи. Болтали, что Тварь — это сумасшедший брат-близнец принца Люйтпольда, которого с рождения держали взаперти, а по ночам выпускали на улицу, чтобы он не нападал на богатых и важных гостей во дворце. Днем одна старуха из толпы рассказывала, что видела призрачного принца. У него были длинные, до пояса, волосы, а вместо ногтей — крючковатые когти. Несомненно, он питался только сырым мясом, а по ночам выл на луну.

Между тем вознице пришлось остановить коляску из-за потасовки на дороге. Перед «Печальным рыцарем» мужчины поносили друг друга и угрожающе размахивали руками. Йоганн обратил внимание, что по мостовой стелется легкая дымка. Над Альтдорфом поднимался туман.

С первого взгляда барон определил, что портовые рабочие и студенты затевают большую драку.

Два стражника из отряда Дикона равнодушно прошли мимо по другой стороне улицы. Очевидно, такое поведение было типично для них. Из окон на верхних этажах выглядывали женщины, подзадоривая своих мужчин.

Широкоплечий парень в фуражке, указывающей на его принадлежность к одному из студенческих обществ, орал на группу оборванцев. Приятели пытались успокоить задиру, но местные бездельники уже пустили в ход кулаки. На помощь товарищам стали подтягиваться другие студенты.

— Никто не смеет спорить с Лигой Карла-Франца! — вопил зачинщик беспорядков, размахивая глиняной кружкой, на которой был выдавлен герб.

Один из рабочих сплюнул.

— Ты на Лигу плюешь, да?! — заревел студент. — Ты заплатишь за это окровавленным носом!

Йоганн заметил, что у портовых ребят на одежде пришита эмблема — грузовой крюк. У многих из них настоящий железный крюк был привязан к широкому кожаному ремню.

Барон слышал о «крюках». Это была одна из банд, которая боролась за власть над прибрежным районом. Они приглядывали за тем, чтобы все их друзья были обеспечены работой в доках, а взамен забирали десятую часть их платы. Обычно они воевали с другой бандой, «рыбниками». Когда объявилась Тварь, некоторые из «крюков» для видимости записались в Комитет гражданской бдительности, хотя, с точки зрения Йоганна, они просто выдумали хороший предлог, чтобы избивать и обирать людей. Кажется, теперь они ополчились против Лиги Карла-Франца.

Студенты запели, попутно отхлебывая пиво и чокаясь кружками. Их боевой напев звучал вызывающе.

— Луи, — спросил барон, — здесь нет окольного пути?

Кучер покачал головой:

— Увы, нет.

Шапки полетели в воздух, а вместе с ними и подпорченные овощи. Гнилой кочан капусты шлепнулся на землю рядом с дверцей коляски.

Это раздражало.

Йоганн увидел человека, торопливо пробирающегося сквозь толпу, подняв воротник куртки. Приглядевшись, барон узнал своего нового знакомого. Он открыл дверцу и крикнул:

— Эльзассер, сюда!

Стражник забрался в коляску, предварительно стряхнув мякоть помидора с верхней одежды. Пряди тумана прокрались внутрь вместе с ним, но быстро рассеялись. Юноша не стал надевать форму, поскольку он не находился на службе. Йоганн назначил ему встречу в «Черной летучей мыши», но, к счастью, их пути пересеклись раньше. На улице застряли и другие экипажи, в том числе телега, доверху нагруженная пивными бочками, и расписная двуколка с двумя юными девушками в сопровождении хорошо одетого молодого человека.

— Барон Мекленберг, — сказал стражник, — добрый вечер.

— Вообще-то, я фон Мекленберг.

— Извините. У меня нелады с титулами.

— Вы говорите прямо как последователь Евгения Ефимовича.

Эльзассер смутился, но упрямо вытянул шею.

— У этого человека есть здравые идеи, барон. Он мне не нравится, и я ему не доверяю, однако он всего лишь реагирует на проблемы, которые не исчезнут сами собой.

На Йоганна произвела впечатление смелость Эльзассера. Не каждый молодой стражник осмелился бы высказывать вольнодумные суждения в беседе с имперским выборщиком.

— В университете я подписал петицию против увольнения профессора Брустеллина.

— Забавно. Я тоже.

Эльзассер взглянул на барона с уважением.

— Мне не следовало придираться из-за приставки к имени, — признал Йоганн. — Я провел слишком много времени в дальних краях, чтобы питать иллюзии относительно дворянского сословия в Империи или любой другой стране. Через пятьдесят лет книгу Брустеллина назовут шедевром философии.

Преподаватель университета опубликовал книгу «Анатомия общества», запрещенную Императором. В своем сочинении профессор уподобил Империю человеческому телу, сравнив аристократию с болезнью, иссушающей кости.

— Но теперь ученый объявлен вне закона.

— Все лучшие люди прошли через это. Сигмар был изгнанником.

Эльзассер не сотворил знак молота.

— Итак, — продолжил Йоганн, — вы узнали, где находится человек, которого мы ищем.

Эльзассер усмехнулся:

— О да. Никто не хотел говорить мне, но я нашел старого сержанта, которому не на что было выпить этим вечером. Должен предупредить, этот парень не пользуется здесь популярностью.

— Можете не говорить. Когда я напомнил о нем Микаэлю Хассельштейну, тот поглядел на меня с холодным неодобрением.

— И все же я думаю, вы правы. Он тот человек, который справится с этим делом.

Вожак студентов спьяну осмелел. Или поглупел. Он протиснулся сквозь свалку, выбрал самого рослого, самого отвратительного «крюка» и вылил ему на голову остатки пива из кружки. Затем он двинул противнику увесистым кулаком в лицо, сломав громиле нос.

Его университетские товарищи и женщины, наблюдающие за дракой из дома на левой стороне улицы, разразились ликующими криками. Студент обернулся и приветственно вскинул руки, как должное принимая аплодисменты, но в этот момент ему на голову опустилась дубинка, смяв фуражку и едва не проломив череп. Впрочем, забияке повезло, что никто не вонзил ему крюк в почки.

Эльзассер поежился.

— Это Ото Вернике, великий герцог чего-то там, — пояснил он, указывая на упавшего студиоза. — Этот парень — полный кретин. Любимая забава Лиги Карла-Франца — или общежитие поджечь, или напугать послушниц в обители Шаллии. Эти лоботрясы никогда не закончили бы университет, если бы папочки не заплатили за их научную степень до того, как они туда поступили.

— А вы не были членом Лиги?

— Нет, я недостаточно знатен для этого. Я был «чернильницей».

— Что?

— Так члены Лиги называют студентов, которые действительно учатся. «Чернильницы». Они пытались оскорбить нас, но мы гордились своим прозвищем. В конце концов, мы создали свою лигу и всегда побеждали этих балбесов в диспутах.

— Зато они наверняка превосходили вас в кулачных боях, поединках и выпивке...

—О да! А еще они чаще заражались сифилисом, умирали молодыми и умели блевать дальше нас. Нелегко приходится детям из благородных семейств.

Сердце барона тревожно сжалось.

— Да, нелегко...

Он подумал о Вольфе.

— Простите, барон, я не хотел вас обидеть.

Члены банды сцепились со студентами, используя в качестве оружия кулаки и кружки. На мостовую пролилась кровь, но железные крюки остались висеть на поясах. Пока. На верхних этажах женщины заключали пари, и маленький человечек сновал взад и вперед, принимая ставки и кредитные записки.

Ото Вернике валялся без чувств, но его приятели сумели оказать достойное сопротивление.

Йоганн достал документ и передал его Эльзассеру. Взглянув на печать, стражник пришел в восторг.

— Вы говорили с Императором?

— Нет,— признался Йоганн.— Я говорил с юным Люйтпольдом и позаимствовал императорскую печать.

— И что здесь сказано?

— Ничего. Внутри чистый лист бумаги. Но никто не посмеет сломать печать. Итак, мы получили разрешение вернуть нашего избранника из забвения...

— Это не опасно? — спросил Эльзассер.

— Не думаю. У меня есть влияние на Карла-Франца. Полагаю, по званию Император старше Дикона, капитана портовой стражи.

У Эльзассера округлились глаза, а лицо побледнело.

— Но... э... я...

Йоганн понимал, что беспокоит молодого человека.

— Я прослежу, чтобы вы не пострадали, Эльзассер. Я возьму на себя ответственность за все, так что не беспокойтесь о своем будущем.

— Рад это слышать. Дикон отстранил меня от дела Твари и перевел в команду, занимающуюся бродягами. Завтра мне предстоит гонять проституток и сутенеров. Раз эти люди болтаются без дела на улице, значит, они бродяги и нищие. Это преступление, за которое я должен буду взимать с них штраф — три пфеннига. В конце месяца Дикон получает половину суммы, а остальные деньги делят между собой простые стражники.

— А если вам попадутся настоящие нищие и бродяги, у которых не будет трех пфеннигов?

— Тогда я должен буду избить их дубинкой. Так вершится правосудие в этом районе.

Йоганн стиснул в кулак руку, затянутую в замшевую перчатку, и прижал фамильный перстень к подбородку.

— Когда Тварь поймают, я добьюсь, чтобы порядки в портовой страже изменились. Даю слово.

Побоище закончилось безрезультатно. Большинство драчунов разошлись по трактирам на своих ногах, или их отнесли к лекарям, и только самые упрямые, сильные и глупые продолжали обмениваться ударами и пинками. Пожилая женщина исследовала пятна крови на земле, выискивая золотые зубы.

Луи смог ехать дальше, и коляска тронулась с места. Последние забияки убрались с ее пути.

Йоганн увидел Ото Вернике, сидящего и распевающего песни.

Спутник барона объяснил Луи, как проехать к складу торговой компании «Рейк и Талабек». Судя по тому, что удалось разузнать Эльзассеру, человек, которого они искали, скорее всего, сейчас находился на службе.

— Когда его выгнали из стражников, он больше никуда не смог устроиться, — рассказывал юноша. — И как начальнику склада ему нет равных.

Экипаж покинул улицу Ста Трактиров и покатил по бесконечным портовым закоулкам.

— Меня лишь одно удивляет, — заметил Йоганн. — Вам не удалось выяснить, почему его прозвали Грязный Харальд?

2

Вечер в «Приюте странника» выдался скучный, и Вольф с Труди рука об руку шли по улице в поисках более веселого местечка. Они встали с постели только в сумерках, продремав большую часть времени. Как и большинство студентов, Вольф привык к ночному образу жизни. Подобно вампирам, он чувствовал себя более живым и энергичным, когда на небе всходили обе луны. Молодого человека одолевал голод, который не всегда можно было утолить обычной пищей.

У его ступней вилась легкая дымка, поднимаясь вверх тонкими прядями. Вольф знал о причудах альтдорфского тумана и радовался, что все трактиры в этом районе находятся на одной, хорошо освещенной улице. Туман приходил в Альтдорф с двух рек примерно раз в два-три месяца и держался над городом в течение нескольких дней. Горожане привыкли к этому явлению. Они придумывали всякие отговорки, чтобы остаться дома, у теплого очага, пока все не закончится, но Вольфа туман манил и завораживал.

В альтдорфском тумане могло случиться все, что угодно, словно весь город погружался в фантастический сон, навеянный «ведьминым корнем». Влюбленные могли провести вместе несколько часов, а затем расстаться навсегда. Создания, прятавшиеся по сточным трубам и погребам, покидали свои убежища и бродили по улицам под защитой густой серой пелены. Существовало множество историй о происшествиях и комичных амурных приключениях, виной которым была плотная мгла, время от времени окутывающая столицу. В Театре памяти Варгра Бреугеля Детлеф Зирк ставил «Туманный фарс» — пьесу, содержание которой основывалось на самых старых анекдотах. Всего несколько дней назад Вольф водил Труди на представление. Они долго смеялись над вереницей похотливых мужей, жадных шлюх, пылких любовников, наивных женушек, вульгарных повитух, недотеп-стражников и тупоголовых жрецов, а также восторгались мастерством декораторов, которые искусно воспроизвели туманную дымку над сценой.

Однако сегодня туман не казался таким дружелюбным, как в театре. Он быстро поднимался, образуя плотную завесу, сквозь которую невозможно было разглядеть дома на противоположной стороне улицы. Даже фонарей, висящих над входом в трактиры, не было видно. Труди дрожала, кутаясь в шаль, и по большей части молчала. Вольф догадывался, о чем она думала. Девушка не умела читать, однако и до нее доходили мрачные слухи. К тому же недавно появился новый плакат, понятный даже неграмотным. На нем было нарисовано чудовище — пусть нечетко, но вполне узнаваемо, а надпись внизу обещала солидное вознаграждение.

Туман поглотил город. Хозяева трактиров прилаживали новые факелы и запасали провизию, словно готовились к длительной осаде. В течение нескольких дней выпивохи, которых жажда гнала из дому в любую погоду, обеспечат работой все злачные места в округе, и трактирщики хотели, чтобы клиенты легко нашли дорогу в их заведения.

— Стоять! — раздался грубый окрик. — Эй вы...

Вольф обернулся и понял, что обращались именно к нему. Высокая, широкоплечая фигура выступила из тумана навстречу парочке. На мужчине не было ни шлема, ни бляхи стражника — да и будь они, Вольф слышал достаточно о порядках в портовой страже, чтобы чувствовать себя в безопасности. Поэтому он снял руку с плеча девушки и настороженно положил ее на рукоять кинжала.

У него в кошельке имелось золото, а у пояса под курткой висел мешочек с «ведьминым корнем». Вольф не желал расставаться ни с тем, ни с другим.

— Дайте-ка я на вас погляжу.

Свет фонаря ударил им в глаза. Труди вздрогнула и плотнее прижалась к юноше. Вольф все еще не видел лица человека, но разглядел грузовой крюк на поясе у незнакомца и вышитую эмблему на куртке.

— Вы студенты, не так ли?

Вольф молча кивнул. Неосторожное слово могло спровоцировать парня.

— Рад встрече, сынок...

Слова «крюка» звучали насмешливо и неприязненно. Судя по голосу, говоривший сам был молод, немногим старше двадцати. Временами Вольф чувствовал свой настоящий возраст, чувствовал себя слишком старым для таких забав...

— Это твоя подружка?

Труди попыталась спрятаться за спиной кавалера, подобно тому, как ночное животное ищет убежища за камнем.

— Милашка, верно? Студентам всегда достаются симпатичные девчонки. Не то, что честным работягам.

Вольф заметил повязку гражданской дружины на руке у молодца. Видимо, тот входил в добровольный отряд, который патрулировал прибрежный район, пока Тварь бесчинствовала на свободе.

— Но все изменится после революции...

Очевидно, парень разделял взгляды Евгения Ефимовича.

«Крюк» протянул руку и погладил Труди по волосам. Вольф сжал кулаки, почувствовав, как острые ногти вонзаются в ладони.

— Как насчет наглядной демонстрации?

Вольф чувствовал запах джина, исходящий изо рта бандита. Ни один из самозваных стражников не воспринимал всерьез свои обязательства перед местными жителями, а повязка дружинника всего лишь служила оправданием буйных выходок.

— Прошу прощения, — возразил Вольф.

«Крюк» ухмыльнулся. Вольф понял, что его приятели находятся где-то неподалеку. Эти ребята никогда не выходили на улицу поодиночке. Молодой человек даже различил их силуэты в тумане, более того, он почуял их запах. У него сохранились некоторые способности, которые он развил за время своего пребывания среди Рыцарей Хаоса. Особенно они обострялись по ночам, в полнолуние или в туман.

«Крюк» осклабился, показав зеленоватые зубы, выделяющиеся на фоне небритой физиономии, и подался вперед. Черты его лица исказились в неверном свете фонаря. Парень скорчил гримасу, высунул язык и зарычал:

— P-p-рагх!

Труди подавила крик, и ее пальцы впились в плечо Вольфа.

— Тебе следует быть осторожней в выборе спутника, — заявил бандит. — А то попадешь в лапы к Твари...

Труди медленно и тихо прошептала на ухо Вольфу:

— Пусть... они... уйдут...

Она не любила «крюков». Девушка немного рассказывала о том, как жила до их знакомства, однако Вольфу удалось составить более или менее связную картину из обрывков ее фраз и воспоминаний. Некоторое время его возлюбленная провела с «рыбниками», переходя от одного мужчины к другому. Немало ее друзей погибли в войне между речными бандами. У Труди еще хранились вещи, на которых можно было разглядеть следы споротой эмблемы. Из банды она ушла, но не забыла о тяжелых временах. На теле девушки осталось несколько шрамов, обычно прикрытых одеждой.

Вольф не хотел драться. Неизвестно, чего он боялся больше — того, что с ним могут сделать «крюки», или того, что он может сделать с «крюками».

— Говорят, Тварь приходит из-за реки,— доверительно сообщил бандит.— Ефимович сказал, что убийца — это лакей из дворца или богатый торговец. Ясно одно, чудовище из аристократов.

Вольф вспомнил, что надел свой лучший костюм. Возможно, при дворе его приняли бы за бродягу, однако в глазах этих людей он выглядел как расфранченный принц.

— Помнится, я слышал другое. Тварь — это и вправду богатый мерзавец, клянусь могучим молотом Сигмара. Однако он живет на нашем берегу. Я считаю, что это один из проклятых студентов.

В тумане фонарь давал мало света, и зона видимости была небольшой. Вольф, Труди и «крюк» стояли на освещенном участке, а приятели бандита маячили за границами светового пятна, словно глубоководные морские хищники. Вольф не знал, в какой части улицы они находились и далеко ли дружелюбный кров трактира.

— Отпусти их, Брандауэр,— вмешался один из дружинников. — Они всего лишь дети.

При других обстоятельствах Вольф поспорил бы с этим утверждением.

— Им надо преподать урок, — ощетинился Брандауэр.

— Это не поможет нам поймать Тварь, — заметил добросовестный дружинник.

Брандауэр недовольно заворчал, но опустил фонарь.

— Берегитесь, — буркнул он, отворачиваясь.

Вольф мог одним быстрым движением убить парня, вонзив ему кинжал под лопатку. Он точно знал, куда бить, если хочешь пронзить сердце. Или печень. Или почки. Он изучал анатомию в лесу, рубя и кромсая свои жертвы коротким мечом.

Однако все это произошло в другой жизни с другим человеком. Эти воспоминания принадлежали не ему, а зверю.

«Крюки» ушли. Свет их фонаря едва можно было различить в тумане.

Вольф почувствовал, что вспотел. Труди разжала пальцы.

Мысли юноши обратились к Твари. Ему не нравилось думать об убийце, который рыщет в ночи, как сам он когда-то — в лесу. Может, Тварь была одним из Рыцарей Хаоса, подобно ему. Следы мутации можно скрыть маской или плащом, а некоторые изменения вообще нельзя распознать с одного взгляда. В отряде Сикатриса были воины, которые внешне выглядели как дети или старики, но в битве преображались в яростных берсерков, более сильных и опасных, чем толстокожие гиганты с боевыми секирами. К сожалению, Тварь вполне могла оказаться одним из таких существ. Пожилым попрошайкой, заблудившимся ребенком, уличной девкой. Чудовище могло скрываться под любой маской.

Вольф и Труди пошли в направлении неясных огней трактиров. Прочитав несколько табличек, Вольф понял, куда они забрели. Они очутились неподалеку от «Пьяного ублюдка» — пивной, в которой обслуживали исключительно несчастных одиноких выпивох. Рядом находилось «Изогнутое копье», где собирались мужчины, питающие слабость к особам того же пола. И еще «Полумесяц» — по слухам, излюбленное место живых мертвецов. Ни одно из этих заведений не устраивало молодую парочку. Среди множества вывесок, подсвеченных факелами, только кованый серп луны висел в полной темноте. Клиентам этого трактира не требовались факелы и светильники, чтобы отыскать дорогу во мгле.

Внезапно в мозгу Вольфа запульсировало невнятное желание. Юноша понял, что должен срочно пожевать «ведьмин корень». Иногда на него накатывало в самое неподходящее время — на лекциях, во время светской беседы или длительных поездок в карете, и даже когда он лежал в объятиях Труди. Если приступы когда-либо превратятся в проблему, он с ними справится...

У молодого человека пересохло во рту и голова наполнилась туманом. Перед глазами заплясали точки, похожие на огненных мушек...

...но приступы не представляли собой проблемы.

— Вольф?

Труди снова вцепилась в него.

— Все будет хорошо,— пробормотал юноша, запуская руку под куртку, чтобы достать из-за пояса заветный мешочек.

Труди отпустила Вольфа, отстав на несколько шагов. Ее смутный силуэт едва можно было различить в темноте.

Вольф достал свежий корень и прижал к нему лезвие ножа. Отрезав кусок, он сунул его под язык и облегченно вздохнул, когда во рту защипало от сока растения.

— Так-то лучше, — промолвил молодой человек и спрятал мешочек. — Намного лучше.

Из «Полумесяца» вышла стройная девушка в длинном плаще. Она подняла воротник и уверенно зашагала, обогнув пьяного, который брел наобум. Даже сквозь густую пелену Вольф заметил красноватый отблеск в глазах путницы и догадался, что она хорошо видит в темноте. Незнакомка насвистывала старинную бретонскую песенку, и юноша невольно позавидовал созданию, которого не пугали ни ночь, ни туман. Мужчина, мимо которого она прошла, сотворил знамение Сигмара и, спотыкаясь, потащился к «Пьяному ублюдку». Его рука теребила кошелек, заранее нащупывая монеты.

Девушка подошла ближе и остановилась. Она улыбнулась, продемонстрировав острые жемчужные зубки, и принялась с любопытством разглядывать Вольфа.

— Мы знакомы? — спросила, наконец, вампирша. Она говорила на рейкшпиле с приятным бретонским акцентом.

Если бы Вольф ее знал, то никогда не забыл бы столь милую и обаятельную особу. Девушка выглядела лет на шестнадцать, но ее истинный возраст угадать было невозможно.

— Навряд ли, — ответил молодой человек.

— Женевьева, — представилась вампирша, протягивая изящную холодную руку для поцелуя. — Женевьева Дьедонне.

Спутнице Вольфа Женевьева совсем не понравилась. Труди вообще недолюбливала живых мертвецов. Сказывалось влияние предрассудков, распространенных среди людей ее класса.

— Я слышал о вас, — признался Вольф.

Улыбка вампирши стала напряженнее, а ее рука чуть дрогнула.

— Вы встречались с моим братом, Йоганном. Мы довольно похожи.

— Йоганн — это обычное имя.

— Йоганн фон Мекленберг, выборщик Зюденланда.

Женевьева снова улыбнулась.

— Ах, он! Это необычный человек.

— Вольф, — представился юноша. — А это Труди.

— Здравствуй, Труди,— сказала вампирша.

Вольф не знал, хотела ли Женевьева успокоить Труди, или ей доставляло удовольствие замешательство девушки.

«Ведьмин корень» начал действовать. Юноша уставился на Женевьеву, замечая странные изменения в ее внешности. Черты женщины-вампира потускнели, износились и осыпались, а под ними проступило другое изображение. Юное лицо Женевьевы было нарисовано поверх другого лица — старого, хищного, с острыми как иголки зубами, впалыми щеками и красными горящими глазами.

— Увы, я не бываю при дворе, — продолжила вампирша.— Слишком много неприятных воспоминаний. Возможно, мы как-нибудь встретимся а театре.

Вдруг Вольфу показалось, что его мозг сжимается, и юношу охватил ужас. Он почувствовал, что теряет контроль над своим телом. Его лицо застыло, превратившись в маску учтивости, пока он продолжал обмениваться любезностями с древней девушкой. Однако личность Вольфа съеживалась, уступая место кому-то другому.

Туман давил, заставляя молодого человека погружаться в глубины своего сознания.

— Будьте осторожны в тумане,— вскользь молвила Женевьева на прощание. — Вокруг бродят охотники.

Вольф слышал, как она уходит, мягко ступая по булыжникам мостовой. Ее аромат — сладкий, с легким привкусом крови — ненадолго задержался, а потом рассеялся во мгле.

Говорили, что Женевьева привыкла воспринимать себя такой, как есть. Подобно другому Вольфу и Эриху, она не страшилась зверя, таящегося внутри нее. Фон Мекленберг хотел броситься вслед за вампиршей, чтобы продолжить беседу. У бессмертной девушки было чему поучиться.

Туман сгустился, цепляясь за его одежду. Вольф едва различал даже Труди. Он втянул в себя воздух, ощутив пряный холодок «ведьминого корня». К этому моменту сны проникли в его кровь.

В тумане двигались какие-то фигуры. Теперь он их видел. Они звали его.

— Вольф?

Голос донесся будто издалека, словно Труди кричала ему с вершины самой высокой горы в Империи.

Серый туман был вовсе не серым, а цветным. И еще в нем звучала музыка.

Внезапно обувь стала неудобной. Тяжелые ботинки сдавливали ступни, а ногти на ногах впивались в плоть оттого, что пальцам было тесно в башмаках. Его конечности наполнила сила вперемешку с болью.

— Вольф?

Он был и не был Вольфом одновременно. В воздухе все еще витал запах крови.

Спутница вцепилась в рукав его куртки, и ярость Вольфа выплеснулась наружу.

Зашипев, он обернулся к девушке и замахнулся лапой с острыми когтями...

3

— Думаю, вот почему его называют Грязным Харальдом, — послышался голос.

Он обернулся, держа наготове метательный нож. В помещение склада вошли двое мужчин. Одному было немного за тридцать, второй выглядел лет на десять младше. Завидев их, он не испытал тошноту, следовательно, они не были преступниками.

— У вас к башмакам прилипло дерьмо, — заметил старший из двух незваных гостей. Он носил зеленый бархатный плащ с таким изяществом, словно в нем родился. Придворный.

Харальд пожал плечами и убрал нож в ножны, поскольку от пришельцев не исходила угроза.

— Я только что выбил его из одного негодяя, — усмехнулся он.

Дворянин в зеленом плаще и стражник, свободный от дежурства, переглянулись и тоже пожали плечами. Чуть помедлив, Харальд разрешил их недоумение:

— Кто-то должен чистить выходы сточных труб, когда они забиваются. Это часть моих обязанностей, согласно договору с компанией «Рейк и Талабек».

Он вытер ботинки о лохматый коврик. У него будет время, чтобы вымыть их, позже.

Придворный несколько огорчился, однако не стал брезгливо морщить нос. Он был богат и, возможно, знатен, но не изображал отвращение, столкнувшись с грязными реалиями жизни. Харальд знал, что такое поведение нетипично для придворного щеголя. Если бы им пришлось сражаться, этого человека было бы непросто убить.

— Итак, — начал Харальд.— Чем могу быть вам полезен?

— Мы пришли по делу, — сообщил аристократ.

Харальд промолчал. Он снял мокрую тряпку с крючка, вбитого в стену, и стер остатки нечистот со своих башмаков.

— Это барон Йоганн фон Мекленберг, выборщик Зюденланда, — объявил стражник.

Харальд не стал кланяться и расшаркиваться. Это было не в его стиле.

— Как поживает Дикон? — неожиданно спросил он.

— Что?

— Дикон. Он по-прежнему капитан портовой стражи?

Юноша смотрел на него удивленно.

— От тебя за версту разит стражником, малыш. Ошибиться невозможно.

— Меня зовут Хельмут Эльзассер, и я действительно служу в портовой страже.

Харальду не понравилось, что его заставили продемонстрировать свои навыки, словно волшебника на детском празднике.

— У тебя острый глаз, ловец воров, — заметил барон.

Харальд кивнул, соглашаясь.

— Дикон по-прежнему капитан стражи.

— Думаю, он лучший из тех, кого можно купить за деньги.

Паренек рассмеялся. С ним все было в порядке. Барон оглядел склад. Товары были сложены штабелями.

Отметки, сделанные мелом на ящиках, указывали конечный пункт назначения. Работа предполагала полный пансион: раскладушка и трехразовое питание за счет компании. Жить можно.

— Но ведь и вы были стражником когда-то?

— Да, барон. Когда-то.

Ботинки выглядели удовлетворительно. Харальд снова взглянул на своих посетителей. Они принесли с собой немного тумана. Снаружи было холодно и мерзко. Идеальная погода для грабителей, проституток, карманников и головорезов. Плохая погода для блюстителей порядка.

— Если я правильно понимаю, вы ушли в отставку.

Харальд выдавил из себя короткий смешок:

— Так говорят.

Эльзассер перекладывал документ из руки в руку.

— Я слышал, что лучше вас в Альтдорфе никого не было.

— Мне тоже об этом говорили.

— Но это было давно.

Харальд опустился на стул. В чайнике, стоящем на маленьком столике, заваривался чай.

— Я решил заняться коммерцией. Я ушел в отставку, чтобы разбогатеть.

— Прочищая сточные трубы?

— И ловя мелких воришек, занимаясь учетом товаров и подметая склад, когда придется.

Не спрашивая разрешения, барон подсел к столу. Эльзассер остался стоять, как вышколенный слуга. Он сжимал пергамент так, словно это был талисман, благословленный Вереной. Харальд заметил императорскую печать, но сей факт не произвел на него впечатления. Ему случалось видеть такую печать и раньше.

— Вы попали в незавидное положение.

— Взгляните на это иначе, барон. Человек должен использовать обстоятельства с наибольшей выгодой для себя. Какими бы они ни были.

Бывший стражник работал на компанию «Рейк и Талабек» уже три года, но так и не удосужился узнать полные имена своих нанимателей.

— До меня доходили слухи о причинах вашей отставки.

— Решайте сами, чему верить.

— А какова ваша версия?

Харальд не понимал, почему должен снова проходить через все это, но посетитель ждал разъяснений.

— Я убил человека. На самом деле я убил нескольких. В том числе и его.

— Улли фон Тассенинка.

Харальд помнил. Тяжелый нож в руке. Дуга в воздухе. И глухой звук удара.

— Вы его знали, выборщик. Меня это не удивляет.

— Он был племянником великого князя Халса фон Тассенинка, выборщика Остланда.

— Да, достойная семейка.

Молодой парень, уже превратившийся в труп, сделал по инерции пять шагов, прежде чем рухнуть на каменный пол. Аккуратная работа: крови практически не было.

— И могущественная.

— Покажите мне выборщика, который не обладает властью. Уж вы-то должны знать.

Харальд налил себе в кружку чай, однако гостям ничего предлагать не стал.

— Может, стоило действовать более тактично? Да, Улли был своевольным, но он происходил из благородного семейства.

Харальд почувствовал, как его переполняет желчь, я глотнул чаю, чтобы успокоить желудок.

— Барон, я увидел голого мужчину, который гнался за девочкой, одной рукой держа свой член, а в другой сжимая мясницкий нож... Боюсь, я забыл спросить о его родословной.

Улли набросил свой зеленый бархатный плащ на голову статуи Верены, возможно, для того, чтобы укрыться от глаз богини правосудия. Харальд вытер нож о зеленую материю и накрыл убитого мужчину его же одеждой.

— Эта девочка принадлежала Улли, не так ли? Клейменая рабыня?

Харальд пожал плечами:

— В храме было темно. Я не разглядел клейма, выжженного на ее спине.

Барон молчал. Харальд догадывался, что гость одобряет его поступок. Многие одобряли, но что толку?

Так уж повелось: люди — и в первую очередь особы, облаченные в зеленый бархат, — часто думали одно, но делали совсем другое.

— Ей было тринадцать лет, — продолжал Харальд. — А ваш друг пользовался ею с восьмилетнего возраста.

Зрачки барона сузились.

— Улли фон Тассенинк не был моим другом.

— Вы знаете, что великий князь учредил при университете колледж его имени? Перед ним стоит памятник Улли. Он изображен в образе святого, потрясающего копьем знаний. Школа религиозных наук Улли фон Тассенинка.

Барон ухмыльнулся, пряча улыбку в аккуратно постриженную бороду.

— Вообще-то недавно статую повредили. Кто-то отломал ей голову, а на ее место приделал выдолбленную тыкву со свечой внутри.

— Это преступление.

— Вы, конечно, ничего об этом не знаете.

— Я ненавижу преступления.

— Я так и думал.

От кружки Харальда поднимался пар. Теперь досмотрщик лучше понимал барона. Он тоже был хорошим человеком. Все они были хорошими людьми. Вымирающее племя.

— А что случилось с девочкой? Вы ее выкупили, не так ли?

Харальд помнил. Малышка почти не умела говорить и пряталась под стол, когда кто-нибудь заходил в комнату. Когда он спросил, как ее зовут, она не поняла его. Харальд объяснил, что имя — это то, как тебя все называют, тогда девочка улыбнулась и ответила: «Сука».

— Нет. Я ее освободил.

— Насколько мне известно, это дорого обошлось вам.

— Я отдал все, что имел. Мой дом, мои сбережения, мою лошадь. Все. Даже мою работу. Такую цену назначил великий князь Халс.

Барон качнул головой.

— Однако кое-что мне осталось, — продолжал Харальд. — Большую часть оружия мне пришлось вернуть. Оно принадлежало городу. Но это... — он погладил свой нож, — это мое. Я купил его за свои кроны.

— Хорошая вещь. Его выковал Мэгнин?

Харальд кивнул.

— У меня есть меч, сделанный им.

Харальд вытащил нож и посмотрел на свое отражение в отполированной поверхности лезвия. Черты его лица искажались и вытягивались, следуя изгибам клинка.

— Сейчас она замужняя женщина, — снова заговорил досмотрщик. — Игрушка Улли. Она вышла замуж, растолстела и нарожала кучу детишек.

— И всех назвала в вашу честь?

— Нет, ни одного. Мы не встречаемся. У нее слишком много тяжелых воспоминаний.

Харальд поцеловал нож, ощутив холодок стали губами.

— Значит, у вас теперь стальная возлюбленная?

— Можно и так сказать, — отозвался бывший стражник, пряча нож. — Но это всего лишь хороший инструмент.

— Вы были женаты, верно? — наконец открыл рот Эльзассер.

У Харальда опять заурчало в животе.

— Был. Моя жена умерла.

— Мне горько об этом слышать, — сказал барон. — Чума?

Харальду показалось, что его внутренности терзают дикие твари.

— «Крюки»,— ответил он.— Или «рыбники». Никто так и не узнал.

— Это случилось во время войны между приречными бандами, — объяснил Эльзассер барону. — Перед самым ее окончанием. Странный случай. Накануне бандиты готовы были перегрызть друг другу глотки, и вдруг все прекратилось. Вожаки «крюков» и «рыбников» внезапно пропали.

Харальд вспомнил лица, таращившиеся на него из-под воды, пока тела уходили на дно под тяжестью груза, привязанного к их ногам.

— Еще одно незавершенное дело,— заметил он. — У Дикона таких полная бочка.

— Я встречался с Диконом.

— Тогда вы знаете, какой из него стражник. Деньги в конце недели и спокойная жизнь — вот и все, что ему нужно.

Барон протянул руку, и Эльзассер передал ему документ.

— Это приказ Императора, господин Кляйндест.

Барон аккуратно положил бумагу на стол, разгладив углы.

— И что в нем?

— Все, что вам угодно. На данный момент это предписание, восстанавливающее вас в прежней должности.

— Дикону это понравится.

— Вы не будете подчиняться Дикону. Вы будете отчитываться передо мной, а я держу ответ только перед Императором.

Желудок Кляйндеста успокоился, однако на смену боли пришло напряжение, от которого судорогой сводило живот. Харальд буквально почувствовал вкус свободы на губах. Этот склад долго служил ему могилой, и теперь он разгребал землю, отчаянно желая выбраться наружу.

— А также это скрепленный печатью указ, который дает вам право идти куда угодно, допрашивать кого угодно и делать все, что потребуется...

В глазах барона таился мрак, и Харальду показалось, что он снова разглядывает свое отражение в лезвии ножа.

— И наконец, это распоряжение арестовать определенного преступника,— подхватил Эльзассер.

— Арестовать, — поддержал юношу барон, — Или казнить, если в том будет необходимость.

Харальд взял бумагу, поднес ее к носу и принюхался.

— Он ненастоящий, верно?

— Верно,— сказал барон. — Но пусть это будет нашим секретом.

— Мальчик,— Харальд повернулся к Эльзассеру,— возьми стул и садись. Вы хотите чаю?

Эльзассер принес две кружки с полки, а Харальд наполнил их и подвинул гостям.

— Думаю, мне следует насладиться этим напитком напоследок, — усмехнулся Харальд, делая глоток. — Единственным приятным моментом в моей работе был чай, который везут сюда из Кислева. А я здесь больше не работаю.

Мужчина запихнул документ в нагрудный карман рубахи, поближе к сердцу.

— Я принес это. — Эльзассер вытащил небольшой предмет, завернутый в тряпку. — Он лежал в ящике в участке на Люйтпольдштрассе.

Молодой человек развернул ткань и положил свою находку на стол. Эмблема стражника ничуть не изменилась. На ней был кодовый номер 317, обозначающий округ Люйтпольдштрассе, и личный номер служащего 89. Харальд взял бляху и сжал ее в руке. Желудок его больше не беспокоил. Он чувствовал себя, как калека, чьи иссохшие конечности внезапно ожили. Бывший досмотрщик бережно спрятал значок в карман.

— Что вы знаете о Твари? — спросил барон.

— Семь, — ответил Харальд, пытаясь представить тела всех жертв лежащими в один ряд. — Пока их было семь.

— И будет больше.

— Да. Он не может остановиться. Убийца женщин — это худший из преступников.

— Вы сможете его схватить?

Голос барона звучал крайне серьезно. Харальд чувствовал, как медная бляха оттягивает его карман. Этот маленький кусочек металла казался невероятно тяжелым.

— Вы знаете, — усмехнулся он, закидывая обутые нога на стол, — именно поэтому меня называют Грязный Харальд.

Барон недоуменно переглянулся с Эльзассером.

— Я вас не понимаю.

— Грязная работа, барон. Вот когда люди обращаются ко мне. Она всегда мне доставалась. Вся грязная работа.

4

Она пропустила главную службу в храме, но приняла участие в вечерней церемонии. В храме не было скамеек. Во время богослужения последователи Сигмара стояли или преклоняли колени на твердом полу. После пережитого за день Розана решила опуститься на колени, хотя от каменных плит по ее ногам и телу распространился холод. В любом случае соприкосновение с землей помогало ей приблизиться к богу, поскольку она ощущала энергию многих горячих молитв, вознесенных в этой маленькой часовне. Конечно, там присутствовали и постыдные, безбожные мысли, даже постыдные, безбожные молитвы, но провидица привычно, отгоняла дурные чувства, погружаясь в многовековую атмосферу набожного поклонения святому покровителю Империи.

Ее задержали в участке на Люйтпольдштрассе до позднего вечера, заставив перебирать случайные обрывки одежды, оставшиеся от прежних жертв. И не относящийся к делу мусор, найденный на месте преступления. Розана не занималась некромантией и не умела вызывать души умерших, чтобы расспросить их о последних мгновениях жизни. Ее способности лежали в области психометрии: она умела считывать образы и впечатления с неодушевленных предметов, а также сильные эмоции, которые ассоциировались с людьми, вступавшими в контакт с данными предметами.

Розана невероятно устала, пережив семь смертей, но ей не удалось вынести из своих мучений ничего, кроме смятения и воспоминаний о реках крови. У нее сложилось впечатление, что Тварь — это сумасшедший, вооруженный ножом, однако она не могла отделаться от мысли, что его сущность подверглась изменениям. Сквозь боль она разглядела только светящиеся глаза. И еще ее преследовало видение зеленого бархата.

Однако помимо шокирующих подробностей жестоких смертей провидицу тяготили сведения, которые она получила о жизни несчастных жертв. Голод, холод, бедность, вечные унижения и безрадостная любовь. Одна женщина родила семнадцать детей, но ни один из них не выжил. Другую отец в младенчестве приучил к «ведьминому корню», и с тех пор она ни дня не провела без дурманящего зелья. В конце концов, Тварь прогонят из доков, но страдания и горе останутся.

Розана молилась Сигмару, желая очиститься после того, как узрела гибель семи женщин. В центре восьмиугольной часовни, глядя на стилизованное изображение молота над алтарем, она пыталась дотянуться мыслью до бога, бывшего мужчиной. Иногда дар провидицы вызывал сверхъестественные видения. Однако Розана не доверяла им, поскольку не знала, действительно ли божество является ей, или она разделяет экстатические грезы верующих, приходивших в храм на протяжении трех тысячелетий.

Большинство людей были склонны не замечать очевидного, однако Розана Опулс часто видела слишком многое. И порой это оказывалось хуже, чем вообще ничего не видеть.

Священнослужитель, отправлявший ночные богослужения, закончил обряд. Помимо Розаны в часовне находились пожилая женщина, которая участвовала во всех храмовых службах с утра до поздней ночи, и Тило, рассеянный послушник-заика с перепачканными чернилами пальцами. Девушка встала и принялась растирать колени, чтобы согреть замерзшие ноги.

— Р-р-р-ро....

— Да, — отозвалась провидица, не дожидаясь, когда послушник закончит фразу.

Он собирался пригласить ее в кофейню — она прочитала это в его мыслях. Юноша уже начал лысеть, хотя ему было немногим больше двадцати. Его лоб покраснел, а кожа черепа под жидкими волосами стала пунцовой.

У Розаны он вызывал симпатию.

— Извини, Тило. Меня вызвал ликтор.

— Мм...

«Может быть, в другой раз?»

— Может быть, Тило.

Молодой человек с усилием улыбнулся.

— Извини.

Девушка направилась мимо послушника к двери часовни. Казалось, Тило случайно запнулся и врезался в нее.

Сознание Тило лопнуло, как пузырь, заполнив мозг Розаны.

...она видела себя со стороны, нагой и привязанной к кровати. По ее коже бежали языки пламени. Ее лицо было накрашено, и она улыбалась, как пустоглазая дурочка, нажравшаяся «ведьминого корня». Ее груди и бедра были увеличены в размерах, как у фигурки богини, вырезанной гномами, а тело покрывала тонкая пленка ароматического масла, которое горело, не причиняя ей боли. Розана содрогалась в своих путах, изгибаясь дугой на кровати. От ее горячего центра поднимались невидимые облака тепла и мускусного запаха. Она о чем-то молила, и слова непрерывным потоком лились из ее рта...

Розана отпрянула от послушника, разрывая контакт.

В его глазах она прочла ужас.

— Ты видела! — воскликнул он, внезапно перестав заикаться. — Ты видела!

Он убежал, путаясь в длинном одеянии.

Рядом с часовней бил фонтанчик. Провидица окунула лицо в чашу с водой и постаралась смыть воспоминания о Тило.

— Я вам не милашка, — сказала девушка, пытаясь обмануть себя. — Я не то, что видят люди.

Розана ополоснула глаза и щеки холодной водой. Она никогда не пользовалась румянами и помадой, а длинные рыжие волосы обычно прикрывала шарфиком. Не в ее правилах было завлекать мужчин, подобных Тило, однако, куда бы она ни пошла, ее везде преследовали мужские взгляды. Розана подозревала, что все женщины испытывают схожие чувства. Однако не все женщины обладали ее восприимчивостью и могли прочесть похотливые желания мужчин, проникающие в их разум.

— Розана,— окликнули ее.

Девушка выпрямилась. С ее лица капала вода, а перед платья промок и лип к телу.

В проходе стоял мужчина в плаще с накинутым на голову капюшоном. Это был Симен Рухаак, посвященный из ордена Факела, представлявшего собой административную ветвь культа. Рухаак обычно сопровождал приглашенных на аудиенцию. Послушники его боялись, поскольку он всегда появлялся, когда они заслуживали взбучки за провинность. Розана испытывала легкое сочувствие к клирику, видя сомнения за его напускной суровостью. Если ликтор Микаэль Хассельштейн был рыцарем культа Сигмара, то Симен Рухаак служил при нем оруженосцем.

— Я опоздала? — спросила девушка.

Рухаак покачал головой:

— Я просто пришел за тобой.

— Ликтор готов меня принять?

— Да. Он только что вернулся из дворца. Я буду благодарен, если ты не станешь его слишком сильно тревожить. Он выглядит расстроенным. Кажется, ему многое нужно обдумать.

Розана не совсем поняла смысл этого предупреждения. Попытка угадать мысли Рухаака тоже ничего не дала. Мужчину терзало смутное беспокойство, причины которого он и сам не вполне сознавал.

Рухаак знал о провидице больше, чем Тило. Пока они шли по коридорам к кабинету ликтора, клирик держался от нее на расстоянии. Он даже подобрал рукава своего облачения, чтобы избежать случайного соприкосновения.

Мужчины вокруг Розаны делились на две группы: одни ее желали, другие — боялись.

Перед кабинетом ликтора навытяжку стояли два рыцаря из ордена Пламенного Сердца, в полном вооружении. Обычно Хассельштейн не прибегал к таким предосторожностям, но в кризисные периоды он почти всегда обращался за помощью к военному подразделению культа. При всем своем могуществе — в Альтдорфе Хассельштейн согласно внутренней иерархии занимал вторую ступень после великого теогониста Йорри XV, — ликтор отличался повышенной мнительностью.

Рыцари шагнули в разные стороны, и Рухаак открыл дверь. Склонив голову, Розана вошла в кабинет. Дверь закрылась, и девушка увидела перед собой Микаэля Хассельштейна, исповедника Императора. Рухаак не последовал за провидицей.

Девушке случалось беседовать с Хассельштейном и раньше, но никогда наедине. В основном она видела его издалека, в то время, как он направлялся куда-нибудь по делам Храма или Императора. Обычно это происходило, когда он садился в карету или выбирался из нее, придерживая дорогие одеяния. Розана знала, что, по мнению ликтора, хранитель имперской казны Морнан Тибальт был его смертельным врагом, поэтому он постоянно плел и расплетал интриги, дабы завоевать благорасположение Императора. Хассельштейн проводил больше времени во дворце, чем в храме, красноречиво доказывая, что культу необходимо держаться в центре политической жизни. У Сигмара был молот, но ликтор предпочитал вести борьбу при помощи пера и бухгалтерских книг.

Розана подняла голову.

Ликтор лежал на кушетке, сняв башмаки. На нем было священническое облачение, однако оно застегивалось на манер пальто. Из-под него виднелся роскошный наряд придворного. Хассельштейн неважно выглядел. Его кабинет был большим, но казался несколько захламленным. На стене висел невыразительный портрет Императора, придавая помещению официальный вид. Перед высокими, узкими окнами стояла старинная ширма в ниппонском стиле, которую украшали изображения Сигмара, размахивающего молотом. Комнату освещал единственный канделябр. У Розаны сложилось впечатление, что ликтор погасил большую часть ламп, чтобы свет не резал ему глаза. На столе жреца лежали книги и груды бумаг, а на специальной подушечке были выставлены печати, рассортированные по размеру и назначению. Хассельштейн устремил взор на девушку и сел.

— Опулс,— резко бросил он,— оставайся там, где стоишь.

Розана застыла, как рыцарский караул за дверью.

— У тебя за спиной стул, — сказал ликтор. — Возьми его и садись.

Розана послушно села, скромно прикрыв ноги платьем. Стул был низким, и она почувствовала себя ребенком.

— Так-то лучше, — буркнул жрец, успокоено вздохнув.

Если Рухаак избегал прикасаться к провидице, то Микаэль Хассельштейн панически ее боялся. Розана подумала, что, будучи исповедником Императора, Хассельштейн знал много такого, о чем даже под пыткой не осмелился бы поведать никому, кроме своего бога.

— Опулс, — повторил жрец. — Розана, не так ли?

— Да, ликтор.

Хассельштейн встал и, как был, в чулках, начал ходить взад и вперед по комнате. Он двигался по полукругу, в центре которого находилась девушка. Даже не прикасаясь к жрецу, Розана почувствовала, что его обуревает множество забот. Тревожные мысли потрескивали и разлетались, словно искры. Рухаак был прав: ликтору предстояло многое обдумать.

— Дитя, ты уже несколько лет служишь Храму?

Розана кивнула.

— Ты хороший и верный слуга Сигмара. Я слышал о тебе только хвалебные отзывы.

Жрец налил себе бокал отличного эсталнанского шерри. Ему никогда не был свойствен аскетизм. На полу рядом с кушеткой стояло блюдо, на котором лежала остывшая курица с обглоданными ребрами и вывернутыми ногами. Розана вспомнила, что сегодня ей так и не довелось поесть.

Цыпленок жил себе счастливо, клевал зерно, рылся в соломе. Он был любимцем фермерской дочки. Но деревенская девчонка любила его не столь сильно, чтобы забыть о выгоде. Однажды она взяла птичку в руки и свернула ей шею. Перед Розаной часто представали такие видения, повествующие о судьбе животных. Стоит ли удивляться, она стала вегетарианкой.

Хассельштейн остановился, потягивая вино.

В его мыслях господствовала женщина. Розана услышала шорох юбок, почувствовала аромат духов, медленно тающий в воздухе, и прикосновение теплого, податливого тела. Насколько она знала, у Хассельштейна не было официальной любовницы. Провидица отдернула незримые щупальца и представила, что они, как и ее руки, покоятся на коленях.

Хассельштейн сделал еще глоток. Он устал.

— Ты сегодня была в порту?

— Да, отец Волрафф поручил мне помочь стражникам.

— Волрафф? Он человек деятельный. Молодец.

Розане показалось, что ликтор не собирается награждать отца Волраффа за проявленную инициативу. Она не удивилась бы, узнав, что молодого умного клирика внезапно отправили с миссией куда-нибудь за Море Когтей.

— Я пыталась выяснить что-нибудь о Твари.

Хассельштейн осушил бокал.

— Убийца, да. Я слышал о нем.

Розана не могла удержаться. Образы, источаемые Хассельштейном, были слишком сильны, чтобы их игнорировать. В них присутствовал и женский смех, и навязчивый сладкий запах. Ликтор думал не так, как Тило. Мальчик фантазировал о том, как проведет ночь. Хассельштейн не воображал, он вспоминал. Розана увидела тела, прижавшиеся друг к другу в торопливом любовном акте, в котором синяки и кровоточащие ссадины перемежались с ласками и поцелуями. И еще тьму, словно жрец пытался стереть часть своих воспоминаний.

— Мерзкая история. Что тебе удалось узнать?

Розана заставила себя не обращать внимания на картинку в мозгу Хассельштейна.

— Боюсь, немного. Думаю, убийца — это мужчина. Во всяком случае, он человек. Или принадлежит к расе, близкой людям.

Хассельштейн нахмурился. Вокруг него полыхал красный гневный ореол.

— Судя по жестокости, с которой совершались убийства, я полагал, что мы имеем дело с монстром, порожденным Хаосом.

— Я так не считаю. У Твари искажен рассудок, а не тело. По крайней мере, мне так показалось. Образы были неясные. В убийце есть нечто странное, физически. Это все, что мне удалось прочесть по предметам, которые сохранили стражники. Меня преследует ощущение, будто нечто важное находится совсем рядом, но все время ускользает от меня в сумятице чувств.

— Ты молода,— заметил Хассельштейн,— поэтому тебе еще не удалось отточить свои способности.

— Может быть, Храм назначит кого-нибудь более опытного вместо меня. Есть ведь еще Ханнелора Цишлер и Беата Хеттиш.

Ликтор на мгновение задумался, затем принял решение:

— Нет, Розана. Ты тоже имеешь право проявить себя. Подключая к делу другую провидицу, мы только добавим неразберихи. И потом, сейчас в Альтдорфе нет никого, кроме тебя. По всем признакам, убийства будут продолжаться, поэтому у нас нет времени, чтобы посылать за Цишлер или Хеттиш. Тварь нужно поймать как можно скорее.

— Да.

— Ты можешь еще что-нибудь рассказать об убийце?

Розана не была уверена, что ей следует упоминать об этом, но...

— Это не имеет прямого отношения к моим видениям, однако незадолго до моего прибытия стражники нашли важную улику, а затем ее уничтожили.

Хассельштейн заинтересовался.

— Вот как, — нетерпеливо сказал он. — И что это было?

— Обрывок зеленого бархата, ликтор. Вроде того, из которого шьют одежду придворные.

Хассельштейн стиснул пальцы так, что бокал разлетелся вдребезги. Розана вздрогнула, почувствовав, как гнев иерарха заполнил комнату.

Лицо жреца осталось спокойным и безучастным, однако в его душе клокотала ярость. Он достал платок и перевязал пораненную руку.

— Розана, ты давала какие-нибудь обеты? Я знаю, что ты не послушница, но тебя связывают с Храмом определенные обязательства, не так ли?

— Я принесла обеты верности и послушания.

— Послушания? Хорошо. Храм должен стоять на первом месте, ты понимаешь? Империя переживает опасные времена, и только мы ставим интересы Империи превыше всего.

Хассельштейн повторил фразу, которую произнес однажды в частной проповеди для служителей культа. Отец Волрафф посмеялся над этой речью и спросил у Розаны, может ли она припомнить такой период в истории, когда Империя не подвергалась бы опасности.

— Обо всем, что тебе станет известно о Твари, ты должна докладывать мне первому. Если меня не окажется на месте, обратись к Рухааку. Это жизненно необходимо.

— Я... я понимаю.

— Надеюсь на это. Помни, у нас есть орден Пламенного Сердца. Все, что может сделать стража, наши воины сделают гораздо лучше. Я не доверяю стражникам. Слишком многие преступники ускользнули из их рук.

С этим Розана не могла не согласиться. После того, что она увидела, портовая стража представлялась ей сборищем жадных болванов. Окажись Тварь богатым человеком, она легко откупилась бы от ареста. Провидица не желала отвечать за этих хапуг.

— И необходимо держать все в секрете. Возможно, правда такова, что чем меньше людей знает ее, тем лучше.

Мысли Хассельштейна снова переключились на любовницу. Женщина стонала от страсти в его объятиях. Неужели все здесь думают только об одном?

— Я понимаю.

— Наш Храм богат, Розана. И я не вижу причины, по которой ты не могла бы получить вознаграждение за свои труды.

Розану это заявление шокировало сильнее, чем если бы ликтор залепил ей пощечину.

— Если ты оправдаешь мое доверие, думаю, я смогу назначить тебе солидный пансион. Достаточно, чтобы ты могла поселиться в любом уголке Империи и заниматься любым делом, которое придется тебе по душе. Ты получишь хорошее вознаграждение, независимо от того, решишь ты найти себе мужа или продолжишь охотиться на убийц. Если тебя утомят твое имя и твое происхождение, ты получишь новую биографию.

Это было поразительное предложение.

— Я подчеркиваю, что это дело представляет огромную важность для меня — для культа Сигмара, поэтому я буду живо интересоваться твоими успехами. Служи нам хорошо, и лишь немногие из твоих желаний я не смогу исполнить.

Розана склонила голову. Шарф соскользнул с ее головы.

Забывшись, Хассельштейн шагнул вперед и привычно протянул руку, словно намеревался одарить целительным прикосновением просителя. Этот жест традиционно заканчивал исповедь, обозначая, что жрец принимает на себя грехи кающегося.

В дюйме от рыжих волос, слегка приподнявшихся навстречу ладони, рука Хассельштейна застыла.

В своем воображении он обладал женщиной в тесной темной каморке — в нише или маленькой комнате. Колени женщины были напряжены, и она опиралась на спинку стула, чтобы удержаться на ногах. Они оба удовлетворенно урчали, и запах похоти висел в воздухе, как альтдорфский туман. Юбки женщины и одеяние жреца были смяты и растрепаны, его руки шарили под ее одеждой, как пиявки впиваясь в ее тело. Лицом жрец уткнулся в волосы любовницы. Сначала они были рыжими, как у Розаны, но затем стали светлыми и мягкими, как шелк. Когда любовники достигли пика наслаждения, женщина обернулась лицом к жрецу и жадно лизнула его в подбородок. Глядя сквозь глаза Хассельштейна, Розана вновь увидела свое лицо, однако изображение дрожало, как потревоженная поверхность пруда. Желания жреца накладывались на его воспоминания. Глаза Розаны изменили цвет с зеленого на голубой, ее черты начали меняться. Лицо исказилось и превратилось в несколько других лиц. Одно из них — провидица была абсолютно уверена — принадлежало Маргарет Руттманн, последней жертве Твари. И другие тоже казались смутно знакомыми, однако она не могла их узнать.

Ликтор отдернул руку и вытер ее о свой плащ.

— Благословляю тебя, — сказал он. — Иди...

5

Девушка убегает сквозь туман, однако Тварь проворнее всех в городе. Она не знает, на двух ногах мчится или на четырех, но ее когти высекают искры из мостовой. Девушка хромает, она подвернула лодыжку, попав ногой в выбоину. Ее тело сотрясают рыдания, поскольку она знает, что будет дальше.

У беглянки уже есть отметина. Царапины на ее лице все еще кровоточат.

Булыжная мостовая кончается. Деревянные доски шатаются и гремят под их ногами, значит, они выбежали на пристань.

Они в доках. В старых заброшенных доках. Вокруг ни души. Они здесь одни. Тварь довольна.

Мальчишеская оболочка медлит, давая девушке несколько мгновений, чтобы принять меры. Беглянка находит лестницу и начинает спускаться с причала на каменистый берег реки.

Тварь сбрасывает мальчишескую оболочку и хватается за деревянные жерди, которые выступают над лестницей.

Внизу девушка продолжает спускаться. Она исчезает в тумане, но Тварь слышит ее всхлипывания и стук ее сердца. Она чует страх своей жертвы.

Тварь знает ее. У добычи есть имя: Труди.

Туман великолепен. Твари кажется, что он стал частью ее самой, возник из ее сгустившегося дыхания. Туман сродни Твари, она чувствует себя уютно в серой пелене. Туман ее друг, подобно извилистым переулкам, штабелям товаров под пристанью и ночи, которая опускается на город, как черный бархат.

Лестница старая и прогнившая. Ступенька ломается, и девушка падает. Тварь слышит стон, означающий, что добыча неудачно приземлилась, и у нее перехватило дыхание.

Где-то за рекой звучит сирена. Две баржи проходят в опасной близости друг от друга. Тварь слышит, как бранятся между собой ночные сторожа. Они находятся очень далеко.

Дабы не утруждать себя спуском по лестнице, Тварь прыгает с причала. В это время суток вода опускается, поэтому Тварь приземляется на мелководье. Ее колени и лодыжки подгибаются, и она вынуждена встать на четвереньки.

Под ногами и руками она чувствует гальку и осколки глиняных курительных трубок, которые моряки и грузчики бросали сюда веками. И хотя до моря далеко, иногда попадаются морские раковины, отвалившиеся с днища океанских судов, приходящих по Рейку из Мариенбурга.

Тварь встает на ноги, рассекая воздух когтями. Оболочка-мальчик сгинула в тумане, пропала навеки...

Девушка рядом. Затаив дыхание, она скорчилась за толстым деревянным столбом.

Тварь скачками направляется к своей жертве, не обращая внимания на шорох гальки под ногами.

Она хочет произнести имя девушки, как пыталась сделать это и раньше, с другими. Но слово застревает у нее во рту. Ее челюсть отказывается нормально работать.

Тварь находит девушку...

...И девушка испускает истошный вопль.

6

Диен Ч'инг размышлял о том, что уже не так молод, как прежде. Его лицо осталось гладким, как восковая бумага, а волосы были белыми с детства. Не многие могли угадать его возраст, но сам он точно знал, сколько ему лет. Шестьдесят пять. Он служил Владыке Циен-Цину — Тзинчу, как повелителя называли в этих варварских землях,— всю жизнь. За свою службу он получил вознаграждение. В числе всего прочего ему были дарованы неубывающие силы, здоровье и жизненная энергия. Циен-Цин, Повелитель Пятнадцати Дьяволов, платил за преданность долголетием. Ч'инг имел все основания считать, что будет жить долго, гораздо дольше, чем самые почтенные из его предков.

За свою жизнь Диен Ч'инг изъездил весь Известный Мир из конца в конец. Он побывал на каждом континенте, видел мучения и гибель своих врагов, вкусил наслаждения, доступные только членам его запрещенного культа. И все же катайцу казалось, что он поднялся всего на несколько уровней Пагоды. Сколько Диен Ч'инг себя помнил, он служил Незримой Империи. Ему казалось, что в ближайшее время он должен больше узнать о великой цели Циен-Цина.

Этим вечером он направлялся на встречу со своим непосредственным начальником, и возможно, ему откроется что-то новое.

Диен Ч'инг выскользнул из покоев, отведенных ему во дворце, и, воспользовавшись преимуществом, которое давал ему туман, незамеченным зашагал через город. Катаец оттачивал это искусство годами. В какой-то мере туман подпортил ему удовольствие от шутки. Любой недоумок сможет незаметно прокрасться под покровом тумана, но лишь адепт уровня Ч'инга способен пройти незамеченным по людным улицам в полдень ясным, безоблачным днем.

Воспользовавшись принесенным ему ключом, катаец вошел в одну из комнат «Священного молота Сигмара» на улице Ста Трактиров. Это заведение не было похоже на шумные и грязные пивнушки в округе. Наоборот, тихое и аккуратное, оно напоминало частный клуб, куда могли попасть только самые отчаянные воры и профессиональные убийцы. Только обладатели ключа имели возможность проникнуть внутрь, а раздобыть ключ было сложнее, чем добиться аудиенции у Императора.

Стоя в темном коридоре, Ч'инг прислушался к разговору, доносящемуся из бара.

— Говорю вам, он бросает тень на всех нас, — резко заявил мужчина с тилейским акцентом.

— Я согласен с тобой, Этторе, — откликнулся его более утонченный и обходительный собеседник. — Но что мы можем сделать? Все в руках Сигмара и, конечно, портовой стражи.

Послышался смех. Ч'инг улыбнулся. Вот, значит, как убийцы проводят свой досуг.

— Тварь — это настоящий мясник. Он выставляет убийц в дурном свете.

— Ты повесил свою последнюю жену на ее ночном колпаке, как я слышал.

— Это было личное дело.

— А затем ты отлупил своих детей раскаленной докрасна кочергой.

— Они проявили непослушание. К тому же твои руки тоже нельзя назвать чистыми, мой друг Квекс.

— Я этого не отрицаю, — согласился вежливый убийца. — Но я никогда никого не лишал жизни бесплатно.

— Я считаю, что мы сами должны изловить Тварь,— хрипло сказал третий участник беседы.

— Что? — вспылил Этторе. — Нам? Помогать портовой страже?

— С тех пор как Тварь начала убивать шлюх, стражники стали слишком часто соваться, куда им не следует. Они не могут поймать чудище, зато портят жизнь нам. Припомни, когда старина Дикон схватил кого-нибудь в последний раз?

Никто не смог ответить.

— Так вот, сегодня он арестовал Фагнара Бриса, а пара стражников избила Шаттена.

— Какой ужас! Этак в следующий раз они откажутся брать взятки.

— Брис был животным,— возразил Квекс.— Не многим лучше, чем Тварь. Он зря использовал пилу в случае со вдовой фон Праунхейм. Это был бессмысленный и мерзкий поступок.

— Брось, Квекс, если Тварь продолжит убивать, ты сможешь обсудить вопросы этикета с Брисом в крепости Мундсен.

— Тварь — это любитель, господа, а любители всегда попадаются. Или исчезают без следа.

— Пожелаем ему удачи и давайте еще выпьем.

— Хорошая мысль, ребята.

На плечо Ч'инга опустилась тяжелая рука. Катаец мгновенно извернулся и вскинул руки, приготовившись защищаться.

Он отдавал предпочтение стилю «журавля», при котором разведенные в сторону руки помогали удерживать равновесие, а ноги наносили быстрые удары, подобные молниеносным движениям острого журавлиного клюва.

— Осторожно, — послышался знакомый голос. — Коридор узкий. Ты сломаешь запястья.

Ч'инг расслабился и согнул спину в поклоне. В темноте глаза Ефимовича светились, как тлеющие угли.

— Рад тебя видеть, друг мой, — сказал верховный жрец Тзинча. — Как давно мы встречались в последний раз?

— Более тридцати лет назад. В Жуфбаре.

— Ах да, тогда вас постигла неудача. Я не перестаю сожалеть об этом. Мы тогда впали в немилость.

— Ты прав. — Отметины на руках Ч'инга, появившиеся в тех местах, куда его поразило жало демона, все еще болели.

— Знаешь, тот человек умер. На севере, на Великом поле битвы у Вершины Мира.

Ч'инг поклонился, выражая благодарность за приятные новости.

— Я счастлив это слышать

— А женщина-вампир... Э, ты должен знать, что с ней случилось потом. Она живет в этом городе.

— Женевьева Дьедонне. Мы с ней еще не посчитались. Но ее время наступит позже. В конце концов, ни один из нас не стареет.

Ефимович рассмеялся,

— Я снял комнату наверху. Пойдем.

Они поднимались на второй этаж в кромешной темноте. От Ефимовича исходило слабое свечение, оттеняя красным его кожу.

— Где твой приятель? — спросил Ч'инг.

— Респиги? Не вздумай называть его так, когда он поблизости. Этот человек считает себя моим последователем. Он сейчас бродит в тумане и выполняет мою работу.

— Передавай ему мои наилучшие пожелания.

— Непременно.

Войдя в комнату, предводитель бунтовщиков зажег лампу. Обстановка в его жилище состояла из кровати, стола и множества книг, которых было не меньше, чем в дворцовой библиотеке. В том числе там хранились и крамольные памфлеты самого Ефимовича, которые были увязаны в толстые пачки. «Дети земли, поднимайтесь!», «Сбросим оковы», «Вы и вышестоящие лица», «Гряди, революция!».

Ч'инг взял одну из книг. Она была новенькой, в аккуратном переплете, однако на корешке отсутствовало название.

— Это самое популярное мое произведение, — сказал Ефимович. — Оно называется «Твари в зеленом бархате». В нем анализируются преступления правящего класса. Истории о мужчинах, женщинах и детях, раздавленных железным каблуком привилегий, возмутят чернь по всей Империи.

Верховный жрец был явно доволен собой. Ч'инг пробежал глазами несколько строчек. Книга напоминала справочник, в котором излагалась история первых семей страны, и приводился список преступлений, совершенных ими за века. Страница, которую открыл катаец была посвящена роду Крейшмеров из Ферлангена. Ч'инг никогда о них не слышал, но, судя по всему, эти вельможи были мелкими деспотами, которые вешали, клеймили, пытали, насиловали, грабили и порабощали местных крестьян, дабы удовлетворить свои прихоти.

— Ловкая ложь, я полагаю?

— О нет, и в этом вся хитрость. Все это правда. Эти люди полагают, что, будучи последователями запрещенного культа, мы служим злу. Но представь, что они увидят наши труды и достижения...

Барон Отто Крейшмер, ныне покойный, повесил двадцать семь своих крестьян за время от восхода до заката, чтобы выиграть спор у своей сестры на празднике в Миттерфрухл.

Ч'инг отложил книгу.

— В Катае такие же порядки. Король Обезьян сидит в своем Вечном Саду и хвастается подвигами, совершенными в юности, а между тем его министры бессовестно обворовывают казну и обращаются с народом как с рабами. Да и Кислев, как ты знаешь, страдает под игом абсолютной монархии.

Глаза верховного жреца вспыхнули.

— Да, но только в Империи людям внушают, что они свободны, тогда как они опутаны цепями. Наши короли и цари не скрывают, что их власть основывается на тирании. Карл-Франц умелый правитель, и потому он особенно опасен. Это встряхнет его немного...

Смутьян похлопал ладонью по стопке бумаг. Чернила не успели просохнуть.

— Завтра это воззвание будет на улицах. Империя похожа на сухое полено...

Ефимович ухватил большим и указательным пальцами нижние веки.

— ...полено, которое готово воспламениться в любой момент.

Он оттянул кожу, и его лицо сползло целиком. В руках служителя Циен-Цина болталась безжизненная маска.

Зная, чего ожидать, Ч'инг отвел взгляд.

— Ну вот, — сказал верховный жрец. — Теперь моя кожа снова может дышать.

Катаец обернулся и узрел истинный облик своего собрата по Хаосу.

Черты его лица напоминали человеческие, но кожные покровы были прозрачными, как сосуд из дутого стекла, внутри которого полыхало вечное пламя. Глядя на Ефимовича, Ч'инг различал контуры черепа, но вместо мышц и плоти пространство между костями и кожей заполнял неугасимый огонь. Он не давал тепла, но и не утихал.

— Знаешь, некоторые люди в этом городе считают, что я разжигаю смуту.

7

Она проснулась и тут же забыла свой сон...

...но ее сердце по-прежнему стремительно билось, и страх не отпускал. Розана дрожала, покрывшись холодным потом. Эхо ее крика все еще гуляло под каменными сводами маленькой комнаты.

Девушка села, и ее одеяло, наконец, соскользнуло на пол. Она металась во сне, поэтому практически все постельные принадлежности упали с кровати.

За узким окном ее кельи должны были светить две луны, однако снаружи висела только серая хмарь. На письменном столе горел ночник, озаряя небольшое пространство между стопками книг. Розана всегда зажигала огонь по ночам. Это была последняя слабость, оставшаяся с детских лет.

Обхватив себя руками, девушка лежала так, пока дрожь не утихла.

Иногда по ночам провидица погружалась в сладкие грезы, но в большинстве случаев ей снились кошмары. Это была неотъемлемая часть дара, к которому она так и не смогла привыкнуть.

И всякий раз, когда страшные видения вторгались в ее сны, Розана жалела, что не родилась толстой, глупой и нормальной, как ее сестры. Она вышла бы замуж за охотника или лесоруба, родила бы пятерых детей, и по ночам ее не беспокоило бы ничего, кроме громкого храпа супруга.

Девушка выпуталась из последней простыни и, шлепая босыми ногами по неимоверно холодному каменному полу, направилась к возвышению, на котором стоял тазик с водой.

Хотя Розана не была жрицей или послушницей, однако строгие правила Храма касались и ее. В келье отсутствовало зеркало, дабы ею не овладели тщеславные помыслы. Впрочем, сейчас это скорее радовало, чем огорчало провидицу. Она боялась, что, увидев свое отражение, вспомнит слишком много нежелательных подробностей...

Опустив руки в холодную воду, девушка прогнала остатки сна. Ее сердцебиение замедлилось и пришло в норму. Плеснув водой в лицо, Розана смыла пот и кошмары.

Сон возвращался к ней по частям...

Она прижала кулаки к глазам, стараясь избавиться от наваждения.

...Она бежала сквозь туман, спасаясь от кого-то или от чего-то, преследовавшего ее по пятам. Она слышала хриплое дыхание и скрежет когтей о мостовую. Вокруг нее витал запах тухлой рыбы. Теперь она мчалась по деревянным доскам, надеясь, что успеет добежать до конца причала. В тумане возникла лестница. Если она добежит до нее, то, может быть, сумеет спастись...

Розана опустилась на колени, позволяя вещему сну вернуться.

...Она быстро спускалась. Ее длинная юбка зацепилась за случайный гвоздь и порвалась. Подняв голову, она заметила силуэт преследователя на краю пристани. Его глаза сверкали. Зеленый бархат. Острые зубы. Когти. Несомненно, это — Тварь. Царапины на ее лице все еще саднили. Она боялась, но не только за себя...

Розана была смущена. Как уже бывало не раз, она не могла различить, кто присутствовал в ее видениях. Имена ускользали от нее. Девушка, которую провидица увидела во сне, работала в гостинице «Приют странника», у нее были братья Йохим и Густав, однако собственное имя беглянки не всплыло среди обрывков воспоминаний. У существа, которое гналось за ней, во внешности было нечто от многих мужчин, которых когда-либо знала несчастная жертва. Однако Розана не могла отделить реальность от наслаивающихся друг на друга воспоминаний. Когда девушка убегала, в ее мозгу пульсировало одно имя. Вольф. Вольф был ее любовником. Но лицо, возникшее в ее сознании, смешивалось с размытым обликом Твари. Провидица попыталась разделить два образа и не смогла. Она видела идеализированного Вольфа, но он, скорее всего, существовал только в воображении девушки. Благородный, красивый юноша с добрым лицом, который живо напомнил Розане барона Йоганна фон Мекленберга. И тут образовался еще один слой, заставив провидицу задуматься, чем вызван интерес выборщика к расследованию. В сознании девушки лицо Вольфа постоянно менялось.

...Тварь настигла свою жертву и вскрыла ее тело...

Розана отчаянно пыталась вырваться. Хотя девушка должна была выяснить как можно больше, она сопротивлялась видению. Она больше ничего не желала знать, но уже не могла остановиться. Ей пришлось вытерпеть все до конца, пока на нее не опустилась кромешная тьма.

...После вечности мучительной боли она умерла.

Сон закончился, и Розана снова стала собой, а та, другая девушка, исчезла из ее сознания, словно ее и не было вовсе.

Провидица больше не верила ни в одного из богов. Даже в Сигмара. Боги не допустили бы такого.

Погибшая девушка встречала нападавшего раньше, но не была уверена, что узнала его. Подобно другим, перед смертью она впала в панику и смятение. Однако провидица слышала шорох бархата столь же явно, как и в случае с Маргарет Руттманн. Зеленый бархат.

Пережитый кошмар заставил ее забыть о естественных потребностях организма. Розана сняла мокрую ночную рубашку и тщательно вымылась, словно пытаясь стереть все следы контакта с умершей.

Снаружи было тихо. Скоро за пеленой тумана взойдет солнце и начнется трудовой день.

Розана легла в постель и укрылась одеялом с головой. Свернувшись калачиком, она закуталась в простыни, как в кокон.

Все, что ей привиделось во сне, произошло наяву. И это случилось ночью, вероятно, в тот самый момент, когда у нее начались кошмары. Это убийство отличалось от семи других.

Где-то снаружи стыло восьмое тело, которое пока никто не нашел.

## Часть 3. Поединок

1

Когда колокол в храме Сигмара пробил семь, солнце встало над Альтдорфом. Однако в городе, над которым висела густая пелена тумана, царил сумрак.

Фонарщики спали допоздна, зная, что им не придется тушить светильники на городских улицах, пока туман не рассеется. Имперская армия зажгла традиционные противотуманные огни на Кёнигплац, а на противоположном берегу реки Храм открыл приют для горожан, заблудившихся из-за непогоды.

В черте города вдоль реки вывешивались фонари, чтобы указывать путь паромщикам и барочникам. Торговля должна была продолжаться, хотя из-за тумана лодки и баржи еле ползли.

И пока сборщики налогов ощупью передвигались во мгле, приток контрабанды в город увеличился десятикратно. Поскольку все товары поступали в порт, кое-кто мог рассчитывать на быстрый, хотя и незаконный заработок. Позже «рыбники» принесут благодарные жертвы Мананну, богу морей, который послал туман и помог им облапошить торговцев.

Торжественную процессию в честь героев Империи, изгнавших гоблинские орды из Аверланда, отменили без лишнего шума. Карл-Франц не жаловал туман и суеверно боялся покидать дворец в такую погоду. Его прадедушка Матиас IV имел привычку выходить из своих покоев и под прикрытием густой пелены бродить среди своих приближенных, дабы выяснить их истинное отношение к особе Императора. Однако он бесследно сгинул в тумане. Даже сотню лет спустя иногда объявлялись белобородые авантюристы, которые провозглашали себя законными правителями.

Накануне вечером, когда на город только опустился туман, в казармы, расположенные напротив дворца, поступил приказ направить отряд имперских войск в помощь городской страже. Эти меры, ставшие традиционными, порождали неразбериху и сумятицу, которая нередко заканчивалась кровопролитием.

Туман перетек через высокие городские стены, но в окрестных лесах он обратился в легкие прозрачные пряди. Словно большая чаша, город удерживал в себе серовато-бурую муть. Туман окутал приречье и порт, а затем повис над складами компании «Рейк и Талабек». К утру весь город укрыла плотная пелена.

Туман повлиял на всех — на Императора во дворце и великого теогониста в храме, на лодочников и грузчиков в доках, на студентов и преподавателей в университете, на игроков и проституток с улицы Ста Трактиров, на сборщиков пошлины с мостов над рекой, на купцов из северо-западного торгового квартала, на нищих и попрошаек из восточного квартала, на суровых слуг закона и хитроумных прислужников темных сил. Одни не любили влажную всепроникающую хмарь, другие охотно покидали свои дома, используя возможности, которые открывались перед ними в ненастье.

Туман благоприятствовал преступникам, но еще больше — заговорщикам.

Шигулла, управляющий доками, долгие годы водил дружбу с «крюками», а двоюродный брат Пера Буттгерайта был «рыбником». Хотя подмастерье не принадлежал ни к одной из банд, он оказался втянут в их бессмысленную, бесконечную войну.

Пер мечтал стать студентом, но наука ему не давалась. Тогда отец объявил сыну, что обучение ремеслу откроет перед ним широкие перспективы, и определил его на пять лет в доки, где юноша должен был выполнять самую грязную работу за ничтожную плату. Отцу Пера исполнилось сорок восемь, однако он все еще числился в учениках у каменотеса Лилиенталя. Престарелый подмастерье без устали твердил о возможностях, которые возникнут, как только он завершит учебу — или умрет от сердечного приступа после того, как тридцать пять лет ворочал тяжелые глыбы гранита и заваривал чай.

Буттгерайт первым приходил на склад «Любимца Мананна» и ставил чайник на огонь. Затем он ждал, пока Шигулла придумает ему очередное пакостное задание. Как правило, Пер либо занимался уборкой, либо сортировал рыбу, отделяя хорошую от протухшей. Первая предназначалась для продажи на Маркетплац по ту сторону реки, вторую тут же отправляли в суп бедняки из Восточного квартала. Разумеется, сегодня мастер велел юноше развесить фонари под причалом. Если работа была сопряжена с вонью и грязью, Шигулла всегда поручал ее Буттгерайту.

Фонари — медленно горящие свечи в жестяных клетках, оборудованных полированными отражателями, — быстро ломались, а ущерб вычитался из заработка подмастерья. Пер отнес их на край пристани и начал спускать, по два зараз.

— Лестница совсем прогнила,— пожаловался он вслух. — В конце концов, кто-нибудь с нее свалится и утонет.

Пятнадцать фонарей нужно было развесить на пятнадцать крюков вдоль причала, выше уровня прилива.

Осторожно пробираясь сквозь туман, Буттгерайт слышал, как Шигулла смеялся вместе с кем-то из своих старых приятелей. Они перемывали косточки распутной графине-выборщице Нулна и ее элитной армии любовников. Для Эммануэль фон Либевиц — глумились сплетники — верность в любви означает, что она спит одновременно не более чем с десятерыми мужчинами. Старики, давно покинувшие банду «крюков», злословили на ее счет с особым удовольствием. Говорили, что графиня столь гордится своей красотой, что ее летний домик изнутри отделан зеркалами, а служанки светской львицы обязаны носить маски, чтобы она, как звезда, сияла на их фоне.

Буттгерайт опасливо спускался со ступеньки на ступеньку. Он почти не видел своих ног и боялся, что одна из дощечек сломается. Угодив ногой в воду, Пер понял, что оказался там, где нужно. В утренние часы река поднималась и заливала прибрежную гальку. Молодой человек снял мокрый башмак и потряс его. От лестницы к столбам, поддерживающим причал, тянулась веревка, которая должна была отмечать границу прилива, однако теперь она немного провисла и полоскалась в воде. Первый фонарный крюк находился на лестнице, прямо над тем местом, где была закреплена веревка.

Пер видел Эммануэль фон Либевиц во время речной процессии и не сказал бы, что она выглядела хоть сколько-нибудь отталкивающе. Графиня, несомненно, была самой красивой женщиной в Империи. Она напомнила юноше его мать, только косметики на ней было больше и одежда была богаче. Следует признать, что на церемониальной лодке вместе с графиней находились несколько молодых мужчин, некоторые из них были одного возраста с Буттгерайтом. Все спутники красавицы были облачены в облегающую униформу, украшенную галуном и лаковой кожей. У нескольких из них лица были раскрашены ярче, чем у графини. Буттгерайт воспылал к ним личной ненавистью: их работа казалась куда более привлекательной, чем заваривание чая и соскребание ракушек.

— Поторапливайся, рыбья морда! — заорал сверху Шигулла. — Парни из «Рейка и Талабека» уже развесили все фонари и приступили к разгрузке. Немедленно просыпайся и берись за работу, иначе мы потеряем клиентов.

Буттгерайт негромко выругался сквозь зубы и, держась одной рукой за лестницу, повесил первый фонарь на крючок, который находился на уровне его коленей. Зажав второй фонарь в зубах, он спустился на пару ступенек ниже и нагнулся, все еще стараясь не промокнуть целиком., В это время лестница хрустнула, и парень полетел в грязную воду Рейка.

Шигулла обожал дворцовые сплетни. Теперь он пересказывал невероятные истории о Леосе, брате Эммануэль. Если верить управляющему, бесстыдство сестры отвратило виконта от женщин, и теперь он искал утешения с отвергнутыми любовниками графини. Буттгерайт хотел бы посмотреть, как старый болтун повторит эти слова в лицо Леосу фон Либевицу. Этого человека считали самым опасным дуэлянтом в Империи, и он запросто разукрасил бы рожу Шигулле. Конечно, вельможа в одеянии из зеленого бархата счел бы ниже своего достоинства драться с престарелым бандитом из доков, однако Пер имел право помечтать.

— Я велел поторапливаться, а не ублажать себя! — рявкнул Шигулла.

Он отпустил какую-то шутку насчет своего подмастерья, которую Буттгерайт не разобрал, однако приятели управляющего дружно заржали.

Ублюдки.

Буттгерайт достал из трутницы трут и поднес его к фитилю первого фонаря. Огонек вспыхнул, и видимость стала лучше.

Позади лестницы было темно. Там находились установленные крест-накрест бревна, скрепленные между собой ржавыми скобами и проволокой. Сваи упирались в каменистое речное дно, поддерживая причал, принадлежащий «Любимцу Мананна». Они же фиксировали конструкцию между каменными стенками дока.

Вода и туман образовывали водовороты в замкнутом пространстве между сваями.

Некий предмет, завернутый в тряпку, плавал под причалом, зацепившись за проволоку.

Сначала Пер не мог понять, что это такое, затем он заметил в воде кровь.

— Буттгерайт! — ярился Шигулла. — Во имя Сигмара, что ты там делаешь?!

У подмастерья желудок подкатил к горлу. Он хотел позвать управляющего, но боялся, что, если откроет рот, его завтрак попросится наружу.

Непонятный предмет медленно сносило в сторону юноши.

— Буттгерайт, я тебя сейчас крюком приласкаю!

Прямо на поверхности воды показалось лицо женщины.

На Пера уставились пустые глазницы, источавшие кровавые слезы.

Наконец молодой человек обрел голос и завопил.

2

В тумане было легко заблудиться. Когда рассвело, Женевьева Дьедонне вернулась в жилище, которое она делила с Детлефом Зирком. Дом находился на Храмовой улице прямо напротив Театра памяти Варгра Бреугеля, где актер и драматург выступал в спектакле «Туманный фарс». Девушка, которой было шестьсот шестьдесят семь лет отроду, сняла плащ и повесила его на крючок за дверью. Она очень любила этот предмет одежды. Плащ был подарен ей наследником престола Люйтпольдом, который испытывал к вампирше чувство сродни обожанию. Чудесный зеленый бархат! Если бы она чаще бывала при дворе, то легко сошла бы там за свою.

Женевьева подумала об Освальде, развращенной расчетливой машине в зеленом бархатном одеянии, и повернулась спиной к плащу.

Пряди тумана проникли внутрь вместе с ней. Насытившись во время ночной охоты, она чувствовала сонливость, которая нападала на нее каждые две-три недели. Она проспит несколько дней и проснется с обновленными силами.

Однако вампирша не спешила отправляться на отдых. Кровь еще струилась по ее жилам, и во рту она чувствовала вкус пищи...

Детлеф спал в соседней комнате. Обычно он ложился поздно, ужиная после представления. Однако прошлым вечером они не были вместе. Женевьева не могла припомнить, когда в последний раз они спали вместе — спали, а не выбирали взаимно удобное время для любви. У вампира и человека были разные жизненные циклы.

На стенах комнаты висели портреты Детлефа и афиши, на которых актер был изображен в своих лучших ролях: Лёвенштейн в «Предательстве Освальда», барон Тристер в «Одиноком узнике Карак Кадрина», Гуиллаум в «Барбенор, побочный сын Бретонии», Оттокар в «Любви Оттокара и Мирмидии» и Принц-Демон в «Странном цветке».

Прошло четыре года после событий в Дракенфелсе, а они все еще оставались вместе. Этот период был плодотворным, но время оказалось добрее к Женевьеве, чем к ее спутнику. Детлеф прибавил в весе. К тому же он столь часто накладывал грим, изображая стариков, что и сам стал выглядеть старше своего возраста. Женевьева, однако, не менялась. Ее душа старела, а кровь оставалась молодой.

Нежданная слезинка показалась в уголке ее глаза и потекла по щеке. Вампирша вытерла красную каплю тыльной стороной ладони и слизнула, смакуя вкус крови.

За долгие века она должна была привыкнуть к быстротечности времени. Все вокруг менялось, кроме нее.

Из соседней комнаты послышался шум, и Детлеф, спотыкаясь, вышел к ней. Его ночная сорочка пузырилась на животе, а волосы и усы были в полном беспорядке. Актер не пожелал вампирше доброго утра.

— Вчера вечером театр был наполовину пуст, — сообщил он. — За его стенами слишком туманно, чтобы наш «Фарс» привлек публику.

— В последние несколько недель число зрителей уменьшается, дорогой.

— Ты права, Жени. Наш сезон близится к концу.

Вампирша поняла скрытый смысл его слов и грустно согласилась.

— Где ты была прошлой ночью? — устало спросил Детлеф.

— Охотилась, — ответила Женевьева, вспоминая подробности.

Госпожа Бирбихлер, у которой Хельмут Эльзассер снимал жилье, практически усыновила своего постояльца. Она заявила, что молодые люди, покинувшие родной дом, не способны позаботиться о себе, поэтому нужна женщина, которая присматривала бы за ними. Пожилая дама была бездетна, однако у ее подруг имелись молодые родственницы, и время от времени Хельмут «случайно» встречал то одну, то другую девушку. По правде сказать, Эльзассеру нравилась племянница вдовы Фликеншильдт, Ингрид, чьи длинные светлые волосы ниспадали густой волной до коленей. Юноша даже условился о встрече с белокурой красавицей на следующей неделе, однако чрезмерная забота и внимание домовладелицы иногда выводили его из себя.

— Кушай, кушай, — кудахтала хозяйка, ставя еще одно блюдо с овсяными лепешками на стол. — Кушай, иначе похудеешь и умрешь.

Протестовать было бесполезно. Госпожа Бирбихлер полила лепешки сиропом и пододвинула тарелку своему любимцу.

Эльзассер взял нож с вилкой и приступил к еде. Когда он одобрительно кивнул, не имея возможности разговаривать с набитым ртом, его покровительница не преминула заметить, что позаимствовала рецепт у Фликеншильдтов.

Эльзассера окружали женщины, которые хотели его побыстрее женить. Порой молодой человек чувствовал себя жертвой большого заговора. Однако лепешки были вкусные.

— Горячий кофе, — объявила госпожа Бирбихлер, наполняя кружку размером с небольшое ведерко. — Он успокоит желудок и поможет тебе согреться. Если будешь есть слишком быстро, у тебя случится несварение и ты умрешь.

Эльзассер сделал большой глоток. Кофе был черный, крепкий и горький. Госпожа Бирбихлер не признавала сахар и сливки. По ее словам, эти продукты способствуют полноте, а от избыточного веса можно умереть.

— Тебе не следует выходить из дому в туман. Ты можешь простудиться и умереть.

Макнув лепешку в кофе, Эльзассер ответил:

— Я иду на работу, госпожа Бирбихлер. Это моя обязанность.

— Пусть эту обязанность возьмет на себя кто-нибудь другой. Кто-нибудь менее склонный к простудам.

— Это важно, — сурово возразил молодой человек.— Тварь необходимо поймать.

Госпожа Бирбихлер воздела руки к небу.

— Тварь! Ах, она убивает лишь порочных женщин. Зачем тебе бегать за этими негодницами, когда я могу назвать тебе несколько милых девушек, которые живут недалеко от дома. Отличные поварихи! А какие у них бедра! С такими бедрами они нарожают тебе кучу ребятишек. Попомни мои слова, если будешь ходить к этим непутевым девицам, подхватишь какую-нибудь заразу и умрешь.

— Никто не заслуживает расправы, которую чинит над ними Тварь, — покачал головой Эльзассер, чувствуя, как укрепляется его решимость.

Начиная с первого убийства, он пристально следил за преступником. Последние несколько недель в университете промелькнули незаметно. Как и следовало ожидать, Эльзассер легко сдал экзамены, но проводил больше времени, размышляя о чудовище, чем о своем будущем. Он мог получить должность в любом участке, но попросил о назначении в порт. Преподаватели пытались отговорить его, однако он стоял на своем. Юноше казалась, что он близко знаком со всеми жертвами. Он помнил их имена, историю жизни и обстоятельства гибели. Роза, Мириам, Хельга, Моника, Гислинд, Таня, Маргарет. Чтобы добиться согласия профессора Шейдта, Хельмут заявил, что Роза Мей, первая жертва, была его любовницей. На самом деле молодой человек никогда не встречал девушку, однако ему требовалось рациональное объяснение, которое удовлетворило бы прагматичного профессора. Такой мотив, как месть, был понятней многоопытному юристу, чем желание восстановить справедливость.

Эльзассер убеждал себя, что хочет поймать Тварь ради торжества правосудия, но порой его охватывали сомнения. Иногда Хельмут задавался вопросом, почему он жаждет раскрыть именно эти убийства. Каждый день люди умирали насильственной смертью в столице и по всей Империи, но лишь преступления Твари молодой сыщик воспринимал как вызов лично себе. Он даже во сне раздумывал над фактами, открывшимися в ходе расследования, а образы и впечатления о последних часах бедняжек неотступно преследовали его. Он знал всех женщин, всех жертв. И спустя месяцы напряженной работы кое-что узнал о чудовище.

Убийца становился все более активным. Первые три убийства произошли в течение четырех месяцев, последние четыре — в течение пяти недель. Видимо, некие процессы в разуме безумца достигли критической точки. Четыре из семи жертв умерли во время тумана или ночами, когда по всем признакам на город должен был опуститься туман. На некоторых маньяков влияли фазы луны, но на Тварь возбуждающе действовал туман.

— Нет, — повторил Эльзассер. — Никто не заслуживает смерти от рук Твари.

Молодой человек отодвинул тарелку и встал. Его форменная куртка висела на вешалке, номерная бляха была начищена до блеска. Одевшись, юноша почувствовал себя лучше. По крайней мере, исполняя обязанности караульного, он не бездействовал.

Госпожа Бирбихлер принесла длинный шарф и обмотала его вокруг шеи юноши, стараясь закрыть грудь и лицо.

— Укутайся потеплее. Если ты простудишь легкие, то можешь умереть.

Госпожа Бирбихлер знала много причин, по которым умирают люди.

Длинный стол в обеденном зале затрещал, когда Ото Вернике ударил по нему кулаком, заставив подпрыгнуть тарелки и кружки.

— Кланяйтесь, вы, язычники! — рявкнул он.

Послышались стоны недовольных и страдающих похмельем студентов, выползших к позднему завтраку, все как один небритые, с затуманенным взором и яйцами, разукрашенными синяками. Прошлым вечером Лига принимала участие в трех серьезных драках, не считая нескольких мелких потасовок.

Жрец вздрогнул, но продолжил читать благодарственную молитву Ульрику, приветствуя начало нового дня. Правда, теперь его слушали более внимательно.

Ото снова врезал кулаком по столу, потребовав слугу.

У него болела голова. Просто разламывалась от боли. Вчера вечером он предложил выпить гному, расположившемуся под столом, и оставил выбор спиртного за собутыльником. Сегодня утром Ото проснулся на полу, а рядом пьяный гном храпел ему в ухо. Они начали с рома «Смерть наемнику», затем переключились на джин с добавлением пороха. Рыгнув, Ото мог бы спалить человека на расстоянии пятидесяти шагов.

Из прихожей доносились крики и визги. Это вчерашних шлюх выпихивали на улицу, вручая каждой несколько пфеннигов в качестве доплаты за беспокойство. Зал Лиги был посвящен Ульрику и Императору, поэтому в период между утренним благодарением и закатом женщины туда не допускались.

Помимо головы у Ото болели грудь и легкие. Он не помнил, откуда взялись кровоподтеки на его теле. На боку у него появилась длинная царапина, что наводило на мысль о крюке какого-нибудь портового рабочего.

Когда молитва закончилась, а женщины были изгнаны из здания, жрец развернул бюст Ульрика, стоящий на каминной полке. Как повелось со времени основания Лиги, от заката и до завершения благодарственной молитвы изображение святого покровителя студенческого братства поворачивали лицом к стене, дабы бог не видел буйства своих молодых и рьяных последователей.

Под строгим взором Ульрика студенты превращались в образец благовоспитанности, умеренности и сдержанности.

По крайней мере, до наступления ночи...

Тварь отдыхала внутри мужской оболочки. Она была довольна прошлой ночью и на время успокоилась. Но скоро ее снова начнет одолевать голод. Она осмелилась выйти на охоту две ночи подряд. Сегодня вечером она предпримет третью попытку...

3

Когда Йоганн проснулся, в комнате стояла зловещая тишина. В западном крыле дворца располагались апартаменты для выборщиков, приезжавших по делам в столицу. Барон занимал палаты, которые обслуживали всего несколько слуг, тогда как далее по галерее размещалась многочисленная свита графини Эммануэль фон Либевиц и ее брата. Обычно Йоганна будил шум, который создавали утренние посетители графини-выборщицы. Сегодня он все проспал.

Барон оделся самостоятельно, но кликнул Мартина, своего камердинера и секретаря, чтобы тот подстриг ему бороду. Позавтракав фруктами и сыром, Йоганн приступил к чтению почты. Он получил длинное письмо от Эйдсвика, управляющего зюденландским поместьем. Эйдсвик прислал подробный отчет об урожае и попутно спрашивал, не позволит ли барон осуществить несколько благотворительных деяний. В этом году поместье фон Мекленбергов принесло хороший доход и не нуждалось в десятине, которую землевладелец по закону мог взимать со своих арендаторов. Управляющий предложил передать эти средства беднякам. Йоганн одобрил его решение и продиктовал короткое письмо, приказав отправить его вместе с доверенностью сроком на два месяца, позволяющей Эйдсвику распоряжаться в отсутствие своего господина. Сам барон планировал задержаться в Альтдорфе до завершения «неотложных дел».

Затем Йоганн взял в руки записку, написанную каллиграфическим почерком профессора Шейдта из Альтдорфского университета. Сначала профессор приводил данные о посещаемости Вольфа за последний период, а затем в витиеватых выражениях намекал, что нерадивого студента ждет отчисление, если он не будет чаще появляться на лекциях или если его брат не станет платить больше взяток. У Йоганна не было готового ответа. Он не хотел думать, что Вольф каким-либо образом причастен к убийствам в порту, однако у него из памяти не выходил гигант, с волчьей мордой, которого он встретил у Вершины Мира. Смогла ли невинная кровь навеки изгнать монстра? Йоганн должен найти Вольфа прежде, чем Харальд Кляйндест разыщет Тварь.

В почте лежали извещение об отмене парада победы и циркуляр, содержащий приказы Императора на текущий день. Имперским войскам предписывалось занять позиции согласно распорядку на случай тумана и выполнять соответствующие обязанности. Йоганн приехал в столицу относительно недавно, поэтому не знал, что это означает. На помощь пришел Мартин, который объяснил, что такова традиция. Даже для дворцовой гвардии находилось дело во время тумана. В нынешних обстоятельствах Йоганн сомневался, что присутствие большого числа вооруженных людей на улице будет оправданным. Наконец барон заметил приглашение на частную вечеринку в «Матиасе II», которую устраивал бретонский посол де ла Ружьер. Йоганн был готов смять и выбросить карточку, как вдруг припомнил, что Маргарет Руттманн умерла неподалеку от «Матиаса II». Каким образом де ла Ружьер связан с этим местом? И кто еще включен в список гостей? Мартин не знал. Барон решил не торопиться. Возможно, имеет смысл сходить на вечеринку. Ведь некоторые считали, что Тварь — это гном.

Сегодня Йоганн намеревался добиться аудиенции у Императора, чтобы обсудить поимку Твари. Он и так сделал слишком много от имени Карла-Франца, хотя, строго говоря, не имел на это права. Прежде чем действовать дальше, барон решил испросить официального одобрения.

Послышался шум, и в комнату влетел Люйтпольд в развевающемся бархатном плаще.

— Дядя Йоганн, — возбужденно заговорил принц.— Скорее!

— Что случилось?

— Фон Либевиц будет драться на дуэли в гимнастическом зале. На смерть.

Симен Рухаак заставил Розану ждать, пока Хассельштейн не закончит завтрак. Девушка беспокойно переминалась с ноги на ногу перед покоями ликтора. Если она ошиблась, то выставит себя дурочкой. Но она не могла ошибиться.

Направляясь к кабинету Хассельштейна, девушка увидела Тило, который, понурившись, выходил из исповедальни. «Интересно, как много послушник рассказал жрецу обо мне и о своих чувствах», — подумала провидица. Нечестивые мысли были таким же грехом, как нечестивые поступки. Однако от этого люди не чувствовали себя спокойнее, находясь рядом с человеком, который мог судить о них на основании их тайных помыслов.

Розана все еще чувствовала боль от ран, нанесенных жертве из ее сна.

Провидица была отнюдь не первой, кто явился на прием к ликтору. Дверь открылась, и из кабинета вышел Адриан Ховен, клирик-капитан рыцарей Храма. На нем были нагрудник и шлем, словно он собрался в военный поход во славу Сигмара. Ховен не обратил на девушку никакого внимания и, тяжело ступая, прошел мимо. Розана уловила его мысли о запечатанном пакете с приказами, содержание которых оказалось скрытым даже от нее. Очевидно, капитану дали какое-то срочное тайное поручение.

— Войдите, — послышался голос Хассельштейна.

Розана вошла в кабинет и увидела, что жрец одет в точности как прошлой ночью. Либо он спал в одежде, либо не спал вообще. Поднос с остатками завтрака стоял на полу, а жрец пил чай из кружки с монограммой.

— Ликтор, — не тратя времени на церемонии, заговорила Розана. — Этой ночью Тварь снова кого-то убила. Я видела это во сне.

Хассельштейн поперхнулся и пролил чай на рубашку.

Детлеф одевался, а его возлюбленная готовилась ко сну. Пока за окнами висел туман, необходимости в тяжелых шторах не было, однако она все равно их задернула.

Наблюдая за Женевьевой, Детлеф Зирк вдруг осознал, сколь велика разница — мнимая и настоящая — между их возрастом. В его голове зародился новый сонет. Когда она заснет, он запишет его. Актер начал сочинять сонеты практически с первого дня после памятного представления в крепости, однако он не читал их Женевьеве и не пытался их напечатать. Придет время, и он опубликует весь цикл, посвятив книгу ей. Детлеф уже придумал название: «К моей неизменной госпоже».

Натягивая брюки, актер понял, что, если он не похудеет, скоро ему придется обновить весь гардероб. Он был готов на многое, чтобы стать стройным и здоровым, кроме физических упражнений, умеренности в еде, раннего отхода ко сну и воздержания от вина.

Детлеф сел на кровать рядом с Женевьевой, которая ждала, когда ее охватит глубокий сон — сон, дарующий подобие смерти, от которой она ускользнула. Они разговаривали, но не высокопарно и напыщенно, как недавние любовники, а просто и задушевно, как супруги, давно живущие вместе. Впрочем, в последнее время люди, которые не знали, что Женевьева вампир, принимали ее за дочь Детлефа.

Вокруг Детлефа постоянно крутились актрисы, пытающиеся его соблазнить, и Женевьева старалась не слишком часто пить кровь возлюбленного, опасаясь за его жизнь. У них обоих были интересы во внешнем мире, однако их связывали особые отношения. Без Женевьевы гений Детлефа никогда не воплотился бы во что-нибудь реальное. Возможно, актер до конца своих дней распространялся бы о театре, который когда-нибудь создаст, но так ничего и не предпринял бы.

— «Фарс» изжил себя, — сказал Детлеф. — Наша аудитория больше не хочет смеяться. Все дело в Твари. Она сеет ужас в городе, и люди не могут забыть о своем страхе на протяжении всей пьесы.

Женевьева кивнула, погружаясь в уютную дремоту, и пробормотала несколько слов, выражая согласие. Она была очень похожа на ребенка, когда спала.

— Я закрою «Туманный фарс» в конце месяца и поставлю что-нибудь другое.

— Что-нибудь страшное, — чуть слышно промолвила Женевьева.

— Да, это хорошая мысль. Если зрители не могут смеяться, то пусть хотя бы кричат от ужаса. Мы до смерти заиграли «Дракенфелса», но есть еще история о семье Витгенштейн и их чудовище. Или жуткая повесть о судьбе братьев фон Диль. Любой из этих сюжетов годится для пьесы, от которой тело цепенеет, а кровь стынет в жилах...

Женевьева что-то пробурчала сквозь сон.

— Ты знаешь, что я имею в виду, Жени. — Детлеф задумался. — Конечно, в этих легендах говорится о монстрах и демонах. Может, не стоит искать столь далеко. Чудовище должно быть ужасным, но близким и понятным горожанам.

Глаза Женевьевы были закрыты, но Детлеф знал, что она его слышит.

— История Твари — это история человека, который внешне выглядит тихим, преданным и честным, но внутри его таится бестия, жаждущая крови... Пожалуйста, не обижайся, Жени. В городе ходят слухи, что убийца — это зверочеловек или демон, но мои знакомые в городской страже утверждают, что преступника следует искать среди людей. Помнишь старую кислевскую пьесу В. И. Тиодорова «Странная история доктора Зикхилла и мистера Хайды». В ней повествуется о скромном, уважаемом жреце Шаллии, который выпивает запретное зелье и превращается в яростного, звероподобного распутника. Конечно, в этом сочинении много мусора, но я сделаю свободный перевод и внесу некоторые изменения. Значительные изменения...

Вампирша заснула, но Детлеф продолжал, захваченный своей идеей:

— Конечно, эпизоды с преображениями потребуют всего моего сценического мастерства. Я хочу поставить пьесу так, чтобы люди забыли о Твари. Чтобы они столкнулись с настоящим страхом, страхом, который идет из глубины души. Это будет шедевр мрачного жанра. Критики затрясутся и обгадятся с перепугу, женщины попадают в обморок прямо в театре, а сильные мужчины испытают малодушный страх. Это будет чудесно, Жени, моя дорогая. Даже ты испугаешься...

4

Граф Фолькер фон Тухтенхаген растерял всю свою спесь этим утром.

— Неужели нет другого способа уладить эту проблему?

Очевидно, его вытащил из постели секундант, и, страдая от похмелья, граф с трудом припомнил страшное оскорбление, которое нанес роду фон Либевицев.

Леос рассек воздух мечом, который, казалось, служил естественным продолжением его руки. Бассанио Бассарде однажды пошутил, что оружие — это единственный половой орган виконта. Знаменитый мариенбургский шутник был мертв. Один элегантный выпад — и сталь рассекла его дыхательное горло.

— Все мы благородные люди, — продолжал молоть чепуху фон Тухтенхаген, пока секундант помогал ему снять жакет. — Я никого не хотел оскорбить.

Леос молчал. Он встал рано, не испытывая усталости после долгой туманной ночи, и, по своему обыкновению, совершил пробежку вокруг дворца. Мужчины, которые не следят за своим телом, идиоты.

— Что бы я ни сказал, беру свои слова назад.

Леос стоял наготове, его руки были расслаблены. Как всегда, перед поединком на виконта снизошло чувство умиротворения, которое окутывало его, словно одеяло. Он никогда не чувствовал себя более живым.

— Посол,— повернулся Леос к Диен Ч'ингу, катайцу, согласившемуся взять на себя обязанности секунданта. — Передайте моему досточтимому противнику, что я сожалею...

Фон Тухтенхаген вздохнул с облегчением и сделал шаг вперед.

— ...но это дело больше не носит личный характер. Я крайне огорчен тем, что мне придется убить его...

Фон Тухтенхаген застыл. Его дряблое лицо превратилось в маску страха, а в уголках глаз показались слезы. Он не был готов. Он был заспан и небрит. Леос потер гладкий подбородок тыльной стороной ладони.

— ...однако была затронута честь дамы.

Прошлой ночью на балу, который устраивал фон Тассенинк, Леос услышал, как фон Тухтенхаген обсуждал сестру виконта с жрецом Ранальда. Он сказал, что Эммануэль фон Либевиц похожа на крольчиху, но не внешне, а поведением.

— И моей семьи.

Катаец смуро кивнул. В действительности ему не требовалось передавать слова виконта.

— Леос, у меня есть деньги, — взмолился граф.— Не нужно доводить все...

Холодная ярость сверкнула в глазах виконта. Такое предложение не делало чести даже фон Тухтенхагену. Его род был включен в реестр недавно, менее века назад, благодаря Матиасу IV, и до сих пор члены знатной семьи боролись с пережитками своего купеческого прошлого. Фон Либевицы сражались бок о бок с Сигмаром на заре Империи.

Леос поднял меч, чуть согнул колени и отвел назад левую руку.

— Вы приняли условия поединка, — послышался высокий мелодичный голос Диен Ч'инга. — Это дело чести, которое два джентльмена должны решить между собой. Никто иной не имеет права вмешиваться.

Фон Тухтенхаген дрожащей рукой поднял клинок, и Диен Ч'инг поправил оружие — так, чтобы его острие оказалось точно напротив острия меча виконта.

— Участники поединка продолжат драться, пока конфликт не будет исчерпан.

— До первой крови? — с надеждой спросил фон Тухтенхаген.

Леос покачал головой, с нетерпением ожидая начала боя.

— Победителем будет считаться тот из противников, который останется в живых по окончании дуэли.

Диен Ч'инг вытащил из рукава шелковый платок, на котором были вышиты драконы.

Когда шелк коснется полированного деревянного пола, поединок начнется.

Катаец поднял руку.

Графиня Эммануэль фон Либевиц, выборщица, мэр Нулна и глава Нулнского университета, внимательно изучала свое лицо в зеркале. Заметив случайный волосок между изящных бровей, она выщипнула его.

— Ну вот,— сказала красавица.— Отлично.

Евгений Ефимович устал носить капюшон. Прошлой ночью он послал Респиги за новым лицом, но слуга до сих пор не вернулся.

В верхней комнате «Священного молота Сигмара» он выступал перед самыми рьяными последователями революционного движения. Принц Клозовски, радикальный поэт, как обычно, сидел, развалясь с сигаретой во рту. Его борода была умышленно всклокочена. Стиглиц, бывший наемник, который прежде воевал вместе с Вастариенскими завоевателями, ощупывал обрубок своей левой руки и по привычке тихо постанывал. Лицо мужчины покрывали бесчисленные шрамы, результат частых столкновений с угнетателями-аристократами. Профессор Брустеллин, которого недавно выгнали из университета, протирал круглые очки и время от времени прикладывался к своей неизменной, всегда полной серебряной бутылочке. Ульрика Блюменшайн, ангел черни, расчесывала длинные спутанные волосы перед зеркалом. Эти люди хотели низложить Императора. Они верили, что это приблизит наступление эпохи справедливости для простых людей, но Ефимович знал, что переворот приведет только к политическому вакууму и триумфу Тзинча.

— Мы должны воспользоваться случаем, — сказал он, — и выжать из ситуации все, что возможно...

— Однако где доказательства, — усомнился Брустеллин, — что Тварь принадлежит к ненавистному высшему классу?

Ефимович принялся терпеливо объяснять:

— Разумеется, доказательств нет. Они были уничтожены прислужниками Императора.

— В этом преимущество уничтоженных доказательств,— добавил Клозовски с ироничной улыбкой. — Их не нужно искать.

— Помните, капитан портовой стражи Дикон что-то сжег на месте преступления? — спросил Ефимович.— Это и были наши доказательства.

— «Пепел стыда», — объявил Клозовски. — Вот как я назову свое следующее стихотворение. Я напишу его, сделаю копии и разошлю до наступления темноты. Завтра к этому времени его будут исполнять в каждом трактире на десятки разных мелодий.

Брустеллин усмехнулся, не впечатленный обещаниями коллеги.

— Побольше стихов — вот что нужно революции!

Поэт разозлился:

— Тупоголовый зануда! Мои стихи помогут больше, чем любой из твоих пыльных трактатов. Поэзия существует для народа, а не для ученых с перемазанными чернилами пальцами и иссохших, глупых жрецов.

— Меня высекли, вы знаете, — сказал Брустеллин, развязывая галстук и готовясь продемонстрировать рубцы, оставшиеся после экзекуции, которой его подвергли, прежде чем выгнать.— Я преподавал двадцать лет, а этот молодой болван Шейдт приказал меня высечь и выбросить на улицу.

Профессор начал расстегивать рубашку, но собравшиеся попросили не снимать ее. Они уже много раз видели истерзанную спину философа.

— Тебя высекли, а Стиглица изувечили и лишили руки, — фыркнул Клозовски. — Однако только меня повесили ненавистные аристократы...

Драматично, натренированным жестом, он размотал шарф и показал шрам. Веревка оказалась старой и порвалась, вместо того чтобы затянуться на шее Клозовски. Поэт написал несколько стихотворений, посвященных своим переживаниям.

— Можно сказать, я лицом к лицу встретился с богами! — воскликнул он. — И они были трудягами, как и все мы. Не плутократами и расфуфыренными франтами.

Брустеллин пробормотал что-то о надменности принцев. Клозовски топнул ногой, как капризный ребенок. Он терпеть не ног, когда ему напоминали о его благородном происхождении, хотя сам с большой неохотой опускал титул перед своим именем.

— Ты не можешь отрицать, что я пострадал вместе с моими трудящимися собратьями, профессор. Я прошел через грязь и унижения, как лучшие представители рабочего класса.

Ефимович простер руки, и революционеры прекратили спор.

— Тварь — это лучшее, что случилось в городе со времени налога «с большого пальца», — провозгласил он. — Наконец-то люди разозлились на своих господ. Их гнев — наша сила.

— Плохо, что Тварь убивает только бесполезных шлюх,— заметила Ульрика. — Народное негодование вспыхнуло бы с новой силой, если бы убийца охотился на достойных работящих женщин. Хороших матерей или их драгоценных дочек. Или, может, на жриц Верены.

— Это можно организовать, дорогая,— согласился Ефимович. — Простые люди винят Тварь со всех преступлениях, которые совершаются в городе. Если несколько смертей могут оказаться полезными с политической точки зрения, у нас найдутся люди, которым мы можем поручить эту задачу.

Ульрика кивнула, довольная, что ее идея нашла поддержку.

У каждого из присутствующих были свои мотивы. Стиглиц видел слишком много несправедливости, профессор Брустеллин пришел к выводу, что правление Императора причиняет только вред, а Клозовски привлекала революционная романтика. И только Ульрика Блюмештайн умела завести чернь, поскольку была безумна. Из всей группы лишь она представляла угрозу для Ефимовича. На безумцев часто находят озарения, не свойственные здоровым людям. Не стань Ефимовича, и эта фурия возглавила бы движение. С развевающимися волосами и горящими глазами она повела бы за собой толпу — прямиком на бойню, которую имперская гвардия устроила бы перед воротами дворца.

— Будьте готовы уйти немедленно,— предупредил главный смутьян. — Скоро утро.

Клозовски хлопнул в ладоши. Табачный пепел просыпался на его свободную рубашку. Он надел рабочую куртку и кепку — Ефимович был уверен, что поэт полдня перетирал одежду между двумя камнями, чтобы придать ей поношенный, пролетарский вид, — и вышел из комнаты. По кивку главаря сутулый профессор и однорукий наемник поспешили за своим товарищем. Каждый из них получил распоряжения на день. К вечеру в городе начнется раскол. Туман оказался на руку заговорщикам. Горожане были раздражены. Ефимович иронично подумал, что, если бы он произнес речь, возложив вину за туман на Императора, ему поверили бы.

Последней ушла Ульрика. У нее вошло в привычку задерживаться подле Ефимовича. Ангел Революции, она была обречена на одиночество. Но, в конце концов, женщина ушла вслед за остальными, отправившись в подземное укрытие, где искусные писцы копировали воззвания и стихи. Ульрика позировала для вдохновляющих картинок, которые распространяли в виде открыток и плакатов.

Через несколько минут крысиный скребущий звук за окном известил Ефимовича, что вернулся Респиги.

Предводитель бунтовщиков открыл окно, и его помощник залез внутрь. Респиги представлял собой плод причудливого смешения рас. Говорили, что его отец был гномом — убийцей троллей, а мать — человеком, подвергшимся влиянию варп-камня. Обычно Респиги выдавал себя за гнома, пряча хвост в широких штанах, однако в последнее время его физиономия начала вытягиваться, все больше напоминая морду грызуна. Сняв башмаки, это существо могло взбираться по стене, а высвободив хвост, висеть на балке под потолком. Респиги любил Тзинча столь же сильно, сколь ненавидел своего отца.

В настоящее время странное создание служило верховному жрецу, и в его обязанности входило доставать кожу, которая скрывала от мира истинное лицо Ефимовича.

Респиги положил мешочек на стол.

— Она свежая?

Мутант пожал плечами и присвистнул.

— Я добыл ее прошлой ночью, довольно поздно. Мне пришлось прибегнуть к хитрости. Много стражников на улице.

Ефимович знал, что Респиги просто заблудился в тумане. Не важно. Времени прошло немного.

Верховный жрец откинул капюшон и с удовольствием отметил, что Респиги вздрогнул, увидев огненный лик своего господина. Затем последователь Тзинча вынул новую маску из мешка и прижал ее ко лбу и щекам.

Легкое покалывание свидетельствовало о том, что магия действует и чужое лицо сливается с кожей. Когда маска приросла, Ефимович стер следы крови вокруг своих горящих глаз и облизнул губы, ощутив вкус помады.

— Что ты мне принес, Респиги? Это мужская или женская кожа?

Измененный снова пожал плечами:

— Откуда мне знать? В тумане не разглядишь.

Ефимович почувствовал, что может управлять мимикой.

Маска двигалась, приноравливаясь к чертам лица, на которое была надета. Новая кожа была гладкая, без щетины.

— Я могу сказать только одно, — пробормотал Респиги. — Она человеческая.

Дикон знал Шигуллу долгие годы. Управляющий был предводителем «крюков» задолго до Вилли Пика, когда стражник мог обойти территорию порта с закрытыми глазами, вытянув руки перед собой. Они не раз дрались и угрожали друг другу, и все же хозяева «Любимца Мананна» посылали Дикону ящик вина и корзину сладостей по случаю праздников. Компания ввозила больше товаров и платила меньше пошлин, чем все ее конкуренты в порту.

Когда нашли тело убитой девушки, Шигулла отправил гонца не к дому Дикона, а в дом его любовницы. «„Крюки" слишком хорошо меня знают», — размышляя стражник, пока Франсуаза (Фифи) Мессэн ругала его за то, что всякие проныры, сующие нос не в свои дела, испортили ей утро. Великий Детлеф Зирк выгнал Фифи из труппы, назвав ее бесталанной потаскухой. Однако актер глубоко ошибался. Фифи обладала множеством талантов, которые она могла проявить, по большей части в горизонтальном положении. Проведя с нею ночь, Дикон отправлялся домой к жене, чтобы отдохнуть и выпить чашку чаю. Но сегодня стражнику пришлось изменить своей привычке.

Посыльный провел капитана сквозь туман к причалу, где жертву Твари по кусочкам выловили из воды и сложили на полотне промокшего холста. Этот случай был ужаснее, чем все предыдущие.

— Милосердная Шаллия! — выругался Дикон.

Молодой человек рыдал, забившись в угол. Шигулла посмотрел на него с презрением и сплюнул.

— Его зовут Буттгерайт, — сообщил он. — Именно он нашел эту штуку.

Дикон понимал, почему Шигулла назвал тело «штукой». Трудно было представить, что изуродованные останки когда-то были живой женщиной.

— Ты знаешь ее? — спросил стражник управляющего.

Шигуллу передернуло от отвращения.

— Ты шутишь, капитан? Даже любовник не узнал бы ее после ночи, которую она провела с Тварью.

Он был прав.

Туманная сырость пронизывала до мозга костей. Очень скоро Дикон войдет в заднюю комнату участка на Люйтпольдштрассе и достанет свои сбережения из полой статуи Верены. Капитан имел неплохой побочный заработок, и денег должно было хватить, чтобы после отставки забрать Фифи с детьми и всем вместе поселиться где-нибудь в сельской местности, подальше от «крюков», «рыбников», контрабандистов и грабителей.

— Позови сюда стражников, капитан. Пусть они уберут это безобразие, — попросил Шигулла. — Я несу убытки.

Дикон согласился.

5

Дверь распахнулась, и в гимнастический зал вошел огромный мужчина, громыхая тяжелыми башмаками.

Диен Ч'инг замер с поднятой рукой. Платок затрепетал, но остался висеть в воздухе, поскольку катаец так и не разжал пальцы.

Все это казалось абсурдным, но занимательным. Только варвары, носящие брюки, могли придумать безумное число правил в столь простом деле, как убийство.

Граф Фолькер отвел меч и разразился истерическим смехом. Виконт Леос не шелохнулся, держа оружие наготове.

— Стойте, — заговорил фон Тухтенхаген. — Я обращаюсь к законам рыцарства.

Леос выпрямился и опустил меч. Он был слишком хладнокровен для людей с запада. Самозваный посол гадал, не отыщется ли среди предков молодого безбородого дворянина катаец. В его глазах определенно проскальзывало нечто особенное.

— Я не могу драться, поэтому я требую, чтобы мой представитель Тотен Унгенхауэр принял бой вместо меня.

Леос не выразил ни малейшего беспокойства. Боец фон Тухтенхагена был на полтора фута выше молодого человека, а его широкая грудная клетка напоминала бочонок. На воине была короткая туника с гербом графа, которая, однако, не прикрывала оружие.

Во время второй осады Праага Ч'инг видел Готрека Гурниссона в деле. Гном по прозвищу Убийца Троллей шел на орду зверолюдей, размахивая огромной обоюдоострой секирой. Телосложением Тотен Унгенхауэр напоминал Готрека, но был в два раза выше его ростом. Леоса фон Либевица считали лучшим фехтовальщиком в Империи, однако едва ли он мог тягаться с таким монстром.

Унгенхауэр занял место хозяина и обнажил меч. В его ручище он выглядел как вязальная спица. Ч'инг подумал, что великан мог бы отбросить оружие и просто свернуть виконту шею, не обращая внимания на иголочные уколы клинка Леоса. Это не противоречило бы законам рыцарства.

Хотя правила поединка не предусматривали присутствия зрителей, любопытные постепенно просачивались в зал и рассаживались вдоль стен. Должники фон Тухтенхагена, надеявшиеся, что виконт искромсает графа Фолькера, разочарованно потянулись к выходу, однако другие дворяне заняли их места. Ч'инг заметил Йоганна фон Мекленберга и наследника престола, которые сидели на возвышении в дальнем конце зала. Здесь же был Хергард фон Тассенинк, в присутствии которого Фолькер нанес оскорбление Леосу. Представитель благородного семейства явился вместе со своей любовницей. Пришла и маркиза Сидония фон Мариенбург, с чьим мужем Бассанио виконт разделался в прошлом году на дуэли. В данных обстоятельствах удивляло отсутствие графини Эммануэль, которую, вероятно, не привлекало кровавое зрелище.

Фон Тухтенхаген, наконец, преодолел свой страх. Он радостно вышагивал взад и вперед, хихикал и обменивался шуточками со зрителями, стремясь придать себе храбрости.

— Фон Либевиц, — заявил он, — я хотел бы внести дополнения к предположениям, которые я высказал вчера. Насколько я знаю, ваша сестра раздвигает ноги для слуг и моряков...

Присутствующие ахнули. Леос и бровью не повел.

— В темноте она легла бы в постель даже с гномом или хафлингом. Или с мутантом... Разумеется, если его странности не послужили бы препятствием для любовной связи.

Леос медленно поднял меч и направил его острие на своего противника, который также принял боевую стойку. Унгенхауэр ощерился, демонстрируя выбитые зубы.

— Я полагаю, чтобы удовлетворить ее, нужен зверь,— ядовито продолжал фон Тухтенхаген. — Настоящая тварь!

Ч'инг взмахнул рукой, в которой сжимал платок, и шелковая ткань плавно опустилась на пол.

Мечи зазвенели, столкнувшись в воздухе, и с резким скрежетом разошлись.

Карл-Франц I из Дома Вильгельма Второго, Хранитель Империи, Победитель Тьмы, Император и сын Императора, положил сахар в кофе. Он слегка удивился, что принц еще не пришел, чтобы провести час в общении с отцом. Это был один из дворцовых ритуалов. Карл-Франц проверял знания Люйтпольда по учебным предметам и делился с сыном мудростью, которую приобрел за годы правления. Однако не в первый раз наследник пропускал встречу с отцом, найдя себе другое развлечение. Карл-Франц зевнул. Казалось, в эти дни вообще ничего не происходило...

На камне над дверью был выбит номер 317. Портовые шутники утверждали, что эти цифры обозначают среднее число взяток, которые стражники берут каждую неделю. В участок на Люйтпольдштрассе караульные пропустили его, не задавая вопросов. Старшие его знали, а младшие слышали о нем.

Эльзассер пожелал ему доброго утра, и Харальд кивнул младшему коллеге.

Он нашел сержанта Эконому, своего старого знакомого, и с удовольствием наблюдал, как ярость и страх исказили лицо мужчины.

— Какого ч..?

Харальд презрительно скривил губы и поднял кулак. Пара громил выступила из-за спины сержанта.

— Джуст, — усмехнулся Харальд. — Томми. Вы по мне соскучились?

По лицу сержанта медленно расплылась усмешка.

— Ты зашел на запретную территорию, Кляйндест. Вы двое, снимите свои плащи и вышвырните нарушителя вон.

Два бугая весело сняли накидки, на которых были вышиты герб города и эмблема портовой стражи, и закатали рукава.

— Я долго ждал этого момента, Кляйндест,— сказал Джуст. — У меня годы ушли на то, чтобы отделаться от черной отметки, которую ты поставил в моем учетном листе.

— Да, — поддержал приятеля Томми, невольно потирая некогда сломанную ключицу. — Я тоже рад тебя видеть, особенно теперь, когда ты стал гражданским...

Харальд повертел поднятым кулаком и принялся по одному разгибать пальцы, показывая стражникам свой значок.

У Эконому отвисла челюсть, звучно стукнув о кольчужный нагрудник.

— Вы вернулись?

Улыбка Харальда стала шире.

— Да, сержант. Я вернулся.

Джуст и Томми накинули свои накидки и попятились.

— Найдите мне стол, сержант, и принесите все материалы, которые у вас есть по делу Твари.

Эконому поспешно удалился. Джуст и Томми столкнулись в дверях, спеша за своим начальником.

Харальд мяукнул вдогонку ретировавшимся стражникам.

— Простите? — удивленно уставился на него Эльзассер.

— Котята,— пояснил Харальд.— Всего лишь пара котят.

— А, — кивнул молодой человек.

Двойная дверь распахнулась, и щупальца тумана проникли в помещение. Из белого облака выступил запыхавшийся человек. Это был посланец, который прибежал издалека, освещая себе путь фонарем.

Он поставил покрытый каплями светильник на пол и перевел дух.

— Еще одна, — выдохнул он.— Там, в порту. Снова убийство.

— Тварь, — констатировал Эльзассер.

— Да, — подтвердил гонец.

— Пойдем, мальчик, — повернулся Харальд к своему младшему товарищу. — Давай прищучим Дикона и приступим к расследованию.

Этьен Эдуард Вильшез, граф де ла Ружьер, посол Шарля де ла Тет Д'Ор III, короля Бретонии, выпятил грудь, как павлин, и приготовился в миллионный раз давать объяснения: да, он гном, да, он также занимает высокое положение в королевстве людей.

— Мои родители были заложниками, Гропиус,— втолковывал он учителю танцев. — Я воспитывался в доме одного из королевских министров. Мои братья довольствовались ролью шутов и фигляров, но я всегда чувствовал, что способен на большее...

Гном подкрутил напомаженный ус и картинно взмахнул пышным рукавом. Кружевные манжеты заколыхались вокруг его руки. Зал «Клуба фламинго» в частном театре, расположенном на Храмовой улице, был маленьким, однако скромные размеры помещения никак не умерили любви де ла Ружьера к драматическим жестам.

— Я отрекся от моего гномьего имени и принял имя моего благородного покровителя. Пусть внешне я выгляжу как гном, моя душа — это душа бретонца. Я взял лучшее от двух рас в том, что касается силы и стиля.

— Простите мое невежество, — смущенно прервал его Гропиус,— но я не знал, что в Бретонии живет много гномов...

— Если бы это было так, неужели, вы думаете, они позволили бы удерживать моих родителей в качестве заложников. Вы глупый человек, и я отказываюсь продолжать объяснения. Я не урод, чтобы на меня пялились или жалели. Я от рождения был сильной личностью, и мои способности заслуживают наивысшей оценки. Мой долг — отстаивать честь короля Шарля, куда бы я ни направлялся.

Учитель танцев присмирел и, взяв свечку, зажег светильники перед сценой.

— Ваша доблесть действительно стала легендой, — заметил он. Преодолев изумление, Гропиус вернулся к своей обычной угодливой и льстивой манере вести беседу. — До нас доходили слухи о многих ваших... хм... победах.

Де ла Ружьер гордо подбоченился и махнул рукой, показывая, что говорить тут не о чем. Затем он уселся на стул.

— А все эти истории про графиню Эммануэль,— облизнул губы учитель танцев. — Они...

— Прошу вас! Речь идет о репутации...

Главным образом его собственной, поскольку графиня отвергала все его поползновения.

— И потом, есть вопросы, которые де ла Ружьер не станет обсуждать с торговцем.

Гропиус поклонился и не стал развивать эту тему.

— А теперь, — объявил посол, — позовите ваших лучших танцовщиц.

— О да, конечно, ваше превосходительство.

Подхалим щелкнул пальцами и крикнул:

— Миеле.

Из-за занавеса вышла бойкая изящная девчушка. Она жеманно улыбнулась и, пританцовывая, сделала несколько шагов по сцене.

— Довольно, — буркнул де ла Ружьер. — Покажите другую.

У танцовщицы вытянулось лицо, и она понуро побрела за кулисы, волоча за собой меховое боа.

— Это Тесса Алквист, — сообщил Гропиус, и на сцену вышла другая девушка с длинными, стройными ногами, прелесть которых подчеркивал откровенный наряд.

Новая красотка больше понравилась послу, но вскоре он утратил к ней интерес и отослал прочь. Тесса Алквист убежала, покачивая перьями, украшающими ее костюм.

Де ла Ружьер раздраженно набросился на учителя танцев:

— Кажется, я дал вам четкие инструкции. Это особый прием, поэтому у меня особые требования к девушкам.

Гропиус слушал, кивая, как болванчик.

— Мне нужна большая женщина. Вы понимаете? Большая!

Сводник пожевал ус.

— Да, конечно, ваше превосходительство. Я отлично вас понимаю. Вам нужна танцовщица с пышными формами.

— Вот именно! Вы точно выразились. Пышные формы! У девушки должны быть впечатляющие пропорции. Ясно? Впечатляющие!

На лице учителя танцев появилась крысиная улыбка.

— Милица! — крикнул он. — Выйди и станцуй для нашего благородного гостя.

Девушка вышла на сцену...

...и де ла Ружьер понял, что снова влюбился.

6

Ничего более странного Люйтпольд не видел. Все было кончено в считанные секунды.

Принц готов был вмешаться, воспользовавшись старинным правом императорской семьи спасти своего учителя фехтования, но Йоганн положил руку на плечо мальчика и покачал головой. Выборщик был прав. Леос фон Либевиц не простил бы ему такого бесчестия. Виконт предпочел бы умереть.

Люйтпольд ожидал, что дуэлянты сделают шаг назад, оценят друг друга, а лишь потом скрестят мечи. Во всяком случае, так учили его самого.

Вместо этого воины прыгнули вперед. При дворе судачили, что Унгенхауэр, слуга фон Тухтенхагена, мутировал под воздействием варп-камня. Вытянув руки, гигант ринулся на Леоса...

Казалось, мастер клинка движется в обычном темпе, уклоняясь с линии атаки противника. Он лишь чиркнул по шее Унгенхауэра клинком и изящно ушел из зоны досягаемости, оказавшись за спиной великана. Из горла Унгенхауэра брызнул фонтан крови. Воин медленно повернулся на месте, заливая пол вокруг себя. Диен Ч'инг подхватил полы халата и отскочил в сторону, но туфли графа Фолькера были испорчены, а одному из секундантов кровь брызнула в лицо, из-за чего тот, фыркая, отошел к стене.

В груди Унгенхауэра что-то забулькало, но звук шел не изо рта, а из щели в горле. Он вскинул руки, словно торжествовал победу, и рухнул на колени. От удара зал содрогнулся.

Леос поднял шелковый платок Диен Ч'инга и вытер кончик рапиры.

Унгенхауэр упал ничком. Напольная плитка треснула там, где его голова ударилась о пол.

Зрители недоверчиво замерли, а потом разразились аплодисментами.

Леос не проявил никаких эмоций. Он аккуратно завернул свое оружие и передал его секунданту. Преклонив колени, граф Фолькер молился Сигмару.

Катаец поднял руку, призывая, всех к тишине, и шум стих.

— По законам рыцарства честь восстановлена. Жизнь графа Фолькера фон Тухтенхагена принадлежит виконту Леосу фон Либевицу, который волен распорядиться ею по своему усмотрению...

Фон Тухтенхаген на карачках полз к виконту, бессвязно умоляя о прощении. Он лизал башмаки Леоса, как собака.

— Позовите жреца,— обратился фехтовальщик к Диен Ч'ингу. — И цирюльника. Я не могу убить человека, не получившего отпущения грехов и к тому же небритого.

— Все подтвердилось, ликтор, — сказал Рухаак. — Только что прибыл посланец с известием из порта.

Микаэль Хассельштейн был поглощен своими мыслями, поэтому его помощнику пришлось повторить сообщение. На этот раз ликтор его услышал. Он осмыслил факты и нашел их тревожными.

— Я не сомневался, Симен, госпожа Опулс обладает необыкновенными способностями.

Однако жрец не мог сосредоточиться на убийстве. Прошлая ночь выдалась неудачной. На балу у фон Тассенинка Йелль грозила порвать с ним, и она была настроена решительно. Ему потребовались огромные усилия и настойчивость, чтобы переубедить ее. Затем последовал торопливый акт любви в прихожей, который возбуждал любовников тем сильнее, что их могли застать вместе. Однако эта связь превратилась в помеху. Она влияла на способности Хассельштейна к работе.

Опулс сидела в углу, все зная, но держа при себе чужие секреты. Микаэль позавидовал девушке. Насколько проще стала бы его жизнь, если бы он умел читать мысли.

Йелль изменила его, понял жрец. Любовь к ней иссушала, отнимала дни его жизни, которые он не мог тратить впустую.

Рухаак ждал приказов. Он был хорошим исполнителем, но никогда не проявлял инициативу. Да и великий теогонист сильно изменился после смерти своего незаконнорожденного сына Матиаса, поэтому все заботы о культе Сигмара легли на плечи Микаэля Хассельштейна. Он был достаточно силен, чтобы вынести груз ответственности, но напряжение последних дней буквально пригнуло его к земле.

Назначение на должность императорского исповедника следовало рассматривать как привилегию, однако грехи, которые отягощали совесть Карла-Франца, были незначительными, если не сказать ничтожными. Император был хорошим человеком, причем совершенно не сознавал этого. Зато это понимал жрец, дающий ему отпущение грехов. Император облегчал душу перед Микаэлем, но к кому мог обратиться сам Микаэль?

Кроме того, его угнетало распутство Йелль. У нее всегда были другие мужчины, даже в самом разгаре их романа. Слишком много других мужчин. Однажды Хассельштейн видел, как его возлюбленная любезничала с серомордой жабой Тибальтом.

Жрец сделал вид, что размышляет над проблемой поимки Твари, а не борется с сердечным недугом. Рухаак почтительно молчал, но Опулс нетерпеливо ерзала на стуле. Как много знает эта ведьма?

Может, назначить девушку своим исповедником? В любом случае, ей наверняка известны все его прегрешения. Он мог бы придать официальный статус этим отношениям. Нет, она женщина. Розана напоминала ему Йелль. Все женщины шлюхи. Даже послушницы ордена Сигмара крутились вокруг рыцарей Храма, выставляя напоказ свои лодыжки, и нагибались при каждом удобном случае. Лицемерки, потаскушки и искусительницы, вот что представляли собой многие из них. Иногда Хассельштейну казалось, что женщины были порождениями Хаоса. Варп-камень видоизменил их тело, чтобы им легче было терзать мужчин. В их груди билось демоническое сердце, а жестокость была их врожденным свойством.

Если бы Опулс была мужчиной, как Рухаак, Адриан Ховен или Диен Ч'инг! Они могли бы вместе использовать ее дар. Однако ведьмы всегда были женщинами. В прошлом Храм заклеймил провидиц созданиями Хаоса, предписав сжигать их на костре. Какое расточительство! Даже не будучи его подчиненной, Розана Опулс могла принести огромную пользу Храму.

— Госпожа Опулс, — заговорил Хассельштейн. — У вас больше нет никаких светлых идей?

Розана удивилась, что ликтор обратился к ней за советом прежде, чем к Рухааку, и на мгновение задумалась, подбирая слова.

— На данный момент никаких, ликтор...

Однако в ее тоне звучала неуверенность.

— Но?

— Вчера на месте последнего убийства я встретила Йоганна фон Мекленберга.

— Выборщика Зюденланда?

— Да. Он интересовался чудовищем. Не знаю почему. Это необычная личность. Барон бессознательно закрыл щитом свои мысли.

Хассельштейн подумал о фон Мекленберге. Это был красивый молодой человек, немного суровый, но ровно настолько, чтобы с его лица исчезло беззаботное ребяческое выражение. Он принадлежал к тому типу мужчин, которые нравились Йелль. Интересно, они были любовниками? Жрец сомневался, что эти двое вообще знали друг друга, но в бароне было нечто странное и подозрительное.

— Закрыл свои мысли? — переспросил ликтор. — Видимо, он что-то скрывает.

— Не обязательно. Я не верю, что он сознательно пытался отгородиться от меня. Да я и не стремилась узнать, что у него на уме. Я просто заметила ментальные щиты, и мне стало любопытно.

— Вы молодец, госпожа Опулс. Это интересная новость.

«Розана Опулс — опасная собака», — размышлял Хассельштейн. Она могла обернуться и тяпнуть своего хозяина так же легко, как порвать горло врагу. Однако она была выносливой собакой.

— Я снова отправлю вас помогать портовой страже, — заявил жрец.— Если фон Мекленберг опять появится, держитесь к нему поближе и постарайтесь выяснить все, что сумеете. Все следы ведут во дворец.

«И к Йелль»,— мысленно добавил он. Однако молчание получилось слишком громким. Опулс нахмурила брови, словно пыталась уловить невнятно произнесенное имя. Хассельштейн попытался замкнуть свои мысли на замок. Неторопливо повернувшись к Рухааку, он сказал:

— Симен, верни Адриана Ховена. Пусть подготовят эскорт, который будет сопровождать госпожу Опулс. И еще я хочу, чтобы как можно больше людей были готовы выйти на улицу. У стражников был шанс, однако они им не воспользовались. Пришло время вмешаться культу Сигмара. Слава поимки Твари будет принадлежать нам.

У Милицы грудь и живот заболели от напряжения, пока она танцевала для маленького смешного создания, для гнома, который вел себя как бретонец.

Де ла Ружьер не скрывал, что он в восторге от представления, и девица решила использовать свое преимущество. Она наклонилась, позволяя клиенту рассмотреть себя вблизи. Гном таращился на нее, подкручивая усы короткими пухлыми пальчиками. Танцовщица знала, как она выглядит в свете нижних сценических огней. Арбузы в мешке. Но некоторых мужчин это сводило с ума.

Гропиус стоял позади, отсчитывая такт длинным указательным пальцем.

Музыки не было, однако девушка хорошо знала эту часть танца, поэтому не нуждалась в ней. Ее выступление сопровождали только шлепанье босых ног по сцене, ропот других девушек за кулисами и странные звуки, которые издавал де ла Ружьер.

Посол, как зачарованный, следил за каждым ее движением, пуская слюни на свою бороду. Наконец он не выдержал и попросил танцовщицу остановиться.

— Моя дорогая, — сказал он, — ты великолепна. Нечасто моим глазам доводилось видеть столь... изобильную красоту...

За кулисами Тесса, Миеле и остальные жаловались на судьбу. Опять огромная, нескладная Милица с ее огромными, несуразными грудями оставила их в дураках. Обычно, когда она выходила на сцену, клиенты не верили, что все в ней настоящее. Но едва пышнотелая красотка снимала с себя шарфик-другой, публика меняла свое мнение и пораженно замирала.

— Ты получишь богатую награду, — лепетал гном. — Золотые кроны. Я пришлю за тобой карету.

Милица грациозно поклонилась и поблагодарила. Гропиус поджал губы, но кивнул в знак одобрения. Конечно, он получит свою долю. Если все сложится хорошо, Милица найдет себе нового покровителя или даже сама займется своей карьерой. Возможно, де ла Ружьер предложит ей постоянную должность танцовщицы или что-нибудь в этом роде.

Посол направился к выходу из театра, шагая так, словно его ноги были длиннее, чем у Тессы. В дверях он обернулся, снял шляпу и отвесил даме прощальный поклон, задев плюмажем пол. Подмигивая и целуя свои пальцы, он вышел. Гропиус взглянул на танцовщицу и велел ей одеться.

7

Сэм Варбл был потрясен.

Хафлинг согласился совершить не слишком приятное путешествие в Альтдорф на барже — чего ему совсем не хотелось — только при условии, что получит плату вперед. Он даже назначил цену несколько выше, чем обычно, во-первых, потому, что его работодатель мог себе это позволить, и, во-вторых, потому, что поручение казалось невыносимо скучным.

Он не ожидал, что увидит гибель Тотена Унгенхауэра. И что сможет наблюдать за поединком из первого ряда. Хотя ради этого ему пришлось переодеться слугой и приклеить фальшивую бороду. Однако представление того стоило.

Сэм помнил, что раньше Унгенхауэр был предводителем мариенбургских «рыбников». Когда у Варбла было время, он навещал могилы усопших друзей и потому запомнил высокорослого наемного убийцу. «Рыбники» тактично избавились от гиганта, когда им надоело спиливать его рога каждый месяц и притворяться, что он обычный человек.

Хафлинг обвел взглядом зрительный зал, ища своего нанимателя. Как и следовало ожидать, маркиза была здесь, легко узнаваемая по большому носу, выступающему из-под вуали. Он чуть заметно кивнул ей, и она в ответ разве что юбку не задрала и не послала ему воздушный поцелуй. Богатые вдовы всегда отличались глупостью.

Фон Тухтенхаген уединился в углу с жрецом Верены, то ли долго и подробно исповедуясь во всех грехах, то ли умоляя священнослужителя, чтобы тот спрятал его под своим балахоном и вывел из зала. Граф пропустил мимо ушей предложение виконта воспользоваться услугами цирюльника и предстать перед своей богиней в надлежащем виде. Варбл посочувствовал бедняге. Когда ты мертв, никто и фальшивого пфеннига не даст на масло для волос и духи.

Если не верите, спросите Унгенхауэра, хотя теперь он вряд ли даст ответ.

Виконт имел полное право убить графа. Никто не стал бы возражать. Варбл и не сомневался, что фон Тухтенхаген заслуживает смерти. Хафлинг читал сочинение Ефимовича «Твари в зеленом бархате» и знал, что многое в нем было правдой, поэтому он охотно поверил в историю о графе Фолькере, трех пастушках, пропавшей запонке и яме с негашеной известью.

Леос не проявлял особого нетерпения. Он отложил свой благородный меч и выбрал для казни обычную гарроту.

Зрители по большей части разошлись, поскольку смотреть было не на что. Близилась безвкусная, но неизбежная развязка.

В конце концов, даже жрец пресытился причитаниями Фолькера и предоставил Леосу возможность самостоятельно разбираться с графом.

Катаец, который не понравился Варблу с первого взгляда, придерживал фон Тухтенхагена за плечи, а Леос тем временем надел гарроту на шею побежденному. Подложив лоскут шелка под стальную струну, виконт проследил, чтобы металл нигде не касался кожи. Такова была привилегия дворянина: орудие казни не должно осквернить его тела.

Фон Тухтенхаген продемонстрировал всем, что он ел на завтрак.

Затем молниеносным движением виконт затянул петлю, и граф упал рядом со своим бойцом.

Улыбнувшись, Леос отступил. Катаец проверял пульс и дыхание фон Тухтенхагена. Ничтожный человечек в зеленом бархате умер.

Все собрали свои вещи и двинулись прочь.

— Ты, — окликнул хафлинга рослый лакей-человек, — малявка!

Варбл потянулся за кинжалом, но вспомнил, что оставил его в других башмаках. Он был одет как слуга, а слугам не полагается входить во дворец вооруженными, если они не хотят, чтобы их приняли за убийц и подвергли пытке.

— Помоги мне убрать эту грязь.

Варбл пожал плечами. Не только Харальду Кляйндесту приходилось заниматься грязной работой.

Тварь скрывалась, но все слышала и видела. Она чуяла запах крови и знала, что этой ночью снова выйдет на охоту...

— Это Розана Опулс, — сообщил Эльзассер. — Она из Храма.

Харальд заметил присутствие девушки и понадеялся, что она не будет путаться под ногами.

— Не беспокойтесь, я не буду, — сказала нежданная гостья.

— Розана — провидица.

— Я догадался.

Два работника Шигуллы выловили тело из воды и сложили останки на столе в складском помещении компании «Любимец Мананна». Дикон ходил мрачный как туча из-за возвращения Харальда Кляйндеста. Он был озабочен тем, как пропустить официальных дознавателей сквозь кольцо охраны и удержать скандалистов на расстоянии. Харальд не смог придумать для него другого, более полезного, задания. Строго говоря, оно не было даже унизительным. Теперь, представляя имперскую власть, Харальд мог отдавать распоряжения своему старому капитану и намеревался при случае сквитаться за старые обиды.

Месть была гнусным и бессмысленным чувством, но ведь он всего лишь слабый человек, н нельзя его винить за низменные порывы.

Если ему требовались подозреваемые, то вокруг их было множество. Управляющий Шигулла некогда входил в банду «крюков», а почти всех его работников Харальд знал еще в те дни, когда они начинали мелкими карманниками. Однако, если уж на то пошло, ни на одном из них не висело столько нераскрытых дел, сколько на стражниках. Пробираясь через толпу зевак, Харальд почувствовал, что у него снова заурчало в животе.

Он осмотрел безглазое тело с обезображенным лицом и понял, что их ждет встреча с необычным преступником. «Крюки» и «рыбники» часто наносили увечья телам убитых противников, если хотели передать то или иное послание приятелям своих врагов, однако даже берсерки не сделали бы такого с женщиной.

— Провидица, — позвал Харальд.— Что ты можешь мне сказать?

Девушка не хотела прикасаться к мертвому телу, но все-таки положила руку на ободранный лоб жертвы.

— Волк, — сказала она.

— Это сделал волк?

Розана сделала отрицательный жест. Ее глаза были закрыты, руки и ноги дрожали. Она водила головой из стороны в сторону, словно пытаясь уловить звук или запах.

— Волк, — повторила девушка. Это слово запечатлелось в ее мозгу.

— Волки обычно не охотятся в городе, — заметил Харальд. — Кроме того, они съедают, по крайней мере, половину своей добычи. Хищник не сбросил бы тело с пристани. Скорее, он оставил бы его валяться, чтобы снова прийти поживиться.

— Я имею в виду не настоящего волка, а Вольфа. Это имя.

Провидица отвела руку и вытерла ее о платье. Она не испытывала отвращения. Конечно, ей не хотелось прикасаться к оголенной человеческой плоти, но коль выбора не был, она не собиралась жаловаться.

— Был один знаменитый Вольф, — припомнил Эльзассер. — Вольфганг Нойвальд.

— Нойвальд? Звучит знакомо. А, ты имеешь в виду Вольфганга фон Нойвальда?

— Вот именно, капитан. Его имя упоминается в песне Ферринга-стихотворца о герое Конраде. Говорят, у него вытатуирована волчья морда поверх лица.

— Герой? Это интересное слово, Эльзассер. Я знаю людей, которые считают Вечного Дракенфелса героем.

— Нойвальд... Э, фон Нойвальд как будто бы раньше убивал людей. И он родом из Альтдорфа.

Харальд покачал головой:

— Я слышал о Вольфе фон Нойвальде, стражник. Он мне не нравился, но убивать проституток не в его духе.

— Это не такое уж редкое имя,— подвел итоги Эльзассер.

— Я прикажу, чтобы всех Вольфов, Вольфгангов, Вульфи, Вольфрамов, Вольфгардов и Вульфриков схватили и подвергли допросу с пристрастием, — вмешался Дикон.

Харальд, Розана и Эльзассер посмотрели на капитана портовой стражи как на слабоумного.

— Ты идиот, Дикон, — выразил общую мысль Харальд. Капитан посмотрел на него так, словно у него был наготове ответ, но он все забыл.

— Если эта женщина умерла, думая о Вольфе, вовсе не значит, что он убил ее. Я не раз видел, как в минуту смерти мужчины звали свою мать или подружку...

— Блестяще, Кляйндест, — ощерился Дикон. — Значит, Вольф был мамочкой этой шлюхи?

Розана рассердилась:

— Она не была шлюхой, капитан. Она работала в «Приюте странника» служанкой.

Дикон фыркнул и пошел прочь, доставая свою трубку.

Харальд осмотрел труп, тщательно изучая каждую рану. Он пытался представить себе, что за животное они преследуют, а также хотел понять, что возбуждает Тварь, что доставляет ей удовольствие. Его желудок разъедала кислота, но он все-таки смог составить представление о чудовище, за которым они охотились.

— Думаю, вы правы,— заметила Розана. — Вольф был любовником девушки. Я вижу его лицо. Вероятно, я смогла бы его узнать.

Харальд оторвался от исследования мертвого тела. Укрыв останки погибшей девушки одеялом, он подоткнул его со всех сторон.

— Вы умеете рисовать?

Розана удивилась и открыла рот, чтобы задать вопрос, но потом догадалась сама.

— Да, я смогла бы нарисовать его портрет.

Харальд ухватил Шигуллу за ухо и велел ему принести бумагу и карандаш. Управляющий принялся рыться в столе, заваленном бухгалтерскими книгами, и нашел несколько чистых листов.

Розана села и приступила к работе.

— Посыльный скоро приведет хозяина «Приюта странника», — сообщил Эльзассер. — Тогда мы узнаем ее имя.

— Да? Если бы это была твоя девушка, ты бы ее узнал?

Юноша был шокирован. Эльзассер переживал опасный период. Он слишком увлекся своей работой, но воспринимал ее как игру. Если он выживет в портовой страже, то научится. Из него получился бы неплохой офицер.

Розана передала Харальду набросок. Мужчина взглянул на него и удивленно воскликнул:

— Ты нарисовала Йоганна фон Мекленберга, провидица. Только здесь у него нет бороды.

Опулс прикусила губу.

— Да, я знаю. Я пыталась этого избежать. Человек, которого я вижу, похож на барона, но это не барон.

— Наверное, барон фон Мекленберг выглядел так десять лет назад, когда был студентом, — предположил Эльзассер.

— Десять лет назад этой девушке было семь,— возразила Розана.

Харальд посмотрел на провидицу, не считая нужным спрашивать вслух.

— Я могу определить ее возраст,— пояснила она. — Но не ее имя. Мой дар напоминает ловлю рыбы в темноте: далеко не всегда удается поймать то, что нужно.

— Хм... — Харальд разглядывал портрет.

Девушка хорошо рисовала. Мысли стражника переключились на барона. Он все еще не понимал, почему фон Мекленберг заинтересовался этим делом. Кляйндест интуитивно доверял барону, хотя обычно у него не ладились отношения с вельможами, поэтому он не спешил отказываться от первого впечатления. Однако у него появились вопросы, на которые он желал получить ответ.

— Вы встречались с выборщиком? — спросил Харальд Розану.

— Да, вчера. Когда нашли предыдущую жертву.

— Что вы думаете о нем?

Вопрос застал Розану врасплох, однако она не стала уклоняться от ответа.

— Он чем-то озабочен. Но я не думаю, что он — Тварь.

— Я тоже, — встрял Эльзассер. — Будь он Тварью, зачем ему подключать вас к поискам убийцы?

Харальд обдумал слова юноши.

— Разве что он хочет, чтобы его поймали...

Дверь склада открылась, и Дикон впустил стражника, который тащил за собой лысого человека средних лет. На мужчине были башмаки и плащ, наброшенный поверх ночной рубашки.

— Это Рунце из «Приюта странника».

Хозяин трактира посмотрел на стол, и Харальд приподнял одеяло.

— Молот Сигмара! — выругался Рунце.— Это Труди.

Он поспешно отвернулся, и его вырвало прямо на Дикона.

— Вот беда, — пробормотал Харальд себе под нос, — еще один слабый желудок.

— Труди?

Тишина.

Вольф перевернулся на другой бок, но рядом никого не было. Он был не в университете и не в «Приюте странника».

— Труди?

Юноша попытался припомнить прошлую ночь, но не смог.

Где-то капала вода, а пол качался. Может, он плывет на лодке?

Ему нужно было найти ответы сразу на несколько вопросов. Куда делась Труди? Где был он сам? Что он делал прошлой ночью?

И почему он весь в крови?

Часть 4

Бунт

1

Когда все закончилось, была учреждена имперская комиссия под председательством верховного теогониста Йорри. Был ли глава культа Сигмара беспристрастен в расследовании Великого Туманного Бунта? Многие задавали этот вопрос, но мало кто мог дать вразумительный ответ.

Однако когда все предположения и слухи были отметены, а самые фантастические домыслы опровергнуты, удалось установить следующие факты.

Во-первых, на памяти жителей Альтдорфа никогда не случалось столь густого, плотного, мерзкого, долгого и изнурительного тумана. А поскольку под жителями Альтдорфа подразумевалась и Женевьева Дьедонне, вампир шестиста шестидесяти семи лет отроду, были все основания объявить этот туман самым ужасным за всю историю столицы.

До конца своей жизни пустословы, случайно оказавшиеся в городе в этот период, будут докучать своим друзьям, родственникам и абсолютно незнакомым людям, которые согласятся их слушать, рассказывая фантастические, но невероятно скучные истории о продолжительности, качестве и количестве Великого Тумана.

Во-вторых, рано утром члены революционного движения начали распространять новое воззвание Евгения Ефимовича, в котором главная роль отводилась стихотворению «Пепел стыда», написанному принцем Клозовски. В стихотворении утверждалось, что Тварь скрывается во дворце Императора, а в памфлете подробно описывалось, как капитан портовой стражи Дикон (фигура, не пользующаяся любовью простого люда) нашел обрывок зеленого бархата рядом с телом убиенной Маргарет Руттманн, но сжег важную улику. В заключительной части своего сочинения Евгений Ефимович призывал всех честных граждан восстать против ненавистных угнетателей и свергнуть Карла-Франца и его прогнившую монархию.

В-третьих, как следствие спора о разделе сфер влияния, типичного для города, где большинство жителей принадлежит к одному народу, зато существует множество имперских, религиозных, местных и политических группировок, на улицу вышло несметное число вооруженных банд, враждебно настроенных по отношению друг к другу. Они якобы собирались защищать горожан от двойной опасности — тумана и неведомого убийцы. Отряды городской стражи были усилены войсковыми подразделениями, а в богатых районах города к патрулю присоединились гвардейцы. Между тем рыцари ордена Пламенного Сердца под командованием Адриана Ховена прочесывали окрестности дворца и храма Сигмара, бестактно подвергая допросу заблудившихся граждан.

В придачу к официальным службам правопорядка группа «крюков» во главе с Вилли Пиком подняла сомнительное знамя Комитета гражданской бдительности и, заняв стратегически важные пункты на городских мостах, принялась терроризировать прохожих. Студенты из Лиги Карла-Франца поклялись, что плохая погода не станет поводом для отмены состязания бражников, традиционно проводившегося в начале зимы. В результате -многие члены студенческого братства направились из университета к улице Ста Трактиров. Разумеется, число вооруженных людей увеличилось за счет агитаторов Ефимовича, проституток, которые носили оружие, чтобы защищаться от Твари и прочих выродков, а также бездельников всех мастей и сорвиголов, полагавших, что густой туман — это лучшее время для поиска приключений.

Эти три фактора в совокупности привели к сильнейшим гражданским волнениям за все время существования столицы.

Первые столкновения произошли рано утром, когда неопытный лейтенант имперских войск проигнорировал совет портовых стражников, к которым его прикомандировали. Вступив в переговоры с членами Комитета гражданской бдительности, он попытался изгнать последних с северной оконечности моста Трех Колоколов, соединяющего западную часть Храмовой улицы и восточную часть Люйтпольдштрассе. Никто серьезно не пострадал, однако лейтенанту, сброшенному в неторопливые воды Рейка, пришлось избавиться от доспехов и оружия, дабы не утонуть. Офицер усвоил урок, и вскоре мир был восстановлен.

Когда храмовый колокол пробил три часа пополудни, — хотя в тумане трудно было отличить три дня от трех ночи, — дон Родриго Пикер де Оссорио Серрадор Тейсихейра, молодой человек в возрасте семнадцати лет, второй сын эсталианского герцога, вышел из дома фон Тассенинков и направился в университет, где он изучал алхимию и осадные машины. Юноша страдал от невыносимой головной боли, явившейся следствием чрезмерного увлечения спиртными напитками на балу прошлой ночью. Злясь из-за того, что пропустил дуэль, которую обсуждал весь город, и испытывая острую потребность в том пресловутом клине, которым вышибают другой клин, дон Родриго забарабанил в дверь «Одноглазого волка» и потребовал, чтобы хозяин немедленно подал ему шерри. Трактирщика дома не было, зато стойку перед баром оккупировали «рыбники», внимательно слушающие своего грамотного приятеля, пересказывающего им содержание «Пепла стыда».

Ввалившись в питейное заведение, Тейсихейра взмахнул зеленым бархатным плащом в манере, которую считал весьма элегантной, и вызывающе потребовал, чтобы его обслужили в знак почтения к высокому происхождению. Судя по его тону, простолюдины должны были сделать все возможное, чтобы ублажить его. Молодого дворянина нашли повешенным под Старым императорским мостом. Его плащ был разрезан на тонкие полоски, из которых и соорудили примитивную, но функциональную веревку. Комиссия Йорри пришла к мнению, что Тейсихейра стал первой официальной жертвой мятежа.

К пяти часам еще семнадцать человек были жестоко убиты, хотя народные волнения только начинались. Вышеупомянутые бедолаги лишились жизни в драках и стычках между мелкими группировками, численность которых не превышала трех-четырех человек. Типичным следует считать случай с хафлингом Эйлбру Маггинсом, торговцем фруктами и овощами. Купец принял двух Рыцарей Храма за таможенных служащих, искавших его тайный склад, куда «рыбники» только что привезли контрабандную партию сельскохозяйственной продукции. В момент нападения Маггинс засыпал порох и дробь в ствол новенького кремниевого ружья. Торговец погиб, но не от удара мечом в голову, как следовало ожидать, а из-за того, что клинок ударился о пряжку на его шляпе и высек искру, воспламенившую порох в пороховом рожке. Клирик-сержант Райнер Вим Херцог, нанесший удар, в результате взрыва лишился глаза. Позже клирик-капитан Ховен наградил воина знаком отличия и поблагодарил за проявленную храбрость — если не на поле боя, то хотя бы в тумане.

Комиссия Йорри не смогла представить отчета о действиях Диен Ч'инга, посла Короля Обезьян, замеченного в течение для в нескольких подозрительных заведениях, разбросанных по всему городу. Катаец покупал разнообразные вещества, которые могли использоваться в колдовстве. Heкоторой критике подвергся также Этьен Эдуард Вильшез, граф де ла Ружьер, посол Шарля де ла Тет Д'Ора III, который, по слухам, провел день и вечер в трактире «Матиас II». Компанию ему составляла Милица Кьюбик, экзотическая танцовщица могучего телосложения. Как говорили, посол вел себя не подобающим для иностранного дипломата образом. Отчет, составленный на основе свидетельских показаний Норберта Шлюпмана, наемного работника из трактира, который полдня подглядывал за де ла Ружьером сквозь дырочку в потолке апартаментов, был внимательно изучен великим теогонистом, а затем помещен в огромную храмовую библиотеку в раздел защищенных произведений. Его содержание, навеки скрытое от глаз широкой публики, было признано не соответствующим задачам расследования.

Во второй половине дня, когда Харальд Кляйндест допрашивал работников «Приюта странника», стремясь объединить разрозненные сведения о последних часах Труди Урсин, на офицера было совершено покушение. После короткой погони капитан настиг своего несостоявшегося убийцу, стражника Джуста Рейдмейкерса. К сожалению, Рейдмейкерс скоропостижно скончался, так и не успев объяснить мотивы своего преступления. Однако Кляйндест высказал предположение, что его коллега действовал по приказу третьего лица, тоже являвшегося служащим портовой стражи. Во время аутопсии, проведенной в храме Морра, выяснилось, что Рейдменкерс умер от осложнений, связанных с разрывом трохеи; а тридцать шесть переломов костей, полученных в результате стычки с Кляйндестом, не обязательно способствовали летальному исходу.

Тело графа Фолькера фон Тухтенхагена после должного омовения было доставлено из дворца к фон Тассенинкам, поскольку по традиции забота о теле павшего дуэлянта — если семья последнего недосягаема — ложилась на плечи хозяина дома, под крышей которого было нанесено оскорбление. Великий князь Халс, не будучи близко знаком с покойным, распорядился, чтобы тело обложили искусственным льдом и подготовили к отправке в имение графа, находившееся в Аверланде. Там, получив печальное известие, его мать, вероятно, умрет с горя, а крестьяне устроят тайный трехдневный праздник с гулянками и блудом. Останки Тотена Унгенхауэра были переданы в местный храм Морра, где при беглом осмотре жрецы обнаружили, что великан действительно подвергся сильному воздействию варп-камня. После вскрытия погибшего бойца фон Тухтенхагена отправили в яму с известью, куда по прошествии определенного периода времени попали также невостребованные тела Маргарет Руттманн и Труди Урсин.

Первый пожар вспыхнул после полуночи в доме Амадеуса Висла, ненавистного ростовщика, который вел дела в Восточном квартале города. Комиссия так и не смогла определить, кого следует считать ответственным за поджог — горожан, питающих особую неприязнь к Вислу, или последователей Евгения Ефимовича. Увидев список должников, выселенных, униженных, физически искалеченных, проданных в рабство или казненных по вине ростовщика, стража решила не проводить расследования. На тот момент у сил правопорядка были другие, более важные задачи.

Если бы не туман, известие о пожаре в Восточном квартале распространялось бы быстрее и спровоцировало бы панику. Впрочем, паника и так началась, по ряду других причин.

А между тем втайне от всех Тварь пробудилась и начала выискивать добычу на вечер...

2

Харальд Кляйндест обещал встретиться с ними в «Приюте странника» после полудня, но, как ни странно, задержался. У Розаны сложилось впечатление, что офицер относится к тому типу людей, которые всегда держат слово, разве что на их пути встанет непреодолимое препятствие. Харальд дал ей в сопровождающие Хельмута Эльзассера и попросил осмотреть комнату Труди Урсин. Оставалась надежда, что провидица сможет узнать что-нибудь полезное о девушке. До сих пор следствие строилось на предположении, что Тварь выбирала своих жертв наугад, нападая при первой удобной возможности. Однако было бы проще раскрыть личность убийцы, если бы в его действиях удалось выявить систему, пусть даже совершенно безумную. Кляйндест вернул Эльзассера к расследованию и поручил ему найти то общее, что связывало всех женщин. Очевидно, молодой человек и сам задумывался над этим вопросом, поскольку он смог припомнить массу подробностей о Розе, Мириам, Хельге, Монике, Гислинд, Тане, Маргарет. А теперь и Труди.

Казалось, Хельмут был близко знаком со всеми несчастными. Роза, Моника и Гислинд работали на одного сутенера, «крюка» по имени Макси Шок, а Мириам и Маргарет, которые были старше других, в разное время состояли в связи с Рикки Флейшем — мелким воришкой, впоследствии убитым Марги Руттманн. Жертвами стали три блондинки, две шатенки, брюнетка, рыжеволосая, а у одной голова была вообще обрита наголо, а на коже вытатуировано изображение дракона. Шесть проституток, одна гадалка, а теперь еще и служанка из трактира. Самой старшей, Мириам, было пятьдесят семь лет, самой младшей, Гислинд, — четырнадцать. Они все работали в одной местности, в неблагополучном районе неподалеку от улицы Ста Трактиров. Те из них, у которых было постоянное пристанище, жили там же. Стража опросила две сотни мужей, бывших мужей, детей, ухажеров, «защитников», «поклонников», клиентов, приятелей, друзей, врагов, знакомых и соседей. Среди этих людей попались и такие, которые знали нескольких женщин (в участке на Люйтпольдштрассе ходили анекдоты о похотливости бретонского посла де ла Ружьера), однако не нашлось ни одного подозреваемого, который был бы связан со всеми ими. Этих восьмерых объединяло лишь одно: все они, без всякого сомнения, погибли от одной руки.

Розана села за туалетный столик и посмотрела в треснувшее, но чистое зеркало, стараясь представить себе лицо девушки таким, каким оно было до убийства. Ей хотелось забыть об алом месиве, которое она видела на складе «Любимца Мананна», о бесформенной груде останков, из которых кровь вытекла в воду, и сероватых костях, просвечивавших сквозь плоть. Эльзассер осматривал комнату, видимо наугад пытаясь отыскать какие-нибудь предметы, подобные тем, что он видел у других жертв.

— У Хельги были такие туфли, — сообщил он, перебирая коробки в платяном шкафу, затем наткнулся на что-то интересное и добавил: — Большинство из них употребляли это.

Розана оглянулась. Стражник нашел мешочек с «ведьминым корнем». Молодой человек поскреб подсохший корешок ногтем и лизнул выступивший сок.

— Это змеиная отрава, — сказал он. — Урожай прошлого года. А может, и более давний.

Розана снова повернулась к зеркалу. Трещина рассекала ее лицо надвое.

Провидица прикоснулась к расческе, и в ее уме возник образ длинных, густых волос, потрескивавших, когда их расчесывали. По изуродованным останкам она не могла судить, как выглядела девушка при жизни.

— Здесь жили два человека, — заметил Эльзассер, держа в одной руке передник служанки, а во второй — мужскую куртку. — Видите, я тоже умею угадывать. Это называется дедукцией.

Очевидно, юноша был доволен собой. Это немного обеспокоило Розану. Она не совсем понимала, почему Эльзассер столь упорно преследует Тварь. Отчасти одержимость Хельмута объяснялась его любовью к загадкам. Перед ее внутренним взором всплыла картинка: пальцы юноши ловко развязывают запутанные узлы. Руки молодого человека всегда были в движении. Его увлекал сам процесс поиска убийцы. Эльзассер напоминал юного охотника, который испытывает возбуждение от погони за зверем, однако сам он еще ни разу не проливал кровь, ни разу не видел убийства. Впрочем, имелись и другие причины, которых провидица не могла точно определить.

Гораздо проще делать то, что тебе говорят. Хорошо, когда нет никаких скрытых мотивов, нуждающихся в анализе. Розана оказалась здесь по приказу ликтора. Однако, увидев обезображенное тело Труди, она почувствовала, что хочет остановить чудовище.

Эльзассер бросил передник на кровать и внимательно осмотрел куртку. Качество изделия говорило само за себя. Судя по всему, ухажер Труди был богатым человеком или ловким воришкой, имеющим доступ в лавку портного.

— Лига Карла-Франца,— провозгласил стражник.— Посмотрите.

Он бросил куртку провидице. На лацкане была изображена императорская печать, вышитая золотом.

— У всех членов Лиги есть такая штука. Я должен был сразу узнать ее.

Розане показалось, что она держит разъяренное животное. Куртка вырывалась из ее рук, урчала, шипела, рычала. Выпущенные когти, оскаленная пасть. Снег под ногами и кровавый след, который звал ее. Желто-красные глаза сверкнули, и Розана поняла, что это свой горящий взгляд она видит в зеркале.

— Любовник Труди был первокурсником, не прошедшим полного посвящения,— продолжил Эльзассер.— После первых экзаменов он сможет добавить несколько галунов.

Провидица выронила куртку.

— В чем дело?

Розана дрожала.

— Вольф, — выдавила она.

Эльзассер сокрушенно покачал головой.

— Простите, я не должен был бросать вам эту вещь. Я все время забываю о вашем даре.

— Ничего страшного. Все равно это произошло бы. Это ощущение наполняет всю комнату. Оно сильное, как запах мускуса.

— Вам нужно сделать так, как обычно делают ведьмы...

Розана ненавидела это слово, но в устах доброжелательного юноши оно звучало необидно.

— ...покрыть свою одежду знаками и символами, взмахнуть руками и пробормотать какое-нибудь несвязное заклинание.

Гусиная кожа на ее руках прошла. Эльзассер погладил провидицу по голове, словно не она была на шесть лет старше него, а ему было пятьдесят. В отличие от Микаэля Хассельштейна, он совершенно ее не боялся, и Розана осознала, что ее знакомые очень редко прикасались к ней так, как обычные люди прикасаются друг к другу. Она даже не смогла прочесть мысли молодого стражника, уловив только общее желание утешить ее после неприятного контакта.

— Я не ведьма и не волшебница. Мой дар врожденный, а не приобретенный в результат долгих занятий. Точно так же люди от природы наделены огромной силой или хорошим голосом.

Хельмут снова стал серьезным.

— Это тот самый Вольф? — спросил он.

— Думаю, да. Иногда имена трудно угадывать. В парте есть что-то странное. Он вроде бы студент, но, мне кажется, он старше. В его жизни был период, который он почти забыл, но подсознательно воспоминания преследуют его. Он не мутант, но пережил некое... некое превращение...

Эльзассер внимательно слушал.

Рунце, хозяин трактира, сказал, что у Труди есть парень, который иногда ночует в ее комнате. Трактирщик мог добавить только, что ухажер Труди учится в университете и у него водятся деньжата. Однако Рунце описал молодого человека как «волосатого дьявола», хотя после долгих расспросов признал, что бороды тот не носит.

В дверь постучали.

— Войдите.

Девушка в переднике вошла в комнату и сделала реверанс, Розана почувствовала волну страха, исходящую от служанки. Она недавно плакала.

— Меня зовут Марта, — представилась девушка. — Господин Рунце сказал, что вы хотели меня видеть.

— Ты была подругой Труди? — спросил Эльзассер.

— Мы работали в разные смены,— ответила служанка. — Труди была доброй. Она подменяла меня, когда я болела. Я часто болею.

Розана заметила, что Марта хромает и у нее нездоровый цвет кожи.

— Ты знала ее любовника? — поинтересовалась она.

Лицо Марты исказилось, и Розане пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отшатнуться. Внутренний страх служанки вырвался наружу.

— Он... — В голосе девушки сквозило отвращение. — Он был плохим человеком. Настоящее животное. То он был сладким, как сахар, а в следующее мгновение превращался в дикого зверя. Я не понимаю, почему Труди держалась за него. Я бы никогда не позволила мужчине так обращаться со мной. Мы моемся вместе каждую неделю, и у Труди постоянно появлялись новые синяки и царапины, которые оставлял ее парень.

Розана вспомнила горящие желто-красные глаза.

— Ты знаешь, как его звали?

Теперь Марта скорее злилась, чем была испугана.

— Это он сделал? Я всегда знала, что он мерзавец.

— Как его звали?

— Милосердная Шаллия! Неужели он... Неужели он и есть Тварь? — Марта была на грани обморока.

Эльзассер взял девушку за плечи и встряхнул.

— Как его звали?

— Ах да. Его имя. Его звали Вольф...

Эльзассер и Розана переглянулись.

— Он был из аристократов. Парень держал это в тайне, однако Труди призналась мне, что его брат — выборщик...

Смутные догадки начали обретать ясность и определенность. Розана вспомнила рисунок, нарисованный ею по просьбе капитана Кляйндеста, а также лицо, которое постоянно накладывалось на другой образ в сознании Труди.

— Его звали Вольф фон Мекленберг.

3

Баржа была пустой. Вольф попытался припомнить, как он попал на борт, но не смог. Дверь рубки была разбита вдребезги, и Вольф догадался, что сделал это сам.

Он заснул в одежде и, пробудившись, обнаружил, что где-то испачкался.

Прошлой ночью они с Труди отправились на прогулку. Стоял густой туман. Вольф припомнил ссору.

И больше ничего.

Как жаль, что рядом нет Йоганна. Если бы Йоганн был здесь, он обязательно придумал бы, как спасти младшего брата от зверя, таящегося внутри него. Йоганн десять лет гнался за ним, чтобы спасти от Рыцарей Хаоса.

Это был плохой период в его жизни, но он закончился. Закончился навсегда.

Вольф кое-что помнил. Помнил тот день в лесу, когда в него попала стрела, выпущенная Йоганном.

Его плечо все еще побаливало в сырую погоду, а иногда даже кровоточило. И теперь он чувствовал боль между костями, именно в том месте, куда угодила стрела Йоганна.

Он вел себя плохо. Дразнил своего брата, упрекал в трусости. В детстве Йоганн не любил убивать. В их семье охотником был Вольф. Он жил ради того мгновения, когда окажется в лесу и отправится по следам лося или кабана, держа лук наготове. Дичь могла плавать, летать, бежать или прятаться в норе, но ей было не спастись от Вольфа.

Теперь Вольф хотел бы стать похожим на Йоганна, который испытывал инстинктивное отвращение к убийству.

Охотничьи трофеи юноши пылились, забытые где-то в кладовке. Если бы он мог так же легко избавиться от желания убивать!

Наверное, Сикатрису было несложно его переделать. Семя Хаоса уже зрело в его сердце, ожидая удобного момента, чтобы дать всходы. Он стал монстром в душе задолго до того, как варп-камень придал ему соответствующее обличье.

Последние недели прошли как в тумане. Туман окутывал не столько город, сколько его душу. Вольф ощутил присутствие Труди, почувствовал запах ее тела...

И ему расхотелось вспоминать, что было дальше...

Вероятно, в прошлую ночь он наелся «ведьминого корня». У него перед глазами по-прежнему плавали бордовые пятна. А потом он, кажется, устроил драку. У него не хватало одного зуба, а порезы на лице кровоточили. Однако не вся кровь на одежде принадлежала ему.

На полу рубки юноша нашел крюк грузчика, подобный тем, что носили члены портовой банды. Крюк тоже был в крови.

По какой-то причине он забрал его, когда уходил.

Поднявшись на палубу, Вольф обнаружил, что баржа пришвартована у городской пристани, неподалеку от моста Трех Колоколов.

Желая возместить убытки хозяину судна, молодой человек достал из кошелька три кроны и оставил их возле штурвала. Чтобы монеты не блестели, привлекая внимание, он бросил сверху моток веревки.

Канат, удерживающий баржу у причала, был длинным, чтобы судно могло подниматься и опускаться вместе с приливом. Толстая веревка размоталась на всю длину, и теперь Вольфа отделяло от суши футов десять. Чтобы выбраться на берег, ему неминуемо придется искупаться.

Молодой человек залез в ледяную воду, почти наслаждаясь отрезвляющим действием холода, и крепко ухватился за канат. Течение увлекало его за собой. Над рекой поднималась легкая дымка, смешиваясь с густой пеленой тумана в воздухе.

Вольф едва различал пристань.

Перебирая руками, он двигался вперед, а между тем вода смывала с него всю грязь.

Подтянувшись, Вольф выбрался на дощатый причал. Он попытался подсушить одежду, встряхнувшись по-собачьи, но его рубашка и штаны липли к телу, как ледяные присоски.

Молодой человек хотел вернуться к Труди, но сомневался, что это хорошая идея. Он не помнил, о чем они спорили, однако знал, что ссора закончилась плохо. Кажется, он ее ударил. Снова. Вольфа охватил жгучий стыд.

Промокший и продрогший, он побрел из порта, с трудом разбирая дорогу в тумане...

На улице Ста Трактиров местные хулиганы устроили драку, причем нынешнее побоище мало напоминало традиционные стычки между «крюками» и «рыбниками» или студентами и грузчиками. Такие столкновения редко заканчивались смертоубийством, но на этот раз Ч'инг насчитал, по крайней мере, пятерых убитых. Этой ночью его господин будет доволен.

Он пренебрежительно отказался от роскошной кареты, которой мог воспользоваться, будучи послом, а отправился в город пешком, несмотря на туман. Некоторые придворные посчитали его сумасшедшим, но иностранным дипломатам старались не задавать лишних вопросов.

Утренний поединок разжег аппетиты катайца.

Он служил цели Владыки Циен-Цина, и в его ушах звучала музыка, которую исполняли Пятнадцать Демонов. Ч'инг тосковал по Пагоде и ненавидел эту далекую холодную страну, населенную варварами. Вспоминая сладкий чай и благоуханные сады своей родины, он смиренно размышлял, как скоро его хозяин позволит ему вернуться в Катай. Он рассчитывал, что примет участие в свержении самонадеянного Короля Обезьян. Этот монарх слишком долго правил великой восточной державой, и Владыка Циен-Цин давно намеревался низложить его. Ч'инг дал себе слово, что лично казнит самодержца. Он много раз представлял себе, как скимитар описывает изящную дугу в воздухе, направляясь к горлу правителя, видел выражение глаз низвергнутого властелина Поднебесной, когда его бестолковая голова будет искусно отделена от никчемной шеи.

Приятные размышления катайца были прерваны самым грубым образом.

— Эй, ты, — послышался хриплый голос — Глядите, зеленый бархат!

Их было трое, все значительно выше него ростом. Бандиты загородили ему дорогу. Их фигуры были едва различимы в тумане, подсвеченном красным пламенем пожаров. Катаец окинул троицу взглядом. Двое мужчин и одна женщина. У каждого в кулаке зажат стальной крюк.

— Заблудился, дружок? — полюбопытствовал верзила, затеявший разговор.

Ч'инг поклонился.

— Могу ли я просить, чтобы мне, презренному и недостойному, разрешили пройти? Я спешу по важному делу.

Троица рассмеялась, и катаец обреченно вздохнул.

— Нам здесь такие, как ты, не нужны, — заявила женщина.

— Придворная мразь!

— Паразит!

— Желтомордая собака.

Крюк рассек туман перед его лицом. Ч'инг поймал железяку между ладонями, остановив ее в дюйме от своего носа.

— Он двигается, как кролик,— заметил кто-то.

Катаец разжал руки, и крюк исчез.

К Ч'ингу метнулся кинжал, но слуга Циен-Цина отбил его ладонью. Оружие ударилось о стену.

Вокруг них клубился туман. «Крюки» окружили свою жертву, готовясь атаковать с трех сторон. Неподалеку вспыхнул огонь, и Ч'инг понял, что это загорелась чья-то перевернутая карета. Катаец видел глупые лица нападавших. У них были невероятно большие носы, кожа цвета поросячьего брюха и круглые, как луна, глаза. Подбородок и щеки мужчин покрывала густая растительность, напоминающая лишайник. Типичные грязные варвары.

Диен Ч'инг согнул одну ногу в колене и раскинул руки в стороны, используя стиль «журавля».

— Он полоумный, — сказала женщина.

Катаец подпрыгнул и ударил ногой в том направлении, откуда шел голос. Женщина рухнула, лишившись сознания.

Ч'инг пошатнулся, приземлившись на неровную булыжную мостовую, но тут же восстановил равновесие.

— Ты это видел?

— Что ты сделал с Ханни?

— Узкоглазая свинья!

«Крюки» попытались обойти его, но катаец все время поворачивался, не пропуская ни одного из них за спину.

Наконец игра ему надоела.

К бандиту, остановившему его, он применил технику «пьяного мастера». Покачиваясь из стороны в сторону, боец из Поднебесной приблизился к громиле и нанес ему удар головой. Бедняга свалился на землю, и катаец наступил ему на лицо, словно пытался потушить горящее масло. Со стороны это выглядело чуть ли не смешно.

С последним из нападавших Диен Ч'инг разделался приемом «спящий кулак». Громко зевнув, он прикрыл рот тыльной стороной ладони и изогнулся назад, словно располагался на отдых в гамаке. Одновременно его локоть врезался «крюку» в грудную клетку, сломав несколько ребер. Мужчина зашелся кашлем и упал. Резко крутанувшись на месте, катаец свернул ему шею.

Двое из его противников были мертвы, третий валялся в беспамятстве. Ч'инг пощадил женщину, отдавая дань традициям Империи, где по каким-то неведомым причинам считалось неприличным убивать особ женского пола. Строго говоря, это никого не останавливало. Тварь, например...

Стоя над поверженными врагами, Ч'инг услышал аплодисменты.

Из тумана, хлопая в ладоши, выскользнуло обезьяноподобное создание.

Ч'инг поклонился. Он узнал Респиги.

— Мой хозяин шлет тебе наилучшие пожелания, житель Поднебесной.

— Я принимаю их с благодарностью.

— Он сейчас занят...

Из-за реки донесся шум. Языки пламени охватили большое здание, превратив его в костер. Впрочем, зарево пожара виднелось во многих местах. Вдалеке кричали люди.

— ...однако хозяин велел мне проводить тебя в трактир «Матиас II». Я здесь представляю его интересы.

Ч'инг развел руками.

— У всех нас один интерес, Респиги. Прославление Владыки Циен-Цина.

— Тзинча.

— Как тебе будет угодно. Имена не имеют значения. В конечном счете, все мы служим одной цели.

Респиги хихикнул.

4

Приняв приглашение де ла Ружьера, Йоганн ломал голову над проблемой, как обставить все таким образом, чтобы его появление на вечеринке не привлекло лишнего внимания. Неожиданно барон осознал, что создал себе репутацию нелюдима, избегающего балов и приемов, постоянно устраиваемых при императорском дворе. Дело было не в том, что фон Мекленберг-старший не любил таких мероприятий. Просто он провел слишком много времени в глуши, вдали от титулов и этикета, поэтому его больше не привлекала придворная мишура. Модные танцы, новые фасоны одежды, мелкие интриги враждующих фракций казались ему незначительными и безинтересными.

Однако теперь барон понимал, что обязательно должен появиться на званом ужине у бретонского посла. Он точно знал, что там намечается что-то странное, что-то не укладывающееся в рамки обычного светского раута.

Днем Йоганн встретился с Леосом фон Либевицем, пребывающим в столь хорошем настроении, что это настораживало. Как выяснилось, виконт и его сестра тоже были включены в список приглашенных. Леос предложил Йоганну место в своей карете, и барон, не церемонясь, согласился.

Фон Мекленбергу делалось не по себе при мысли, что сдержанный, невозмутимый и начисто лишенный чувства юмора виконт был способен на доброжелательность только в те дни, когда проливал чью-нибудь кровь. Перед тем как уйти, молодой человек похлопал Йоганна по плечу и пожал ему руку. Барону показалось, что Леос затянул физический контакт на пару мгновений дольше, чем требовалось. За глаза о виконте рассказывали всякие истории... Истории, объяснявшие, почему он отверг привлекательную Клотильду Аверхеймскую в качестве супруги и даже временной любовницы...

Де ла Ружьер покинул дворец, чтобы завершить приготовления к празднику, поэтому Йоганн принялся выяснять, кто будет за столом, через третьих лиц. В итоге барону пришлось засвидетельствовать свое почтение графине Эммануэль и провести в ее обществе гораздо больше времени, чем ему хотелось.

Графиня действительно была непревзойденной красавицей, однако столь поглощенной собой, что барон находил ее одной из самых скучных женщин на свете. Когда он вошел, светскую львицу окружала толпа непривлекательных служанок. Дама решала сложную задачу: ей предстояло выбрать один из семи помпезных, богато украшенных и почти непристойных бальных нарядов. Графиня донимала расспросами дворецкого Множкина, требуя, чтобы тот высказал свое авторитетное мнение. Завидев барона, бедняга облегченно вздохнул и поспешно отказался от своих почетных обязанностей в пользу старшего по званию. Эммануэль переключила внимание на Йоганна, и барону пришлось сидеть в ее комнате, пока графиня суетилась за ширмой, примеряя по очереди каждое из семи платьев. С тактом прирожденного лакея Множкин исчез, предоставив аристократов самим себе.

Графиня щебетала без умолку. Йоганн узнал, что званый вечер почтит своим присутствием наследный принц Люйтпольд. Обещали прийти Микаэль Хассельштейн, китайский посол Диен Ч'инг, великий князь Хергард фон Тассенинк. Ждали также маркизу Сидонию из Мариенбурга. Эммануэль не преминула заметить, что бретонцу следует проявить осторожность, рассаживая гостей, поскольку год назад Леос убил мужа маркизы на поединке чести. Йоганн подумал, что графине следовало бы посмотреть, как ее брат расправляется со своими противниками, а потом рассуждать о делах чести.

Три выборщика, наследник престола и ликтор культа Сигмара. Допустим, Люйтпольд имеет влияние на своего отца, а Хассельштейн в большей или меньшей степени подменяет великого теогониста, который ныне забросил свои обязанности. С этой точки зрения, на маленькой частной вечеринке будут представлены такие политические фигуры, которые не собирались в одной комнате со времени последней встречи Коллегии выборщиков. Больше всего Йоганна удивило, что в эту компанию затесался китайский посол. Что за общие интересы могут быть у Бретонии и Катая? Кроме того, все знали, что де ла Ружьер не пользуется реальным влиянием при дворе короля Шарля де ла Тет Д'Ора. Назначение нелепого надушенного гнома послом следовало расценивать как злую шутку, направленную против Карла-Франца, о чем никто не осмеливался доложить Императору.

— Что вам больше нравится, барон?

Йоганн отвлекся от своих мыслей. Графиня успела переодеться в прежнее платье и изящно поигрывала шарфиком, дабы привлечь внимание к своей красивой груди.

— Зеленый бархат, — рассеянно ответил барон.

Эммануэль устремила на него удивленный взгляд, прикусив прядь волос, как маленькая девочка. Было широко известно, что графиня вот уже несколько лет как празднует свой двадцать девятый день рождения.

— Значит, зеленый бархат. Отличный выбор. В духе традиций. У вас хороший вкус, барон.

Йоганн пожал плечами, чувствуя себя неудобно. Он не знал, куда деть руки, и сложил их на коленях.

Графиня тихим и строгим голосом давала распоряжения служанкам. Платье следовало вычистить, отгладить, проветрить, надушить и повесить на вешалку. Красавица перечислила белье и аксессуары, которые требовалось подготовить вместе с нарядом, затем она вручила одной из девушек ключ от шкатулки с драгоценностями и велела принести несколько браслетов, брошей и колец, а также гарнитур, состоящий из диадемы и ожерелья. Очевидно, графине-выборщице Нулна постоянно приходилось принимать трудные решения.

Йоганн извинился и вышел.

Его мысли занимал Вольф. И Харальд Кляйндест. Барон размышлял, правильно ли поступил, направив стражника по следу убийцы.

Однако отступать было поздно.

Через час он вместе с фон Либевицами окажется на улице, где висит густой туман.

Возможно, ему удастся найти ответы за стенами дворца.

Они ждали его в «Приюте странника». Харальда задержал Джуст Рейдмейкерс. Дикон всегда был глупцом, и, в конце концов, он за это поплатится. Этот болван должен был понимать, что Рейдмейкерс никогда не справится с Грязным Харальдом в одиночку. Капитан всегда его недооценивал.

Из-за тумана весь город словно сошел с ума. В участок на Люйтпольдштрассе валом валили истекающие кровью горожане с заявлениями о нападениях, ограблениях и поджогах. Харальд видел, как два Рыцаря Храма избивали пару «рыбников», но не стал вмешиваться. По дороге ему попалось подразделение имперских войск, совершающее обход вместе с городской стражей.

Дикон послал гонца к пожарным сообщить о горящих каретах на улице Ста Трактиров, но, видимо, гонец заблудился, или его убили, или у пожарной службы было слишком много других дел.

Харальд сразу понял, что у Розаны и Эльзассера есть новости.

— Выкладывайте, — скомандовал он. — Эльзассер, говори медленно, не повторяйся и не заикайся.

— Пропавшего приятеля Труди Урсин зовут Вольф Мекленберг.

— Фон Мекленберг, — поправила юношу Розана.

Харальд переваривал информацию, прислушиваясь к своим ощущениям. У дела был дурной привкус.

— Однако барон заинтересовался Тварью до того, как убили Труди, — резюмировал офицер. — Следовательно, он знает что-то такое, чего не знаем мы.

— Это еще не все, — заметила провидица. — Общеизвестно, что брат барона был похищен в детстве Рыцарями Хаоса...

— Их возглавлял бандит, которого звали Сикатрис,— добавил Эльзассер. — Я слышал эту историю, но не придал ей значения...

— Вольф спасся, — продолжала Розана, — и очистился от воздействия варп-камня. Но, как видно, не до конца.

Харальд представил, как обезумевший молодой человек рвет зубами и когтями тело девушки.

— Провидица, Тварь — это Вольф? — спросил он.

Розана задумалась, не желая говорить, пока не будет совершенно уверена в своих словах.

— Я задам вопрос иначе: как ты считаешь, Тварь — это Вольф?

— Такое... такое возможно. Я держала в руках его одежду, пытаясь найти доказательства. От него веет жестокостью и смятением. Он также страдает от ужасного чувства вины.

— Но это не доказывает, что именно он убийца.

— Нет, — признала Розана. — В этом городе много жестоких людей.

Она бросила взгляд на стражника. Харальд так и не успел смыть с куртки кровь Рейдмейкерса.

— Это правда, — согласился он.

— И что нам делать? — поинтересовался Эльзассер.

— Ты возьмешь на себя барона Йоганна,— распорядился Харальд. — Иди во дворец и неотступно следуй за ним на случай, если вдруг объявится его брат. Скажи, что я послал тебя для его защиты. Сочини какую-нибудь историю. Убеди барона, что кто-то пустил слух, будто он убийца и теперь за ним охотятся горожане. Этот вымысел недалек от истины. Сейчас о каждом ходят слухи, что он убийца. Дикон пытается убедить «крюков», что это я, и рассчитывает чужими руками убрать меня с дороги.

Эльзассер отдал честь.

— Розана,— продолжал Харальд,— вы держитесь рядом со мной. Мы попытаемся найти этого Вольфа. Может, он и не убийца, но ему придется ответить на некоторые вопросы.

— Он член Лиги, — заметил Эльзассер. — Вы можете начать поиски с их зала. Это недалеко.

— И еще он употребляет «ведьмин корень»,— подхватила девушка. — Возможно, он попытается купить зелье у торговцев.

— Что же, нам есть с чего начать.

Эльзассер надел фуражку и направился к выходу.

— Эй, парень! — крикнул ему Харальд вдогонку.— Будь острожен.

— Непременно, — ответил молодой человек и ушел.

Харальд почувствовал, как утихает боль от ран, полученных в схватке с Рейдмейкерсом. К нему возвращались прежние чувства, которые он испытывал, когда раньше служил стражником. Нет, не только тошнота. У него засосало под ложечкой, как всегда бывало при крайнем возбуждении.

— Вы хотите его изловить, не так ли? — спросила провидица.

— О да.

— Живым или мертвым?

— Как получится, Розана. Наша главная задача — остановить его, а все остальное не важно.

— Тогда мертвым. Так будет безопаснее, я полагаю.

— Да, мертвым. Я согласен. Мертвым.

— Выбираешь меч, виконт?

В воздухе возник аромат знакомых духов. Догадываясь, что его ждет утомительная сцена, Леос провел куском замши по лезвию клинка и обернулся на голос.

— Дани, — сказал он, поднимая острие оружия на уровень нежной шеи, — не переоценивай свою значимость в мироздании.

Фаворит надул губки и тряхнул локонами.

— Какие мы сегодня злые, а?

— Мне нужно идти.

— С графиней? Ты проводишь много времени в ее компании.

Острие ни разу не дрогнуло. Оно словно застыло в воздухе. Виконт по-прежнему был в превосходной форме и, делая выпад, наслаждался напряжением мышц плеч, рук и ног. Боец фон Тухтенхагена совсем не утомил его.

— Я мог бы убить тебя, ты знаешь. Это несложно.

— Но будет ли это благородно?

— Благородство — это удел рыцарей. Между нами другие отношения.

— Несомненно, радость моя.

Леос убрал меч в ножны и ощутил вес клинка на своем бедре. Теперь, когда его оружие было на месте, он снова чувствовал себя целым.

— Тебе пришлось убивать этим утром?

— Дважды.

— Это разожгло твой аппетит?

Дани попытался поцеловать виконта, но тот оттолкнул ухажера.

— Не сейчас.

— Тише, тише. Знаешь, Леос, когда ты сердишься, я понимаю, почему бедная Клотильда Аверхеймская потеряла из-за тебя голову. Я слышал, маленькая дурочка обиделась на всех мужчин из-за твоего жестокосердного отказа. Какой позор! А говорят, она премиленькая штучка. Молодые люди в ее родном городе, наверное, проклинают тебя в своих молитвах.

— Дани, иногда ты бываешь невероятно надоедливым.

— Полагаю, в какой-то мере я заслужил это право. В конце концов, я близкий друг семьи...

Леос почувствовал, как в его душе поднимается волна смертельного холода.

— Ты заплыл в опасные воды, Дани. Смотри, как бы твое судно не разбилось на подводных рифах.

— Которые носят имена графа фон Тухтенхагена, или Бассанио Бассарде, или... как их там зовут?

— Ты помнишь их всех так же хорошо, как и я.

— Нет, до тебя мне далеко. Это убийца никогда не может забыть своих жертв.

Дани играл с шелковым носовым платком, поглаживая его пальцами, изучая узоры.

— Моя сестра устала от тебя, как ты знаешь, — бросил Леос язвительно. — У нее появился более важный поклонник.

— Сука, — сплюнул Дани.

Леос коротко рассмеялся, что случалось с ним нечасто.

— Больно, правда? Ты встречал ее нынешнего поклонника? Говорят, он очень уважаемый человек и пользуется большим влиянием. Между нами, они с графиней могли бы вершить судьбы Империи.

Дани сжал кулак, смяв шелковую ткань.

— До фон Тухтенхагена и Бассарде я убивал и других. Ты прав, я помню их имена: клирик-капитан Фоглер из ордена Пламенного Сердца, молодой фон Рорбах и даже парочка простолюдинов — Педер Новак, Кароли Варес...

Дани сделал вид, что не испугался.

— Этот список можно продолжить. Возможно, моя сестра сама провоцирует слишком много оскорблений. Однако многие из убитых мной были прежде ей близки. Пути ее сердца непредсказуемы.

Фаворит отвернулся.

— И моего тоже, дорогой мой Дани. — Леос впился в губы Дани и поцеловал его, впитывая страх семейного любимчика. — Может, и ты теперь попал в немилость?

Дани отшатнулся и, плюнув на шелковый платок, обтер им губы. Он дрожал, но постепенно уверенность возвращалась к нему.

— Я никогда не стану драться с тобой на дуэли, Леос.

Виконт улыбнулся:

— А я никогда не попрошу тебя об этом.

— В конце концов, — сказал Дани с горечью, — даже теперь, когда графиня бросила меня, разве я могу пожаловаться, что мне не хватает женской компании? — По губам молодого человека скользнула улыбка. — Ведь мою девушку по-прежнему зовут фон Либевиц.

Леос ударил тыльной стороной ладони Дани по лицу, разбив ему губы.

— Будь осторожен, любимец семьи. Если тебе когда-нибудь придет в голову рассказать другим то, что ты знаешь, — или думаешь, что знаешь, ты умрешь прежде, чем первое слово сорвется с твоих уст. Помни это.

Дани попятился и бросился ничком на кровать. Послышались негромкие всхлипывания.

Леос закончил одеваться. Йоганн, вероятно, ждет его в карете. Эммануэль, как обычно, опоздает.

Виконту хотелось провести некоторое время наедине с выборщиком Зюденланда. В этом человеке было нечто таинственное и интригующее.

К тому же он преследовал какую-то цель.

5

— Этьен,— послышался голос Милицы. — Так годится?

Бретонский посол окинул взглядом костюм танцовщицы. В одних местах наряд был заужен, в других — выставлял напоказ обнаженное тело. Удивительным образом он казался воздушным.

— Приятно посмотреть, сладкая моя, — ответил гном. — А теперь оставь нас одних. Нам, мужчинам, нужно обсудить свои дела. Хозяин заведения принесет тебе еду в гримерную, а я пришлю за тобой попозже.

Милица сделала реверанс, отчего ее телеса заколыхались, как желе на блюдце, и убежала. Де ла Ружьер почувствовал, как его охватывает любовное влечение, и подкрутил напомаженный ус.

— У этой дамы, — начал Диен Ч'инг, — весьма солидные пропорции.

Де ла Ружьер громко рассмеялся. Катаец был хитрой бестией.

— Готов поспорить, в вашем далеком Катае таких женщин, как Милица, нет.

— Вы правы. Действительно нет.

— Жаль, не правда ли? Скажите, а те истории, которые рассказывают моряки о восточных девушках...

Ч'инг взмахнул рукой, предлагая отложить антропологические изыскания на потом, и постучал пальцем по бумагам на столе:

— Этот договор, де ла Ружьер. Сегодня вечером я хочу видеть на нем печати всех наших гостей. Это дело крайней важности.

— Конечно, конечно, но нет ничего важнее любви, друг мой, ничего...

Катаец тонко улыбнулся:

— Как скажете. Но после любви наступает время войны, не так ли?

Де ла Ружьер выпятил грудь.

— Бретонцы славятся своей удалью и на поле боя, и в будуаре, друг мой. Враги дрожат, когда войска Шарля де ла Тет Д'Ора Третьего выступают в поход.

— Мне так и говорили. Я скромный чужестранец в этих землях, но даже мне доводилось слышать о высокой репутации бретонцев.

Гном захлопал в ладоши, как восторженный ребенок, и поднял кубок. Катаец был приятным человеком и хорошим дипломатом.

— Этот договор положит начало большой кампании против Темных Земель, кампании, которая позволит уничтожить гоблинов в их логове. Это будет великолепно!

— Разумеется, — согласился бретонец.— Когда в деле принимает участие де ла Ружьер, его исход не может быть иным.

— Все верно.

— Рад слышать, что вы разделяете мое мнение. Я прикажу подать еще одну бутылку лучшего кенелльского красного, и мы выпьем за победу над тьмой.

Ч'инг рассмеялся тихо, почти беззвучно.

На мгновение де ла Ружьеру показалось, будто кто-то пощекотал его пером птицы Рух. В помещении царил полумрак. Гном готов был поклясться, что нечто маленькое притаилось в углу, под потолком, таращась на него горящими глазами. Однако, приглядевшись, бретонский посол ничего не заметил.

Принесли вино.

— Наши гости скоро прибудут, — сообщил де ла Ружьер хозяину трактира. — Удостоверьтесь, что их без задержки проведут наверх. Все они — важные персоны.

Трактирщик, который получил за эту частную вечеринку больше денег, чем за три месяца работы, занервничал и подобострастно заверил бретонца, что сделает все возможное.

— А если что-то не заладится, — добавил хозяин, — я лично во всем разберусь и палкой проучу виновных.

Катаец мелкими глотками пил вино.

— Отличный букет, верно? Бретонцы делают лучшие вина в мире. И лучше всех умеют их пить.

Де ла Ружьер осушил кубок и наполнил его снова. Он думал о Большой Женщине.

Пробраться через весь город к дворцу оказалось непросто. Два главных моста были заблокированы. На мосту Императора Карла-Франца столкнулись две телеги и в придачу там засела вооруженная банда «крюков». Мост Трех Колоколов заняли Рыцари Храма и имперские войска, перекрыв движение, каждые со своей стороны, и заперев между постами несколько невезучих пешеходов.

В конце концов, Эльзассер нашел одинокого паромщика и заплатил ему за перевоз в несколько раз больше обычного.

Казалось, что за пеленой тумана все спокойно. Однако юноша видел зарево над Восточным кварталом и слышал крики гнева и боли.

— Плохой туман, — сказал перевозчик. — Хуже, чем в год коронации, а тогда туман был не лучше, чем обычно.

Мимо проплыла перевернутая шлюпка.

— Нет ничего хуже тумана, разве что проливной дождь с громом и молнией.

Послышался всплеск, потом другой и третий. Это нескольких человек сбросили в воду с одного из причалов.

Сегодня вечером все были заняты — и стража, и Рыцари Храма, и «крюки», и «рыбники», и войска, и пожарные.

Если Тварь выберется на охоту, ей никто не помешает.

— Конечно, вторжение чудовищных зверолюдей нанесло бы урон торговле и всем испортило бы настроение.

Теперь Эльзассер воспринимал поиски убийцы как свое личное дело. Ему казалось, что существуют только он и Тварь. Конечно, тут он ошибался. Были еще капитан Кляйндест и Розана.

— А огненный дождь с небес, вызванный черным магом, был бы просто ужасным.

И барон Йоганн: он был на их стороне или нет?

Эльзассер не сомневался, что барон не пытается защитить Тварь, иначе его действия просто не имели смысла. Даже если убийцей был его брат, фон Мекленберг хотел его остановить, пусть и не желал ему смерти.

— Вот и приехали, господин. Хорошего вам вечера.

Хельмут расплатился с паромщиком и бросился бегом во дворец. По дороге ему попался отряд рыцарей ордена Пламенного Сердца, бряцая оружием, марширующих из храма.

Подкрепление. Они говорили о враге, которого нужно обратить в бегство, однако ни один из них толком не знал, что это за враг. После недолгого спора воины решили, что их задача, вероятно, состоит в том, чтобы подавить выступления среди известной своей нерадивостью и ненадежностью дворцовой гвардии.

Решетка была опущена, однако Эльзассер помахал конвертом с императорской печатью (тем самым, что раздобыл Йоганн), и его пропустили. Никто из караульных у ворот не знал, куда направился барон. Слуга, на которого юноша наткнулся во дворе, тоже не мог сказать ничего путного.

Эльзассер никогда раньше не бывал во дворце, и его поразили размеры этого сооружения. За массивными каменными стенами мог расположиться целый город. Даже если бы над двором не висел туман, несведущий человек легко мог заблудиться.

Хельмут заметил стройного молодого человека, который направлялся к пристройке и, судя по его уверенной походке, хорошо знал дорогу.

— Будьте так любезны, сударь, — окликнул его Эльзассер.

Мужчина обернулся. На нем был надет один из проклятых зеленых плащей, которые причинили столько хлопот.

— Прошу прощения, мы знакомы? — спросил он.

— Нет, — ответил юноша.

Дворянин презрительно усмехнулся, будто Эльзассер совершил неприличный поступок, заговорив с человеком, не будучи представленным.

Стражник припомнил лекции профессора Брустеллина. Красивый, но женственный, с молоком матери впитавший презрение ко всем, кто не мог похвастать длинной родословной, этот человек воплощал все болезни аристократии, которые диагностировал великий ученый.

— Я служу в городской страже,— объяснил Эльзассер. — Мне нужно увидеть барона Йоганна Мекленберга.

— Вы имеете в виду фон Мекленберга, я полагаю?

— Да, конечно, фон Мекленберга, — поправился Хельмут, сгорая от нетерпения. — Вы не знаете, где я могу его найти?

Казалось, незнакомец был удивлен.

— Я должен встретиться с бароном у нашей кареты. Вам действительно необходимо беспокоить его прямо сейчас?

— О да, он будет благодарен, если вы сообщите ему обо мне. Это имеет отношение к Твари.

Аристократ отбросил высокомерную манеру и принял серьезный вид. Между его изящными бровями пролегла морщинка.

— Виконт Леос фон Либевиц,— представился он, однако не протянул руку в перчатке. — Пойдемте, нам нужно спешить.

Они шли сквозь туман, и скоро впереди обрисовался силуэт кареты. Барон стоял рядом с ней.

— Эльзассер! — воскликнул он. — Что ты тут делаешь?

Виконт приотстал, слившись с туманом, и Эльзассер задумался, почему его провожатый так болезненно воспринял появление нового человека. Фон Либевиц не просто держал дистанцию, как полагается аристократу. Он вел себя, как ревнивая девчонка.

— Меня послал капитан Кляйндест. Я буду вашим телохранителем.

Барон добродушно рассмеялся:

— Ты не похож на телохранителя.

— Мне жаль, сударь.

— Нет, это хорошая идея. Ты сообщишь мне о ваших успехах...

Эльзассер понимал, что рано или поздно эта тема всплывет в их разговоре, и колебался, стоит ли рассказывать барону все, что они знали об отношениях его брата с последней жертвой.

— Ты повстречался с Леосом, как я вижу.

Виконт вышел из тумана, но его лицо превратилось в неподвижную маску.

— Мы с Эльзассером вместе охотимся на Тварь.

— Убийцу простолюдинов? Я удивлен, что вас это интересует, барон.

Эльзассер почувствовал, что между бароном и виконтом что-то происходит. Титулы всегда сбивали его с толку, а некая натянутость, которая им сопутствовала,— и того больше. Юноша порадовался, что ему приходится иметь дело только с «крюками», «рыбниками» и убийцами.

Барон проигнорировал скрытое неодобрение в словах виконта и повернулся к Эльзассеру.

— Леос — непревзойденный мастер клинка. Полагаю, нам пригодится такой спутник в тумане.

Виконт скромно улыбнулся и постарался не придавать значения комплименту.

— Леос, может быть, вы к нам присоединитесь? Хотите принять участие в нашей охоте?

Молодой человек явно чувствовал себя не в своей тарелке, разрываясь между противоречивыми порывами. Ему не хотелось вмешиваться в расследование, связанное с чередой отвратительных убийств среди черни, и в то же время он горячо желал заслужить одобрение барона. В конце концов, ему не пришлось принимать решение, поскольку появилось еще одно лицо, прервавшее импровизированное совещание.

— Эльзассер, — сказал Йоганн, — дозволь представить тебя сестре виконта, графине Эммануэль.

Из сумрака вышла дама, укутанная в тонкую прозрачную ткань, которая защищала от тумана ее лицо и платье.

Эльзассер почувствовал необъяснимую слабость в коленках.

Он путешествовал в достойной компании. Интересно, что сказала бы теперь госпожа Бирбихлер. Несомненно, она предупредила бы своего постояльца, что он может умереть.

Тварь принюхалась к туману и, выпустив когти, начала освобождаться от мужской оболочки.

Она чуяла кровь в воздухе и выла от радости. Каждый вечер город встречал ее все радушнее.

Эта ночь будет великолепной...

6

Их повозка, запряженная двумя украденными лошадьми, громыхала по улицам Восточного квартала. Главарь встал, но ему больше не требовалось произносить речи. Толпа и так была с ним, послушно следуя за телегой. Позади Стиглиц сноровисто мастерил факелы, используя зубы вместо отрубленной руки. Обмакнув свои изделия в смолу, он передавал их Брустеллину и Клозовски, а они зажигали их. Когда факелы разгорались, они попадали к Ефимовичу и Ульрике, разбрасывающим их в разные стороны.

Вот факел завертелся в воздухе, как огненное колесо, и пропал в тумане. Ефимович услышал, как он приземлился, а затем — раз! — и пламя начало распространяться.

— Долой зеленый бархат! — закричала Ульрика. Ее длинные волосы струились по спине, а лицо пылало.

Ей вторили сотни голосов в толпе.

Настал ее день. Она была похожа на Мирмидию, богиню войны, которая вела армии против сил Хаоса.

Конечно, Ульрика, сама того не ведая, служила вышеупомянутым силам Хаоса.

Ефимович мог увлечь толпу словами. Как выяснилось, его пламенные речи придавали ему даже сексуальную привлекательность. Он мог повести людей за собой, подчинить их себе, внушить им любую идею. Перейди Ефимович на службу к Императору, и его последователи круто изменили бы свои воззрения, превратившись в приверженцев аристократии. Его лозунги вырывались из десятков глоток, как будто чернь дошла до них своим умом.

Однако у него никогда не будет того, что есть у Ульрики.

Эта женщина действительно была Ангелом Революции. В своем безумии она источала божественный свет. Она страстно верила в то, что делала, и заражала других своей верой.

Конечно, она была красива. Конечно, она была молода. И конечно, она много страдала, прежде чем превратилась из рабыни в ангела. В ней была искра, которая иногда есть у актеров, реже у политических вождей, и всегда — у богов.

Все мужчины на улице пошли бы за Ульрикой на смерть. Такие выдающиеся мужи, как Клозовски, Брустеллин и Стиглиц, были отчаянно, безнадежно влюблены в нее. Ходили слухи — хотя и безосновательные, — будто она одним взглядом могла покорить выборщиков, придворных и даже Императора.

Ульрика запела революционную песню, и ее высокий, чистый голос перекрыл гул толпы.

Легким движением она забросила факел в окно на втором этаже здания, и под радостные вопли бунтовщиков пламя начало разрастаться.

Толпа приветствовала бы своего ангела, даже если бы Ульрика подожгла их дома. Такая женщина могла добиться чего угодно.

Внутренний огонь Ефимовича рвался наружу. Лицо, которое Респиги раздобыл ему, сидело неудобно. Утром жрецу Хаоса потребуется новая кожа. Задержка его раздражала. У него было слишком много забот этой ночью.

— Они дрожат в своих дворцах! — воскликнул Клозовски. — Я воспою эту ночь в стихах. Мои произведения будут жить, даже когда сотрется память о Доме Вильгельма Второго.

Телега остановилась. Впереди началась давка.

— В чем дело? — спросил Ефимович.

— Храмовники, — ответил один из главарей мятежа, «рыбник» по имени Гед. — Они перекрыли мосты, чтобы не пустить нас на другой берег.

Ефимович усмехнулся. Едва ли их противники смогли собрать большие силы.

В Восточном квартале, самом маленьком из трех треугольных секторов, составляющих Альтдорф, начались пожары. Другой сектор включал в себя императорский дворец и храм, а третий — порт и университет. План Ефимовича состоял в том, чтобы занять порт и, пройдя по улице Ста Трактиров, соединиться с радикально настроенными студентами из школы Улли фон Тассенинка. Вожак повстанцев предвидел блокаду мостов, если не сказать, что рассчитывал на это.

— Стиглиц, — обратился он к однорукому воину, — ты хороший тактик. У нас численное преимущество. Мы сможем прорваться?

Бывший наемник потер культю и проворчал:

— Лодки. Нам нужны лодки. И лучники.

— Отлично,— сказал Ефимович.— Гед, достань все, о чем он просит.

— А ты? — спросил Клозовски. — Что ты будешь делать?

— Я переправлюсь через реку, и подготовлю все к тому, чтобы мы смогли ударить храмовникам в спину. Ульрика поедет со мной. С ее помощью мы получим поддержку в доках.

— Хороший план, — заметил Брустеллин. — Он напоминает тактику Кровавой Беатрисы в ее кампании против тринадцати восставших выборщиков.

Ульрика их не слышала. Она продолжала петь, наслаждаясь единением с народом. Ефимович потянул ее за руку и помог слезть с повозки. Люди уступали девушке дорогу, выказывая свое уважение. Молодой человек упал перед ней на колени и поцеловал край ее платья. Ульрика улыбнулась, навсегда превратив его в сторонника радикальных взглядов.

У Ефимовича чесались руки под перчатками. Этим вечером его внутренний огонь неистовствовал.

— У меня есть лодка, — сказал жрец Хаоса. — Она находится в укрытии. На другом берегу нас встретят друзья.

Ульрика позволила, чтобы он вел ее, как ребенка, сквозь ликующую толпу. Они двигались медленно, но, к счастью, Ангел Революции останавливалась не слишком часто, чтобы благословить и обнять товарищей по борьбе.

Пять или шесть кварталов уже горело, и пожар быстро распространялся среди близко стоящих домов. Тзинч получит много жареного мяса.

Наконец Ульрика и Ефимович добрались до места переправы. Убив владельцев лодки, Респиги приказал накрыть ее парусиной и привязать в тихом месте у полузаброшенного причала. Людская масса текла мимо, направляясь к мостам. Между тем Ефимович сбросил ткань и помог Ульрике спуститься в утлое суденышко. Пламенная революционерка крикнула что-то воодушевляющее, но ее почти никто не услышал. Девушка и ее спутник чувствовали себя странно одинокими среди толпы.

— Пригнись, не нужно, чтобы тебя видели.

Ульрика опустилась на корточки, взглянув на Ефимовича с обожанием. Вождь повстанцев был доволен.

— Вот, — сказал он, протягивая ей плащ, — используй это вместо подушки.

Ульрика взяла сверток.

— Это зеленый бархат! — воскликнула она.

— Когда революция свершится, мы все будем носить зеленый бархат.

Девушка рассмеялась.

— Когда революция свершится...

Ефимович начал грести. Перчатки натирали ему руки, когда он ворочал веслами. Он предпочел бы остаться пассажиром, но Респиги был занят в трактире «Матиас II».

Весла шлепали по воде, а вокруг висел туман. За спиной Ульрики Ефимович все еще различал зарево пожаров.

— Скоро уже? — спросила девушка.

— Мы миновали буй, отмечающий середину реки.

Теперь они находились далеко от мостов. Ефимович не видел ни одного фонаря ни с левого, ни с правого берега.

Пора.

Он поднял весла.

— В чем дело?

Ефимович достал крюк из-под сиденья.

— Тварь, Ульрика...

— Где? Где?

Ефимович встал.

— Тебя убьет Тварь, — сказал он и нанес удар.

Брызнула кровь. У Ефимовича заломило в плечах.

Удивление не исчезло из глаз девушки, даже когда крюк вонзился ей в лоб.

Ефимович высвободил оружие и принялся за отвратительную работу.

7

Участок на Люйтпольдштрассе напоминал приют безумных. Когда Харальд заходил сюда днем, сразу после драки с Джустом Рейдмейкерсом, снаружи болталась разрозненная группа хулиганов, которые осыпали стражников ругательствами и швыряли камни в фасад здания. Теперь перед участком собралась сплоченная толпа, состоящая из разъяренных людей, которые бросались не камнями и словесными оскорблениями. Окна были выбиты, а внутрь помещения летели горящие факелы. Когда импровизированные зажигательные снаряды падали на пол, кто-нибудь из стражников бросался их затаптывать. Харальд пожалел, что потратил уйму сил, проталкиваясь сквозь толпу к участку. По сути дела, он сам загнал себя в ловушку и, что было верхом беспечности, притащил за собой провидицу, подвергнув ее бессмысленной опасности. Наверное, именно так выглядела Вторая осада Праага.

— Проклятие, — буркнул Томми Хальдестаак, старый твердолобый стражник. — Я намерен достать арбалеты. Это отпугнет ублюдков.

Томми бросил взгляд на Дикона, который угрюмо забился в свой угол, словно ему было наплевать на все происходящее. Перед капитаном стоял горячий чайник. Время от времени офицер наполнял кружку и вливал в себя содержимое.

Дикон молчал, поэтому Томми взял связку ключей с его стола и двинулся к оружейной, намереваясь открыть двойной замок.

— Нет, — сказал Харальд.

Томми остановился и обернулся, смерив Харальда взглядом.

Кляйндест выпрямился, потер шишку на лбу, оставшуюся после стычки с Рейдмейкерсом, и опустил руку на рукоять мэгнинского ножа.

Когда Харальд впервые попал в стражу, его поставили в пару с Томми. Старый служака показал новичку все способы, посредством которых стражник может увеличить свое жалованье. Молодой человек узнал, как заработать крону-другую, закрыв глаза на преступление, и как стребовать свою долю с сутенеров, игроков в кости, торговцев «ведьминым корнем» и карманников, которые хотят вести дела на его территории. Харальд отправился прямиком к капитану Гебхардту, предшественнику Дикона, и представил доказательства против бесчестного напарника, но, к его удивлению, командир просто выставил его за дверь.

Томми насмешливо сообщил, что забыл упомянуть одну деталь: помимо извлечения прибыли, стражник должен был отдавать десятую часть заработанного капитану. Затем Томми попытался проучить нахального сосунка, избив его до крови.

Это случилось давно, и тогда Томми был моложе. Но даже в то время ни тот, ни другой не могли претендовать на победу в поединке. У Томми по-прежнему была свернута скула, а у Харальда через бедро тянулся шрам от ножа.

Томми вставил первый ключ в замочную скважину и повернул его. Механизм замка скрипнул.

— Томми, я сказал тебе: нет.

Старый стражник развернулся и, зарычав, пошел на него по-борцовски.

Эта схватка станет решающей. Но Харальд не мог терять время на рукопашную, поэтому выбрал, короткий путь.

Вытащив нож работы Мэгнина, воин подбросил его в воздух, поймал за лезвие и бросил.

И все-таки он пожалел противника. Рукоять ножа ударила Томми в лоб, прервав яростную атаку. Стражник сделал несколько шагов вперед, но скорее по инерции, чем сознательно. Харальд поднял нож. Томми погрузился в глубокий сон, растянувшись прямо на грубом дощатом полу.

Дикон не стал возмущаться. Опрятный мирок с регулярными взятками и благоприятными условиями для мздоимства рушился вокруг него. Капитан отрешенно глотнул чаю.

В окно залетел факел, но Харальд поймал его в воздухе и, мощно размахнувшись, бросил обратно на туманную ночную улицу.

Они с Розаной хотели, чтобы Дикон распространил сообщение, что Вольф фон Мекленберг разыскивается для допроса. Однако капитан оказался не способен выполнить простое задание. Вернее сказать, его вообще не интересовало расследование, которое вел Харальд. Этим вечером поимка Твари не относилась к числу приоритетных задач.

— Дикон, — окликнул капитана Харальд. — Это здание скоро загорится. Выводи своих людей.

Дикон поднял голову, плохо сознавая, где находится. Харальд нагнулся и похлопал мужчину по щеке. Капитан промямлил что-то бессмысленное.

Розана подошла ближе. Она взяла полупустую чашку Дикона и понюхала напиток, который в ней плескался.

— Сок «ведьминого корня», — объявила она.

Харальд откинул голову Дикона назад и заглянул ему в глаза. Капитан смотрел перед собой невидящим взором.

— Болван! — с чувством выругался Харальд.

Дикон улыбнулся, пуская слюни.

Послышался треск, и в здание влетело колесо от телеги, снеся большую часть оконной рамы. К колесу были привязаны горящие тряпки, пропитанные маслом из светильников.

Томми застонал и попытался встать. Связка ключей так и осталась в замке оружейной. Харальд взял ее и бросил Розане.

— Найдите кого-нибудь поприличней и попросите открыть камеры. Там только проститутки, пьяницы и бродяги. Пусть заключенных выведут на улицу. И всем стражникам тоже скажите, чтобы уходили.

Провидица отправилась выполнять поручение, не задавая вопросов.

Харальд посмотрел на Томми и Дикона. От него зависело, спасутся эти туши или сгорят в огне пожара.

Искушение бросить их здесь было велико, но он преодолел его.

Огонь перекинулся с горящего колеса на другие предметы. Загорелись цветы в горшках, которые разводил Дикон, а затем пламя охватило кладовку, где хранились свитки с приказами об аресте. Участок на Люйтпольдштрассе был похож на корабль, идущий ко дну, и задача Харальда состояла в том, чтобы всех эвакуировать.

Снаружи доносились крики:

— Смерть страже!

Просто здорово.

Он взвалил Томми себе на плечи. Старый хапуга брал слишком много взяток кремовыми пирожными. У Харальда подогнулись колени, но он устоял на ногах.

— Смерть Императору!

В узком коридоре толпились пьянчуги и стражники, которые бранились и толкались, прорываясь к двери.

Между тем на улице их ждал град камней и деревянные дубинки.

Лейтенант имперских войск пытался навести порядок, скороговоркой отдавая распоряжения, но его никто не слушал.

— Долой зеленый бархат!

Сняв форму и сорвав нашивки, двое стражников торговались из-за гражданского плаща. Что же, это был один из способов уйти в отставку.

— Смерть Сигмару!

Харальд протолкался наружу и сбросил обмякшее тело Томми, так что тот скатился по ступенькам под ноги собравшимся. Камень ударил Кляйндеста в руку, и в вое толпы он услышал жажду крови.

— Смерть... Смерть... Смерть...

Войсковой офицер вышел из здания, не подумав, что блестящий нагрудник представляет собой отличную мишень. Камни оставили вмятины на железном панцире, и лейтенант пошатнулся. Харальд дернул его в сторону и толкнул в толпу.

Все происходящее сильно смахивало на игру. Став частью толпы, человек переставал быть врагом. Харальд услышал, как лейтенант кричит вместе с худшими из головорезов: «Смерть страже!»

Проложив себе путь сквозь поредевший поток стражников и мелких жуликов, Кляйндест вернулся в участок. Почти все ушли. Огонь распространился на все внутренние помещения, продолжая усиливаться. Одна из стен рухнула, подняв тучу пыли.

— Смерть всем!

Розана вернулась из тюремной пристройки.

— Все камеры пусты,— сказала она.

— Уходите, — велел Харальд. — Я найду Дикона и догоню вас. Мы закрываем это заведение. В любом случае, оно было полным дерьмом...

Дикон, спотыкаясь, брел по коридору. Рукав его куртки загорелся, но у капитана не было сил поднять руку и затушить пламя. Одурманенный стражник потерся о стену, но одежда продолжала гореть.

Харальд сорвал с Дикона куртку и выбросил ее. Капитан расстроился.

— Это была хорошая куртка, — промямлил он, — Сшита братьями Брич с Шварцвальдштрассе.

Как послушный ребенок, начальник портовой стражи пошел вслед за Харальдом.

Когда Розана, Харальд и Дикон выбрались на улицу, крыша здания рухнула. Облако горячего воздуха, дыма, пыли и пепла ударило им в спину, сбросив их с лестницы.

Толпа попятилась. Несколько избитых стражников валялись на улице. Харальд заметил одного из рядовых, который несколько ранее переоделся в гражданскую одежду. Бок о бок с беснующимися горожанами парень избивал ногами своего бывшего сержанта.

— Смерть тиранам!

Весь квартал был охвачен огнем.

Харальд огляделся в поисках Розаны н увидел, что провидица отбивается от хулиганов. Двое военных и один «рыбник», чью одежду украшала эмблема революционного движения, передрались из-за девушки, как собаки из-за куска мяса.

«Все здесь желают кому-нибудь смерти»,— осознал Харальд.

Он оглушил одного из дерущихся и вытащил Розану из потасовки. Повстанец-«рыбник» поднял дубинку, но встретился взглядом с Харальдом и попятился.

— Грязный Харальд, — испуганно пробормотал он.— Грязный Харальд вернулся!

Мятежник, которого Кляйндест так и не смог вспомнить, повернулся и бросился бежать, сообщая новость всем встречным.

Харальд испытал прилив сил, видя инстинктивный страх «рыбника». Под влиянием общего настроения ему тоже хотелось кричать и вопить.

Толпа рассеялась и начала отступать.

— Я вернулся! — заорал Харальд. — Грязный Харальд вернулся!

Туман по-прежнему был густым, но пожар давал много света, поэтому видимость стала лучше. Человеческая масса откатывалась от горящего участка, перетекая, как расплавленный свинец, в боковые переулки.

На земле валялись плащи и куртки. Выходя из дому, люди одевались в расчете на промозглую погоду, но оказались рядом с гигантским костром. Многие из них подхватят насморк и простуду, когда пожар потухнет.

Розана пыталась что-то сказать.

— Здесь не одна Тварь... Они все твари...

Зачинщики беспорядков перекочевали на новое поле битвы. Следующей под удар попадет улица Ста Трактиров. Затем толпа направится через реку к дворцу или двинется на север к университету. А может, человеческий поток разделится надвое. Возможно, массовые волнения не были привязаны к определенному месту. Не исключено, что события развиваются аналогичным образом по всему городу.

Люйтпольдштрассе опустела, и на улице воцарилась гнетущая тишина. Харальд услышал треск горящих домов и стоны людей, страдающих от боли. Он почувствовал привкус крови во рту и сплюнул.

Томми лежал лицом вниз, истекая кровью. Вероятно, он был жив. Дикон сидел, скрестив ноги, посреди улицы и перебирал брошенную одежду, ища, чем бы заменить куртку от братьев Брич.

Туман пришел в волнение и, клубясь, торопливо заполнял пространство, которое раньше занимала толпа.

Харальд повернулся к Розане.

Девушка стояла прямо, опустив руки по бокам, словно ее внезапно парализовало. Вена на ее лбу пульсировала, зрачки расширились.

Кляйндест потянулся к провидице, желая встряхнуть ее, но передумал, и его рука замерла на полпути. Стражник опасался прервать ее контакт, с кем бы он ни был.

— Что ты видишь? — спросил он Розану.

Ее губы шевельнулась, но вместо слов с них сорвался хрип. Харальд не понял.

— Что происходит?

Несмотря на пожары, ночь была холодной. Мужчину зазнобило.

Розана захрипела снова, но на этот раз ей удалось выдавить из себя нечто более осмысленное.

— Рядом, — сказала она. — Совсем рядом.

8

На улице наблюдались отдельные хулиганские выходки, но с ними довольно легко справлялись Рыцари Храма. Поручив клирик-капитану Ховену охрану общественного порядка, Хассельштейн знал, что может положиться на этого человека, показавшего себя преданным слугой Сигмара.

Пока карета ликтора катилась через посты, Микаэль Хассельштейн предавался невеселым размышлениям.

Он целый день не получал известий от Йелль. Его нервы были напряжены, как тетива лука.

Улицу перед «Матиасом II» выстилала зеленая бархатная дорожка. Слуги с факелами освещали путь в тумане для удобства прибывающих гостей.

Хассельштейн торопливо пересек мостовую и распахнул дверь. На сегодня «Матиас II» закрыли для обычных посетителей, поэтому внутри не было никого, кроме лакеев и официантов в ливреях с гербом бретонского посла. По торжественному случаю помещение внутри перекрасили в цвета Бретонии, а вдоль стены поставили столы с закусками и десертами.

— Ликтор, — сказал де ла Ружьер и низко поклонился. — Добро пожаловать...

Хассельштейн вежливо поздоровался с глупым маленьким гномом и протянул перстень для поцелуя.

— Вы первый из моих гостей. Сегодня здесь соберется изысканное общество. Могу я предложить вам бретонское вино?

— Нет, спасибо... Впрочем, да, пожалуй.

Посол широко улыбнулся и щелкнул пухлыми пальчиками. Служанка в платье с облегающим лифом наполнила бокал ликтора игристым «Вин де Куронн».

Надо надеяться, алкоголь поможет ему расслабиться.

Девушка упорхнула, и Хассельштейн отметил низкий вырез ее платья. Вероятно, этот паяц посол сам приложил руку к разработке нарядов для женского персонала.

Возможно, Леос фон Либевиц — лучший фехтовальщик Империи, но Этьен де ла Ружьер тоже был выдающейся личностью, в своем роде.

Микаэль подумал о своей любовнице и ее переменчивом настроении. Она была непредсказуема, как альтдорфский туман, и так же опасна. Сегодня он выяснит, какое место занимает в ее жизни, или сойдет с ума.

Конечно, де ла Ружьер выступит с каким-нибудь дипломатическим предложением, и ликтор должен будет внимательно его выслушать.

Вслед за Хассельштейном прибыл наследный принц Люйтпольд в сопровождении двух дюжих, вооруженных до зубов гвардейцев.

— Ну и ночка! — воскликнул принц. — Полгорода охвачено пламенем.

Во многих отношениях молодой человек все еще оставался ребенком, склонным к преувеличениям.

— В самом деле, ваше высочество? — почтительно переспросил Хассельштейн. — Вы меня удивляете.

— Это все туман,— заметил мальчик.— Он всегда странно действует на людей.

— Да, туман.

Ликтор подумал о Йелль, о ее губах, о глазах, о нежных и мягких...

— Туман.

Служанка подала принцу бокал, и Люйтпольд поблагодарил ее. Девушка едва не упала в обморок. Похоже, молодой человек произвел на нее неизгладимое впечатление, если не своей красотой, то статусом наследника престола. Со своей стороны, Люйтпольд также не остался равнодушным, особенно когда служанка наклонилась вперед, чтобы наполнить ему бокал. Прислуга во дворце явно выглядела иначе.

— Знаете, — вдруг промолвил принц, — готов поклясться, я только что видел что-то в углу комнаты... Что-то маленькое, с блестящими глазками...

Де ла Ружьер обиделся:

— Это невозможно, ваше высочество. Я приказал отловить и убить всех крыс этим утром...

«...и подать их на стол в качестве главного блюда», — подумал Хассельштейн, с предубеждением относящийся к бретонской кухне.

— Я лично проследил, чтобы это заведение было готово к приему самых благородных и утонченных гостей...

Гном подмигнул и, усмехнувшись, продолжил игривым тоном:

— Хотя, конечно, развлечения, которые будут им предложены, несколько отличаются от консервативных дворцовых торжеств.

Казалось, еще немного, и де ла Ружьер пустится в пляс. Должность шута подошла бы ему куда больше, чем высокий пост посла. Пора бы Императору заявить протест королю Шарлю и потребовать, чтобы он отозвал этого низкорослого болвана.

— Я нанял несколько артистов, равных которым мало где можно увидеть. Их выступление, я надеюсь, понравится самым изощренным ценителям и удовлетворит самые либеральные вкусы...

Догадываясь, что имеет в виду гном, Хассельштейн испытал легкий приступ раздражения. Его мысли занимала Йелль, и он не хотел отвлекаться на дешевых бретонских девок.

Подъехала еще одна карета, и в двери вошли Халс и Хергард фон Тассенинки. Великий князь прижимал платок к ссадине на лбу.

— Кто-то бросил камнем в отца, — сообщил Хергард.

Хассельштейн заметил, что его кубок опустел, и потребовал еще вина.

Все предвещало крайне утомительный вечер.

— Рядом...

Розана чувствовала себя, как маленькая рыбка в присутствии кита. Создание, за которым они охотились, находилось где-то рядом, и его терзал голод.

Связь возникла внезапно, полностью завладев ее разумом. Провидица гадала, не могла ли Тварь смешаться с толпой на Люйтпольдштрассе. Возможно, Розана смотрела в глаза убийце, но только сейчас почувствовала отголоски его мыслей.

Чужеродное присутствие ошеломило ее, лишило способности двигаться. Девушку чуть не вывернуло наизнанку, но она справилась со своим телом.

Кляйндест озабоченно посмотрел на нее и отступил.

От него тоже исходила аура насилия. Днем он убил человека — Розана чувствовала это всякий раз, когда глядела на Харальда. Снова и снова в сознании провидицы возникала картина, как глотка Джуста Рейдмейкерса с хрустом ломается под его кулаком.

И вдруг ее отпустило.

Судорожно вздохнув, Розана промолвила:

— Он рядом. Где-то совсем близко...

— Где?

Медленно поворачиваясь на месте, провидица попыталась определить направление.

— Сюда, — указала она в ту сторону, куда ушла толпа.

— К улице Ста Трактиров?

— Да.

Девушка представила себе, как Тварь размашисто шагает рядом с ничего не подозревающими людьми, распаляясь при виде их жестокости. Скорее всего, ее уже охватила жажда крови.

— Капитан Кляйндест, — сказала провидица.

— Да?

Девушка вспомнила черное сердце того существа, которое проникло в ее разум. Перед ее внутренним взором возник сгусток тьмы, которую прорезали серебряные молнии.

— Тварь снова замышляет убийство.

9

Йоганн зря опасался, что его появление наделает шуму, поскольку графиня Эммануэль, как обычно, сделала из своего приезда событие, в котором ее свите отводилась второстепенная роль. Красавица вышла из кареты с таким видом, будто ожидала, что ее будет встречать ликующая толпа поклонников, и была весьма удивлена, увидев только несколько угрюмых мужчин, стоящих рядом с трактиром и недовольно переговаривающихся.

Ступив на зеленую бархатную дорожку, Йоганн почувствовал враждебность, исходящую от постороннего человека. Мужчина с эмблемой «рыбников» на одежде смачно плюнул на ковер и гордо ушел прочь, всем своим видом выражая отвращение.

Леос наполовину вытащил свой меч, но передумал драться. Если даже Смертельный Клинок осторожничал, положение было очень серьезными.

Эльзассер нервно суетился, желая побыстрее перевести своих высокородных спутников через мостовую. Вдали слышались крики, и по дороге на вечеринку они несколько раз видели пожарных, спешивших от одной беды к другой.

Войдя в помещение, Йоганн раскланялся с де ла Ружьером и пригляделся к собравшимся.

Никогда еще барон не видел Микаэля Хассельштейна в состоянии, столь близком к опьянению. Жрец сделал было шаг в сторону Йоганна и его спутников, но сдержался. Халс фон Тассенинк демонстрировал повязку на голове толпившимся вокруг него служанкам, а его сын, как всегда, дулся неизвестно на что. Катаец Диен Ч'инг спокойно сидел за столом, ковыряясь в своей тарелке. Когда Леос вошел, маркиза Сидония уронила бокал и огляделась в поисках оружия, однако ничего не нашла.

— Дядя Йоганн! — воскликнул принц Люйтпольд.— Как я рад вам!

Йоганн слегка поклонился.

— И вам тоже, Леос.

Виконт щелкнул каблуками.

— Я боялся, что вечер будет скучным, — сказал наследник несколько громче, чем следовало. — Однако теперь я вижу, что здесь собралась хорошая компания.

Люйтпольд, не имевший привычки к алкоголю, немного выпил. Йоганн понимал, что долг чести обязывает его присматривать за наследным принцем. Это добавляло хлопот барону.

В зале присутствовали несколько неожиданных гостей: Олег Параджанов, кислевский военный атташе, Снорри Сведенборг, легат из Норски, Морнан Тибальт, угрюмо доказывавший пользу налога «с большого пальца», барон Стефан Тодбрингер, сын и наследник графа Бориса из Миденхейма. Представители двух могущественных иностранных держав, министр, занимающий важное положение при дворе; и еще один выборщик.

Йоганн обменялся обычными любезностями с вельможами и отошел в сторонку, стараясь держать всех высоких гостей в поле зрения.

Эльзассер стоял около двери и грыз холодную куриную ножку, заняв позицию между слугами и гостами. Кляйндест послал стражника приглядывать за бароном, но в качестве шпиона или охранника? Йоганн не знал наверняка. В любом случае, умный юноша может оказаться полезным.

Хассельштейн беседовал в дальнем углу с графиней, напряженно объясняя ей что-то и подкрепляя свои слова решительными жестами. На лице графини была написана скука. Надо же, Эммануэль фон Либевиц заскучала в обществе мужчины... В другое время Йоганн, наверное, удивился бы. Но не сейчас. Где Вольф? И где Тварь?

Он начал подозревать всех. Большинство людей в этой комнате, за исключением Люйтпольда, были подходящими кандидатами.

Барон вспомнил клочок зеленого бархата, который валялся в переулке, неподалеку от «Матиаса II». Им овладело искушение осмотреть все плащи в зале, чтобы найти тот, единственный, с надорванным краем. Увы, все далеко не так просто. Легкие решения бывают только в плохих мелодрамах.

— Барон Йоганн, — окликнула его маркиза Сидония, — могу я поговорить с вами? Я готовлю петицию, чтобы подать ее Императору, и я подумала, что вы могли бы приложить к ней свою печать. Будучи выборщиком, вы имеете влияние при дворе.

Йоганн поинтересовался у остроносой женщины, каково будет содержание петиции.

Женщина всхлипнула и ответила:

— Дуэли, выборщик. Их следует запретить.

Внезапно кто-то захлопал в ладоши, и Йоганн обернулся на звук, который шел со стороны маленькой сцены, расположенной в углу зала. Улыбающийся де ла Ружьер встал со своего места.

— Уважаемые гости, — начал он, поднимая кубок.— Рад приветствовать вас на этой великолепной вечеринке. Полагаю, вы успели утолить голод и жажду...

Снорри, который выпил немало вина, издал одобрительное рычание.

— Мне приятно слышать такие звуки. Как вы знаете, о бретонском гостеприимстве ходят легенды.

— Что верно, то верно, — пробормотал Хассельштейн, которого гном отвлек от беседы с графиней. — В том смысле, что никому не удалось доказать его существование.

Гном бросил на ликтора злобный взгляд и продолжил:

— Я выбрал лучшие развлечения для вашего увеселения сегодня вечером. Разрешите представить вам даму, чьи таланты воистину безграничны...

Светильники потускнели, и занавес раздвинулся. Флейтист заиграл старую, всем хорошо известную мелодию.

На сцену вышла танцовщица, но Йоганн смотрел не на нее, а на гостей.

Их лица выражали самые разные эмоции от восторга до отвращения, и, глядя на них, Йоганн размышлял: «Который? Или никто?..»

В порту и прилегающих к нему районах шла драка.

Вольф не понимал, из-за чего она началась, и не мог найти ни одного здравомыслящего человека, который объяснил бы ему это.

Молодой человек обходил стороной потасовки, хотя чувствовал, как кровь закипает у него в жилах. Его мокрая одежда высохла на нем мгновенно, словно шкура.

Чуя кровь и дым, он сжимал крюк, который превратился в часть его тела.

Впервые «крюки» и «рыбники» заключили временный союз и теперь совместными усилиями сбрасывали людей с пристани. Толпа приветствовала криками каждый новый всплеск.

Вольф увидел, что на всех жертвах надета форма или латы. Храмовники, войска, дворцовая гвардия, стража...

— Смерть Карлу-Францу! — вопил подстрекатель.

Люди в воде отчаянно пытались разрезать кожаные ремни и освободиться, прежде чем тяжелые доспехи утянут их на дно. Они барахтались, взбивая белую пену.

Вольф ничего не понимал. До того как поднялся туман, город был нормальным. Теперь же все были одержимы жаждой крови.

Какой-то громила схватил Вольфа, и юноша инстинктивно ударил нападавшего, но не кулаком, как человек, а подобно дикому зверю скрюченными пальцами.

— Эй, парни, мы поймали любителя царапаться! — захохотал бугай.

Вольф сосредоточился и заставил себя сжать руку в кулак. Он сломал мужчине нос и врезал локтем в грудную клетку. Забияка упал на колени, прижимая ладони к окровавленному лицу.

Вольф побежал, надеясь, что окажется далеко, прежде чем бандиты очухаются и снова устроят ему холодную ванну.

Теперь он держал крюк наготове, ожидая нового нападения.

Юноша не знал, в какой стороне находится «Приют странника», и поглядывал по сторонам, высматривая знакомые дома или трактиры, чтобы сориентироваться.

Столкнувшись с группой молодых людей, он догадался, что направляется к реке. Подняв крюк, Вольф напрягся в ожидании схватки. Но на этот раз обошлось...

— Это фон Мекленберг! — воскликнул знакомый голос.— Вольф!

Из тумана появился Ото Вернике и заключил его в объятия. Все остальные также были членами Лиги.

— Мы думали, что больше тебя не увидим. После того, что случилось с Труди, мы были уверены, что тебя растерзала Тварь.

Имя Труди пронзило его, как стрела, вошедшая в тело по самое оперение.

— Труди? Тварь?

У Ото не было времени или желания объяснять.

— Конкурс бражников отменили, — сообщил глава студенческого общества. — Трехсотлетняя традиция нарушена. Какой ужас!

— Мы сражаемся на стороне Императора, — объявил один из студентов. — Наш клич достиг всех членов Лиги. Революционные силы проникли в стены города, и мы должны одолеть их или погибнуть страшной смертью.

Это была хорошая речь. Она прозвучала бы ещё более торжественно, если бы красноречивый оратор не икал после каждого слова и не шатался, держась на ногах только благодаря двум своим товарищам: открывая рот, он выдыхал эсталианский херес в газообразной форме.

— Где Труди? — спросил Вольф у Вернике.

Вожак студентов больше не мог скрывать правду:

— Она мертва, старик. Ее убила Тварь. Прошлым вечером...

Вольф упал на четвереньки и завыл. Горестный вой вырвался из его глотки и растаял в ночи, эхом отозвавшись по всему кварталу.

Ото и его приятели изумленно попятились. Оратор-патриот онемел.

Вольф поднялся на задние конечности и рванул на себе одежду. Крюк распорол его рубашку и рассек кожу на волосатой груди. Однако юноша ничего не чувствовал, поскольку его сердце уже корчилось в муках.

Несчастный повернулся спиной к своим приятелям и бросился бежать, сознавая себя скорее зверем, чем человеком. Он мчался сквозь туман и огонь, спасаясь от самого себя и не желая верить в то, что наверняка было правдой.

Он был чудовищем. Он всегда был чудовищем. Даже до появления Сикатриса.

Он почувствовал боль во рту: это начали расти клыки.

10

Наблюдая за танцующей Милицей, де ла Ружьер чувствовал, как его рот наполняется слюной. Большая женщина была грандиозной, великолепной, притягательной. Ради нее он захватил бы королевство, убил брата, предал свою честь.

Сегодня вечером он будет обладать ею и сможет делать с ней все, что захочет.

Розана указывала путь. Харальд следовал за ней, сжимая нож.

— Сюда, сюда, сюда, — бормотала провидица.

Ее влекло к Твари.

Они шли по улочкам, расположенным параллельно с улицей Ста Трактиров, зигзагами приближаясь к главной дороге.

Иногда мимо них пробегали люди, однако, видя нож в руках Харальда, они предпочитали не трогать странную пару. Внезапно послышался вой животного, но потом зверь умолк — или умер?

Теперь Харальд тоже это почувствовал. Он никогда не считал, что обладает даром, но буря в его животе началась неспроста. Тварь была рядом.

Харальд крепче сжал нож Мэгнина и заметил отблески пламени на стальной поверхности клинка.

Его внутренности терзала боль.

Когда они поймают Тварь, убийца проживет достаточно долго, чтобы признаться в своих преступлениях перед свидетелями. Затем все будет кончено. Правосудие Харальда было точным и необратимым, в отличие от правосудия юристов. Никаких камер, никаких адвокатов, никаких веревок. Всего лишь один быстрый и меткий бросок.

Возможно, тогда он снова сможет принимать пищу.

В конце улицы кто-то, стоял, задрав голову, и тяжело дышал, вглядываясь в туман.

Желудок Харальда успокоился.

— Будь осторожна, — сказал он провидице.

Она по-прежнему вела его, вполголоса бубня указания.

Существо в тумане издало вопль, который не мог исходить из человеческого горла.

Розана остановилась, и Харальд заслонил ее собой.

Его оружие годилось на все случаи жизни. Когда стражник заказывал нож, он попросил Мэгнина добавить в металл немного серебра. Ничто, живое или мертвое, не могло уцелеть после стального поцелуя.

Существо скорчилось на земле. Его руки касались мостовой, как передние лапы животного, а нечто вроде когтя царапало камни.

Создание направилось к ним, двигаясь скорее как зверь, а не как человек.

Харальд поднял нож, приготовившись к броску...

Они видели желто-красные глаза, сверкающие на темном лице.

Неожиданно Розана прикоснулась к руке стражника, не позволив нанести смертельный удар.

— Нет, — сказала она. — Не торопись убивать его. Мы должны быть уверены.

На взгляд Харальда, самым надежным было прикончить зверя, но он согласился с провидицей.

Слева взметнулось пламя. Оконные стекла соседнего дома со звоном лопнули, и свет залил улицу.

У хищника было человеческое лицо, которое напоминало рисунок Розаны.

— Вольф,— промолвила провидица. — Сдавайся.

Брат зюденландского выборщика сжался, готовясь к прыжку. Харальд вскинул руку, целясь в голую окровавленную грудь безумца. Одно мгновение, и клинок пронзит ему сердце.

— Вольф, — мягко повторила Розана.

Фон Мекленберг поднялся на ноги. Его коготь оказался не чем иным, как крюком грузчика.

Похоже, юноша пребывал в замешательстве.

«Розана что-то сделала с ним», — догадался Харальд.

— Обычно я считываю воспоминания, — шепотом пояснила девушка. — Но иногда я могу передавать видения...

Вольф выглядел потрясенным. Он дрожал. Может, он и был чудовищем, но сейчас больше напоминал испуганного мальчика.

— Что...

— Я показываю ему, как умерла Труди.

Вольф снова завыл.

Эммануэль фон Либевиц, графиня-выборщица Нулна, скучала, и скука пробудила в ней злость.

Она не для того выбралась из дому на ночь глядя, чтобы смотреть на корову, которая трясет своим выменем на сцене.

После великолепного бала у фон Тассенинка убогое зрелище вызывало у нее только разочарование. Неимоверное разочарование.

И Микаэль был сегодня утомителен, как никогда. Хоть он и ликтор культа Сигмара, однако его тоже постигает судьба Дани и всех остальных.

Конечно, она всегда может передать его Леосу. Это было бы занимательно, даже если Микаэль воспротивился бы.

Нет, с этим человеком так шутить рискованно.

— Йелль, — громким шепотом окликнул ее Хассельштейн. — Йелль, ответь мне...

Эммануэль притворилась, что с интересом смотрит представление.

Да, Микаэль попал в список надоевших поклонников.

Вольф прижал руки к ушам, не замечая, что поранил лоб крюком, однако ему не удавалось выкинуть ужасные картинки из головы.

Рыжеволосая девушка. Это она виновата.

Нож блеснул в руках высокого, широкоплечего мужчины.

Вольф почувствовал — увидел, — как умирает Труди. В своем сознании он был одновременно убийцей и жертвой. Это невыносимо.

Труди!

Он подавил рвущийся с губ вой. Он человек, а не животное.

Льющаяся кровь и разрываемая плоть. Это продолжалось долго, мучительно и повторялось снова и снова. Сцена убийства тянулась и в то же время мелькала перед его глазами, словно бред, порожденный «ведьминым корнем».

Сделав над собой усилие, он отшатнулся от девушки и бросился бежать.

Вольф слышал, как они шли за ним, но у него были сильные, быстрые ноги. Он считал, что без труда уйдет от преследователей.

Ему казалось, что он стал дичью и охотником в одном лице.

До встречи с Милицей Люйтпольд не видел ничего подобного. Даже в самых сокровенных своих фантазиях он представить себе не мог, что такие женщины существуют.

В дворцовой библиотеке хранились книги, посвященные искусству любви, которые обычно запирали на замок. Впрочем, Люйтпольд освоил науку взломщика еще в детстве. Просматривая иллюстрации, он всегда считал, что авторы несколько преувеличивают действительность. Ни одна женщина, которую он встречал во дворце, не была похожа на эти фантастические изображения. Даже графиня Эммануэль, которая между делом проявила легкий интерес к нему, — исключительно ради того, кем он станет в будущем, а не того, кем является сейчас. Однако Милица напоминала ожившую гравюру. И, по мере того, как падали ее шарфики, взору принца открывались все новые чудеса.

У Люйтпольда пересохло во рту.

Наследник престола положил ногу на ногу, чтобы скрыть смущение.

Став Императором, он сможет получить все, что захочет. Сделав над собой усилие, подросток постарался сохранить бесстрастное выражение лица.

Служанка, немногим уступающая Милице с точки зрения пропорций, поднесла принцу вина, и будущий Император улыбнулся ей, как идиот.

Смертельный поединок утром и Милица вечером. В своем тайном дневнике он непременно отметит этот день как превосходный.

Мертвая, Ульрика была тяжелее, чем при жизни. К счастью, у него был плащ, чтобы завернуть ее тело.

Ефимович медленно шел сквозь толпу, делая вид, что убит горем. Он нес труп на руках, расположив его так, чтобы длинные волосы жертвы волочились по земле, а ее бледное лицо с красной дырой на лбу приоткрылось.

Когда люди поняли, кто покоится в его объятиях, наступила тишина. Пара-тройка убежденных атеистов сотворили знамение Сигмара или какого-то другого божества. Повстанцы снимали шапки и прижимали их к груди. Некоторые начали всхлипывать.

В начале улицы Ста Трактиров, на перекрестке с дорогой, ведущей к Старому императорскому мосту, Ефимович натолкнулся на принца Клозовски с группой мятежных студентов. Они только что успешно прорвали оборону имперских войск и энергично побросали солдат в реку.

Клозовски узрел Ульрику и остановился как громом пораженный.

— Я покончу с собой, — прочувствованно заявил он.

Ефимович поднял свою ношу, чтобы каждый мог ее видеть.

— Нет! — закричал Клозовски чуть погодя. — Это было бы слишком просто. Я дам обет безбрачия и до конца своей жизни буду чтить память Ангела Революции.

Ефимович положил тело на землю и развернул плащ, чтобы показать ужасные раны. В толпе послышались испуганные возгласы.

— Нет, — продолжил принц, — такой поступок тоже был бы трусостью. Я напишу эпическую поэму о ее жизни. Благодаря мне Ульрика будет жить вечно.

— Как это произошло?! — потрясенно воскликнул профессор Брустеллин. — Ради Сигмара, Ефимович, как это произошло?

— Это сделала Тварь, — ответил главарь бунтовщиков. — Она убила ее.

— Тварь, Тварь, Тварь, — распространилось известие.

Ефимович почувствовал эмоции, обуревающие собравшихся: горе, ужас, гнев, ненависть.

— Смерть Твари! — раздался возглас.

— Да, — поддержал Ефимович. — Смерть Твари!

Он схватил окровавленную бархатную мантию и взмахнул ею.

— Я не видел лица убийцы, но нашел вот это!

Все знали, что это означает.

Толпа прочешет весь город в поисках аристократов, придворных, дворцовых слуг и дипломатов. Всех, кто носит зеленый бархат. Затем начнется кровавая бойня. Революция.

— Смерть зеленому бархату! — закричал Ефимович.

И наутро, когда люди Императора проснутся, начнутся репрессии. Город будет разрушен во время переворота, великие будут унижены, а низшие возвышены.

— Смерть зеленому бархату! Смерть Твари!

Ефимовича подняли на плечи и понесли, подхватив и многократно усилив его клич. Он снова и снова слышал слово «смерть», которое скандировали тысячи голосов, слившихся воедино.

Переступив через тело Ульрики, толпа двинулась по улице Ста Трактиров.

Ефимович вознес молитву Тзинчу, Меняющему Пути, и почувствовал, что Силы Хаоса довольны им.

11

Милица вспомнила все движения, которые знала, и позволила музыке течь сквозь себя. Может, она и была толстой, но прекрасно владела своим телом. Она точно знала, что делала.

Этьен уже покорился ей, поэтому она выкинула мысли о нем из головы, сосредоточившись на других.

Как обычно, ступив в круг света, она вычислила потенциальных клиентов. Проще всего было завоевать молодых мужчин, особенно тихих, замкнутых и немного застенчивых. Именно они, воспламеняясь быстрее всех, развязывали кошельки и доставали монеты.

Днем гном задал ей жару, и Милица не была уверена, что готова к новым утехам с любовником нормального роста. Но, в конце концов, оно того стоила. Каждый пфенниг приближал ее освобождение от Гропиуса и «Клуба фламинго».

Танцовщица наметила двух наиболее вероятных кандидатов.

Первым был паренек, который сидел около сцены и едва сдерживал себя. Двигаясь в такт музыке, Милица постоянно оказывалась рядом с ним. Когда представился благоприятный случай, она наклонилась и потрясла плечами. Затем, позволив шарфику соскользнуть, она погладила себя по невероятно большой груди. Обычно это заводило болванов-зрителей.

Номер Два был, вероятно, старше и спокойнее. Он сидел позади, поэтому его лицо оставалось в тени, однако у танцовщицы сложилось впечатление, что это молодой человек приятной наружности. Он изображал полное безразличие, однако Милица поняла, что его равнодушие напускное. Юноша старательно отводил взгляд, что свидетельствовало о его заинтересованности.

Мальчик в первом ряду был более легкой добычей, а Номер Два — более стоящей. Сделав первый шаг, он наверняка покажет себя настоящим бойцом.

«Здесь назревает что-то странное», — подумала танцовщица. Бретонский гном и его катайский дружок явно что-то замышляли. Впрочем, каждый из присутствующих преследовал свои интересы. В этом Милица ничуть не отличалась от остальных.

Ухватившись за прочную занавеску, она подтянулась и изобразила ногами ножницы в воздухе. Рослый выходец с севера одобрительно гикнул, а красивая женщина, сидящая перед ним, одарила ее убийственным взглядом, который становился все злее с каждой минутой.

Танцовщица снова переключилась на мальчика с первого ряда, устроив для него небольшое приватное представление. Она распустила платок на поясе, так, чтобы драгоценный камень, закрепленный в пупке, блеснул в луче света, затем взмахнула легкой тканью, задев нос парнишки. Мальчик вздрогнул от неожиданности, но рассмеялся.

Опустившись на колени, Милица обвила шарфик вокруг шеи подростка и потянула. Юнец не мог оторвать взгляда от ее груди. Кстати, украшений на нем было не меньше, чем на придворной даме. Лицо мальчика казалось знакомым, однако искусительница не могла припомнить, где его видела.

Двое вооруженных мужчин направились к ним с явным намерением спасти своего подопечного от удушения.

Танцовщица убрала шарфик и попятилась, покачивая бедрами.

Внезапно она поняла, где видела это лицо раньше. Профиль малыша напоминал что-то очень дорогое ее сердцу. Естественно, ведь он был изображен на кронах, которые чеканил Карл-Франц.

Мальчик с первого ряда выбывал из состязания. Милица была амбициозна, но она знала границы дозволенного.

Будущий Император был разочарован, но его телохранители, облаченные в доспехи, вздохнули с облегчением.

«Может, через несколько лет», — подумала Милица. Возможно, паренек ускользнет от своей охраны и разыщет ее. В конце концов, императоры тоже были мужчинами.

Флейтист впал в экстаз. Танцовщица слышала, что он был полуэльфом или что-то вроде того. Она двигалась все быстрее, освобождаясь от оставшихся шарфиков.

Женщина устала трясти грудью, и у нее заболела лодыжка, однако она продолжала танцевать.

Этьен хлопал в такт музыке, а северянин подпевал. По крайней мере, половина аудитории оценила ее выступление.

«Интересно, а как насчет катайца?» — подумала Милица.

Миеле из «Фламинго» рассказывала, что однажды обслуживала катайца. По ее словам, это было потрясающе. Ее клиент оказался мастером каких-то мистических искусств, что привело к результатам, превысившим все ожидания.

Нет, катаец был слишком занят своими мыслями и вообще не обращал на нее внимания.

Остается Номер Два.

Танцовщица спрыгнула со сцены, едва не покатившись кувырком, и направилась к Застенчивому Фехтовальщику.

Его будет сложно расшевелить, однако она еще ни разу не потерпела неудачи.

«Милица, — как-то сказала ей Миеле, — ты могла бы соблазнить и статую Сигмара».

Пышнотелая красотка высунула язычок и облизнула губы.

Номер Два сжался и спрятался в темноте.

Аккуратно, аккуратно...

Танцовщице было жарко, и пот, как капли масла, стекал по её телу.

Придется потрудиться, но она не перестанет танцевать...

Вольф бежал, спасаясь не только от ведьмы и ее спутника, вооруженного ножом, но и от тьмы в своей душе.

Труди погибла. И ведьма показала, как он убил ее.

Он достиг улицы Ста Трактиров, по которой катилась толпа, жаждавшая крови.

Волна страха и гнева накрыла Вольфа.

Его оттеснили к «Пивоварне Бруно» и прижали к стене. Грудь юноши болела от нанесенных им самим ран.

Молодой человек попытался освободиться, но услышал громкий страдальческий вскрик над самым ухом.

Только тут он заметил, что острие его крюка вонзилось в спину какому-то мужчине.

Юноша хотел извиниться, но с его губ срывались только бессвязные звуки. Он почти рыдал.

Крюк отцепился, и незнакомец пошел дальше. По его спине текла кровь, но, судя по всему, он даже не обратил на это внимания.

Перед «Матиасом II» была расстелена зеленая бархатная дорожка, которую безумная толпа разорвала в клочки.

— Смерть зеленому бархату!

Вольф ничего не понимал.

Он увидел среди горожан смутьяна Ефимовича, яростно размахивающего руками.

Брат выборщика решил пробраться в переулок между двумя трактирами, ориентируясь на шум текущей воды.

Наконец он выбрался из свалки.

Его рука натолкнулась на окно, которое оказалось открытым, и, повинуясь внезапному порыву, юноша подтянулся и скрылся в темноте.

Мрак окружал его снаружи, но не он пугал его, а тьма внутри.

Де ла Ружьер видел, как Милица старается для молодого фон Либевица, и пожалел глупую девушку. Бедняжка не могла знать, что попусту теряет время.

Тем не менее, вечер выдался на редкость интересным и полезным..

— С дороги! — рявкнул Харальд. — Пропустите нас.

Розана подумала, что по всей Империи наберется не много людей, которые заставили бы себя слушаться в подобной ситуации.

Улица Ста Трактиров снова превратилась в поле битвы, однако теперь сражение приняло иные масштабы. «Крюки» и «рыбники» дрались бок о бок, следуя за повстанцами Ефимовича. Внесла свою лепту и Лига Карла-Франца, пришедшая на помощь Рыцарям Храма, дворцовой гвардии и жалким остаткам городской стражи.

Девушка осознала, что в одно мгновение на ее глазах погибло больше людей, чем Тварь сумела убить за все время своего буйства.

Капитан Кляйндест прокладывал путь сквозь неистовствующую толпу.

Вольф оставил след, на котором провидица могла сосредоточиться.

Несчастный юноша потерял голову от страха. Не таким она представляла себе убийцу.

Они пришли туда, где все началось для Розаны. В переулок, где нашли тело Маргарет Руттманн.

Милица не произвела никакого впечатления на Хельмута Эльзассера. Даже графиня Эммануэль оставила его практически равнодушный в этот вечер.

В воздухе витало напряжение, как перед грозой. Некое предчувствие, пугающее и в то же время чудесное.

От музыки у молодого стражника разболелась голова.

У него внутри все горело, однако его лицо и руки были холодными и разве что не дрожали.

Стоя рядом с дверью, он слышал звуки, доносящиеся снаружи. Там явно что-то происходило.

Кричала многоголосая толпа, крушившая и ломавшая все вокруг.

Эльзассер должен был что-то предпринять, однако он получил приказ сопровождать барона Йоганна.

Отлично. Он последует примеру храброго Сигмара и останется на своем посту до самого конца.

12

Сердце профессора Брустеллина было разбито. Он бросился в гущу сражения, решив свести счеты с жизнью и лечь в землю рядом с драгоценной Ульрикой. Без своего ангела революция была обречена, и, по крайней мере, он мог умереть героически, подавая пример остальным, Огонь, зажженный им, еще долго будет гореть, а вот фитиль постепенно станет короче. В конце концов, Империя взорвется. Это было неизбежно с исторической точки зрения. Ничто не может вечно оставаться неизменным.

Сжав в руке крюк, профессор вступил в схватку со стражей. В каждом сбитом с ног и заколотом солдате он видел профессора Шейдта, который приказал публично высечь его и выгнать с позором.

Среди дерущихся Брустеллин узнавал своих бывших студентов: они сражались на той и на другой стороне. Старые верные «чернильницы» присоединились к повстанцам, декадентская Лига Карла-Франца выступила под флагом угнетателей.

Профессор не почувствовал удар меча, убившего его.

Это произошло случайно. Смертельную рану ему нанес «крюк», не умеющий обращаться с оружием, которое он подобрал рядом с телом храмовника. Парень понял, что натворил, но не рассказал о своем поступке товарищам. Он лишь напивался, когда при нем вспоминали павших мучеников революции.

Упав с рассеченной шеей, Брустеллин был затоптан в общей свалке. Он оставил после себя книгу, которая вдохновляла революционеров в Империи и дальних землях столетия спустя после его смерти.

Впрочем, едва ли это принесло утешение профессору.

Что делает эта глупая женщина!

Леос фон Либевиц был вне себя от ярости. Если его намеренно оскорбили, гном заплатит за это.

Нелепая кукла продолжала трясти перед ним своими телесами.

Леос испытывал только отвращение.

Харальд обнаружил открытое окно.

— Он прошел здесь?

Провидица подтвердила его догадку.

Стражник вслепую нанес удар в темноту, а затем перебрался через подоконник, едва протиснув плечи сквозь оконную раму.

Достав кремень, он высек огонь и обнаружил, что попал в складское помещение.

— Его здесь нет. Входите.

Розана подтянулась на руках, и Харальд помог ей залезть внутрь.

В комнату редко заходили люди, поэтому отпечатки ног были хорошо видны на полу, покрытом слоем пыли.

— Простой след, верно?

— Осторожно, — предостерегла провидица.

— Я знаю.

Зверь, загнанный в угол, опасен вдвойне. Они прошли через дверь. Где-то поблизости играла музыка.

Тварь стремилась выбраться из мужской оболочки, алча крови и плоти. Музыка возбуждала ее.

Дикий зверь выпустил когти.

Парадные двери «Матиаса II» поддались легко, будто были сделаны из фанеры.

Повстанцы под предводительством Ефимовича вломились в трактир. Лучшего и придумать было нельзя. В прихожей три донельзя перепуганных лакея жались рядом с перегруженной вешалкой для одежды.

На стене висели рядком зеленые бархатные плащи.

Толпа радостно завопила.

Что за чертовщина?

Де ла Ружьер дал себе слово, что хозяин поплатится за беспорядок.

Даже Милица отвлеклась и перепутала танцевальные па.

Йоганн поднялся со своего места и подал знак Эльзассеру. Его наипервейшая обязанность состояла в том, чтобы защищать наследника престола.

В этом заведении должен быть черный ход.

Барон огляделся. Он насчитал четыре двери, и, возможно, еще одна находилась на сцене, за кулисами.

Пожалуй, это самый безопасный маршрут к отступлению, и пролегает он через гримерную. Там наверняка есть выход для артистов.

Эльзассер двинулся к барону, но запнулся. Комната мгновенно заполнилась людьми. Графиня Эммануэль вскрикнула. Она не любила находиться в одном помещении с простолюдинами.

Эльзассер настойчиво прокладывал себе путь.

— Ваше высочество, — сказал барон, — пойдемте со мной.

Люйтпольд пребывал в растерянности, но Йоганн быстро вывел его из этого состояния. Взяв наследника за руку, он втащил его на сцену. Увидев это, телохранители принца попытались сдержать натиск толпы, размахивая алебардами.

За кулисами действительно оказалась дверь.

— Ваше высочество, прошу вас сюда...

— Но...

— Никаких споров. Выполняйте. Немедленно.

Будущий Император шел перед Йоганном.

Барон обнажил меч. Еще немного, и он превратится в Леоса фон Либевица.

В банкетном зале раздавались крики и шум. Чаще всего звучало слово «смерть».

Йоганн рванул закулисную дверь, не заботясь, открыта она или заперта.

За дверью кто-то прятался.

Рванувшись вперед, человек втиснулся между Йоганном и Люйтпольдом, словно тоже спасался от разъяренной толпы.

Йоганн снова почувствовал, как призрачный нож пронзил его сердце.

— Вольф!

Его брат вздрогнул, услышав собственное имя, и обернулся...

Позади него показались еще два человека.

Харальд Кляйндест. Розана Опулс.

У Йоганна появилось плохое предчувствие.

— Вольф, — позвал он. — Вольф...

Никакие другие слова не шли ему на ум.

Вольф замер, не зная, идти к старшему брату или бежать от него.

Затем занавес рухнул, и вокруг стало темно.

Революционный настрой захватил и Ефимовича.

Пока он мог убивать, ему было все равно, делает он это во славу Тзинча или ради торжества социальной справедливости.

Сразу в нескольких местах вспыхнул пожар, но жрец Хаоса бесстрастно шел сквозь пламя.

— Зеленый бархат! — кричал он, оглядывая комнату.

Внезапно предводитель мятежников встретился взглядом с женщиной, которая бочком пробиралась к выходу, стараясь ни за что не зацепиться своим платьем.

У нее на груди сверкнуло драгоценное ожерелье. Вытащив кинжалы, Ефимович направился к ней...

Диен Ч'инг сидел спокойно, ожидая развязки событий.

Кто-то попытался выколоть ему глаз, но он отбил нож одним простым движением.

После этого его оставили в покое.

Все это было куда интереснее, чем неуклюжая, гротескная танцовщица.

Розана нашла Йоганна и помогла ему выпутаться из толстого красного занавеса.

Им не пришлось спорить о судьбе Вольфа. Им хватило одного прикосновения, чтобы обменяться мнениями.

Если Вольф был преступником, Йоганн хотел, чтобы его схватили. Поймали, но не убили.

Отлично. Он может обсудить это с капитаном Кляйндестом позже.

К тому времени, как они освободились, трактир превратился в настоящий ад. Все орали что было мочи.

Провидица почувствовала присутствие могущественного и злобного существа. В который раз за день...

Эммануэль подхватила свои юбки и побежала. Ужасный человек гнался за ней, размахивая кинжалами.

Тупик. Отступая по темному коридору, Эммануэль фон Либевиц наткнулась на стену.

Женщина молилась всем богам и просила о прощении, «Мама, папа, простите! Леос, прости меня!»

Ужасный человек — разжигатель смуты Ефимович — медленно надвигался на нее, понимая, что скрыться графине некуда. Развлекаясь, вожак бунтовщиков картинно играл ножами.

— Чик-чик,— усмехнулся он.

Когда злодей вошел в темноту, Эммануэль обратила внимание на некоторую странность его облика. Казалось, у мужчины под кожей зажжен фонарь, отчего его лицо напоминало светящуюся маску.

Преследователь был не один. Его сопровождало маленькое омерзительное создание, быстро перемещающееся по потолку.

Графиня вскрикнула.

Ефимович рассмеялся.

Леос вытащил меч, сдерживая толпу.

— Берегитесь его, — сказал кто-то. — Он опасен.

Глупая женщина повисла у него на плече, используя виконта как щит, чтобы прикрыть свое нагое тело. Она могла помешать ему, если дело дойдет до серьезной схватки.

Клинок рассек воздух перед лицами нескольких бунтовщиков.

Их желание уничтожить аристократию поумерилось, и они отступили.

Трусы! Чего еще ждать от деревенского сброда.

Харальд распорол ткань ножом и встал, сбрасывая тяжелое полотнище с плеч.

В комнате находилось много опасных людей, но Вольфа среди них не было.

— Йелль! — закричал Хассельштейн, мчавшийся к ней по коридору.

Вождь повстанцев стоял над его женщиной и гоготал.

Ликтор не был человеком действия. Он был стратегом, тактиком и политиком. В Храме Сигмара он отдавал предпочтение ордену Наковальни перед орденом Пламенного Сердца, поскольку юриспруденция давалась ему лучше, чем боевые искусства.

Однако сейчас Микаэль схватил стул и с громким воплем бросился на помощь к возлюбленной.

Стул обрушился на Ефимовича и разлетелся на кусочки. Хассельштейн обнаружил, что сжимает ножку от стула, и ударил ею врага по голове.

Йелль заорала изо всех сил.

Инстинктивно вскинув руку, она вцепилась Ефимовичу в лицо...

...и его кожа осталась у нее в руке.

Яркий свет озарил коридор.

Эммануэль зажмурилась, но огненное лицо по-прежнему стояло у нее перед глазами.

13

Эльзассера затолкали в заднюю комнату. Он огляделся в поисках оружия и нашел пику.

— Гляньте-ка, — послышался грубый голос.— Это «чернильница»!

Два члена Лиги, вооруженные дубинками, вошли в помещение.

— Давай разобьем башку этому зубриле!

Хельмут узнал говоривших.

Они аплодировали изгнанию профессора Брустеллина, а потом выкрали из библиотеки его книги, чтобы использовать их вместо туалетной бумаги.

— Назад! — крикнул Эльзассер, взмахнув пикой.

— И как ты нас остановишь, бумагомарака?

Юноша полез в карман куртки.

— Вот так, — сообщил Эльзассер, доставая значок стражника. — А теперь, — продолжил он, — встаньте к стене, широко расставив ноги, вы, обезьяноподобные!

С Ефимовича спала маска.

Жрец Сигмара трясся, как листок на ветру. Графиня-выборщица превратилась в визжащую гарпию.

Респиги открыл потайную дверь, потянув за верхнюю щеколду.

Служитель Тзинча скрылся в соседнем помещении.

«Номер Два оказался пустышкой», — решила Милица и выкинула мысли о нем из головы. Насколько она могла судить, парень вообще не интересовался женщинами.

Теперь первая задача танцовщицы состояла в том, чтобы выбраться из этого хаоса.

Нет, это была ее вторая задача. В первую очередь ей требовалась одежда.

Выходец с севера галантно набросил ей на плечи свой меховой жилет. После того как танцовщица подпоясалась, он вполне мог сойти за платье.

Все, пора уносить ноги.

Милица побежала к дверям.

Они повалили Халса фон Тассенинка на землю и пинали его, норовя попасть по зубам.

Придурковатый сынок великого князя пытался выбить окно и истошно вопя, едва к нему прикасались.

Харальд вмешался в потасовку и вытащил двух парней из толпы, избивающей выборщика. Стукнув драчунов лбами, стражник швырнул их на пол. Остальные бросили свою жертву и попятились.

Харальд поднял великого князя с пола и, глянув в его покрытое синяками лицо, хмыкнул:

— Добрый вечер, выборщик. Помните меня?

На улице было темно. Милица выскочила из трактира в переулок. Камни мостовой, будто кубики льда, холодили ее босые ноги.

По крайней мере, теперь она в безопасности.

Тварь была свирепой, но умела сохранять спокойствие в случае необходимости.

Добыча, выбранная ею, оставила след, и Тварь шла по нему, не обращая внимания на кровопролитие в тумане.

Ее коготь был наготове.

Битва понемногу затихала, превратившись в обычную сутолоку. Поначалу Йоганн прикрывал принца своим телом, но мальчик под шумок ускользнул. Барон молился Сигмару, чтобы у наследника Императора хватило ума держаться подальше от ножей и пожара.

— Ефимович — мутант, — сказал кто-то.

— Все верно. Я его видел. Он похож на живой огонь.

— Что?

Повстанцы быстро разочаровались в своем лидере, хотя никто не мог толком объяснить, что произошло.

Внезапно Йоганн обнаружил, что его окружают незнакомые люди. Остались Харальд и фон Тассенинки. Розана стояла в обществе норскийца, кислевита и носатой маркизы Сидонии, побледневшей до синевы. Морнан Тибальт рыдал, растирая покалеченную руку: неизвестный доброжелатель отрезал ему большой палец, наполовину сократив налог, который должен был платить министр.

Остальные участники вечеринки, устроенной де ла Ружьером, скрылись во мраке.

Милица столкнулась с ним, выходя из переулка.

— Ты, — сердито бросила она, — прочь с дороги!

Темная фигура стояла неподвижно. Затем незнакомец сделал шаг к танцовщице. Женщина попятилась. Глаза чудовища светились. Милица открыла рот, чтобы закричать...

Коготь впился в разум Розаны.

— Йоганн!— воскликнула она. — Это происходит сейчас!

Тварь вонзила коготь в живот танцовщицы, и глаза женщины затуманились.

Времени было мало, поэтому приходилось делать все кое-как.

Харальд и барон столкнулись у двери, на которую указала Розана.

Стражник выругался и помог Йоганну подняться. Розана догнала их.

— Куда? — спросил Харальд.

— В переулок. Тот самый путь, по которому мы пришли сюда.

В коридоре валялось множество тел, и это затрудняло движение.

Харальд услышал, как Розана кричит:

— Он убивает меня!

Он убивал её!

Йоганн оттолкнул кого-то в спешке, но все было бесполезно. Потерпевшие поражение повстанцы шли им навстречу сплошным потоком, оттесняя назад.

В глазах Розаны стояли слезы. Крики девушки терзали его разум.

Казалось, он сам чувствует, что происходит.

Эльзассер оглушил членов Лиги, врезав каждому из них по голове своей пикой, и после этого почувствовал себя лучше. Он отомстил если не за революцию, то хотя бы за всех «чернильниц».

Посреди каморки стояла большая пустая бочка, напоминающая ванну, а ее круглая крышка валялась подле стены.

В дальней части комнаты юноша заметил маленький квадратный лючок, запертый та засов. Скорее всего, через него вкатывали и выкатывали бочки.

Неожиданно снаружи донесся истошный вопль, который быстро захлебнулся и умолк.

Хельмут обругал себя за то, что стоял и тратил время на самолюбование.

Задвижка заржавела, однако Эльзассер сбил ее при помощи пики и навалился плечом на дверцу.

Дверь подалась, и стражник буквально вывалился на улицу, едва не врезавшись готовой в стену соседнего дома.

И снова воду окрасила кровь. Хельмут вспомнил это место. Седьмая жертва, Маргарет Руттманн.

Он увидел две фигуры в конце переулка.

Итак, номер девять.

Тело шлепнулось на мостовую, как сломавшийся манекен.

Эльзассер перехватил оружие и сделал шаг вперед.

В мгновение ока Тварь оказалась перед ним.

Молодой человек поднял пику, но убийца стиснул его запястье железной хваткой.

Тварь толкнула его, и они оба покатились в проем, ведущий в заднюю комнату.

Что-то острое вонзилось ему в живот, а затем в шею. Эльзассер скорее услышал, чем почувствовал, как чудовище перерезало ему горло.

Он потерпел неудачу. Он всех подвел.

Тварь подняла его и взвалила на спину. Ноги Хельмута ударились обо что-то деревянное, а затем юноше показалось, что он падает.

Тварь запихнула его в бочку.

Хельмут не мог встать. Его одежда пропиталась кровью, а крик застыл в глотке. Он издавал лишь булькающий звук при каждом вздохе.

Крышка опустилась, и сверху по ней несколько раз ударили бондарным молотом.

Его колени были прижаты к груди. Эльзассер сидел, скрючившись, в луже своей крови.

Перед глазами у него плыли цветные пятна.

Госпожа Бирбихлер была права: он мог умереть.

Однако перед смертью он увидел лицо Твари.

## Часть 5. Природа зверя

1

Имперская комиссия официально объявила, что Великий Туманный Бунт закончился вскоре после рассвета. В действительности волнения продолжались еще несколько дней, поскольку представители разных группировок выясняли отношения, используя оставшееся у них оружие, а «крюки», не желая упускать благоприятную возможность, устроили несколько ограблений. Пожары в Восточном квартале удалось потушить только вечером, поэтому, вернувшись домой, многие люди обнаружили, что дома у них нет. По некотором размышлении Комиссия постановила, что пострадавшие сами виноваты в своем несчастье, поскольку никто не заставлял их принимать участие в бунте. По совету Морнана Тибальта, лишившегося большого пальца на одной руке, правительство не стало открывать казну, чтобы помочь бездомным деньгами на еду, одежду и пристанище. Это решение вызвало новые вспышки гражданского неповиновения. Имперские войска, поднаторевшие в усмирении бунтовщиков, подавили их с некоторой жестокостью. К концу недели число попрошаек в столице увеличилось на одну треть, и вечерами около храма Шаллии нередко происходили потасовки, поскольку жрицы милосердия не могли предоставить необходимого числа коек всем нуждающимся.

Восстание прекратилось главным образом из-за отсутствия у мятежников общей цели. Противоречивые слухи распространялись по Альтдорфу с неестественной быстротой. Однако практически сразу все узнали, что Ефимович — мутант и прислужник Сил Хаоса, который убил Ульрику Блюменшайн, Ангела Революции. Это известие стало тяжелым ударом для радикалов, и принц Клозовски написал несколько стихотворений, разоблачая дьявола в человеческом обличье, извратившего праведное дело и погубившего замечательную женщину ради своих чудовищных целей. Однако у Ефимовича осталось несколько стойких последователей, которые враждовали главным образом со сторонниками Клозовски, а не с властями. Тело профессора Брустеллина нашли на улице и похоронили за городскими стенами, возведя надгробие над могилой ученого в память о его великих заслугах. Стража предоставила революционерам решать свои споры и занялась уборкой мусора.

Было ясно, что Ульрику убил Ефимович, дабы настроить народ против императорского двора. На основании этого факта Комиссия пришла к выводу, что злодей и возмутитель спокойствия, вне всякого сомнения, является убийцей, известным как Тварь. Недовольство, которое чернь питала к аристократии, снизилось до обычного уровня, соответствующего тихому брожению, а значит, дворяне снова могли без опаски прогуливаться по окрестностям порта в зеленых бархатных плащах.

Туман рассеивался, но постепенно.

Клирик-капитан Адриан Ховен, наконец, встретился с командирами городской стражи и имперских войск соответствующего ранга, и вопросы, касающиеся полномочий каждой службы, были улажены, к всеобщему удовлетворению. Объединенное командование разработало совместный план действий, и последние проявления смуты были устранены. Беспорядки прекратились вообще, когда некая разумная сумма денег перекочевала в руки Вилли Пика, и «крюки» свернули компанию по вандализму и повальным грабежам.

Комиссия бросила попытки составить списки пострадавших во время Великого Туманного Бунта, поскольку все отчеты об убытках слишком разнились. Сообщалось, что Император Карл-Франц крайне расстроен произошедшим и призывает граждан Альтдорфа «вспомнить о древнем имперском духе и сплотиться, как того пожелал бы от нас Сигмар». Великий князь Хергард фон Тассенинк настаивал на том, что всех людей, принимавших участие в беспорядках или подозреваемых в этом, следует высечь. Однако предложение великого князя было отвергнуто как «практически неосуществимое». В конце концов, один из зачинщиков, Рикард Стиглиц, был схвачен и предан суду по обвинению в организации восстания. Ему публично отрезали ухо и бросили в крепость Мундсек. Еще девятнадцать человек попали в тюрьму по обвинению в различных преступлениях, от поджога до подстрекательства к бунту. Принц Клозовски покинул город прежде, чем стража схватила его, и продолжил сочинять стихи. Его поэма «Кровь невинных» стал классикой нелегальной литературы, особенно после того, как она была запрещена во всех городах и областях Империи.

На Кёнигплац вывесили список всех раненых и погибших стражников, Рыцарей Храма и солдат имперских войск. Среди павших смертью храбрых был упомянут и Хельмут Эльзассер; чье имя затерялось среди множества других имен и фамилий.

Разумеется, Тварь оставалась на свободе.

2

Тварь пришла за ней. Казалось, она состоит из тумана, закутанного в зеленый бархатный плащ с капюшоном. Злые глаза сверкали в темноте там, где должно было быть лицо. Провидица чувствовала ее гнев, ярость и жестокость. Тварь двигалась не как человек или животное. Ей были свойственны изящество и странная грация, однако она излучала силу, ненависть, злобу и враждебность. Неистовая тяга к убийству в ее спутанном сознании напоминала зависимость, которую порождает употребление «ведьминого корня». Розана застыла на месте, не имея возможности убежать. Она увязла в тумане, как в вате, и не могла вырваться. Провидица снова превратилась в маленькую девочку, которая живет вдали от Альтдорфа, где-то в лесистых горах. Позади Твари стояли родители Розаны. Девушка ощущала их присутствие, однако они не спешили на помощь дочери. Им казалось, что будет лучше, если сумасшедшая ведьма умрет. Тогда им больше не придется винить друг друга в том, что они произвели на свет Урода. Они опять станут частью деревни. Отец снова будет ходить в трактир, чтобы посидеть за кружкой пива с друзьями, а мать сможет позаботиться о других дочках — своих настоящих дочерях — и сделает из них хороших швей. Родители хотели, чтобы Тварь прикончила ее. С Розаны градом катился пот, она предчувствовала боль грядущей расправы. Ее сестры тоже были здесь. Они показывали на нее пальцем и хлопали в ладоши, словно желали удачи Твари. Туман разъедал глаза, как дым костра. В следующее мгновение они переместились в проулок между двумя трактирами. Рука убийцы сжала горло провидицы, а его клинок вспорол ей живот, двигаясь снизу вверх.

Розана очнулась. Ее сердце колотилось, словно брыкающийся младенец.

Тварь существовала только в ее воспоминаниях. Вернее, в воспоминаниях жертв.

Она вновь увидела этот сон, смешавшийся с ее собственными снами.

Провидица сидела, скорчившись, у стены в «Матиасе II», а ее плечи укрывал плащ — естественно, из зеленого бархата. Она не помнила, как заснула.

Барон Йоганн фон Мекленберг наливал чай в чашки. Харальд Кляйндест нарезал хлеб ножом, менее впечатляющим, чем тот, что висел у него на бедре.

Все это сильно смахивало на сцену мирного завтрака, вот только вокруг толпились люди с оружием и раздраженные вельможи.

Барон полагал, что самым разумным будет остаться на ночь в трактире под охраной. Судя по всему, он преследовал сразу две цели: задержать всех подозреваемых в одном помещении и защитить гостей де ла Ружьера от повстанцев.

Разумеется, Вольф исчез. Ефимович тоже.

Эммануэль фон Либевиц, которой так и не удалось сменить вчерашнее бальное платье, сидела неподвижная, как изваяние, а вокруг нее суетились брат и Микаэль Хассельштейн. Красавица выглядела сердитой, и неизвестно, что вызывало у нее большую досаду: унижения и неудобства, связанные с необходимостью заночевать вдали от роскошных дворцовых апартаментов, или Тварь, которая отвлекла на себя все внимание, предназначавшееся графине.

Прошлым вечером Микаэль Хассельштейн дал Розане золотую крону и велел держаться поблизости. Этот жест разозлил девушку, и она задумалась о своем будущем в Храме. Становилось очевидным, что может возникнуть конфликт между интересами правосудия и культа Сигмара. А интересы культа представлялись ей весьма туманными, чересчур зависимыми от интересов ликтора. Проститутки, чьи воспоминания Розана прочла, брали гораздо меньше одной кроны за свои услуги, однако клиенты покупали только их тело и не претендовали ни на что другое. Но Хассельштейн, похоже, считал ее своей собственностью.

Бретонский гном подпрыгивал и орал, понося слуг и стражников за их неповоротливость. Катаец чинно пил чай и улыбался.

В банкетном зале царил кавардак. Комнаты для гостей на втором этаже подготовили для Люйтпольда и его охраны, вызванной в срочном порядке. Поэтому всем остальным пришлось провести ночь на первом этаже. Некоторые, вероятно, испытали облегчение оттого, что рядом находились другие люди, но графиня была вне себя от ярости из-за такого соседства.

Барон улыбнулся и подал Розане чай в бокале: на кухне закончились чашки, к тому же часть посуды превратилась в черепки, хрустящие под ногами.

— Итак? — спросила девушка.

— Вольф сбежал.

— Он и есть Тварь, барон?

Во взгляде барона отразилось страдание, и Розана почувствовала его искреннее замешательство.

— Зовите меня Йоганн, — сказал мужчина.

— Вы не знаете?

— Нет. Я боюсь этого, но не знаю наверняка.

— Прошлой ночью кое-кто говорил, что убийца — это Ефимович.

— Он не человек, — заметил Харальд.

Услышав последние слова, к ним подошел Хассельштейн.

— Бунтовщик пытался убить графиню. Затем он удрал, зарезав танцовщицу в переулке. Это он преступник.

Розана задумалась, анализируя свои ощущения. Она видела Ефимовича мельком и не имела возможности изучить его. От этого человека веяло адским пламенем.

— Госпожа Опулс подтвердит его вину,— заявил Хассельштейн.

Йоганн вопросительно взглянул на Розану.

Провидица погрузилась в размышления. Ефимович был мутантом и, насколько она могла судить, последователем запрещенного культа. Розана четко представила себе его образ. Одних воспоминаний оказалось достаточно, чтобы у нее защипало глаза, а в мозгу отобразилось зарево пожара. Предводитель мятежников оставил после себя очень сильное впечатление. Девушка чувствовала его преданность Темным Силам и Тзинчу. На совести Ефимовича было множество преступлений, каждое из которых преображалось в языки пламени, наполнявшие его тело. Однако он не был похож на темную тень, которую видели погибшие женщины. Ефимович был огнем, а Тварь воплощала собой тьму.

— Нет, — наконец заговорила провидица. — Я не уверена... Я не считаю, что Ефимович — это Тварь.

Хассельштейн одарил ее таким взглядом, словно она сама была убийцей. Губы жреца вытянулись в ниточку к побледнели. Розана почувствовала, как в нем закипает гнев. Ликтор считал, что может положиться на нее, и теперь чувствовал себя преданным. Он готов был обрушить на ее голову всевозможные кары.

— Ефимович был Тварью, — настойчиво повторил священнослужитель.

Микаэль Хассельштейн уставился на провидицу, словно пытался навязать ей свою волю. Он всего лишь хотел, чтобы девушка согласилась с ним, объявила загадку решенной и положила конец расследованию. Это был простой ответ, который устроил бы всех. Интуиция могла подвести ее. Возможно, Ефимович был убийцей. Он совершенно точно был убийцей.

Розана вернула жрецу золотую крону и сказала:

— Нет.

Ярость вспыхнула в сознании архиликтора. Он взял монету и крепко зажал ее в кулаке. Если бы рядом не было Харальда и Йоганна, жрец ударил бы дерзкую девчонку. Он не привык терпеть поражение, и ему не нравилось быть побежденным. Круто развернувшись, он направился к графине (своей тайной любовнице — догадалась Розана). Гнев тянулся за ним, словно шлейф.

— Что все это значит? — полюбопытствовал Йоганн.

— Думаю, меня только что изгнали из Храма Сигмара.

Розана впервые почувствовала себя свободной с тех пор, как уехала из деревни. Это было ошеломляющее, слегка пугающее чувство. Подобно ярмарочному канатоходцу, она шла по проволоке без страховки. Внезапно девушка осознала, что теперь у нее не было ни дома, ни хозяина, ни работы...

— Не беспокойтесь, — сказал выборщик. — Я обещаю вам свое покровительство.

Розана не знала, как реагировать на неожиданное предложение барона; хотя оно было сделано от чистого сердца. Возможно, ей понадобится помощь вельможи, если Хассельштейн попытается отомстить. Однако она впервые изведала вкус свободы, и перспектива заменить служение Храму служением благородному Дому не вызывала у нее энтузиазма. Кроме того, девушку раздражало, что Йоганн фон Мекленберг посчитал ее беспомощной и неспособной позаботиться о себе.

Между тем мужчины задумались о другом. Она уловила имя, которое одновременно всплыло в их мыслях. Вольф. Йоганн видел заблудившегося мальчика, потерянного и испуганного. Харальд вспоминал перекошенное лицо молодого человека, едва способного контролировать свои звериные инстинкты. Таким младший брат выборщика предстал перед ним прошлой ночью.

— Ефимович никогда не был Тварью, — промолвила Розана. — Тайна пока еще не раскрыта.

— Вы уверены? — спросил Йоганн.

Розана кивнула.

— Жаль, — заметил барон. — Это все значительно упрощало.

Провидица пожала плечами.

— А Блюмёнштайн? — напомнил Харальд. — Та женщина, которую они называли Ангелом Революции?

Розана сосредоточилась. В сознании Ефимовича присутствовало воспоминание о пролитой крови. О недавно пролитой крови. Он был сильной личностью. Девушка многое узнала о нем за время короткого контакта — намного больше, чем ей хотелось бы.

— Я полагаю, он убил ее, — сообщила она. — Ее, но не других.

Харальд выругался, а барон озабоченно покачал головой. Они понимали, что интуиция Розаны не помешает властям объявить бунтовщика зловещим убийцей. Следовательно, они оставались один на один с настоящим преступником.

— Барон,— заговорил Харальд.— Если Тварь — это ваш брат, что тогда?

— Тогда его надо остановить. Вот и все.

— Любой ценой?

«Йоганн хочет поступить правильно»,— поняла Розана. Это стремление было заложено глубоко в его природе.

— Нет,— ответил он.— Конечно нет. Вольф — мой брат, и я сделаю все возможное, чтобы помочь ему.

Харальд нахмурился:

— Если дойдет до схватки, вы встанете между нами?

— Вероятно. Вы переступите через меня, чтобы схватить его?

— Вероятно.

— Значит, мы друг друга поняли, капитан.

Де ла Ружьер, быстро забывший о своем увлечении танцовщицей, настаивал, чтобы его гостей освободили. Обозвав Харальда «тупоголовым стражником», он убрался восвояси.

Вот уже несколько часов, как на улицах было тихо. Йоганн послал одного из Рыцарей Храма во дворец за каретами. Экипажи, на которых приехали гости, сгорели дотла, а лошади разбежались.

Наконец кареты прибыли, и гости де ла Ружьера отправились по домам, где их безопасность обеспечивали надежные стены и вооруженные слуги.

Последним уехал Леос фон Либевиц. Юноша, казалось, разрывался на части.

— Йоганн, — спросил он, — могу я вам помочь?

Решение далось ему нелегко, однако он испытывал нечто сродни чувству ответственности, если не перед простолюдинами, которые умерли, то перед аристократами, которые уцелели.

— Нет, Леос, — ответил барон. — Возможно, позже.

Выпроводив гостей, они остались одни в трактире.

Розана, Йоганн и Харальд.

Им потребовалось не много времени, чтобы догадаться, кого не хватает.

3

Они шли за девушкой, которая вышла из банкетного зала, миновала короткий коридор и свернула в заднюю комнату. Большая часть помещения располагалась над землей, однако пахло там, как в погребе. Розана впала в легкий транс, интуитивно находя остывающий след. Барон шагал рядом с ней, как учтивый джентльмен, сопровождающий слепую даму. Он не давал девушке врезаться в стену, осторожно помогая обходить препятствия. У Харальда снова заболел живот, и он почувствовал ауру недавно свершившегося насилия так же четко, как и провидица.

— Он здесь, — объявила Розана.

— Где? — удивился барон.

— В этой комнате.

Они огляделись. Именно этим путем они проникли в трактир прошлым вечером. Окно все еще было открыто, как и грузовой люк. Попахивало старым пивом.

— Мы были здесь ночью, — сказал барон. — В том углу нашли двух студентов из Лиги Карла-Франца, которые валялись без сознания.

В животе у Харальда забурчало.

Розана обошла комнату, прикасаясь к разным предметам.

— Он здесь. Совсем близко.

Девушка дотронулась до бочки, которая стояла посредине кладовой, и отскочила в сторону, словно обожглась о раскаленную печь.

— Что случилось? — встревожился Йоганн.

Розана указала на бочку:

— Он внутри.

Харальд поднял фонарь. Бочка треснула у основания, и через щель натекла кровь, образовав липкую лужу на полу.

— Милосердная Шаллия, — простонал барон.

Харальд нашел бондарный молоток и ударил по крышке. Она поддалась, и стражник вытащил деревянный круг целиком.

На них смотрел Хельмут Эльзассер. Его лицо было белым, а глаза — безжизненными.

Йоганн невольно чувствовал ответственность за то, что случилось с юношей. В конце концов, это он втянул Хельмута в расследование. При виде тела Розана отшатнулась, и барон инстинктивно обнял ее. Он почувствовал, как теплое тело девушки прижалось к нему, а в ее волосах проскочил электрический разряд, совсем рядом с его лицом. Она на мгновение расслабилась, а потом отодвинулась от него, оставив лишь воспоминание о прикосновении. Быть может, она увидела в нем что-то такое, что вынудило ее прервать контакт.

Провидица заставила себя взглянуть на несчастного Эльзассера.

— Номер десять, — услужливо подсказал Кляйндест.

— Давайте вытащим его,— предложил Йоганн.

— Нет, не сейчас, — возразил капитан.

— Почему?

— Он умер не сразу. Юноша истек кровью. Возможно, мы найдем что-нибудь.

— Я не понимаю.

— Послание из могилы, — предположила Розана.— Взгляните.

Она повернула крышку от бочки к свету, демонстрируя пятна крови. На дереве было что-то написано.

— Может, он видел убийцу. Узнал его...

Йоганн посмотрел на надпись. Это были буквы. Нет, цифры: 317 5037.

— Это код?! — удивленно воскликнул барон.— Зачем Эльзассер использовал код?

— Он присутствовал при том, как Дикон сжег обрывок плаща, правильно? Вероятно, он опасался, что его послание попадется на глаза тому, кто пожелает его уничтожить. Может, даже самой Твари.

Розана предложила самую простую разгадку:

— Допустим, цифры — это номера букв в алфавите. А — один, Б — два и так далее... Тогда это читается как ВА... э-э... Ж... Д...

— А какую букву алфавита обозначает ноль, всевидящая? — усмехнулся Харальд.

— Думаю, все не так просто. Эльзассер только что закончил университет, верно?

Йоганн попытался найти ключ к головоломке.

— Может, это координаты на карте. В университете учат пользоваться системой координат. Эльзассер мог указать дом убийцы...

Харальд с сомнением покачал головой.

— Каковы координаты дворца, барон?

— Я не знаю.

— Вы живете там. Как простой стражник мог знать координаты каждого дома, да еще представленные семизначным числом.

— Вы правы.

— Может, числа следует разделить на группы. Вот, посредине есть разрыв, а здесь написано более мелким почерком. Триста семнадцать, пятьдесят, тридцать семь. Не исключено, что это все-таки адрес Триста семнадцать — это номер дома, а остальные две цифры — это номер улицы и района.

— Я не верю в это, — возразил Харальд. — Бедняга Эльзассер умирал. Ему вскрыли живот и перерезали горло. Скорее всего, он страдал. У него не было времени на игры с цифрами. Он должен был выбрать что-то предельно простое.

— Число «триста семнадцать» мне что-то напоминает.

— Еще бы! — взорвался Кляйндест.— Это кодовый номер нашего района.

— Кодовый номер? — хором переспросили Розана и Йоганн.

— Код стражи. Каждому отряду стражи в Империи присвоен номер, равно как и войсковому подразделению. Триста семнадцать — это код Люйтнольдштрассе.

— А у отдельных служащих есть номера?

— Да, но во всей Империи, не говоря уже об этих трущобах, вы едва ли найдете подразделение стражи, в котором служит более пяти тысяч человек!

317. 5037.

3. 17. 50. 37.

3. 175.037.

— Это глупо, — не выдержала Розана. — Может, он просто бредил и решал математические примеры в голове. Умирающим людям иногда приходят в голову странные вещи. Вы должны это понимать.

Мужчины посмотрели на нее, и девушка догадалась, о чем они подумали.

— Хорошо, — покорно вздохнула она. — Я попытаюсь прочесть его воспоминания.

Хельмут Эльзассер умер, задыхаясь, истекая кровью и думая о своей домохозяйке. Всплывали и другие остатки воспоминаний, но ни одной ясной мысли не было.

Розана так и не смогла привыкнуть к насильственной смерти. Она подозревала, что ей придется пережить последние мгновения Милицы, и все-таки она не сможет установить личность Твари.

— Такое ощущение, что убийца стирает память о себе в сознании жертв.

— Такое возможно?

— Все возможно, Йоганн. То, что я делаю, не похоже на чтение книги. Это все равно, что считать гостей на балу, когда все танцоры находятся в движении. Я могу многое рассказать вам об этом несчастном юноше, но, думаю, он имеет право на секреты.

— Девочка, — проворчал Харальд, — если ты будешь профессионально заниматься расследованиями, тебе придется усвоить одну вещь: жертвы убийц не имеют права на личные секреты.

Эта мысль навеяла на Розану невыносимую грусть.

— Настоящие преступления не похожи на романы, в которых убийцы оставляют улики, а умные сыщики их находят, — заметил Йоганн.

— Эта надпись является уликой, — возразила Розана. — Я убеждена в этом.

— И зеленый бархатный лоскут, который сжег Дикон, — подхватил капитан Кляйндест.

— Позор, что вы не смогли его исследовать, — горько сказал Йоганн. — Должно быть, этот кусок ткани действительно был оторван от одежды Твари. Я держал его в руках, но у меня нет дара. Знаете, я и сейчас его вижу, во всех подробностях...

— Я тоже.

— Что?! — вскричал Кляйндест.

— Бархат. Я вижу его. Кусок ткани, обтрепавшийся по нижнему краю.

— Да, точно.

— По нижнему краю? — изумился Харальд.

Розана и барон кивнули.

— Но мужской плащ доходит только до середины бедра. Как могла обтрепаться его нижняя кромка?

Йоганн стиснул руку в перчатке.

— Такое возможно, если рост Твари ниже, чем обычного человека...

В воображении Розаны возник образ гнома...

Графиня Эммануэль была настроена решительно. Они в скорейшем времени уедут в Нулн и останутся там до тех пор, пока не забудется это ужасное происшествие.

Непревзойденная красавица высказала все это Леосу, пока они ехали в карете, и поручила брату заняться приготовлениями к отъезду.

— Поручи Дани упаковать мои платья, — добавила она. — Ему это понравится.

Она слишком много времени провела в столице, забросив свои общественные и политические обязанности, чтобы быть ближе к сердцу Империи.

Из-за Микаэля она задержалась в городе дольше, чем рассчитывала. Вначале неистовый жрец, чья жажда власти была столь же сильна, сколь и страсть к ней, заинтересовал графиню. Теперь он ей надоел. И даже более того.

Микаэль превратился в головную боль. Он был слишком пылким. Если она не избавится от него с известной долей такта, жрец может создать ей массу проблем.

Оказавшись в своем будуаре одна, без служанок, Эммануэль протерла лицо, удаляя остатки расплывшейся косметики. Ее платье было испорчено. Она больше никогда не наденет его вновь. А ее тиару украли, пока она спала.

Подумать только, прямо в кресле! Ей повезло, что она выбралась живой со званого ужина, который устроил бретонский посол.

Внезапно дверь за ее спиной открылась, и внутрь проскользнула невысокая фигура.

Взбешенная, графиня обернулась.

— Де ла Ружьер! — возмущенно воскликнула она. — Надеюсь, вы объясните причины вашего бесстыдного вторжения?

Посол усмехнулся, и в первый раз за все время Эммануэль показалось, что он куда больше гном, чем бретонец.

Гном поклонился, насмешливо взмахнув шляпой, и неторопливо направился к ней через комнату...

4

У Йоганна в голове вдруг стало легко и пусто. Розана сочувствовала ему, но сейчас ее гораздо больше занимало наблюдение, высказанное Кляйндестом.

— Такое возможно? Должно быть, плащ постоянно волочился по полу, как вы считаете?

Заикаясь, Йоганн согласился. Он чувствовал себя полным болваном из-за того, что сам не обратил внимания на эту важную деталь.

Кляйндест задумчиво пробормотал:

— Ходили слухи, что Тварь — это гном. И потом, удары жертвам наносились в основном снизу вверх...

Он сделал движение рукой, показывая, как это происходило.

— Эльзассер говорил, что бретонский посол состоял в близких отношениях с несколькими жертвами, — добавила Розана.

К Йоганну снова вернулась способность мыслить.

— И он определенно был знаком со вчерашней танцовщицей. Убийства начались вскоре после его приезда в Альтдорф...

— Де ла Ружьер,— с расстановкой проговорил Харальд, поигрывая обнаженным ножом. Капитан словно пробовал имя на вкус.

— Вот только, — начал Йоганн, желая устранить все сомнения, — он выглядит, как клоун. Нелепое маленькое создание, притворяющееся человеком. Он похож на актера, играющего бретонца: духи, глупые жесты, преувеличенный акцент, несуразные усы, бесконечная болтовня...

— И все-таки он гном, — возразил Кляйндест. — Среди них встречаются злобные ублюдки. Можете мне верить, ведь я убил немало таких.

— В Альтдорфе есть и другие гномы.

— Верно. Однако только его имя всплыло в ходе расследования.

— Он посол. Следовательно, разразится большой скандал. Отношения между Империей и Бретонией всегда были напряженными. Королю Шарлю не понравится, если убьют его дипломатического представителя.

— Тогда пусть он сам это сделает. У бретонского палача топор не менее острый, чем у палача имперского. Главное — раздавить эту жабу.

Внезапно Розана вскрикнула, ловя воздух открытым ртом. Йоганн и стражник удивлённо посмотрели на нее. Девушка сложила руки, словно приготовилась к молитве.

— Я тупица, — заявила она. — И вы двое тоже...

Хассельштейн вошел, не постучавшись, и окаменел от ярости. Йелль была не одна, и при виде нового претендента, который должен был занять его место в постели красавицы, священнослужитель ощутил привкус желчи во рту.

— Что вы здесь сделаете? — прошипел он.

Гном повернулся, хватаясь за свой нелепый короткий меч.

— Вы оба, — сердито сказала графиня, — убирайтесь. Вас никто не приглашал.

— Я всего лишь хотел извиниться за происшествия прошлой ночи, графиня-выборщица, — сообщил гном, пуская в ход бретонский шарм.

Хассельштейн горько рассмеялся.

— Не сомневаюсь, что ваши намерения ограничивались только этим, посол.

Йелль вышла из себя и зарычала, словно рассерженная кошка:

— Я, кажется, сказала: убирайтесь!..

— Ликтор, — усмехнулся гном, — вы лицо духовное, однако бог, которому вы поклоняетесь, был воином. У меня нет обязательств, запрещающих мне вызвать вас на дуэль. Помните об этом.

В дверях появился Леос, угрожающе положив руку на рукоять меча. Он окинул взглядом Хассельштейна и де ла Ружьера, словно решая, кого из них убить первым.

Йелль взвизгнула и запустила в мужчин расческой с инкрустированной ручкой:

— Микаэль, посол... Вон отсюда!

— Этот лоскут не был оторван от плаща...

Она должна была сразу понять это. Перед тем как попасть в Храм, Розана училась рукоделию у своей матери, швеи. Провидица ненавидела каждую минуту, проведенную за изготовлением аляповатых нарядов для местных дам и господ. Ее пальцы до сих пор были покрыты тонкой сеточкой шрамов от работы иглой.

— ...его оторвали от платья.

— Что?

— Да, от парадного одеяния. Может, от бального наряда.

— Милосердная... — начал Кляйндест.

— ...Шаллия, — подхватил Йоганн.

— Ты хочешь сказать, что Тварь — это женщина? — недоверчиво спросил Харальд.

Розана заглянула в свои воспоминания, сопоставив образы, которые она уловила в сознании жертв. В темноте тонкое и острое лезвие сверкало, как драгоценный камень.

— Нет... — ответила провидица. — Да...

— Так «да» или «нет»?

Тварь вышла на свет, и Розана увидела ее лицо.

— Да.

Тварь была прекрасна...

— Во дворец! — воскликнула Розана. — Немедленно.

...Прекрасна и ужасна.

Мужская оболочка съежилась, мальчишеская оболочка опала, как шелуха...

Все прежние «я» умерли. Осталась только Тварь.

Она выпускает когти и готовится напасть на последнюю из них. На последнюю из мерзких женщин. На худшую из них.

Ей и самой непонятно, охотится она или выжидает. В любом случае, скоро все закончится.

Это последнее убийство из ненависти.

Тварь идет по дворцу. Она горда, что отважилась выйти на свет. Ей больше не нужно скрываться.

Кто-то еще присутствует в ее разуме, доставляя беспокойство. Женщина, грязная женщина! Тварь видит рыжие волосы и миловидное личико.

И число. 317 5037. Она не понимает. 317 5037?

Тварь озадачена, но лишь на мгновение. Затем ей все становится ясно. И она смеется...

Перед трактиром стоял экипаж, принадлежавший городской страже. Харальд реквизировал его, забрался на козлы и взял в руки вожжи, а барон тем временем помог Розане сесть в карету.

Провидица почти что впала в транс. Ее глаза были закрыты, но веки судорожно подергивались. Она напоминала ивовый прутик в руках искателя воды. Девушка сидела неподвижно и молчала.

Харальд нахлестывал коней, и карета мчалась сквозь туман. Капитан надеялся, что экипаж производит достаточно шума, чтобы случайные прохожие успели убраться с дороги.

Представив карту города, стражник выбрал кратчайший маршрут к мосту Императора Карла-Франца, а затем во дворец.

— Это Эммануэль, — размышлял вслух барон, — Маркиза Сидония никуда не отлучалась прошлой ночью.

Харальд ничего не ответил. Пока еще ничего не было доказано.

— Другой женщины на вечеринке не было.

В тумане возник силуэт лошади, вставшей на дыбы. Это была одна из беглянок, которых еще не успели отловить.

Харальд натянул поводья, не позволяя упряжке свернуть с дороги.

Заблудившееся животное испугалось и ускакало прочь, исчезнув в серой мгле.

— Но графиня? Почему?

Они миновали мост, и дорога стала шире. К счастью, на улице было пусто, что объяснялось плохой видимостью и страхом перед оставшимися бунтовщиками.

— Кляйндест, — окликнул стражника барон. — Вы как-то сказали, что убийца женщин — это худший из преступников.

Харальд утвердительно замычал.

— А вы смогли бы стать таковым?

Харальд подумал о графине Эммануэль, попытался представить ее нежные ручки, сжимающие нож, которым она искромсала других женщин и перерезала горло бедняге Эльзассеру.

И все же он не был готов ответить на вопрос барона.

Впереди вырисовался силуэт каменного молота, занесенного над соседними строениями. Они приближались к дворцу.

А внутри их ждала Тварь.

— Как я понимаю, моя сестра попросила вас уйти,— спокойно заметил Леос.

Бросив взгляд на виконта, де ла Ружьер и Микаэль похолодели и дружно закрыли рот. Леос убрал руку с рукояти клинка, и все вздохнули свободнее.

— Да,— подтвердила Эммануэль.— Все верно.

Облик его сестры слегка поизносился. Когда графиня смыла косметику, стали заметны тонкие морщинки вокруг ее губ и глаз.

Гном и жрец хотели возразить, однако Леос не зря рассчитывал, что они с уважением отнесутся к его мастерству фехтовальщика.

Де ла Ружьер сдался первым. Он нахлобучил шляпу и вышел из комнаты, вытянувшись, дабы казаться выше ростом.

— Йелль, — взмолился Хассельштейн. — Можем мы...

— Нет, не можете, — отрезала Эммануэль. — Пожалуйста, уходи.

Архиликтор сжал бесполезные кулаки и, потрясая ими в воздухе, покинул апартаменты графини. Шагая восвояси, он скрежетал зубами. Казалось, жрец истошно завопит, как только окажется подальше от людских ушей, или попытается выместить свою злость на слугах. Одеяние священнослужителя гневно развевалось, подметая пол.

Дверь захлопнулась.

Лицо Эммануэль исказила дикая гримаса. Она подняла руки, скрючив пальцы с острыми, как когти, ноготками.

— Йелль, — сказал Леос. — Все кончено...

Эммануэль закричала.

Спустя мгновение виконт Леос фон Либевиц был мертв. Тварь убила и его.

5

Двое гвардейцев, охранявших дворцовые ворота, скрестили пики, преграждая дорогу карете.

Кляйндест предостерегающе закричал, однако даже не попытался замедлить ход.

Йоганн испугался, что часовые останутся на месте и погибнут под колесами экипажа. Затаив дыхание, он ждал развязки.

Розана что-то бормотала, судорожно вцепившись барону в руку.

Часовые решили, что жизнь дороже чести, и отскочили в разные стороны. Кляйндест подхлестнул коней, и карета на полной скорости влетела во двор.

Кто-то повернул ворот, и позади с грохотом опустилась решетка. Железные прутья шкрябнули по камням.

Один из часовых рванул меч из ножен, но Харальд сунул ему под нос значок стражника.

Йоганн высунулся из кареты, и солдат отдал ему честь.

— Выборщик! — воскликнул он.

— Я сожалею, что так получилось, — сказал Йоганн. — Но мы спешим. Дело касается Императора.

Розана внезапно очнулась и ловко выпрыгнула из кареты.

— Следуйте за нами, — приказал барон гвардейцам.

Розана указывала путь, словно она знала каждый камень во дворце. Йоганн и Кляйндест едва поспевали за ней.

Девушка направлялась к апартаментам для гостей.

У главного входа во флигель они столкнулись с Микаэлем Хассельштейном. Лицо архиликтора окаменело, а скулы побелели. Розана оттолкнула своего бывшего начальника с дороги, вероятно даже не узнав его, и распахнула дверь.

— Сюда, — сказала она. — Тварь там.

Хассельштейн встрепенулся:

— Что?

На объяснения времени не было.

Маленький отряд торопливо шагал по коридору. По дороге они встретили Множкина, дворецкого, отвечавшего за гостевое крыло. Йоганн приказал ему удалить из здания всех слуг и постояльцев.

— Мы считаем, что загнали убийцу в ловушку.

— Графиня Эммануэль? — переспросил Хассельштейн. — Йелль?

Розана остановилась перед апартаментами фон Либевицев, словно наткнулась на невидимую стену. Трясущейся рукой провидица указала на дверь.

— Какое отношение к этому имеет Йелль?

Дверь была заперта.

— Ломайте,— распорядился Йоганн.

Кляйндест попробовал вышибить дверь плечом, но, выругавшись, отскочил.

— Это прочный дуб, окованный железом.

Один из гвардейцев вставил свою алебарду в щель между петлями и, действуя ею, как рычагом, попытался взломать дверь. Древко алебарды хрустнуло.

Йоганн пнул дверь, но лишь ушиб ногу.

Из комнаты донесся женский смех. От этого звука у барона кровь застыла в жилах.

— Несите топоры, — скомандовал Харальд.

— Йелль? Йелль!

— Заткнитесь, ликтор, — не выдержал Йоганн. — Розана? Что там происходит?

Девушка заметно ослабела. Она продержалась очень долго, однако напряжение начало сказываться.

— Умирает, — пролепетала провидица. — Она убивает... умирает... его...

Принесли топоры.

— Эта дверь была изготовлена во времена Вильгельма Второго, — заметил Множкин. — Она представляет собой ценный образец старинного искусства. Император будет недоволен.

— Я куплю ему новую! — прорычал Харальд, замахиваясь топором.

От двери отскочила щепка, а по стенам прошла дрожь.

— Отойдите, — велел Йоганн, оттаскивая Розану в сторону.

Девушка прильнула к нему, как ребенок.

Барон был счастлив, что ему не приходится видеть то, что видит Розана.

Кляйндест рубил дерево вокруг замка, и, в конце концов, дверь треснула.

Внутри по-прежнему смеялась женщина.

Дубовая дверь поддалась, развалившись на три части. Кляйндест отбросил топор и вытащил свой знаменитый нож.

— Держитесь позади меня! — скомандовал он.

Как ни странно, в покоях фон Либевицев все было в порядке. Плащи и куртки аккуратно висели в прихожей. В приемной потрескивал очаг, а на обеденном столе лежала открытая книга. «Предательство Освальда» Детлефа Зирка.

— Осторожно, — предупредил Харальд.

Смех доносился откуда-то из глубины.

— Ликтор, — обратился Харальд к Хассельштейну. — Где она?

Барону пришлось встряхнуть жреца, прежде чем тот ответил:

— В гардеробной. Дальше по коридору.

Женщина, убивающая женщин. Такого на памяти Кляйндеста еще не встречалось. Хотя жизнь часто преподносила ему сюрпризы, и не многие из них были приятными.

— Графиня, — громко сказал он. — Я представляю городскую стражу. Мы хотим поговорить с вами.

Смех оборвался.

— Эммануэль, — заговорил Йоганн. — Это важно.

Тишина.

Харальд бросил взгляд на барона и понял, что тот одобряет его намерения.

Капитан бочком вошел в коридор и прижался спиной к стене, разглядывая двери, находящиеся перед ним.

— Которая? — спросил он вполголоса.

— Третья, — ответил Хассельштейн.

Харальд крадучись двинулся дальше, пока не остановился напротив третьей двери.

Йоганн и трое гвардейцев осторожно вошли в узкий коридор. Кляйндест надеялся, что никто из них не погибнет в этой схватке.

Уперев кончик мэгнинского ножа в створки двери, он с силой толкнул их. Дверь легко поддалась, поскольку не была закрыта на задвижку.

Первое, что они увидели, был человек, который лежал — мертвый или без сознания — на полу рядом с туалетным столиком. Сверху на него был наброшен зеленый плащ.

Затем они узрели Тварь. Убийца шла к ним, а за ней тянулся шлейф ее платья. Роскошный бальный наряд дополняла вуаль, скрывающая лицо. На руках у женщины было надето хитроумное приспособление — перчатки с острыми крючкообразными лезвиями. У Твари были когти.

Харальд замахнулся, чтобы бросить нож, но посторонняя сила помешала ему направить удар.

Протиснувшись в дверь, Микаэль Хассельштейн бросился на Харальда и повис у него на руке. Обезумевший жрец зубами впился стражнику в запястье.

Харальд врезал ликтору локтем, но Хассельштейн не ослабил хватку.

Тварь замерла и, вскинув когтистую лапу, изготовилась к нападению.

Барон попытался оторвать Хассельштейна от Харальда, но не смог удержать жреца.

Неизвестно, любовь или ненависть придавали ему сил, но жилистый клирик сопротивлялся отчаянно.

И случилось невероятное: служителю Сигмара удалось сбить Харальда с ног и выпихнуть его в коридор вместе с Йоганном. Барон и стражник рухнули друг на друга.

— Йелль! — вскрикнул Хассельштейн, упав на колени перед Тварью. — Йелль, я люблю...

Тварь полоснула его когтями по лицу. Острые лезвия рассекли Микаэлю щеку и зацепили кость. Жреца приподняло и отбросило в сторону, а вокруг его головы растеклась кровь.

Тварь рассмеялась, как девчонка, а затем завыла, как волк.

317 5037.

Число неустанно крутилось в мозгу Розаны.

Йоганн откатился в сторону, стремясь освободиться от Харальда Кляйндеста.

Провидица видела цифры, написанные кровью на нижней стороне деревянной крышки.

317 5037.

Розана ухватила Йоганна за предплечья и потянула мужчину вверх.

Тварь снова засмеялась. Хассельштейн скулил, прижимая ладони к окровавленному лицу.

Обняв барона, провидица помогла ему встать. Их тела тесно прижимались друг к другу.

317 5037.

Крышка вращалась.

Внезапно Розана впилась барону в губы. Йоганн удивился, но ответил на ее поцелуй. Их рты соприкоснулись, равно как и мысли. Неожиданно они многое узнали друг о друге без помощи слов. Розана увидела барона в лесу в тот день, когда он пустил злополучную стрелу, и на Вершине Мира, когда он сошелся один на один с чудовищем, которое было и снова станет его братом. Йоганну явилась маленькая девочка, которую обижали сестры и сторонились родители. Он почувствовал, как образы со всех сторон проникают в ее сознание.

Провидица надеялась, что они оба выживут после этого слияния.

Йоганн и Розана вместе смотрели на цифры.

317 5037.

Крышка покатилась по полу, как колесо.

317 5037.

Они неправильно истолковали надпись.

Крышка завертелась на месте и упала таким образом, что цифры оказались перевернутыми, и они смогли прочитать то, что было написано на самом деле.

Теперь все стало очевидно. Не было никакого заумного кода. Умирающий юноша просто пытался сообщить имя своего убийцы, но не смог закончить послание.

Не 317 5037.

ЛЕОС ЛИБ1...

Их сознания разделились. Йоганн и Харальд снова стояли на ногах, приготовившись к решительной схватке с Тварью. Хассельштейн больше не мог им помешать.

Вуаль соскользнула, открывая истинное лицо Твари.

6

У виконта были подведены глаза и накрашены губы. Он выглядел, как более молодая копия своей сестры. Он был симпатичным юношей, а теперь превратился в поразительно красивую женщину.

Хотя у Йоганна все еще кружилась голова после ментального контакта с Розаной, однако он попытался понять. Леос был безумцем, поэтому он одевался, как его сестра. Он был Тварью, злобным созданием женского пола, вооруженным острыми когтями. Однако он оставался Леосом по прозвищу Смертельный Клинок, опытным и расчетливым фехтовальщиком. Два убийцы, дикий и элегантный, в одном теле.

Леос атаковал, рассекая воздух, и зарычал.

Харальд отбил выпад ножом. Высекая искры, клинок Мэгнина столкнулся к когтями Леоса.

Бальное платье не стесняло движений Леоса, и смертоносные лезвия мелькали в опасной близости от горла Харальда.

Стражник споткнулся о ковер и повалился на спину. Его нож закрутился на полированном паркете и отлетел в другой конец комнаты.

Обнажив меч, Йоганн бросился Леосу наперерез и поспел как раз вовремя, чтобы отпихнуть убийцу, намеревающегося перерезать глотку капитану.

Леос зашипел и повернулся к Йоганну.

Побрякивая когтями, Тварь вскинула руки и свела вместе пальцы, словно женщина, хвастающаяся изящным маникюром.

Йоганн вспомнил полумужчин-полуженщин, с которыми ему приходилось сражаться на Вершине Мира.

На мгновение Леос вернулся. Платье нелепо обвисло на нем, когда он распрямился, маня противника правой рукой, а левой шаря у себя за спиной.

Йоганн слишком поздно понял, что виконт ищет меч, лежавший на сундуке. Клинок покоился поверх груды мужской одежды. Одежды Леоса.

Когти не мешали Леосу держать оружие. Он приготовился к бою.

Ну вот, свершилось.

Йоганн нанес первый удар, но Леос легко отклонил его. Будучи опытными бойцами, противники сражались всерьез.

Несмотря на длинное платье, Леос быстро менял позицию ног, однако в его осанке чувствовалась некоторая напряженность. Йоганн попытался использовать эту слабость, однако виконт пренебрежительно отбивал все его атаки.

Йоганн узнал школу Валанкорта из Нулна. Он видел великого мастера во время показательных боев при дворе Императора. Однако Леос усовершенствовал приемы своего учителя. Его стиль был не столь элегантным, сколь жестоким. Манера фехтования фон Либевица была менее зрелищной, зато более опасной.

Сражаясь, Йоганн посмотрел в пустые глаза Леоса, пытаясь понять мотивы виконта. Оставалось надеяться, что Розана сможет это узнать. Пока он должен сосредоточиться на поединке.

Двойной выпад пробил его оборону, и щеку барона обожгло, словно огнем. Наверное, рана была глубокой.

Фон Мекленберг забыл о когтях Леоса. Зарычав, Тварь вскинула левую руку, и отточенные лезвия вонзились Йоганну в плечо. Леос отпрянул, стремясь увеличить дистанцию, чтобы произвести обманный маневр.

Не обращая внимания на боль, Йоганн врезал противнику коленом в живот и с силой ударил его по руке, сжимающей меч.

Тварь высвободила когти, и враги снова стояли друг напротив друга.

Между тем Кляйндест поднялся на ноги и взял нож на изготовку, но Леос двигался слишком быстро, и стражник не хотел рисковать. Харальд встал перед Розаной, защищая ее.

Бешено атакуя, Леос наступал. Его меч порвал одежду Йоганна во многих местах, слегка оцарапав тело. Виконт забавлялся и в то же время стремился измотать своего противника.

Йоганн не участвовал в серьезных поединках со времени битвы на Вершине Мира. Он никогда не одобрял таких развлечений. Однако теперь инстинкты возвращались к нему.

Леос оттачивал свои навыки в гимнастическом зале и на дуэлях. Йоганн учился в лесах и на полях сражений. С каждой раной он чувствовал себя сильнее и быстрее. В плане техники Леос превосходил его, к тому же ярость Твари удваивала силу его атак. Однако Йоганн освоил искусство выживания.

Тысячи иголок впились ему в плечо, тем не менее, левой рукой барон схватил канделябр и ткнул им в Леоса. Свечи погасли, но уловка отвлекла убийцу.

Йоганн не упустил свой шанс. Вскинув руку с мечом и вытянув ее до предела, фон Мекленберг ударил снизу вверх, так что клинок со свистом рассек воздух. Леос отпрянул, однако впервые за всю карьеру фехтовальщика не успел уклониться.

Острие меча вонзилось чуть ниже ключицы и скользнуло наискосок по торсу виконта, распоров одежду и кожу. Рана была незначительной и разве что саднила. Однако Йоганн рассчитывал, что развевающиеся лохмотья и кровотечение замедлят движения Леоса, сделав его уязвимым.

В светлых глазах виконта мелькнуло удивление. Ткань порвалась, и барон отступил на шаг, готовясь к следующему удару.

Платье сползло как раз в тот момент, когда Йоганн направил свой клинок в сердце противнику.

Барон увидел белую кожу Леоса и остолбенел. Он хотел нанести смертельный удар и не мог.

Он выиграл и в то же время проиграл...

Больше ничего не оставалось.

Харальд перевернул нож, решительно взял его за лезвие и бросил.

Тварь попалась. Нож погрузился в обнаженную кожу прямо под сердцем.

— Сестра... — прохрипел Леос и рухнул на пол.

В первый раз Харальд колебался, прежде чем прикончить злодея. Он чувствовал себя убийцей женщин.

Розана выскользнула из-за его спины и направилась к виконту.

Тот был еще жив...

Платье порвалось от ворота до талии.

Йоганн замер с открытым ртом. Меч дрожал в его руке.

— Священный молот Сигмара, — изумленно выдохнул Множкин.

Виконт Леос фон Либевиц был женщиной.

Розана подняла его голову, словно священнослужитель, понуждающий грешника к исповеди.

— Этого мало, — сказала она. — Мы должны понять почему.

— Нет! — воскликнул барон. — Розана, не надо...

Не обращая на него внимания, девушка поцеловала умирающую Тварь. Их губы встретились, и по телу провидицы пробежала дрожь...

— Помогите ей, — сказал Йоганн.

Харальд не понял, кого именно барон имел в виду.

7

Пока они умирали, перед глазами Розаны прошла вся жизнь Твари...

— Но я не хочу маленькую сестричку, — заявила миловидная девочка. — Хочу, чтобы была только я.

Отец возражал, но мать настояла на своем, твердо решив, что ее старшая дочь станет первой красавицей при императорском дворе.

— Моя маленькая Йелль получит все, что захочет.

Старый выборщик Нулна знал, что его жена и дочь затеяли неладное, однако он всегда был рабом женщин.

В конце концов, он был только рад узнать, что в его доме станет на одну женскую особь меньше. И потом, он всегда хотел сына. Если бы выборщик прожил подольше, он нашел бы союзника в «мальчике» Леосе, безмерно ненавидящем женщин...

— Не трогай себя там. Это отвратительно!

И град ударов. Леоса воспитывали побоями. Он привык думать о себе как о мальчике. Короткий период, когда он был девочкой, забылся. Дитя играло с деревянными мечами, а не с куклами. Леос мечтал стать великим фехтовальщиком, когда вырастет, и в одиночку сражаться с ордами гоблинов и троллей, оставляя после себя груды мертвых зеленых тел.

Будучи номинальным главой университета, отец семейства часто запирался в своем кабинете, штудируя книги по истории, а воспитанием детей целиком занималась мать.

Йелль хвалили, Леоса пороли. За каждое проявление женской природы его наказывали. Сперва Леос научился терпеть жестокое обращение, потом стал находить в нем удовольствие. Ему нравилась идея возмездия за проступки. Позже он подошел к этому вопросу с другой точки зрения, превратившись из жертвы в карающего ангела. Все было правильно.

Когда Йелль исполнилось семнадцать, а Леосу восемь, их мать погибла в дорожной аварии. К тому времени Леос полностью перевоплотился в мальчика, но Тварь росла в нем, как он рос в утробе своей матери. Тварь не была той девушкой, в которую младшая дочь выборщика превратилась бы при должном воспитании. Она была существом, которое всю жизнь мучили, гнали, подавляли. И она испытывала гнев.

Вскоре после смерти своего любимого котенка Йелль перестала бить мальчика. Теперь она играла роль его матери, а значит, могла отослать его или наказать. Однако старшая сестра редко использовала свою власть над ним, помня, что она сотворила со своим братом.

К тому же теперь Леос был предан ей. Если он дрался с местными мальчишками, оказывалось, что его противник плохо отзывался о Йелль. А если Леос вступал в бой, он всегда выигрывал. Эммануэль стала защищать Леоса, заботясь о нем куда лучше, чем его настоящая мать.

Но Тварь уже отведала крови. Двое мужчин, которые ничего не значили, и сладкая, спелая Наташа. Тварь поняла свое предназначение, когда ее коготь проткнул нежную, как персик, плоть. Все женщины (за исключением Йелль) были отвратительными. Порождения зла. Тварь была создана, чтобы убивать женщин, чтобы стать бичом для женского рода, подобно тому, как Сигмар был бичом гоблинов.

В университете Леос учился искусству фехтования у великого Валанкорта, и вскоре его клинок обагрила кровь.

У Твари было странное отношение к мечу. Ей нравилось лизать его, ощущая на языке легкий привкус крови, но она никогда не воспринимала его как коготь. Оболочка-мальчик тоже дралась на дуэли только с мужчинами.

Первым «когтем» стал охотничий нож, который некогда принадлежал отцу Леоса. Тварь любила его, и по сию пору у нее были связаны с ним приятные воспоминания. После первых убийств, пока сталь еще оставалась влажной, Тварь зажимала нож между бедрами, чувствуя, как его рукоятка упирается в запретное место.

Позже Тварь придумала более удобные когти и стала чаще покидать мальчишескую оболочку. У Йелль было так много милых платьев, красивых побрякушек и прочих интересных вещей... И перчатки Твари, заканчивающиеся острыми коготками, хорошо сочетались со многими нарядами сестры.

Тварь по-прежнему считала, что женщины отвратительны. Они были слабыми и глупыми, в отличие от нее. Тварь хотела совокупляться только с мужчинами, чувствовать их грубые, волосатые тела. Даже оболочка-мальчик не питала романтических чувств к слабым девушкам при дворе, которые танцевали с ней на балах. Говорили, что она разбила сердце Клотильде Аверхеймской, но на самом деле обида заключалась в элементарном отсутствии интереса. Иногда Тварь примеряла платья своей сестры, чувствуя, как похоть гложет ее душу.

Обычно Тварь пряталась внутри Леоса, выбираясь наружу, только чтобы нанести смертельный удар. Но во время охоты она часто наряжалась как на бал, выбирая зеленое бархатное платье и такой же плащ.

Однако Леос ненавидел себя за то, что поддается желаниям Твари. Несколько позже он тоже стал убийцей. Он расправлялся с врагами элегантно, мечом, а Тварь терзала свою добычу когтями. Они так и не стали единым целым, продолжая неустанную битву.

Жертвы в Альтдорфе всего лишь замыкали длинную череду убийств. Просто в последнее время Тварь стала более свирепой и утратила осторожность, не оставляя Леосу времени на то, чтобы замести следы.

Борьба за право управлять этим телом не прекращалась ни на минуту.

Как и следовало ожидать, в конце концов, победила Тварь.

8

Комната графини Эммануэль заполнилась людьми. Откуда-то появились солдаты и слуги. На правах выборщика Йоганн отдавал распоряжения.

Множкин позвал придворного врача. Лекарь уложил Микаэля Хассельштейна на кушетку и принялся обрабатывать его рану. Жрец едва не лишился глаза, а его верхняя губа была порвана, что могло повлиять на его способность членораздельно изъясняться. Тем не менее, его жизни ничто не угрожало. Эммануэль была невредима. Она всего лишь упала в обморок, и брат — все еще трудно было думать о виконте как о сестре графини — накрыл Йелль своим плащом, пока переодевался в одно из ее платьев.

Больше всего Йоганн и Харальд беспокоились о Розане. Провидица перешла на новую стадию транса, обернувшуюся тяжелым сном. Леос прожил всего несколько минут после того, как нож Харальда пронзил его сердце, и умер, не проронив не слова.

— Мы никогда не узнаем причины, — сказал Харальд. Йоганн догадывался, что капитан ошибается.

— Розана знает, — возразил он.

— Наверное, лучше бы ей не знать...

Кляйндест аккуратно вытащил нож из груди Твари, вытер его о брошенный бархатный плащ и убрал в ножны.

— Зеленый бархат, — заметил он, потерев дорогую материю между пальцами. — Сколько было проблем из-за этого дерьма.

Йоганн поднял Розану и понес ее прочь от тела Леоса. Она несвязно бормотала, борясь со своим сновидением.

Барон вышел из гардеробной графини и, найдя комнату с кроватью, осторожно уложил девушку. Обстановка в помещении была скромная. У комнаты вообще был нежилой и безликий вид, как у гостевых покоев в трактире. Он попал в спальню Леоса.

Единственное, что указывало на личность ее обитателя, — это камеи на комоде. На маленьких дешевых портретах были изображены молодые мужчины — герои Империи, популярные актеры, сыновья выдающихся семей. Йоганн узнал свое равнодушное лицо в этой коллекции. На крюках, вбитых в стену, висело несколько хороших мечей.

Розана скоро проснется сама. Он мог оставить ее на время.

В приемной вокруг графини суетились заботливые слуги. Лицо красавицы превратилось в изысканную маску. Никогда прежде Йоганн не замечал разительного сходства Эммануэль с Леосом. В нормальных условиях младшая сестра была бы красивее старшей. Однако во всем этом деле было слишком мало «нормального». Интересно, как много знала его коллега-выборщица, о чем догадывалась, что подозревала...

Затем барон подумал о Вольфе. Его брат все еще бродил по городу, несчастный и запутавшийся.

Эммануэль тихо и серьезно отдавала какие-то приказы Даниэлю Дорри, одному из своих вассалов и, если верить слухам, любовнику. Гладко выбритый молодой человек внимательно слушал.

Харальд разглядывал изуродованную топором дверь. Эммануэль знала, кто сразил ее «брата», и, судя по всему, говорила с Дорри о капитане. Похоже, у Кляйндеста вошло в привычку убивать родственников выборщиков. «На этот раз, — дал себе слово Йоганн, — стражник не пострадает из-за своих действий». Любой из них сделал бы то же самое. В конце концов, так оно даже лучше для бедного Леоса. Забавно, сегодня утром барон считал убийцу монстром, и вот уже Тварь превратилась в «бедного Леоса».

Сзади послышались шаги, и Розана вышла из спальни, сжимая голову руками, будто ее тошнило. Девушка шаталась. Барон хотел ее поддержать, но провидица оттолкнула его, устояв на ногах без посторонней помощи.

Йоганн и Кляйндест смотрели на нее, мысленно повторяя один и тот же вопрос:

Почему?

Розана раскинула руки, чтобы сохранить равновесие, и случайно сбила маленькую декоративную фигурку с полки. Безделушка разбилась. Эммануэль оглянулась, недовольно поморщилась, а затем продолжила беседу с Дорри.

Провидица глубоко вздохнула и полностью проснулась.

— Все закончилось, — сказал Йоганн.

Розана покачала головой и, не произнося ни слова, направилась к графине Эммануэль.

Дорри сунул руку под плащ и потянулся за кинжалом, инстинктивно желая защитить свою госпожу. Пальцы Кляйндеста стиснули запястье Дорри прежде, чем фаворит графини прикоснулся к рукоятке клинка.

Розана взяла графиню-выборщицу Нулна за подбородок и заставила ее поднять голову. Заглянув красавице в глаза, девушка громко откашлялась и смачно плюнула ей в лицо...

Эпилог

Йоганн и Розана

Она так и не смогла объяснить им всего. Графиня Эммануэль фон Либевиц вернулась в Нулн вместе со своей свитой и нечистой совестью. Ее сестру похоронили в фамильном склепе, написав на могиле: «Возлюбленному сыну и брату». Розана не в силах была забыть десять смертей, с которыми соприкоснулась за время расследования, — девять убитых женщин и Эльзассер. Однако растянувшаяся на годы смерть девушки, которой никогда не позволяли жить, оказалась страшнее всего, что провидице когда-либо довелось испытать. У Леоса даже не было женского имени.

Они втроем встретились в кофейне подальше от улицы Ста Трактиров и большую часть времени просидели молча. Йоганн не понуждал девушку говорить, но надеялся, что однажды она все ему расскажет. Возможно. Харальд ничего не хотел знать, хотя на душе у него было муторно, и некий голос шептал ему: «Убийца женщин».

— Не вините себя, — сказала Розана.

— Я не виню. Вы неправильно меня поняли. Я убил существо, которое нужно было убить. Вот и все.

Он ошибался, но провидица не стала спорить.

Согласно официальной версии, Леос сражался на дуэли с Харальдом Кляйндестом, решая вопрос чести, и проиграл. Поклонники, следившие за успехами виконта, были удивлены, что знаменитый фехтовальщик скрестил меч с безвестным стражником, но лишь немногие любопытные поставили под сомнение правдивость этой истории. Сэм Варбл вернулся в Мариенбург. Как оказалось, маркиза Сидения наняла его, чтобы собрать сведения о характере Леоса и его привычках. Женщина рассчитывала, что хафлинг раскопает какие-нибудь неблаговидные подробности, которые помогут ей отомстить за своего мужа. Тем не менее, Сэм поспешно уехал, хотя был всего на волосок от удивительных разгадок. Сыщику осталось ответить на пару-тройку вопросов, когда его навестил Харальд и попросил не поднимать лишнего шума. Капитан был очень настойчив, и это подействовало. Впрочем, маркиза, довольная развязкой, заплатила Сэму Варблу всю обещанную сумму, а сама занялась проектом по установке памятника мужу на рыночной площади Мариенбурга.

Харальду наскучило молчание. Он допил свой кофе и поднялся, собираясь уходить.

Попрощавшись, он надел куртку, к лацкану которой был прикреплен значок стражника. Мужчина снял его и бросил на стол.

— Полагаю, мне это больше не понадобится.

Йоганн взял медную бляху в руки.

— Как я понимаю, — усмехнулся Кляйндест, — графиня-выборщица подала на меня жалобу. Несомненно, Халс фон Тассенинк забудет об услуге, которую я оказал ему во время бунта, и поддержит ее ходатайство. Мне повезет, если я смогу вернуться на свою прежнюю работу в «Рейк и Талабек».

Барон вернул значок стражнику.

— Я говорил с Императором. На этот раз я действительно сделал это. Знаете, Карл-Франц не такой уж плохой человек. Графиня еще долго не сможет появиться при дворе. Император лично наложил запрет на ее прошение, и я сомневаюсь, что Эммануэль предпримет новую попытку. Я предупредил ее, что если она осмелится, то я расскажу Детлефу Зирку подлинную историю Твари. Полагаю, тогда он отменит свою пьесу о Зикхилле и Хайде, а вместо нее поставит душераздирающую драму «Тайная жизнь Леоса фон Либевица».

Харальд еле сдержал смех.

— Наверное, я вернусь в порт, — сказал он, прицепив значок на прежнее место.

— Дикона уволили, как я слышал.

— Да.

— Следовательно, вы будете новым начальником участка на Люйтпольдштрассе?

Харальд пожал плечами:

— Я не командир. Я уличный стражник. Кроме того, на Люйтпольдштрассе больше нет участка...

— Обещаю, я найду средства, чтобы помочь городской страже. Я добьюсь, чтобы помещение участка отстроили заново. Однако на этот раз все будет по-другому.

Харальд Кляйндест вышел из кофейни, оставив барона с провидицей вдвоем.

На мгновение Йоганн почувствовал себя усталым.

Туман полностью рассеялся, но наступила зима. Уже прошел первый небольшой снегопад, и окна замерзли. В городе было много сгоревших зданий, а большая часть Восточного квартала лежала в руинах. Среди углей и пепла появились палаточные городки, для обитателей которых холод превратился в настоящее бедствие. Комиссия под руководством верховного теогониста Йорри ничего не предпринимала по этому поводу. Ефимович сбежал, и за его голову была объявлена награда в тысячу крон. Смутьян обвинялся и в злодействах, совершенных Тварью, и в своих собственных преступлениях. Беспорядки утихли, однако принц Клозовски разразился новым памфлетом, играя на чувствах недовольных. Замерзающие граждане, в одночасье лишившиеся своего имущества, бубнили стихотворение себе под нос, выдыхая облачка пара, и притопывали ногами то ли от злости, то ли от холода.

После смерти Леоса произошел ряд не связанных между собой событий, которые, однако, показались Розане знамениями. Катайский посол Диен Ч'инг пропал из дворца. Детлеф Зирк объявил о постановке страшной пьесы, которая заставит всех горожан пережить те же кошмары, которые выпали на долю Розаны. Этьен де ла Ружьер был отозван в Бретонию и получил нагоняй за похотливость от своего повелителя, короля Шарля де ла Тет Д'Ора. План экспедиции, которую Диен Ч'инг предлагал организовать в Темные Земли, был отвергнут, поскольку возникли подозрения, что это заговор с целью отвлечь Императора от борьбы с тайным злом в своей стране. Микаэль Хассельштейн ушел в отставку с поста архиликтора и вступил в братство отшельников при культе Сигмара. Жрец добровольно принес обет молчания во искупление своих грехов. По ночам между портом и улицей Ста Трактиров снова толпились женщины, предлагающие свои услуги. Люди жили, страдали и умирали...

— Я так и не нашел своего брата, — заговорил Йоганн.— Он не вернулся в университет.

— Он испуган и смущен, однако все наладится. Иногда я чувствую его. Он все еще в городе. И теперь Вольф знает, что он — не Тварь. Поверьте мне.

Йоганн отставил чашку, чтобы кофе остыл.

— Я должен найти его, — промолвил он. — Из-за него я вмешался в это расследование. Я обязан во всем разобраться. Мне кажется, в нем еще остались следы злой магии варп-камня. Вы должны были это почувствовать, когда прикасались к его разуму.

Розана кивнула.

— Но не только варп-камень искажает истинную природу человека, Йоганн... — добавила она.

— Вы правы. Есть худшие способы изуродовать личность, чем огненное лицо, демонические рога или внешнее сходство с волком.

Розана подумала о Леосе, и ее снова охватил гнев. Девочка, запертая в мужской оболочке, испытывала адские муки. Затем провидица перевела взгляд на Йоганна и заставила себя успокоиться. Барон нуждался в ее талантах, а у нее не было работы.

Она сосредоточилась и попыталась заглянуть вдаль, используя силу своего разума...

Город был полон горя и обид. Изобилие и нищета, благородство и необузданность, преданность и несправедливость, Порядок и Хаос. Перед ней мелькали сотни душ, которые кружились, как горошины в супе, и каждое сознание было заключено в свою маленькую скорлупку или череп. Розане не хотелось вступать с ними в контакт. Последствия от соприкосновения с Леосом все еще давали о себе знать. Последние недели Розана часто видела его сны, задыхалась от его воспоминаний. И как она ни пыталась прогнать чужие мысли, ее дар оставался ее проклятием.

Она также видела сцены из прошлого Йоганна, Эльзассера и даже Вольфа.

Провидица вспомнила свои ощущения при контакте с Вольфом и принялась искать его. Луч ее разума скользил по всему городу. Ей предстояло выловить одну горошину в целом море супа, однако она могла это сделать.

Йоганн заметил, что девушка отвлеклась.

— Розана, что случилось? — спросил он.

— Я постараюсь помочь вам, Йоганн, — ответила провидица и положила свою руку поверх его.


1 Английское написание имени Леос Либевиц — Leos Liebewitz.