# Повелитель деревьев

Филип Хосе Фармер

Эротико-приключенческий роман, продолжающий историю лорда Грандрита, настоящего Тарзана, и его борьбу с загадочной Девяткой бессмертных.

## ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

В двадцать второй том собрания сочинений Филипа Фармера вошли два романа, представляющие собой IX и X книги «Мемуаров лорда Грандрита» — «Пир потаенный» (1969) и «Повелитель деревьев» (1970).

Любители творчества этого своеобразного фантаста не могут не обратить внимания на то, какое место занимают в нем образы, заимствованные из масс-культуры. И, несомненно, из них всех наиболее часто встречается в книгах Филипа Фармера образ Тарзана, владыки джунглей, — от «Владыки Тигра» до «Интервью с лордом Грейстоком». А в многотомном цикле «Уолд-Ньютон» писатель связывает воедино генеалогии и биографии всех своих любимых героев — от Тарзана до Шерлока Холмса и профессора Челленджера, оказывающихся одним большим семейством.

«Мемуары лорда Грандрита» относятся к этому же направлению. В главных героях трилогии — лорде Грандрите и Доке Калибане — отчетливо проглядывают Тарзан-лорд Грейсток и Док Сэвидж, еще один популярный в Америке персонаж масскультуры, рожденный фантазией Лестера Дента, автора почти сотни романов о приключениях этого супергероя. Да и рассеянные упоминания о «моем биографе», в котором явно угадывается Берроуз, якобы исказивший и перевравший в угоду публике истинную историю Тарзана, помогают раскрыть «секрет Полишинеля».

Судьба сводит героев вместе, сначала как противников — потому что оба наделенных даром бессмертия героя претендуют на вакантное место в Совете Девяти, тайных правителей человечества, с каменного века ревниво оберегающих секрет эликсира молодости. А потом — как союзников, потому что план Девяти стравить героев друг с другом завершается провалом, и остается одно — убить тех, кто осмелился посягнуть на власть незримых манипуляторов, совершающих в глубине африканских джунглей омерзительные и страшные ритуалы.

Откровенность, с которой Фармер описывает похождения лорда Грандрита (не только эротические, хотя «Пир потаенный» может сойти за справочник по сексопатологии), может шокировать непривычного читателя. Но, как метко замечает другой известный писатель и большой поклонник творчества Филипа Фармера Теодор Старджон, супергерои обычно не имеют сексуальной жизни. Настала пора приоткрыть завесу.

И если вам не понравится то, что вы увидите, — помните, что жизнь не похожа на романы о Тарзане. Жизнь сурова и безжалостна… как джунгли.

## ЗАМЕЧАНИЕ АВТОРА

Хотя мой издатель настаивает на публикации этого романа под моим именем, на самом деле речь идет о десятом томе «Записок лорда Грандрита», лишь обработанных мной для этой публикации. Я посчитал разумным избавить текст от слишком специфического британского маньеризма и англицизмов, дабы облегчить труд читателя.

Кроме того, я нарочито исказил географические координаты пещер Девяти, исключительно в целях безопасности тех, кто, прочтя эту книгу, ринется на их поиски.

Филип Хосе Фармер

## Повелитель деревьев

Уж теперь-то Девять должны были считать мою смерть окончательной.

Я не знаю, видел ли летчик истребителя мое падение или нет, но он, вероятно, был полностью уверен в моей гибели, если не позаботился проследить за мной до конца. Он должен был думать, что если взрыв и пощадил меня, то падение с высоты уже прикончит наверняка. Мне предстояло пролететь не менее трехсот пятидесяти метров, прежде чем превратиться в раздавленную галету на каменистом берегу Габона. Не лучше был и другой вариант. В момент прикосновения поверхность Атлантики обещала быть почти такой же мягкой, как и закаленная шеффилдская сталь.

Боюсь, этот пилот не знал, что некоторые люди переживали еще более головокружительные падения. В противном случае, не полагаясь на авось, он должен был спикировать за мной до самой поверхности воды и убедиться своими глазами в моей гибели В 1952 году один русский, выпав из сбитого самолета, прокувыркался вниз без парашюта с высоты 6600 метров и упал в овраг, доверху заполненный снегом. Он даже ничего себе не сломал. Другие выдерживали падение в снег или в воду с высоты в 600 метров и больше. Конечно, это были исключительные случаи. Но они были!

Пилот, вероятно, ограничился лишь тем, что доложил по радио, что моя двухмоторная амфибия при первой же атаке была разнесена в клочья. Пули крупнокалиберного пулемета, реактивные снаряды или что-то еще в том же духе угодили прямо в резервуар с горючим. Мгновенный взрыв разметал горящие обломки во все стороны, И где-то среди этих лохмотьев пылающего металла вихрем вращалось мое тело.

Я, наверное, все же потерял сознание, потому что, когда открыл глаза, по ним резанула ослепительная голубизна. Она была повсюду. Я мгновенно замерз, будто неистовый ледяной ветер выдрал из меня все внутренности. Моя одежда большей частью пострадала еще при взрыве, а остатки ее я потерял, когда был выброшен из носовой части самолета. Я несся к поверхности воды, вращаясь в штопоре, хотя в первое мгновение мне показалось, что я падаю в небо. Я рассекал воздух, крутясь как волчок, и в поле зрения то попадал, то вновь исчезал серебристый инверсионный след, протянувшийся в сторону побережья, все дальше уходивший от горячих обломков моего самолета, не переставших еще выписывать в небе огненные арабески.

Я видел сверкающую пенную бахрому прибоя, пляжи ослепительного белого песка и дальше, в глубине материка, безбрежный зеленый ковер девственного леса.

Момент был, конечно, не слишком подходящий для философствования, но, если бы у меня выдалась свободная минутка, я не преминул бы подчеркнуть иронию судьбы, возжелавшей вдруг, чтобы я помер едва ли не в нескольких милях от места, где родился когда-то. Если только я умру, конечно. Но я был абсолютно жив и до самой последней минуты буду довольствоваться констатацией очевидности. Я — ЖИВОЙ.

Я пролетел не менее шестидесяти метров, прежде чем мне удалось разогнуться. У меня была большая практика в затяжных прыжках с парашютом, которым я учился как ради удовольствия, так и ради инстинкта самосохранения. И вот теперь мой опыт пришел мне на помощь. Мне удалось развернуться и стабилизировать положение тела в воздухе таким образом, чтобы хоть на какую-то малость, но замедлить это беспорядочное падение. Я лег на бьющий в меня снизу столб воздуха грудью и попытался планировать, по возможности стараясь увести падение от вертикали и перевести его в некую пологую кривую. На последних пятнадцати метрах я пришел строго в вертикальное положение и вошел в воду почти без всплеска, как лезвие ножа. Положение моего. тела при вхождении в воду было идеальным. Тем не менее шок от удара вновь лишил меня сознания. Я пришел в себя, когда вода ужо заполнила рот и носоглотку, И все же я выбрался на поверхность. Оценив собственное состояние, я, к моему удивлению, не ощутил ни переломов, ни особой боли в мышцах от удара о воду.

Небо было безоблачно и девственно чисто. Ни единого следа ни от истребителя, ни от моего сгоревшего самолета.

Один растворился в небе, другой поглотило море.

Я находился приблизительно в миле от пляжа. И между ним и мной поверхность моря бороздили спинные плавники двух Было бы бессмысленно пытаться уклониться от них. Даже сделай я большой крюк, они обязательно почувствуют мое присутствие. Поэтому я поплыл прямо на них, лишь проверив предварительно, на месте ли мой кинжал. Как я уже говорил, одежда моя частично сгорела, частично была разорвана во время взрыва, но пояс и прикрепленные к нему ножны остались на своем месте. Мой кинжал был длиной в шесть дюймов, из отличной американской стали. Я выбрал его из-за прекрасного баланса, что позволяло точно метать его. В данный момент он был мне пока не нужен. Лишь когда один из плавников сменил направление своего движения и направился в мою сторону, я обнажил оружие и продолжал плыть, зажав кинжал зубами.

Второй плавник, казалось, не заметил моего присутствия и продолжал удаляться к югу.

Мысль, что акула, быть может, случайно сменила направление, быстро вылетела у меня из головы, когда я увидел, как резко увеличилась скорость ее движения. Ее плавник вспарывал застывшую как стекло поверхность океана подобно носу эсминца. Приблизившись, он отклонился вправо и лег на круговую орбиту. Я продолжал размеренно плыть вперед, стараясь держать дыхание и не делать слишком резких движений. Время от времени я бросал короткие взгляды назад. Это была большая белая акула, очень опасный вид, известный своими многочисленными нападениями на человека. Хищница вела себя пока осторожно. Она совершила три полных неторопливых круга вокруг меня, прежде чем устремилась в атаку с расстояния семи метров.

Вода вскипела и забурлила вокруг ее плавника, когда она устремилась вперед. Но в самую последнюю секунду акула отвернула в сторону, едва не задев при этом мою ногу Вероятно, это была хитрость с ее стороны, с целью выведать возможную реакцию жертвы, чтобы принять окончательное решение: нападать или поостеречься.

Поняв, что от нее так просто не отвязаться, я решил атаковать первым. Зажав кинжал обеими руками, я согнул тело под прямым углом и, вскинув ноги, вертикально вверх, беззвучно ушел в глубину. Кожа акулы так же крепка, как кожа гиппопотама, и к тому же покрыта мелкими чешуйками с острыми ороговевшими выступами. Достаточно одного ее прикосновения, чтобы ободрать кожу до мяса. Мой единственный опыт в обращении с этими бестиями восходит к годам второй мировой войны, когда мой корабль был потоплен в водах Индийского океана. Известное читателям сражение между мной и пресноводной акулой в водах африканского озера — выдумка чистой воды моего не в меру романтичного биографа.

Крепко зажав кинжал, будто наконечник копья, в вытянутых вперед руках, я понесся навстречу чудовищу. Сталь вошла в глаз акулы на добрых семь сантиметров. Вода окрасилась кровью.

Акула освободилась одним движением головы, едва не вырвав кинжал из моих рук, и резко отпрянула в сторону, бешеным движением хвоста взбив розовую пену. Ее кожа лишь на мгновение коснулась моего живота, но этого было достаточно, чтобы она вмиг покрылась тысячью мелких ссадин и порезов, из которых заструилась кровь.

Но людоед не бежал с поля боя. Я знал это и ждал его. Даже если лезвие кинжала и пробило дырку в его крошечном мозгу, этого было явно недостаточно, чтобы окончательно вывести его из игры. Тем более что запах крови, как моей, так и ее собственной, должен был лишь еще более раздразнить хищную рыбу.

И вот акула вновь приближается ко мне, точная и стремительная, будто торпеда. Не менее стремительно я нырнул в глубину, и поверхность воды бесшумно сомкнулась надо мной.

Тишина и сумрак этого мира охватили меня со всех сторон.

Видимость не превышала одного метра. Стремительная тень, вынырнувшая из опалесцирующей малахитовой бездны, промахнулась самую малость, не учтя, вероятно, скорости моего погружения. Мне удалось вонзить кинжал ей в брюхо. Но лезвие едва успело войти в ее тело на какой-то дюйм, как было вырвано у меня из рук. Это был почти конец. Без кинжала мне не продержаться и секунды. Забыв обо всем, я устремился в глубину вслед за тонущим оружием и успел подхватить его на границе видимости, там, где гасли последние лучи света, пробивающиеся с поверхности.

На фоне светлой пленки, разделяющей два океана, проскользнула белесоватая тень моей убийцы с тянущейся вслед темной полосой крови, преследуемая по пятам другой акулой.

Затем их заслонило мутное облако быстро растекающейся крови. Противники схватились насмерть. Я воспользовался этим, чтобы быстрее удалиться как можно дальше, надеясь, что шум подводной схватки и запах крови не соберут акул со всей округи.

Но не успел проплыть я и половину расстояния до берега, как сбоку появились еще три плавника, стремительно плывущих в моем направлении. К счастью, вновь прибывшие, наткнувшись на запах крови, устремились туда, где он был сильнее, в место, где «было погорячее», как выразились бы янки.

Взрыв самолета произошел несколько минут спустя после наступления полдня. Когда я наконец выбрался на берег, часы показывали, что с того момента едва прошло четверть часа.

Падение, моя встреча с акулами и эта линия водной поверхности, на которой я побил все существующие рекорды скорости, полностью лишили меня всех запасов энергии. Пляж я пересекал, шатаясь и спотыкаясь на каждом шагу, мечтая поскорее упасть в тени какой-нибудь растительности. Тысячи чаек, пеликанов и аистов неторопливо взлетали при моем приближении, уступая дорогу и тут же садясь за моей спиной, видимо, чувствуя, что сейчас я не представляю собой для них никакой опасности. Наверняка это были прапрапра… и так далее, внуки птиц моей юности. Лагуна, простиравшаяся когда-то между двумя песчаными косами, исчезла. За прошедшие годы море потрудилось на славу, принеся тонны нового песка, к которому добавились полосы протекающей неподалеку речки, похоронившие над собой лагуну моего детства. С тех пор пляж стал шире, и теперь на добрых две мили выдавался в глубь материка.

Зато джунгли совершенно не изменились. Здесь еще Heпоявлялось ни одно человеческое существо. Надо здесь сказать, что Габон вплоть до наших дней остается одной из наименее населенных стран Африки.

По правде говоря, территория, занимаемая Национальным парком «Малый Лоанго», не заслуживает того, чтобы относить ее к истинным джунглям. Настоящие тропические леса растут на более возвышенных местах вдали от побережья. Вся прибрежная низменность здесь занята густыми зарослями кустарника, кроме того места, где я находился сейчас, где к берегу океана скатывалась гряда округлых холмов. По ним широкой полосой к самому побережью подступал девственный лес, под пологом которого однажды, восемьдесят лет назад, раздался мой первый крик. В то время лес принадлежал исключительно тому племени антропоидов, которое в скором будущем стало моим. Лес тогда кишел мириадами животных и насекомых, которых я научился понимать, как говорится, с младых ногтей (или когтей?).

В течение часа я восстанавливал силы, прежде чем отправиться в дорогу к старому жилищу моих человеческих родителей, месту моего рождения и первого вторжения Девяти в мою жизнь. В точку отсчета той исключительной судьбы, славные дела которой были запечатлены моим биографом в истинно романтической манере.

В этом месте растительность была именно такой, какой ее представлял себе какой-нибудь цивилизованный гражданин, обосновывая свои представления на совершенно нереальных пейзажах, выдаваемых за истинные джунгли в отвратительных фильмах, снятых обо мне.

Обнажив кинжал, я скользнул в чащу густо переплетенных ветвей низкорослых деревец и высокого кустарника. Пусть даже это и не было еще тем естественным окружением, к которому я привык, все равно в нем я чувствовал себя в десять раз лучше, чем в Лондоне. В Англии я всегда чувствую себя стесненно, даже в относительно не густо заселенных землях моего имения в Камберленде, где достаточно места, чтобы повернуться, не задев локтем соседа.

Жизнь здесь била ключом. Воздух гудел от нескончаемых криков и щебета'обезьян и жужжания насекомых. Земля кишела змеями, выдрами и мангустами. В ветвях то и дело мелькали миниатюрные полосатые камышовые коты, изящно выгибали головы на длинных шеях сервалы. Из-под ног выкатился какой-то костяной шар, развернулся в покрытого чешуйчатой попоной панголина и поспешно затопал прочь. В переплетении веток мелькнуло какое-то волосатое существо, быть может, одно из тех, так называемых кустарниковых детей. Крикам обезьян вторили бесчисленные голоса птиц, яркими разноцветными пятнами выделявшихся на фоне темно-зеленой листвы.

Ветерок, доносивший до меня запах океана, пропитанный солью, свежестью и запахом водорослей, и знакомое окружение заставили меня вздрогнуть от радостного предвкушения удовольствия. Как хорошо возвратиться к себе домой!

Я приближался к местности, где восемьдесят два года тому назад мой отец выстроил бревенчатые хижины. К северу виднелись мангровые заросли. Их кромка тянулась слева от меня в какой-то четверти мили.

Через несколько минут поисков я обнаружил два небольших холмика, все, что осталось от строений, где я родился когда-то. Тогда здесь высились две хижины: одна, в которой мы жили, и другая, таких же размеров и формы, в качестве склада.

Не вникая в детали, не способствующие развитию сюжета, мой биограф пренебрег упоминанием о втором сооружении. Но он все же упоминает о большом багаже, оставленном на берегу вместе с родителями. Поэтому внимательный читатель вполне справедливо мог бы задать себе вопрос, где же располагался впоследствии весь этот довольно объемный груз.

Оба строения давно рухнули и были похоронены под песком и грязью, принесенными ветром и потоками воды из прорвавшейся плотины, некогда окружавшей это место. Сама плотина тоже давно исчезла, уступив годам и эрозии. Давний пожар сжег всю растительность, которая пустила на ней корни, а дожди завершили дело, постепенно размыв насыпь.

Неподалеку на глубине двух метров должны были находиться четыре могилы. В этой насквозь пропитанной влагой земле, кишащей всевозможными насекомыми, останки не могли долго сохраняться.

Я был готов к тому, что увидел, В мой последний визит сюда в 1947 году прошедшие шестьдесят девять лет уже оставили свои разрушительные следы на строениях. Но ностальгия вновь привела меня сюда. Быть может, в каких-то аспектах чувств я и уступаю обычному человеку, но я не менее сентиментален, чем любой на моем месте, испытывающий волнение при виде места своего рождения.

Я рассчитывал задержаться здесь на несколько минут, чтобы почтить память родителей и двух других, похороненных рядом с ними. Вспомнить часы, что я провел в этих хижинах с книгами в руках или исследуя различные незнакомые мне предметы, которые я открыл здесь для себя в 1898 году. В то время я еще не знал, чему служит книга или инструмент, и, конечно, даже не имел понятия о словах, существующих, чтобы обозначить их на английском или любом другом человеческом языке. С особым чувством я всегда припоминал тот день, когда впервые увидел здесь длинные пепельные волосы Клио Исанны де Карполь.

В тот день она, естественно, не была одна. Ее два спутника были первыми самцами с белой кожей, которых я впервые увидел, так сказать, в живом виде. До этого они были мне знакомы лишь по иллюстрациям в книгах. Но Клио была женщиной, а мне было двадцать лет. Тогда я не знал (а если бы и знал, то это для меня не имело бы никакого значения), что она была дочерью университетского профессора в отставке, который нарек ее этим именем в честь музы Истории, что она происходила из старинной гугенотской семьи, которая бежала из Франции после отмены Нантского эдикта. Семья бежала в Америку и занялась возделыванием плантаций и разведением лошадей в Джорджии, Вирджинии и Мериленде. Вне пределов периметра площади в несколько десятков метров мое знание внешнего мира ограничивалось теми крохами, которые я мог почерпнуть из книг, в основе своей остающихся для меня тайной за семью печатями.

Подозреваю, что я задумался более чем на одну минуту.

Мое внимание привлек внезапно раздавшийся неясный шум.

Повернувшись на восток, я успел заметить коротко блеснувший луч света среди густой листвы группы деревьев, располагавшихся метрах в шестидесяти от меня. В то же мгновение я оказался в ближайшей от меня рытвине, промытой в почве последними дождями. Секундой позже до меня донесся звук выстрела и шлепок пули, ударившейся в землю у подножия ближайшего дерева. И сразу вслед за этим кустарник над моей головой был прошит очередями трех пулеметов, сопровождаемых выстрелами автоматических винтовок. В чаще, метрах в двадцати к северу от меня, кто-то грозно крикнул и сразу же раздался взрыв гранаты точно в том месте, где когда-то располагался склад.

Я был открыт со всех сторон. Необходимо было срочно выбираться отсюда, но я не мог двинуться с места из опасения быть сразу же перерезанным надвое первой же очередью.

Да, уж если говорить о профессионализме, то на Девять всегда можно было положиться.

Обнаружив, что я покинул Порт-Жантиль на самолете и направляюсь в сторону Сетэ Гама, Девять, или их агенты, не без оснований предположили, что я не смогу не нанести визит в Национальный парк «Малый Лоанго», в места, столь дорогие моему сердцу. На самом деле я рассчитывал покинуть здесь самолет и дальше отправиться пешком в направлении горного массива Уганды. Конечно, пересечь материк на своих двоих у меня займет гораздо больше времени, но я считал, что к секретным пещерам Девяти лучше всего добираться, идя по джунглям. В лесу я становлюсь невидимым и неслышимым. Здесь даже Девять были бессильны помешать мне идти к цели тем путем, который я выберу сам. В дело мог вмешаться лишь какой-нибудь непредвиденный случай, но это вряд ли.

И все же, даже хорошо зная Девятку, я не предполагал, что они так быстро пойдут по моему следу, поэтому не ожидал ни встречи с истребителем, расстрелявшим мой беззащитный самолет как учебную цель, ни с этой засадой. По логике вещей, пилот должен был бы сообщить им, что свою задачу он выполнил полностью. И, следуя дальше той же логике, Девять должны были отозвать своих наемников из всех пунктов, где они могли поджидать моего появления. Но в том-то и дело, что патриархи часто клюют на обычную логику. Скорее всего они приказали всем группам оставаться на своих местах еще в течение недели, что бы там ни случилось. В том, что касается осторожности и предусмотрительности, Девять не уступают никому, особенно в тех случаях, когда они собрались поквитаться с одним из своих бывших служителей.

Тем не менее я думаю, что мое появление должно было их удивить. Вполне возможно, они не были сейчас уверены, что я именно тот, кого они были посланы поджидать. Засевшие в засаде должны были иметь связь по радио с остальными группами. Поэтому они наверняка не ожидали увидеть меня здесь так быстро после сообщения, что я отправлен на корм акулам.

Однако это не помешало им соблюдать приказ об абсолютной тишине в месте засады, что говорило об их профессионализме и дисциплине, К тому же им помогал ветер, доносивший сюда соленый запах моря и помешавший моему обонянию предупредить меня вовремя.

Граната разорвалась совсем неподалеку от меня, и от грохота я наполовину оглох, но одной такой для меня было явно недостаточно.

Я выкатился из своего ненадежного укрытия и пополз в сторону людей, стрелявших в меня, вернее, в то место, где, как они считали, я должен был находиться. Сверху на меня продолжал сыпаться дождь веток и листьев, сбитых непрекращающимся ни на секунду градом свинца. Вторая граната взорвалась почти в том же месте, что и первая. Увидели они меня или нет? Думаю, что нет. В противном случае я был бы уже нашпигован свинцом по горло.

Я думаю, храбрость их безмерно бы возросла, заметь они одну деталь: то, что все мое вооружение состояло из одногоединственного кинжала.

Внезапно стрельба рядом оборвалась. Все тот же голос громко прокричал по-английски, чтобы солдаты рассыпались в цепь и окружили место со всех сторон. Голос приказал также прекратить стрельбу наугад, дабы в условиях кругового построения не перестрелять друг друга. При моем обнаружении стрелять только по ногам, чтобы обездвижить и уж после того спокойно прикончить.

Молодец. На его месте я приказал бы то же самое. Я был ужасно зол на себя. Настолько, насколько позволяло мне ощутить это мое внутреннее состояние, учитывая тот жуткий цейтнот, в котором я сейчас находился. Я клял себя за самонадеянность и беззаботность, в то время как должен был быть осторожен, как никогда, и следить за любым шорохом, любой тенью в лесу. Мы совершили одну и ту же ошибку, как я, так и они, с той лишь разницей, что они были лучше вооружены, чтобы исправить ее.

Я продолжал осторожно передвигаться вперед. Количество врагов мне было неизвестно. Во время стрельбы я насчитал около десяти стволов, но мог и ошибаться, ведь часть их могла не стрелять, сберегая патроны. На то, чтобы замкнуть кольцо окружения, у них уйдет немало времени. Вначале они все находились в одном месте, а теперь им придется продираться сквозь густой подлесок, переплетенный ветвями кустарника и лианами, перекликаясь между собой, чтобы знать положение друг друга.

Я отчетливо слышал каждый их шаг, сопровождаемый шумом и треском ломающихся ветвей. Теперь до меня доносился и их запах. Их было десять слева от меня. Передо мной оставалось столько же или больше.

Когда я приблизился к дереву, поблизости от которого заметил вспышку света, предупредившую меня об опасности (вероятно, в тот момент, когда стрелок наводил свое оружие), то остановился и поднял глаза вверх. Он все еще был там, сидя верхом на толстой ветви в шести метрах над землей, и внимательно оглядывал окрестности. Я тоже тщательно прислушался и огляделся. Никого. Судя по всему, это был лишь часовой.

Мгновенно выпрыгнув из-под широких листьев растения с поэтическим названием «слоновьи уши», я метнул кинжал.

Этот маневр, хоть на долю секунды, но выдающий мою позицию, требовал максимальной быстроты и точности.

Элемент внезапности сыграл мне на пользу. Единственный, кто заметил меня прежде, чем я вновь оказался под листьями растения, был сам часовой. Но у него не осталось времени, чтобы крикнуть, лезвие тут же пронзило его гортань. Винтовка выпала из его рук и кувыркнулась в куст у подножия дерева.

Солдат закачался, будто собираясь рухнуть вниз, но так и остался сидеть верхом, удерживаемый веревкой, закрепленной вокруг ствола дерева. Винтовка слегка лязгнула при падении, Но в шуме и треске, доносившихся отовсюду, этот звук никто и не услышал. Солдаты, занятые тем, чтобы смотреть, куда следует сделать следующий шаг, даже не оторвали носа от земли.

Обойма бельгийской автоматической винтовки FN вмещала двадцать пуль калибром 7,62 миллиметра. Густая растительность вынуждала меня стрелять, при необходимости, очередями, поэтому я перевел рычажок в положение автоматической стрельбы. С сожалением я подумал о том, что придется расстаться с моим кинжалом. Я предпочел не подставлять себя лишний раз под пули, карабкаясь по стволу, чтобы достать его.

С минуты на минуту здесь мог появиться какой-нибудь солдат и пустить по кругу новость, что я бежал с оружием в руках.

С восточной стороны послышались приближающиеся голоса. Кольцо за моей спиной должно было вот-вот сомкнуться.

Среди солдат один, по крайней мере, нес на себе запас гранат.

Я удвоил осторожность.

Возбуждение и ощущение приближающейся схватки заставило сердце забиться сильнее, что сразу отозвалось гулкими ударами в груди. Охотник или добыча, я всегда испытываю похожее опьянение. Какую-то особенную внутреннюю дрожь, когда предстоит поставить на кон самое ценное, что есть в этой жизни: себя самого, жизнь, которая может прерваться в каждую секунду. Мое существование может длиться бесконечно, во всяком случае около тридцати тысяч лет, и мне есть что терять, гораздо больше, чем большинству людей. Но я об этом никогда не думаю. Я всегда буду готов рисковать, будь то сейчас, или через тридцать тысячелетий (если доживу до той поры).

Солдаты медленно продвигались вперед на расстоянии около шести метров друг от друга. Передние — с повернутой вбок головой, чтобы их могли слышать те, кто шел следом. Ближайший из них находился в трех метрах от меня. Вот он сделал еще шаг. Приклад моей FN скользнул ниже ветвей и с силой обрушился на его кадык, мгновенно сломав все хрящи. Он еще не успел упасть навзничь, когда я поймал его голову и резким поворотом сломал ему позвоночник. Я тут же освободил его от кинжала и запасных обойм. Но тот, что следовал в шести метрах за ним, видимо, что-то услышал, потому что обеспокоенно спросил:

— Эй, Броди! Ты где? — Его английский был с явным итальянским акцентом. — У тебя как, все в порядке?

Я постарался как можно лучше воспроизвести голос Броди (которого, правда, никогда не слышал):

— Я ободрал себе лицо в этом чертовом кустарнике!

Послышалось несколько поспешных приближающихся шагов. Потом они остановились, и итальянец сказал:

— Поднимись и встань так, чтобы я тебя видел!

Я быстро надел на голову шляпу убитого — она оказалась мне в самый раз — и выпрямился, как раз настолько, чтобы тот увидел ее и самый верх моего лица. Ворча что-то, итальянец приблизился и резко остановился, когда мой кинжал по самую рукоять вонзился в его солнечное сплетение.

В ту секунду за моей спиной раздались крики.

Командир отряда, чей тяжеловесный английский выдавал его шотландское происхождение, разорался не на шутку, приказал всем оставаться на месте и не двигаться. И не стрелять ни в коем случае, чтобы не поранить друг друга. Сейчас он будет называть всех по очереди. Солдаты будут отвечать по очереди, чтобы обозначить свою позицию. Заодно станет ясно, кого не хватает.

Я подождал и, когда пришел мой черед, вновь постарался ответить за Броди, а затем за его друга — итальянца. Я не з-нал его имени, и командир легко мог бы вывести меня на чистую воду, если бы сам не снабдил меня необходимыми сведениями.

По голосам я насчитал тридцать двух человек. Как я и предполагал, они двигались в две линии, задние подстраховывали передних.

Пока шла перекличка, я успел незаметно подобраться к солдату, ближе всех оказавшемуся ко мне слева, и одним движением кинжала рассек ему сонную артерию. Путь был открыт и я мог бы воспользоваться брешью, чтобы спокойно углубиться в лес, где уже никто бы меня не смог поймать.

Но у меня есть собственное достоинство. Я не мог лишить себя удовольствия преподнести еще один урок Девяти, а с другой стороны уменьшить количество моих противников.

К тому же необходимо было учитывать, что на их базе, которая не могла быть далеко отсюда, наверняка имелся мощный радиопередатчик, с помощью которого они всегда могли вызвать к себе подкрепление.

Однако если когда-то и надо было действовать очень осторожно, то это был именно тот случай. Беззвучной тенью я скользнул под сень джунглей. Я неслышно преодолел метров пятьдесят, когда услышал за собой приглушенные возгласы.

Они обнаружили трупы. Думаю, многих при этом охватил страх. Большинство, если не все, знали, кого они ждут. Они слыхали о моих делах, а теперь сами имели возможность убедиться в том, что это были не бабьи сплетни. Кроме того, теперь им приходилось дрожать при мысли о том, как они будут докладывать о случившемся Девяти. Думаю, для них было бы лучше умереть, чем позволить мне выскочить из их капкана.

Я попытался представить себе, где они могли расположить свою базу. Но ничего не получалось. Было время, когда я мог с закрытыми глазами точно определять расположение каждого дерева, каждого кустика в округе. Но с тех пор прошло много времени, и лес сильно изменился. Я чувствовал себя так же.

как на любой другой незнакомой территории. Оставалось одно: забраться повыше и понаблюдать оттуда за противником.

Закинув винтовку на спину, я вскарабкался на самую вершину дерева и стал наблюдать оттуда сквозь густую листву.

Увидеть меня было невозможно.

Вскоре я обнаружил с десяток солдат из тридцати двух преследующих меня. Остальные прятались в зарослях. Девять из них окружили офицера, лицо которого украшали длинные черные усы. Офицер оживленно размахивал, жестикулировал руками, сопровождая этим слова своих распоряжений, которых я, к сожалению, не мог слышать с того места, где находился.

Я уже видел его раньше и слышал его голос: это было в пещерах, где Девять собирались на ежегодные секретные инициации, во время которых члены их древнейшей организации, так называемые служители, подвергались мрачному ритуалу и вкушали Эликсир Молодости. В день нашей первой встречи этот офицер еще не носил усов и был гол, как новорожденный.

Это случилось лет десять тому назад. Поэтому-то я не сразу его и узнал.

Он назвался Джеймсом Муртагом, что было достаточно близко к его настоящей фамилии, его и его знаменитого отца.

Он родился в 1881 году в Мейрингене, в Швейцарии, и с восьми лет безвыездно проживал в Уэльсе. Так же, как и его отец, талантливейший математик, Муртаг был недалек от того, чтобы прослыть гением в своей области. Он преподавал высшую математику в Оксфорде и в Таллинском университете.

В то время он выглядел лет на сорок, значит, Девять пригласили его стать членом их организации в 1921 году.

Муртаг мало что рассказал мне о себе — я думаю, что он вообще был скрытным человеком, — но графиня Клара Экджайер, прекрасная валькирия из Дании, которая в течение шестидесяти семи лет была моей верной спутницей на всех ежегодных ритуальных собраниях в пещерах, знала о нем довольно много. И, конечно, ничего не утаила от меня. Может быть, и по приказу Девяти, которые заранее решили мою судьбу и готовили в замену тому, кто первый освободит свое кресло за церемониальным Овальным Столом в пещере Собраний.

Я мог бы свалить Муртага одним выстрелом, но предпочел пока этого не делать. Он мог бы помочь мне преодолеть некоторые трудности в будущем. Удостоверившись, что рычажок стоит в положении «автомат», я нажал на курок и опусто: весь диск в направлении окружавших его людей. Пятеро человек упали, оставшиеся в живых бросились под защиту деревьев. Не дожидаясь, пока они придут в себя, я выпустил винтовку из рук и покинул свой пост, прежде чем они смогли высмотреть меня в листве. Соскользнув вниз по стволу, я побежал на юг. Было маловероятно, что их база располагалась к северу от меня, так как там были мангровые заросли. Бешеные автоматные очереди застучали мне вслед, целя по вершинам деревьев. Я прибавил ходу. Автоматные очереди уже доносились издалека, когда я услышал чей-то голос, неожиданно раздавшийся в нескольких сотнях метров от меня. Удвоив осторожность, я неслышно продолжал скользить от дерева к дереву, пока не выбрался на опушку большой поляны.

Поляна была искусственного происхождения. На это потребовалось, вероятно, не менее трех дней, чтобы топорами и мачете расчистить достаточно широкое пространство, на котором смогли бы расположиться джип с прицепом и два больших вертолета типа «Бристоль-192». Ближе ко мне на поляне были раскинуты шесть палаток. В самой большой из них располагалась полевая радиостанция, которую обслуживали три человека. Это подтверждала длинная тонкая телескопическая антенна, устремленная точно в зенит.

Я обошел лагерь по кругу и не обнаружил ни одного часового. Я шел очень осторожно, каждую минуту ожидая наткнуться на мину или еще какую-нибудь ловушку. Муртаг как раз был из того сорта людей, которые находили особое удовольствие в том, чтобы расставлять мышеловки на каждом шагу. Что же, эта игра мне, пожалуй, даже нравилась. Я сам подвластен такому искусу и частенько ловлю себя на том, что улыбаюсь, готовя своему противнику очередной сюрпризец подобного рода.

Он был хорошим тактиком и должен был догадаться о моей ближайшей цели. Поэтому с минуты на минуту я ждал появления его людей, которых он, вероятно, уже послал в преследование за мной. Отсутствие часовых лишь указывало на то, что он не был готов к мысли, что я смогу уцелеть после атаки истребителя. Время поджимало.

Даже после того как по лесу прогулялись топоры и дисковые пилы, здесь еще оставалось достаточно растительности, которая помогла мне пробраться незамеченным. Согнувшись вдвое, я перебегал от одного пня к другому, прячась за вырванные с корнем кусты, с тыла приближаясь к самой большой палатке. Внутри работало радио: Уже сообщив о моем бегстве, радист продолжал доклад командира и закончил тем, что попросил подкрепления: штурмовиков, вертолётов, напалмовых бомб, людей и ищеек.

Особо меня позабавило кодовое название, которым они меня наградили «Tree lord». Повелитель деревьев. Неплохо звучит, а?

Меня очень заинтриговало, где может находиться их основная база. Наверняка не в Порт-Шантиль, до которого было сто двадцать шесть миль на северо-запад. Слушая радиста, я понял, что подкреплений можно было ждать через десять минут.

Значит, где-то в джунглях и совсем неподалеку. Быть может, на такой же искусственно сооруженной поляне. Но неужели все это было устроено лишь в мою честь? Или у базы были еще какие-то цели? Я больше склонялся в пользу последнего предположения. В противном случае ничто не мешало сразу доставить все материалы и оборудование прямо сюда.

Я обогнул палатку и подкрался к входу. Два выстрела подряд, и тела двух офицеров распростерлись на земле. Радио работало на волне в сорок пять метров. Третий, простой радист, даже не пытался протянуть руку к кобуре. Положив руки на стол, он продолжал смотреть на меня, выпучив глаза и открыв от удивления рот. Ошеломленный взгляд, белое до синевы лицо с клоком волос соломенного цвета над ним, крючковатый орлиный нос и торчащие по бокам головы наушники делали его похожим на сову, которую внезапно вытащили из темноты на свет.

— Отмени операцию, — приказал я. — Скажи им, что меня только что убили.

Он стал было отказываться, но, когда я шагнул вперед и дуло почти уткнулось ему в ухо, икнул от испуга и повиновался. Исполнив, что от него требовал, он продолжал таращиться на меня испуганными глазами, видимо, ожидая, что я все же разнесу ему башку. Он был вправе опасаться такого исхода событий, так же как и я был вправе именно так и закончить это дело, хотя я никогда особенно не заботился об этом, таком дорогом для каждого представителя человечества понятии «права» — кроме тех случаев, когда ему случалось совпадать с моей собственной убежденностью. Эта радиостанция принадлежала организации, которая хотела меня уничтожить. Он знал это и, зная, участвовал в операции. А значит, заслуживал смерти.

Моя философия очень проста, эффективна и абсолютно Не совпадает с идеей о том, что любая человеческая жизнь священна. Если вас стремятся убить, стреляйте первым. В отличие от правил, которыми руководствуются нации в войне между собой. Когда я служил в британских войсках во время второй мировой войны, я свято соблюдал правила Женевской конвенции в. отношении пленных. За исключением двух случаев, это правда, но я подчинялся приказу Девяти, а их требования в то время для меня были выше всех остальных.

В общем, за дар почти бессмертной жизни им приходилось платить иногда очень дорогой ценой. Но я никогда не испытывал никаких сомнений, ликвидируя тех, кого они хотели убрать со своей дороги. Если я вам скажу, что большинство из них были среди наиболее высокопоставленных и самых известных из наших врагов, вы вряд ли мне поверите. Особенно после того, как средства массовой пропаганды раструбили всему миру, что они покончили с собой, опасаясь попасть в руки русских.

— Подчинись, и ты спасешь себе жизнь, — сказал я радисту. — Если ты хоть немного слышал обо мне, то должен знать, что я всегда держу свое слово.

Он покачал головой и снова икнул.

— Ты можешь достать до Дакара?

Он мог и сделал все, чтобы настроиться на частоту Брасс Бвани. Это было, конечно, незаконно, но мне было плевать, что об этом могли бы подумать власти.

Сегодня передатчик должен был находиться в пустыне, в тридцати милях от Дакара. Моя подвижная станция вот так перемещается скоро уже двадцать шесть лет и никогда еще полиции не удавалось ее накрыть. Я уже пользовался ею, когда работал для Девяти, но в ордене никто не подозревал о ее существовании. Мои операторы были парни хоть куда, все вне закона и преданные мне до гробовой доски, не в силу, конечно, личной привязанности, а потому, что я им платил, как никто в мире. Через их передатчик я мог находиться на постоянной связи с сетью, установленной Доком Калибаном по заданию Девяти, когда он еще входил в состав служителей. Эта сеть состояла из передатчика, расположенного где-то в Вогезах, во Франции, и другого — в Черном Лесу, в Германии.

Я предпочел бы говорить сам, но должен был держать уши открытыми, чтобы не пропустить приближения Муртага. Пс моему приказу радист информировал Брасс Бвану, что я сменил код. В ближайшем сеансе я буду употреблять тот, что идет следующим по списку. Затем я объяснил им, что для связи вынужден пользоваться услугами одного из моих противников и что хочу связаться с Доком, — конечно, я назвал его имя кодовым словом. Прошла минута. Калибана нигде не могли найти, но пообещали мне, что мое послание будет ему обязательно передано. Док, со своей стороны, оставил послание для меня. Я выслушал его очень внимательно.

«Гном совсем сошел с ума. Он наш враг и враг наших врагов, его старых друзей. Гном ушел в подполье. Мы постараемся выкурить его».

Я поблагодарил и подал сигнал о конце передачи.

— Ты говоришь по-немецки? — спросил я радиста.

Он ответил отрицательно. Даже если он лгал, это не имело большого значения. Как бы он догадался, что «гном» был не кто иной, как Ивалдир, старый карлик-патриарх из состава Девяти? Когда я говорю «старый», это значит очень-очень древний. Ему должно быть не менее десяти тысяч лет. Если не все тридцать тысяч.

Если я правильно интерпретировал послание Калибана, Ивалдир сошел с ума и тоже решил бороться с Девятью. Док знал, где он находится, и отправился на его розыски.

Резиденция Ивалдира, замок Грамсдорф, прятался в знаменитом Черном Лесу, в Германии. Там Ивалдир проводил большую часть своего времени. Это, пожалуй, единственное, что нам с Калибаном удалось. выведать о месторасположении убежищ, в которых скрывались члены Девяти. Калибану удалось побывать там вместе с двумя своими новыми помощниками, сыновьями его бывших ассистентов. После храброй смерти своих отцов они заняли их место, став верными помощниками Дока.

Открыв панели, скрывавшие внутренности радиопередатчика, я оторвал провода и превратил в пыль все лампы и платы с помощью приклада. Потом взрезал кинжалом полотнище палатки, обращенное к лесу, и приказал радисту Смиту идти впереди меня. Забравшись в соседнюю палатку, оказавшуюся складом оружия, я смог выбрать по своему усмотрению все, что считал необходимым, чтобы достойно подготовиться к встрече с людьми Муртага. К своему удовольствию, я обнаружил среди амуниции, сваленной в углу палатки, широкий пояс с рядами нашитых на него крючков. Пояс я надел как портупею, наискось через плечо, украсив его гирляндой гранат и других взрывчатых приспособлений. Вооружившись, я связал Смита и привязал его к дереву в тылу палаток.

Минутой позже две из моих гранат уже кувыркались в воздухе, направляясь каждая на встречу с прекрасными летательными аппаратами, стоявшими метрах в шестидесяти от палаток. Землю потряс двойной взрыв и над лагерем пронесся торнадо пламени от разлетевшегося во все стороны керосина, брызнувшего из взорвавшихся баков вертолетов. Я никогда не мог избавиться от некоторого внутреннего трепета перед мощными красивыми машинами, выдуманными представителями человеческой расы.

Это навсегда останется во мне, как след того впечатления, который я испытал при первом столкновении с человеческой цивилизацией. Взрывая эти сложнейшие убийственные приспособления, я, кроме того, выражал вечную враждебность, испытываемую дикарем по отношению к науке и современным техническим достижениям.

— Где находится основная база? — спросил я Смита. — Только не вздумай мне морочить голову. У меня нет сейчас времени на развлечения.

— Около тридцати миль на северо-восток отсюда.

Если он врал, тем хуже для меня. И все же я оставил его жить и, обогнув лагерь, вернулся в чащу кустарника.

Гул и треск пожара, возникшего вокруг взорванных вертолетов, покрывали собой все другие звуки, а густой дым мешая моему обонянию. Так что в этих условиях я очень просто мог бы прозевать приближение солдат Муртага, даже если бы они шли но ветру. Однако все это не мешало мне ясно видеть, и я улыбнулся, заметив испуганные лица, то здесь, то там выглядывающие из листвы. Теперь они не осмеливались высунуть носа из-под деревьев, опасаясь попасть в ловушку более эффективную, чем та, которую они расставили мне. Муртаг предпочел осторожность. Наверняка он дожидался прибытия подкреплений.

Но он ничего не дождется. По крайней мере здесь. Я услышал, как он по одному подзывал к себе людей. Но пока я огибал их, чтобы зайти с тыла, они уже исчезли.

Их следы четко отпечатывались на влажной земле, и мне не составляло никакого труда следовать за ними. Но я не пошел точно по их следу, а несколько углубился в кустарник и направился параллельно ему. Через некоторое время я убедился, что был прав, предприняв эту меру осторожности, Хитрый Муртаг оставил засаду из четырех человек, которые должны были перехватить меня, вздумай я, как индеец, преследовать их, ставя ногу след в след. Четыре солдата сидели на тропе, тесно прижавшись спинами друг к другу, чтобы я ни с какой стороны не мог скрытно подобраться к ним. Снять их всех одной очередью было плевым делом, но я не хотел извещать Муртага о своем присутствии. Поэтому, оставив их сидеть там, где они были, с вытаращенными от страха глазами и судорожно вздрагивающих при каждом шелесте или движении ветки, я осторожно приблизился, к хвосту колонны, направившейся к берегу океана. Муртаг возглавлял колонну. Арьергард замыкали четверо солдат, не перестававшие оглядываться и бросать через плечо затравленные взгляды.

Муртаг был человеком крепкого телосложения, с широкими плечами и ростом в метр девяносто четыре сантиметра.

Тонкий изогнутый хрящеватый нос выдавался вперед, как киль корабля. Приподняв панаму, чтобы промокнуть пот с головы, он обнаружил обширную лысину, обрамленную по краям редким венчиком седых волос. Тяжелая массивная челюсть у глаза, глубоко утонувшие под аркадами нависающих надбровных дуг, делали его похожим на аборигена австралийского континента. Длинная шея, несколько выгнутая кпереди, будто он постоянно принюхивался к чему-то, добавляла ему сходства с рептилией. Подобие это усиливалось непрестанным покачиванием головы влево-вправо при ходьбе.

В ряду солдат, шедших вслед за ним, первый и седьмой были вооружены огнеметами. Я расположился на расстоянии, равном от обоих, и выстрелил шесть раз. Первая пуля вспорола ранец, привязанный к спине первого солдата, но смесь не воспламенилась. Солдаты, находившиеся между двумя моими целями, уже лежали, уткнувшись носом в землю. Потом из ранца седьмого солдата вырвался ярчайший огненный шар, который мгновенно охватил собой всех уцелевших.

Сам я был уже далеко, кубарем скатившись с тропинки в первую подходящую достаточно глубокую рытвину в земле, прижавшись к ней всем телом. Над моей спиной пронесся ураган раскаленного ветра, и лес застонал, как под внезапным напором удара бури. Впечатляющая демонстрация, которая могла испугать кого угодно, вплоть до птиц и обезьян. Но не меня.

Я совершил ошибку, сразу не прикончив Муртага. Я не должен был его щадить, хотя и надеялся захватить его в плен и раздобыть кое-какие нужные мне сведения. Но я никогда ни о чем не сожалею. Я всегда готов признать свои ошибки и заблуждения, но никогда о них не сожалею. Что сделано, то сделано. Что касается остального, то это дело будущего.

Выбравшись на берег, уцелевшие от огня сразу активизировались. Здесь их ждали два огромных вертолета, из которых выплескивалась волна вооруженных до зубов людей. Муртаг приказал своим людям присоединиться к ним. Теперь у него вновь был передатчик и свежие людские резервы. Вертолеты патриархов были готовы к атаке.

Я тоже был готов, но для меня это значило брать ноги в руки и сматываться отсюда побыстрее. Однако я не двигался с места. Слишком долго я убегал от Девяти, чтобы теперь устоять перед искушением преподать им хороший урок. Оценив ситуацию, я решил отступить немного назад, в чащу мангровых зарослей.

Взобравшись на верхушку мангрового дерева, я оглядел окрестности. И правильно сделал. Вертолеты оставили высадившихся из них людей у кромки прибоя, а сами направились в глубь побережья; где начали бомбардировку, сбросив для начала шесть напалмовых бомб. Вскоре к ним присоединились два реактивных истребителя, и шесть взрывов от их ракет вспахали землю на периметре в полгектара. Потом они сбросили еще несколько бомб, развернулись и прочесали джунгли в окрестностях возникшего пожара длинными очередями своих пушек и пулеметов. Истощив свой боезапас, истребители исчезли в небе, наверняка направившись на аэродром, чтобы пополнить его и повторить то же самое сначала.

Видимо, в этот раз они решили не останавливаться ни перед чем в достижении поставленной цели. Их тактика мне казалась настолько же неэффективной, как и дорогостоящей. Но для Девяти эффективность и экономия это последнее, о чем они думают, если достигнута конечная цель.

Вновь прибывшие солдаты разделились на две равные группы. Каждую группу сопровождало шесть немецких овчарок и с десяток рвущихся с поводков ищеек. Я не знаю, что они взяли из моего гардероба, чтобы дать понюхать псам. Вероятно, Девять приказали хорошенько покопаться в моем родовом гнезде в Грандрите, чтобы раздобыть какие-нибудь мои тряпки.

Пока группы держались вблизи участков леса, орошенных напалмом, собаки не могли взять мой след. Но стоит им приблизиться к мангровым зарослям, как те тоже удостоятся чести быть окропленными дождем из сгущенного бензина. Над каждой колонной висел вертолет, готовый вмешаться по первому сигналу с земли.

Пришлось поплавать некоторое время в солоноватой, больше похожей на густой кисель, воде, насыщенной разлагающимися и гниющими останками растительности, меж высокими и величественными сводами, образованными бесчисленными огромными корнями мангровых деревьев, тянущихся вдоль берега до бесконечности. По пути мне встретилось много змей и одна здоровенная речная выдра, но обошлось без инцидентов, и вскоре, повернув вдоль берега к югу, я смог выбраться на несколько более сухой участок берега. Здесь даже вне сезона дождей поливало достаточно часто, чтобы почва являла собой сплошное непроходимое месиво грязи. Приходилось быть очень осторожным, чтобы мои следы не так уж бросались в глаза.

Несмотря на то что я старался наступать лишь на сухие мертвые ветви или гниющую листву, для собак не составит труда быстро обнаружить здесь мои следы.

Мое направление было на запад — в сторону гор и настоящего девственного леса. Вдалеке продолжал раздаваться стрекот моторов вертолетов. Внезапно тон их изменился. Прислушавшись, я понял, что один из них сменил направление и теперь быстро приближается ко мне. Шум лопастей винтов доносился ко мне сквозь экран из густого дыма, поднявшегося к небу от горевших участков леса. Он появился совершенно неожиданно, прямо передо мной, выпрыгнув из-под густой пелены дыма. Для меня это был самый неподходящий момент.

Я находился в самом центре естественной поляны, образовавшейся в результате того, что здесь недавно произошел оползень, обнаживший основание из песчаника, который толстым ковром покрывал слой гумуса.

Мангровые заросли находились слева от меня в четырехстах метрах. Опушка прогалины — в шестидесяти метрах справа. Впереди на добрую милю тянулись заросли густого кустарника, уткнувшиеся в крутой голый склон возвышенности. Это было начало первого отрога целой серии плато, полого уходящих вверх на высоту от двухсот до шестисот метров над уровнем океана. Именно там рос настоящий тропический лес с листвой деревьев, смыкающейся в вышине в непроницаемый зеленый экран.

Я устремился вперед. Бросив взгляд через плечо, я вовремя успел заметить две черные точки, стремительно падающие на меня с высоты. Ракеты класса «воздух-земля».

Даже не вспомнив о гранатах, опоясавших мою грудь, я бросился ничком на землю. От взрыва меня подбросило вверх и в спину тотчас заколотили ошметки земли, дождем упавшие сверху. Ракеты взорвались метрах в сорока от меня, но подняли вверх целую тучу пыли, которой я воспользовался, чтобы вскоре достичь спасительной полосы кустарника. Раздалось еще два взрыва. В этот раз позади меня. Стрелок вертолета довольно быстро исправил прицел, и если бы я еще хоть на мгновение задержался на том же месте, в воздухе бы сейчас летали клочки моего разодранного тела.

Несмотря на густую сеть растительности, ударная волна взрыва ничком бросила меня на землю. Я врезался в ближайший куст, будто от толчка гигантского кулака, со всей мочи врезавшего мне по- спине. Но уже через две секунды я ужом скользил меж деревцами, вершины которых заволокло густым черным дымом.

Огромный аппарат вновь набрал высоту. Но в этот раз он пожалел на меня ракет или напалмовых бомб. Может быть, из-за приказа во что бы то ни стало схватить меня живым.

Не знаю. Думаю, они были уверены, что я ранен и осталось прийти и подобрать меня на месте. Если только не хотели использовать оставшийся запас бомб для верного удара, чтобы сжечь не только тело, но и само воспоминание о нем на этой земле.

Что бы он там ни думал, но пилот решил спустить аппарат почти к самой поверхности и теперь несся над поляной со скоростью не менее восьмидесяти километров в час. Я полностью был в его власти, по крайней мере с виду. Я подпустил его на расстояние в три метра. Стрелки, сидевшие по правому борту у распахнутого люка вертолета, увидели меня на секунду позже, чем я их, и дула их автоматов закашляли длинными сполохами огня, обрушив на меня шквал свинцового града.

Вернее, на то место, где я находился. Потому что точность их стрельбы, как всегда, оставляла желать лучшего. Они водили стволами своего оружия будто носиками леек, следя за траекторией трассирующих пуль и надеясь, что они должны были рассечь меня надвое где-то на уровне талии.

Чего ради бежать? Это был заранее дохлый номер. Я возвышался в самом центре вихря, поднятого взвившейся вверх листвой и мелкими ветвями, сбитыми этой лавиной огня. И, пан или пропал, сдернув с пояса одну из гранат, швырнул ее навстречу стремительно проносящемуся мимо вертолету.

Если они и были готовы к отпору, то не такому. Граната описала точнехонькую дугу, как ей и было задано, и попала в кабину вертолета. И в самое время. Струи смертельного огня уже были готовы сомкнуться на мне и перерезать надвое, будто лезвия огромных ножниц.

Кто-то внутри вертолета оказался достаточно быстрым и хладнокровным, чтобы схватить гранату на лету. И все же реакция его чуть-чуть запоздала. Прежде чем он успел бросить гранату назад, она взорвалась у него в руке. Его тело послужило экраном, уменьшившим действенность гранаты. Он, конечно, был убит, и окружающие его — тоже. Но резервуары с горючим не взорвались, как я на то рассчитывал. По крайней мере не сразу. Аппарат закачался с боку на бок, развернулся под прямым углом и с ходу врезался в верхушку ближайшего дерева, на высоте трех метров от земли. Я уже улепетывал со всех ног. Метрах в пятнадцати обнаружилась довольно глубокая ямка, куда я и прыгнул, не раздумывая. Я был еще в воздухе в последнем прыжке, когда в воздух взлетели раскаленные обломки вертолета, подброшенные вверх сдвоенной силой взрывов резервуаров с топливом и остатков боеприпасов, куда входил и неиспользованный запас напалмовых бомб.

Волна раскаленного взрывом воздуха прошла в нескольких сантиметрах над моей спиной, едва не спалив на ней всю кожу.

Повернувшись спиной к месту взрыва, я с трудом вдыхал раскаленный воздух, стараясь не обжечь легкие, потом пополз дальше. Можно было считать, что первый раунд я выиграл.

Осталось выиграть следующий. Второй вертолет, который до сих пор держался несколько в стороне, теперь в свою очередь приблизился к полосе кустарника. Однако он оставался на высоте не менее сотни метров, откуда экипаж пытался рассмотреть характер случившейся катастрофы. Следуя полученному приказу, он рисковал спуститься пониже, чтобы понять, было ли то следствием несчастного случая, или вертолет был сбит преднамеренно, то есть мной.

Невзирая на обжигающий легкие воздух, я продолжал лежать, затаившись под сенью уже завядшей, но еще не скрученной огнем листвы густого куста. Заросли были достаточно густые, чтобы спрятать меня, но они, к сожалению, не тянулись сплошняком, оставляя довольно, обширные пространства, которые мне нужно было пересечь. И здесь не помогла бы даже моя быстрота. Если только они заметят меня сверху, это будет конец.

Вертолет по раскручивающейся спирали делал круг за кругом над местом катастрофы. Я ждал, медленно поджариваясь в горячем воздухе, идущем от стены приближающегося огня.

Наконец пилот отчаялся что-либо увидеть сверху за густым дымом и плотной листвой и решительно направился на запад.

Я тотчас же двинулся дальше в противоположном направлении.

Я почти добрался до скалистого обрыва, уходящего вверх к плато, когда прозвенел гонг второго раунда, обещавшего быть еще горячее и ожесточеннее первого. Вертолет возвращался.

Он пролетел над зарослями справа от меня, на высоте тридцать метров. Как мне показалось, он был битком набит людьми, между которыми угадывались и собаки.

Я тут же понял их незамысловатый маневр: высадить эту группу на плато и поджидать меня в гости, в то время как вторая группа, изображая собой загонщиков, будет гнать меня к ним в объятия.

Вскоре я уже видел несколько голов, торчащих над краем обрыва и обозревающих раскинувшееся далеко внизу зеленое море кустарников, в котором прятался их грозный и неуловимый враг, то бишь я. Вновь показался вертолет, который принялся летать туда-сюда, периодически обстреливая подозрительные места. Выстрелов почти не было слышно за рокотом моторов и свистом рассекаемого лопастями воздуха, но несколько пуль вонзились в стволы деревьев достаточно близко от меня, чтобы я мог услышать их глухой чмокающий звук.

Они хотели поднять меня, как зверя из берлоги, чтобы, своим движением я выдал себя. Положение было не из легких. Если я буду продолжать отсиживаться здесь, собаки, оставшиеся внизу, вскоре учуют мой след. Если уже не взяли его, так как их тявканье заметно приблизилось. Находясь в густой растительности, трудно точно определить направление, но мне казалось, что вся свора мчится прямо на меня.

Все это постепенно начинало мне надоедать. Нисколько не хвастаясь, я мог считать, что в течение одного дня потрудился вполне достаточно. Судите сами. Мало кому случается сверзиться с высоты трехсот шестидесяти метров на рандеву с вечно голодной белой акулой. Дивертисмент, скажу я вам, которым не стоит слишком увлекаться, не чаще раза в месяц, по крайней мере. Я уже не говорю о двух вертолетах, уничтоженных на земле, и одном, сбитом на лету. И уж совсем не вспоминаю о беспрерывной стрельбе моих тридцати шести преследователей или об истребителе с его ракетами и напалмовыми бомбами. Для одного неполного дня сервировка была вполне достаточной, чтобы я наелся по горло. Я боялся переборщить и пропустить тот момент, когда фортуна может повернуться ко мне спиной. Мой гнев становился опасным для меня самого. А я не мог позволить себе потерять хладнокровие.

Моя внезапно нахлынувшая усталость была, честно говоря; для меня ощущением достаточно необычным. Те, кто прочел романы моего «биографа» или девятый том моих личных «Записок», знают, что я наделен колоссальной жизненной силой.

Можно было бы сказать — животной силой. Но я лишь совсем недавно прошел через одно испытание, скажем так, довольно обескураживающее, вследствие которого моя жена, Док Калибан, его кузина Пат или Триш Вайлд и я сам были вынуждены почти два месяца прятаться, чтобы избежать мести Девяти.

В течение последней недели я почти не спал и больше всего на свете хотел сейчас добраться до леса моего детства, чтобы увидеть, как снижается надо мной густой полог его листвы, чтобы насладиться его тишиной и заснуть, объятый его мягкой материнской теплотой и покоем.

Присев в зарослях, я пытался унять внутреннюю дрожь, внезапно охватившую все мое тело. Я кусал себе губы и с силой сжимал винтовку, будто пытаясь расщепить, расплющи~ъ приклад руками. Я знал, что случится, если я сейчас уступлю самому себе: я выскочу из засады, поливая врага очередями из своей винтовки, а затем забросаю гранатами.

Когда кончатся все мои боеприпасы, придет очередь кинжала, зубов, ногтей, локтей и кулаков, вплоть до того момента, пока никого не останется в живых или пока не померкнет сознание от оглушающего удара прикладом по голове.

Живые яркие картины возможного ближайшего будущего одна за другой вспыхивали перед моим внутренним взором. Но я преодолел это, мысленно посмеявшись над своей слабостью, и дрожь исчезла. Чтобы выскользнуть из сжимающегося кольца облавы, я должен был или вернуться на север, в мангровые заросли, или пробиваться дальше на юг, в джунгли, которые ждали меня.

С вершины плато вниз уже спускались люди в сопровождении по меньшей мере шести собак. Они продвигались медленно из-за крутизны склона, но упрямо и настойчиво. Наверху, у самого края обрыва, торчали оставленные ими часовые. За моей спиной приближалась вторая цепь людей, оставшихся в низине. Вертолет отвалил к югу и шум его моторов больше не заглушал отчетливого лая своры, идущей по следу.

С неба к земле вдруг устремились две черные точки, и из зарослей справа от меня к небу взвился огромный гриб пламени и дыма. Вертолет описал полукруг, пролетев почти у меня над головой, и завис над манграми. Еще секунда, и в небо поднялся новый столб огня и пылающих обломков деревьев.

Я восхитился их планом. Естественно, они не могли знать наверняка, попал ли я в кольцо окружения или нет, но действовали так, как если бы были в этом абсолютно уверены.

И, как это иногда случается, это гипотетическое «если» выливается в теорию, которую они могут проверить опытным путем, если только я не постараюсь ускользнуть от их гипотетических предположений.

Мне не оставляли выбора. Я пополз влево, прячась за облаком дыма. Несмотря на все мои предосторожности и на то, что я полз, почти прижавшись носом к земле, я не мог дышать до бесконечности парами напалма, чтобы он наконец не стал мне раздирать гортань своими когтями. На меня напал сильнейший приступ сухого лающего кашля, от которого не становилось легче. Кроме того, я не мог по-настоящему рассчитывать на защитную полоску дыма, которая могла рассеяться при первом же дуновении ветерка. Мне любой ценой было необходимо сбить собак со следа. Еще несколько минут, и я насквозь пропитаюсь запахом бензина, который обычно отбивает у них всякое желание продолжать поиски.

Вдруг впереди, всего лишь в нескольких метрах, я услышал чей-то голос. Из дыма вынырнул солдат с овчаркой на поводке Секунда, и я на ногах, утонув в тени ближайшего куста. Вторая, и я уже на спине солдата. Рывок, резкий поворот его головы в сторону, и его тело со сломанной шеей не успевает коснуться земли, как та же участь постигает и его пса.

Потрескивание пламени огня и плотный белесый дым горевшего напалма, лентами вьющийся меж стволами деревьев и сплетающийся в густую непроглядную пелену, обеспечивали мне надежное прикрытие от нескромного взгляда или уха.

Обоняние позволило мне обнаружить второго солдата с собакой менее чем в трех метрах от меня. Но они проскочили мимо, не догадавшись о моем присутствии. Я вытряхнул мою жертву из уже ненужной ему одежды. Она пришлась мне почти впору.

Солдат был почти такого же телосложения и роста — метр восемьдесят девять с половиной.

Переодевшись в защитный костюм — пятнистую куртку цвета хаки, перепоясанную ремнем с увесистым тесаком, — я легко смог приблизиться к другому из моих преследователей, который рухнул с кинжалом в горле, не успев даже понять, что я был именно тот, кого он преследовал. Двое следующих принадлежали к группе, сопровождаемой сворой собак. В этот раз я едва не был застигнут врасплох солдатом, который тащился за ними, отстав метров на десять. Но когда он споткнулся о тела двух своих сослуживцев, я уже был готов к встрече.

Для них было бы лучше не лезть в гущу зарослей, а дать возможность вертолетам затопить всю эту чащобу огнем напалма. Я уверен, что в таком случае они схватили бы меня. Но раз уж они захотели устроить на меня охоту в джунглях, где я чувствовал себя как рыба в воде, как никто изучив их за восемьдесят лет жизни, пусть не жалуются, что за это придется платить слишком дорого.

Больше не скрываясь, я напрямую направился к обрыву, с которого начиналось плато, спотыкаясь и прихрамывая, будто был ранен. За мной следило множество взглядов. Часовой, стоявший на гребне обрыва, что-то прокричал мне. Что именно, я не услышал, только видел, как шевелились его губы и открывался рот. Не обращая больше ни на кого внимания, я стал подниматься по откосу, останавливаясь время от времени, чтобы дать отдохнуть якобы раненой ноге и поправить повязку на ней.

Я уже был на полпути, когда навстречу мне стали спускаться два человека. Я сел, повернувшись спиной к тропинке.

В двухстах метрах от меня, почти на моей высоте, вертолет продолжал описывать круги над горящим и дымящимся кустарником. В шестидесяти метрах ниже солдаты с собаками продолжали прочесывать заросли. Большую часть их скрывала пелена дыма и густая листва. На гребне обрыва показались три силуэта. У меня оставалось совсем мало времени. За спиной уже слышались шаги высланных мне навстречу солдат. Я надеялся сойти за одного из них, но моя хитрость, по-видимому, не удалась.

— Крамер? — окликнул меня один из них.

Продолжая оставаться спиной к ним, я медленно и с видимым трудом приподнялся. Винтовка оставалась за спиной, и мои руки были свободны. Я пытался максимально ослабить их настороженность, внушив мысль, что я слаб и беззащитен.

— Черт побери, что ты делаешь здесь? — продолжил тот же солдат по-английски, но с явным венгерским акцентом. — Ты не имел права покинуть свой пост! Это тот дикарь тебя ранил? Готов держать пари, что ты сам брякнулся на землю, запутавшись в своих ногах, чертов растяпа!

— Ни то ни другое.

Я стремительно обернулся. Кинжал, сверкнув на солнце своим длинным жалом, вонзился венгру под ложечку. Другой остолбенело вытаращился на меня, дав мне возможность спокойно вогнать пулю в самый центр его груди. Я тут же повернул дуло винтовки почти вертикально вверх, к трем бледнеющим наверху лицам с черными дырками разинутых ртов посредине. Расстояние было небольшим, но угол стрельбы очень неудобным. И все-таки я выстрелил, но, конечно, промазал.

Лица тотчас же исчезли.

Оставив винтовку на склоне, я извлек из тела мой кинжал, вытер лезвие и отправил его в ножны. Дальше предстояло карабкаться по склону, где могли пройти только горные козы либо бабуины. Вертолет продолжал кружить вдали, значит, люди в долине пока что не подозревали, где я нахожусь.

Но это быстро раскроется. С плато вызовут долину, те — сообщат вертолету, и все. С секунды на секунду можно ждать его атаки.

Метрах в ста двадцати от гребня обрыва я остановился.

Хорошенько укрепившись ногами, размахнулся и бросил гранату. Несмотря на расстояние, которое метров на двадцать превышало то, на которое могут кинуть ее большинство мужчин, граната приземлилась точно туда, куда я и целил. И как раз в тот момент, когда над гребнем вновь появились головы часовых, приготовившихся взять меня на мушку.

Взрыв поднял в воздух тучу пыли и мелких осколков камня, упавших затем сверху на меня. Взрывная волна подняла в воздух одного из часовых и швырнула о каменистый выступ несколькими метрами ниже гребня. Дальше тело покатилось по склону, крутясь и переворачиваясь, будто волчок. Когда дым и пыль рассеялись, гребень был чист. Двое оставшихся скорее всего тоже были выведены из игры, В противном случае меня поджидала неприятная неожиданность, за которую я мог поплатиться жизнью.

Взглянув на вертолет, я понял, что пилот уже знает, где я нахожусь. Аппарат уже заканчивал разворот, направляясь в мою сторону. Но я уже был готов, моя рука крепко сжимала гранату и оставалось только точно бросить ее.

Вертолет шел прямо на меня, но почему-то больше не стрелял. Вероятно, он полностью израсходовал свой боезапас. В противном случае им хватило бы одной ракеты, чтобы выстрелить в меня прямой наводкой и превратить в пыль, подняв в воздух вместе с доброй половиной этого обрывистого склона.

Но, судя по тому что произошло дальше, я понял, что пилот не увидел меня на фоне обрыва. Его внимание привлек взрыв гранаты на самом гребне. Поэтому, подлетев, он вынужден был затормозить, разворачивая и стабилизируя аппарат в воздухе, чтобы рассмотреть, что там происходит. Тем самым он подставил мне бок своего аппарата как зависшую неподвижную мишень. Упражнение для ребенка. Моя граната уже кувыркалась в воздухе.

С точки зрения техники выполнения броска этот был, вероятно, лучшим за всю мою жизнь. Пролетев расстояние в шестьдесят метров, мой снаряд, весивший ровно девятьсот граммов, ударился в цель точно у основания несущего винта.

Вертолет окутался дымным облаком и камнем рухнул вниз, сопровождаемый дождем обломков искореженного металла, на камни у самого подножия обрыва. Через секунду долину потряс мощный взрыв, разбросавший раскаленные части аппарата на многие десятки метров вокруг и осыпав ими людей и собак, приблизившихся к склону. Что, однако, не остановило их продвижения. Они поспешно приближались, стреляя наугад, что я почувствовал, когда поспешно преодолевал последние метры, отделявшие меня от вершины, сопровождаемый градом пуль, вслепую бивших в землю и рикошетирующих от камней.

Переваливая через гребень, я был готов к немедленной атаке двух часовых, уцелевших после взрыва гранаты, но, к счастью, моя предосторожность на этот раз оказалась излишней. Их тела лежали неподалеку и были совершенно неподвижны.

Обнаружив у них шесть гранат, я тотчас отправил их все вниз, к самым подступам к обрыву, и с удовлетворением добавил к числу своих поверженных врагов по крайней мере еще Двух солдат и одну овчарку.

Забрав одну из винтовок и запасные обоймы к ней, я поспешил дальше. И правильно сделал. Едва я преодолел пеловину расстояния, отделяющего меня от края леса, как над головой, не выше шестидесяти метров над уровнем плато, проревели моторы двух реактивных истребителей, едва не оглушившие при этом. Я прибавил скорость. Опушка леса, с первого взгляда совершенно непроходимого для пешехода, быстро приближалась. Еще несколько метров, и я проскользнул внутрь. И с первых шагов окунулся в прохладную тень густого зеленого шатра, раскинувшегося высоко над моей головой, удерживаемый стройными стволами деревьев, уходивших вверх, подобно колоннам естественного храма природы, созданного самим Создателем. Наконец-то я был у себя дома.

Теперь, как мне кажется, настал момент, когда можно немного перевести дыхание и припомнить события, приведшие меня в данную ситуацию.

Мое имя широко известно везде, где царит литература и кинематограф, то есть в трех четвертях обитаемого мира. Но даже те, кто не прочел ни одной книги или не видел ни одного фильма обо мне, знают, что оно собой символизирует (вернее, не мое настоящее имя, а то прозвище, которое я взял себе, чтоб скрыть его).

Мой «биограф» слишком приукрасил действительность и напридумывал событий, которых никогда не было, и в то же время убрал или не обратил достаточного внимания на то, что реально имело место. Но в своей основе два первых тома достаточно соответствуют истине, а последующие также, в большей или меньшей степени, содержат реальные факты.

Мой портрет, данный им в своей книге, точно соответствует истине. Будет правильнее сказать, что он достаточно точно описал мои поступки, хотя для того, чтобы позволить читателю легче понять и принять меня, он решил смягчить некоторые черты моего характера, не решаясь углубить при этом анализ моей подсознательной надчеловеческой сущности.

В связи с этим мне не хотелось бы выглядеть несправедливым по отношению к нему. Не будучи настоящими людьми, создания, которые воспитали и вырастили меня, обладали тем не менее своим собственным языком. И я не знаю, могут ли те, кто общается между собой с помощью структурированного языка, каким бы он ни был, рассматриваться отдельно от всего остального человечества. (За исключением, быть может, лишь дельфинов, принадлежащих водной стихии и лишенных по этой причине рук.) Но члены моего племени, заменившие мне родных отца и мать, были антропоидами, возможно, представителями ветви огромных гоминидов, зинджантропов или парантропов. И если их язык отражал свою концепцию окружающего их мира — очень странную, разумеется, с точки зрения англофила, — то она тем не менее была не более странной, чем, скажем, концепция мира могиканина с точки зрения какого-нибудь англичанина.

Начать писать мои «Заметки» я решил в 1948 году. Конечно, тогда я не мог надеяться на их публикацию в обозримом будущем, так как был в числе слушателей Девяти, которые тщательно следили за тем, чтобы в прессе не проскочило ни единого упоминания об их существовании. Перед лицом непосвященных запрещался даже малейший намек на их деятельность.

Но сейчас, когда я пересмотрел свое отношение к Девяти, трудности, связанные с появлением моих «Заметок» в прессе какой-либо страны, не только уменьшились, а еще более возросли. Некоторые детали, как, например, эта загадочная постоянная молодость, которая позволяла в те мои шестьдесят выглядеть не более чем тридцатилетним, или происхождение моего огромного состояния (лишь ничтожная часть которого находилась на счетах в банках), не могли не привлечь ко мне внимания окружающих и даже некоторых властных структур.

И потом, открытие того, что и реально существую на свете, а не являюсь плодом воспаленного воображения некоего писателя, произвело бы всемирную сенсацию, создало бы мне огромную рекламу, но начисто бы лишило какой-либо частной жизни. Не считая того, что я здорово рисковал быть обвиненным в сумасшествии и угодить вследствие этого в одно из тихих и уединенных учреждений под названием «психолечебница».

И все же я принялся за этот нелегкий труд. Подспудно меня мучила мысль, что, может быть, однажды и наступит день, когда все это будет опубликовано. Ведь впереди была почти вечность! Кроме того, мне очень нравилась сама мысль вновь пережить прошлое, вытаскивая его в строчках на белой бумаге. Мою память можно было квалифицировать как фотографическую. Но что удивительно, картины, которые вставали передо мной, довольно часто поражали людей, переживших те же события, что и я. Настолько мое восприятие отличалось от того, что запоминает большинство людей.

Первый том открывается самым первым моим воспоминанием, относящимся к тому периоду, когда я еще был грудным младенцем. Тогда, подняв глаза вверх, я погрузился взглядом в нескончаемо добрые и ласковые темно-коричневые глаза живого существа, которое в течение последующих восемнадцати лет стало единственным, кто отдал мне всю свою любовь и нежность и окружил теплом и добротой. Заканчивается первый том временем, когда мне исполнилось десять лет — это уж я потом прикинул — в ту ночь, когда я впервые пустил в дело кинжал. Последующие шесть томов описывают мою жизнь в течение семидесяти восьми лет. Некоторые из них тощи по объему и содержат в себе мало страниц, другие включают не менее миллиона слов.

Благодаря этой работе у меня есть возможность во многом заполнить пробелы и пропуски, а то и искажения истины, назвать настоящие имена, прячущиеся за псевдонимами, придуманными моим биографом. Предпочитая, чтобы все соответствовало правде, а не вымыслу, я рискую вызвать некоторыми деталями отвращение у части моих читателей. Например, в противоположность тому, что писал обо мне мой биограф, я никогда не испытывал никакого внутреннего протеста перед тем, чтобы есть человеческое мясо. Я это делал каждый раз, когда меня к этому вынуждали обстоятельства. Я никогда не следовал слепо принципам викторианской морали. Я предвижу, вернее, я знаю, что многие проклянут меня за то, что я столько лет служил Девяти. В их глазах я, должно быть, уподобился доктору Фаусту, запродавшему свою душу дьяволу.

Критиковать, конечно, легче всего. Но пусть те, кто так осуждает меня, представят себе, что это именно им предлагают тридцать или более тысяч лет здоровой, цветущей жизни, и тогда послушаем, что они на это ответят.

По сравнению с условиями, в которых мы, моя жена и я, приносили присягу верности, церемониальные инициации MayMay выглядят просто как занятия в воскресной школе. Мы скорее всего уже были не слишком порядочны, не слишком большими моралистами, если приняли ее, не поставив никаких условий. Само собой подразумевалось, что мы будем преданы Девяти до конца, взамен на напиток бессмертия, как и то, что от нас не будут требовать исполнения таких поручений, за которые нам в будущем пришлось бы краснеть. К счастью, мы были избавлены от этого, хотя должен признать, что я способен на такое, что возмутило бы большинство представителей этой так называемой цивилизации.

Теперь, надеюсь, читателю стало немного ясно, почему я никогда не испытывал чувства принадлежности ко всему остальному человечеству. Что, в зависимости от случая, можно рассматривать либо как смягчающее, либо как усиливающее вину обстоятельство.

Возвращаясь к бессмертию, должен сказать, что это товар, стоимость которого чрезвычайно высока. Но в этом низком мире ничего не даётся бесплатно. За все нужно платить, это так. И все эти годы мы с Клио чувствовали себя почти как «нищие», ободранные до нитки.

Этот эликсир бессмертия вынуждает меня вернуться в моих воспоминаниях немного назад. Тридцать тысяч лет, или около, тому назад некие досточтимые пещерные люди обнаружили таинственную субстанцию, которая при употреблении ее внутрь одаривала организм почти вечной юностью. Она была иммунизирована против всех существующих болезней и препятствовала старению и разрушению клеток организма. Процесс равнозначной регенерации становился бесконечным (любая часть тела становилась восполнимой, кроме мозга и сердца; но я хотел бы проделать несколько экспериментов, чтобы окончательно убедиться, что они не могут регенерировать). Так что становились опасными лишь очень тяжелые травмы: ранение сонной артерии, перелом шейного отдела позвоночника и так далее. Но если избегать их, то действительно, эти люди могли рассчитывать на практическое бессмертие. Конечно, они старели, но так медленно и незаметно, что человек, Начавший принимать эликсир в двадцатишестилетнем возрасте, по истечении пятнадцати тысячелетий выглядел всего лишь на пятьдесят.

История умалчивает и мне тоже не удалось разузнать, что же происходило с этими «бессмертными» в период между 25 000 лет до Рождества Христова и 1913 годом, когда их агент обнаружил меня и вступил со мной в контакт. С тех пор я знал девять старейшин или патриархов, или просто «Девять». Это были: Аи-не-на, уроженка какого-то кавказского племени, самая древняя из всех. Уж ей-то было не менее тридцати тысяч лет. За ней шли Ксоксаз, Инг, карлик Ивалдир; один еврей, родившийся где-то около 3 года н. э., представитель племен прото-банту, два древних промонгола и один американский «протоиндеец». Их постоянные резиденции, строго секретные, конечно, были разбросаны по всему миру. Но раз в год они все собирались для проведения церемониала, корни и происхождение которого уходили в темную пропасть лет, в дни, вероятно, их молодости, в каменный век. Церемония состояла в том, что, служители приносили в жертву часть своей плоти — операция чрезвычайно болезненная — в обмен на несколько глотков эликсира. Эти таинства проходили всегда в одном и том же месте, в лабиринте пещер и явных или скрытых переходов, пронизывающих гору в одном из отдаленных и малодоступных горных массивов Уганды.

После испытательного периода, длящегося несколько месяцев, «кандидаты» получали возможность впервые испить напитка юности. За стены пещер ни одна капля эликсира не могла быть вынесена. Проникнуть в пещеры кандидаты могли только с помощью самого древнего способа передвижения, используя силу рук и ног и ловкости всего тела. Неуклюжих и слабых подстерегала смерть. (Своеобразный естественный отбор, не правда ли?) Тот, кто пытался сам докопаться до сути и состава напитка, немедленно обрекал себя на ужасную смерть.

По моим скромным подсчетам, число моих братьев «кандидатов» подходило к пятистам. Это была «элита» организации, которая в абсолютной тайне скрытно двигала рукоятями управления во всем мире. Число же рекрутов низшего эшелона я даже не рискую назвать. А сколько было тех, кто, являясь на самом деле исполнителями воли Девяти, даже не подозревали ни об их существовании, ни об эликсире? Нет им числа!

Именно в рядах «элиты», среди «кандидатов», выбирался тот, который становился очередным патриархом, когда один из Девяти наконец-то умирал.

В девятом томе моих записок я описал, как мне пришлось спасать мою жену Клио в нашем родовом поместье Грандритов, которое состояло из усадьбы, старого замка, леса и деревни Кламби (Джеймс Кламби, виконт де Грандрит таково мое истинное имя и титул). В то время как жена отправилась в Англию, я остался на нашей плантации в Кении и в одно не слишком прекрасное утро был выброшен из кровати взрывом снаряда, выпущенного из армейского орудия. Отряд кенийской армии по приказу Джомо Кенийяты попытался стереть меня с лица земли. Таким образом он решил положить конец ситуации, в течение которой я упрямо отказывался как принять кенийское гражданство, так и покинуть страну. (Хотя вполне могло быть, что это решение принял другой функционер кенийской администрации.) Тем не менее мне удалось выбраться живым и невредимым из этой заварухи, и я ударился в бега, не сумев окончательно оторваться от остатков отряда, который бросился в погоню.

К этим «охотникам» вскоре присоединилась еще одна банда, возглавляемая албанцем Анвером Ноли. Большинство ее состояло из арабов, вооруженных до зубов. Они шли за мной, как стая голодных волков, в надежде, что я приведу их к моим золотым приискам, расположенным по соседству, в Уганде.

Что я и сделал, учитывая ту крошечную деталь, что в этих древних золотых рудниках уже давно не было ни грамма золота. Между тем у меня объявился еще один таинственный враг, который науськал на меня голодного льва. Впоследствии я выяснил, что это были некий Док Калибан и два старика, его давнишние приятели, остатки некогда сильной группы, которая поставила себе целью борьбу со Злом.

Док Калибан, когда я узнал его получше, оказался феноменом, столь же удивительным, как я сам. Если меня можно было назвать Диким Человеком, Человеком-из-Джунглей, то он вполне заслуживал, чтобы его звали Цивилизованным Человеком, Человеком Города. С самого раннего детства он подчинил себя развитию огромного потенциала своего организма, как физического, так и умственного. Нет, на самом деле его физические способности, сила и мощь, после моих, были, вероятно, самыми могучими в мире. В этом не было ничего удивительного, наш с ним дед был человеком каменного века, Ксоксаз, второй по возрасту и влиянию за круглым столом Девяти после самой Аи-не-ны. Это объясняет также и особенности строения нашего скелета, как моего, так и Дока, гораздо более массивного и крепкого, чем у современного человека, что в свою очередь послужило базой для прикрепления большей мышечной массы.

Но в тот момент мы еще не знали, что Ксоксаз был нашим общим предком.

Калибан преследовал меня, поскольку считал ответственным за исчезновение его красавицы-кузины Патриции Вайлд, а проще Триш, во время научной экспедиции в Африке.

Было известно, что эликсир бессмертия довольно часто вызывает необычные и непредвиденные побочные явления. Те, что почти одновременно проявились у нас с Доком, представляли собой симптомы выраженного психосоматического невроза (тех читателей, которые хотят узнать об этом поподробнее, я отсылаю к девятому тому моих «Записок»).

В первый раз мы сошлись с Доком лицом к лицу на узенькой полоске каменной арки, ведущей в пещеры Девяти. Но тогда нам не разрешили драться между собой. Умер Ксоксаз, и среди пяти сотен кандидатов мы с Доком были выбраны, чтобы оспаривать друг у друга вакантное место. После церемонии мы должны были быть доставлены в различные районы страны, найти друг друга и в окончательной схватке решить, кто из нас сильнейший. Второй должен был умереть.

В конце церемонии Аи-не-на открыла нам, что мы являемся сводными братьями. Наш отец, лорд Грандрит, в свое время тоже был в числе кандидатов. Но побочное действие эликсира для него обернулось несчастьем: он сошел с ума. Оставаясь верен себе в абсолютной правдивости перед читателем, скажу, что сумасшествие превратило его в одно из самых отвратительных чудовищ, вошедших в человеческую историю под именем Джека Потрошителя.

Выздоровев, лорд Грандрит бежал в США, где изменил имя и стал называться с тех пор Калибаном. Тем не менее, даже когда исчезли последние симптомы его психической неуравновешенности, он полностью сохранил воспоминания о тех преступлениях и жестокостях, которые совершил, находясь в невменяемом состоянии. Пытаясь как-то компенсировать обществу причиненный им ущерб, лорд Грандрит поклялся воспитать своего сына, родившегося на американской, земле, истинным борцом со Злом. Мне кажется, у него было намерение рассказать сыну всю правду и настроить его на борьбу с Девятью.

К сожалению, патриархи не дали ему времени осуществить его проект. Но Док уже тогда почувствовал что-то, потому что с самых юных лет стал стараться избегать любой огласки по своему поводу, старался не привлечь к себе внимания своих будущих врагов. Он легко мог бы, например, установить кучу мировых рекордов по многим видам соревнований (при условии, что я бы в них не участвовал, конечно), но он никогда на публике не занимался спортом, ни в колледже, ни в университете.

Впоследствии Док стал одним из самых, а скорее всего — самым блестящим хирургом всех времен и народов, весьма уважаемым авторитетом в самых различных областях знания, от археологии до химии. И здесь он всячески избегал огласки и старался пореже попадаться на глаза репортерам. Но, несмотря на все его предосторожности, некий писатель прослышал о его достижениях и использовал фигуру Дока и его ассистентов в качестве прообразов героев целой серии историй, опубликованных в каком-то задрипанном журнальчике. Ему гораздо больше, чем мне, не повезло с «биографами», которые в своих рассказах были еще менее правдивы, чем мои. Что не мешает, правда, всем этим россказням содержать в себе зерно истины.

Когда, после церемонии, патриархи выпустили меня на свободу, я добрался до летней хижины, которую соорудил как-то на дереве, когда мы отдыхали в тех местах вместе с Клио. Там, к моему немалому удивлению, я обнаружил одного помешанного, который пытался меня копировать. Именно он и украл Пат, кузину Дока. Я спас ее, и она последовала за мной в Англию, где, как я знал, вскоре должны были объявиться Док и Анвер Ноли. Оба думали захватить в плен Клио и, сделав ее заложницей, обрести тем самым возможность влиять на меня.

К тому времени я уже стал задумываться, не была ли вся эта история сфабрикована по замыслу Девяти. Они вполне могли подмешать нам что-нибудь в питье, что и вызвало появление «побочного эффекта». С таким же успехом могли разыграть весь спектакль с похищением Патриции, а затем пустить слушок о ее смерти, чтобы натравить Дока на меня. Что было единственным точно установленным фактом во всей этой истории — это то, что непосредственная ответственность за смерть лорда Грандрита лежала именно на Девяти. Должно быть, они разузнали о его замыслах и решили устранить. Когда это случилось, Док еще не имел ни малейшего понятия об их существовании и, естественно, не мог их подозревать в убийстве нашего отца. Поэтому, когда патриархи предложили ему бессмертие, Док принял его, так же, как это сделал и я. И я уверен, как сделал бы это любой на его месте.

Встретившись в моем имении Кламби, мы с Доком полностью уничтожили банду Ноли. Но после этого, как ни пытался я его переубедить, нам пришлось вступить в схватку друг с другом. Вот это была битва, я вам скажу. Мы едва не разодрали друг друга в клочки, как два леопарда в брачный период, что почти стоило нам обоим жизни. (Док, правда, пострадал сильнее.) Но, как я уже говорил, к одной из особенностей эликсира относится невероятная быстрота регенерации поврежденных тканей и органов организма, пропитанного этим напитком. Поэтому все, что мы повредили себе или потеряли в этой жаркой схватке, вскоре заросло или выросло вновь.

И с того же дня наши организмы очистились от всех «побочных эффектов». Девять нас обманули, и с того дня мы поклялись вместе бороться против них. Мы прекрасно понимали, насколько мизерны были наши шансы на успех, но это не остановило нас. Я начал с того, что придушил нескольких эмиссаров, передавших нам приказ явиться на тайное сборище Девяти в Лондоне. После этого мы бежали.

Все это подробно описано мной в девятом томе «Записок».

С тех пор Док, его кузина, Клио и я разошлись каждый в свою сторону. Мы с Клио дважды «обежали» земной шарик.

Во время первого путешествия я отправил рукопись девятого тома из одного почтового отделения в Лос-Анджелесе издателю данной книги, с которым познакомился накануне у одного нашего общего знакомого в Канзас-Сити.

Из Лос-Анджелеса я переехал в Нью-Йорк. Затем пересекли Атлантику на борту самолета, который Док всегда держал наготове в ангаре на косе Лонг-Айленда. После утомительного бреющего полета чуть выше верхушек волн мы приземлились на заброшенной тропе участка в Девоншире, давно мне принадлежавшем. Взяв машину, мы быстро достигли Лондона, где я вошел в контакт с Доком при помощи передатчика на коротких волнах из нашего тайника в Мерилебон Бороу.

У Дока к тому времени появилось два новых «ассистента», сыновья погибших стариков. Сейчас все трое шли по следу Ивалдира, где-то в Германии, и Док хотел, чтобы я присоединился к ним. Но я уже решил направиться в пещеры Девяти, чтобы покопаться там немного. Я не собирался сражаться ни с кем, за исключением тех случаев, когда риск будет минимальным, а дело стоит того, чтобы рискнуть. Я хотел лишь хорошенько осмотреть место в расчете на тот день, когда мы с Доком будем готовы перейти в атаку.

Я не думал найти там кого-нибудь из патриархов, так как пещеры являлись лишь местом общих собраний, а не резиденцией кого-нибудь из них. Но был готов к встрече с армией часовых, заминированным проходам и всяким другим защитным штучкам. Я не был абсолютно уверен, но мне казалось маловероятным, чтобы вход в пещеры не охранялся. Хотя они и были расположены в отдаленных и труднодоступных горах, в стороне от всех центров цивилизации и оживленных дорог, никогда нельзя было быть уверенным, что мысль исследовать их не придет в голову какого-нибудь золотостарателя или разведчика нефти. На земле все меньше остается таких укромных уголков. Но скорее всего Девять использовали здесь свою власть и знание, чтобы район этот остался навсегда заповедной зоной. На необразованных негров, живущих в окрестностях, они воздействовали, сыграв на их суевериях. А когда те удалились, патриархи нажали на тайные пружины и чиновники в высоких сферах кенийского и угандийского правительств засуетились, объявив эти горы заповедной зоной, чтобы Девять могли царствовать там безраздельно, безнаказанно убивая всякого, поддавшегося соблазну любопытства.

Я был слишком известен как в Кении, так и в Уганде, чтобы мог сейчас позволить себе появиться там в открытую. Я предпочел другой путь. Я рассчитывал потихоньку приземлиться на побережье Габона и оттуда отправиться через весь материк самым удобным и любимым мной способом, один и пешком.

Пересечь экваториальные леса Центральной Африки, избегая любого контакта с людьми, и приблизиться к отрогам заповедной зоны тихо и скрытно, как тень. Думаю, никто там не ожидал моего визита, поэтому у меня были все основания рассчитывать на спокойное и тщательное обследование всех помещений.

Меня особенно интересовала самая западная часть пещерного лабиринта. Кандидаты всегда проникали в эту зону по строго очерченному проходу. Правила запрещали любое отклонение от раз и навсегда установленного маршрута. Непослушание или любопытство карались строго и сразу. Наказание было одно смерть, и не всегда быстрая и легкая.

Док не настаивал. Он был слишком независимым. К тому же, как мне казалось (хотя и не исключаю, что могу ошибиться), он не слишком горел желанием работать со мной в паре.

И, вероятно, был прав. Мы оба с ним выросли чудовищными индивидуалистами. Это, конечно, не значит, что при необходимости мы не можем исполнять приказы кого-то другого.

Совершенно нет! Док служил в армии США и, будучи офицером, заслужил немало наград в 1918 году. Я, в свою очередь, был вначале в чине майора, а затем и полковника Королевских Воздушных Сил во время второй мировой войны и исполнял свой долг не хуже других. Кроме того, мы доказали, что можем; вынести довольно суровую дисциплину, выдержав учение на медицинских факультетах и добившись дипломов врачей. Но каждый из нас делал это в своей собственной манере. И в каждом таилось беспокойство, касающееся собственного превосходства.

Это может показаться ребячеством, но, когда столько лет считаешь себя самым сильным, самым быстрым и самым способным на всей планете и вдруг натыкаешься на кого-то, производящего впечатление не менее сильного, быстрого и одаренного, невольно появляются разного рода сомнения. Вы можете прочесть об исходе схватки между двумя такими противниками в девятом томе моих «Записок». Результат такого поединка совершенно неубедителен. Когда два противника настолько походят друг на друга во всем, что могут казаться близнецами, побежденный всегда имеет право задуматься над тем, каким будет исход схватки в другой раз. И я уверен, что Док думает об этом время от времени. Может быть, при этом он и посмеивается над своим ребячеством, но тем не менее не может помешать себе вновь и вновь задумываться об этом.

В таких условиях будет лучше для нас обоих, если мы постараемся атаковать Девять каждый со своей стороны — во всяком случае, на данном этапе.

Мысль остаться одной не очень понравилась Клио, но во время моего пути через джунгли я хотел иметь совершенно свободные руки. Как бы ни была вынослива эта хрупкая красавица-блондинка, она все же не провела всю свою жизнь в Африке и не получила достаточной закалки для подобного путешествия. Единственное человеческое существо, которое я мог бы взять с собой, так как был уверен, что он окажется на высоте в любой ситуации, был Док Калибан, но…

Поэтому я настоял на своем, попрощался с Клио и покинул Лондон, город, внушающий мне отвращение своей толпой, сутолокой и запахом. Отправляясь в свою секретную миссию, я нарушил все существующие законы страны по пересечению ее границы, но, видимо, «заевети-лся» перед агентами Девятид когда сделал вынужденную посадку в окрестностях ПортДжентиля. Мне нужны были сведения некоторых моих шпионов, Обстоятельства, при которых мне вновь удалось избежать когтей смерти, могут показаться вызовом и насмешкой над слепым механизмом и законами вероятности. Но я повторяю: есть во мне что-то такое, что поворачивает обстоятельства в мою сторону, и слепая улыбка Фортуны разбивает в прах все черные замыслы моих врагов. Мало людей обладают этой способностью. По тому, что Док успел рассказать мне о себе, я нашел, что он тоже мог обладать в какой-то мере тем, что для себя я называю «волшебным магнитом».

Я понимаю, что неизбежное когда-нибудь да случится. Какаянибудь пуля раскроит голову, или я упаду с дерева так же, как могу сверзнуться с крутой лестницы или попасть под колеса не соблюдающего правил дорожного движения автомобиля. Не менее редка смерть от утечки газа из обогревателя или сломавшейся газовой плиты. Все это так, и заставляет припомнить по этому случаю слова из поэмы Мерилла Мура «Предупреждение», в которой он говорит: «Смерть сильнее всего сущего на свете…» Это случится со мной, как случается со всеми в этом мире.

А пока я буду продолжать жить, будто из всего сущего на свете самым сильным остаюсь я.

Я вернулся к себе, на родину, и мог вздохнуть с облегчением. Я знал, что передышка не будет длительной, тем не менее впервые за очень долгие годы дышал полной грудью. Больше нигде, кроме как под этим непроницаемым сводом экваториального леса, воздух не был для меня столь чистым и живительным. Малейшее дуновение ветерка несет в себе эманацию всей бурно бьющей здесь через край жизни, как царства Флоры, так и царства Фауны.

В противоположность тому, что думает большинство людей, и несмотря на близость экватора, под пологом леса не царит удушающая жара. Конечно, под прямыми лучами солнца ожог кожи и перегрев тела мог бы иметь самые фатальные последствия. Внутри, на нижних уровнях, как в глубине колодца, защищенного густой листвой лиан и других ползучих растений, всегда царит ровная умеренная температура. А у земли воздух так же свеж и прохладен, как в английском парке. Здесь совершенно нет тех непроходимых зарослей, сквозь которые надо прорубаться с мачете в руке, которые люди автоматически ассоциируют со словом «джунгли», представляя их по безответственной и ложной голливудской кинопродукции. Если бы люди Муртага обнаружили меня здесь, за то время, которое бы понадобилось мне, чтобы скрыться, они успели бы раз десять разнести меня в клочья. На нижнем этаже леса слишком светло и просторно, чтобы я мог здесь сражаться таким же образом, как в зарослях кустарника. Другое дело, если я использую «средние этажи», там, где ветви деревьев пересекаются и соприкасаются друг с другом. Несмотря на мой довольно солидный вес в сто двадцать килограммов, я могу пробегать большие расстояния, переходя от дерева к дереву по ветвям. Но то, что вы видите в фильмах, где я несусь между деревьями, повиснув на лиане, еще одна выдумка Голливуда.

(Правда, я пользуюсь иногда этим способом, но лишь в случае крайней опасности.) А так, не слишком торопясь и переходя с ветки на ветку, я часто проходил многие десятки миль, ни разу не спускаясь на землю. В юности я, конечно, проделывал это гораздо быстрее.

Сейчас, чувствуя, как время поджимает меня, я решил двигаться как можно быстрее, то есть на самом нижнем этаже.

Отправившись в путь быстрой трусцой, я бежал, пока не наткнулся на большую лужу, в которой смог утолить жажду.

Напившись, я понял, что было бы неплохо перекусить. Слух и обоняние вскоре подтвердили, что неподалеку находится какоето животное. Неслышно приблизившись, я увидел молодого, почти взрослого бородавочника. Едва завидев меня, тот взбрыкнул задними копытцами и тотчас же пустился наутек. Если он хотел вымотать меня, то затея его была явно обречена на провал, потому что закалка всей моей прежней жизни сделала меня непобедимым во многих видах соревнований. Все кончилось так, как и должно было кончиться: животное остановилось, задохнувшись от бега, тяжело поводя боками. Развернувшись ко мне, он нагнул голову вниз, глядя исподлобья маленькими, налитыми кровью глазами. С желтоватых, загнутых вверх клыков падали клочья белой пены.

Чтобы не производить много шума, я отложил в сторону винтовку и прыгнул вперед. Бородавочник попытался отклониться в сторону, но я был быстрее, и лезвие моего ножа рассекло ему шею, задев сонную артерию. Я жадно напился алой, теплой, еще пульсирующей от ударов сердца крови, а затем принялся разделывать тушу. Половину его я съел прямо здесь, не сходя с места. Оставшуюся часть, с лучшими лакомыми кусками, я оставил на потом, завернув ее в шкуру.

Дикие кабаны редко отходят далеко от источников воды, и, следовательно, неподалеку должен был находиться один из них. Тут я вспомнил о небольшом ручейке, текущем на север в миле отсюда. Вскоре я был уже на его берегу. Вволю напившись, я еще немного поел. Мне повезло с такой добычей.

Обычно они прячутся днем в густом тростнике и покидают свои лежки лишь ночью, пасясь стадами в двадцать или более особей, Мне довольно часто приходилось сталкиваться с людьми, которые, не зная, с кем они общаются, открыто насмехались над моей способностью жить в полном единении с природой, подобно дикому зверю. Они при этом в первую очередь опирались на. мнение, что если бы я ел сырое необработанное мясо диких животных, то уже давно был бы буквально напичкан различного рода глистами и кишечными паразитами.

В таких случаях они все забывают об одной очень простой вещи: о том, сколько местных жителей живут, питаясь всю жизнь именно таким образом, и при этом не болеют. Некоторые заражаются, это бывает. Но их гораздо меньше, чем здоровых. Я абсолютно уверен, что никогда не болел никакими глистными инвазиями или другими паразитарными заболеваниями, потому что есть во мне что-то, что убивает как микробов, так и всяких других паразитов. Думаю, Девять распоряжались моей жизнью еще до того, как я успел родиться. Кроме того, что я был сразу иммунизирован против всех возможных болезней, мне кажется, они держали мою жизнь под самым пристальным контролем, устраивая все так, чтобы я обязательно попал в руки антропоидов и был ими воспитан, как настоящий дикарь. (Причины, приведшие меня к этому заключению, изложены во втором томе моих «Записок», еще не увидевших свет.) Таким образом, мой образ жизни был не более «естествен», чем образ жизни Калибана. Это рассуждение привело меня к интересной мысли: сколько в мире людей, знаменитых или еще неизвестных, были «созданы» Девятью, по их замыслу и повелению. Сколько гениев были обязаны своим умом этим опаснейшим пращурам, которые в полном секрете и неизвестности продолжали дергать ниточками их жизней и судеб.

Спускались сумерки, и в лесу потемнело, когда я вновь пустился в путь. По моим подсчетам солнце должно было быть у горизонта. В тени огромных деревьев было относительно тихо. Лишь крикливая болтовня группы воротничковых мангабеев нарушала покой и тишину вечернего леса. Это довольно большие обезьяны с длинным цепким хвостом и густой серобурой шерстью, густым воротником, охватывающим голову, с розовыми мордочками, испещренными пятнами сероватокоричневого цвета. У них изумительно вкусное мясо, и время от времени я лакомился им, как изысканнейшим десертом.

Я уже собирался влезть на дерево и присмотреть себе местечко на нрчь, когда вдали вновь послышалось сердитое тявканье ищеек. Честно говоря, я удивился настойчивости Муртага. Я двигался гораздо быстрее его людей. Значит, он вновь прибег к помощи новых вертолетов, которые свели на нет мой отрыв.

С большим сожалением мне пришлось расстаться с остатками поросенка. Вернувшись к ручью, я тщательно вымылся, пытаясь максимально устранить все запахи. Потом выбрал дерево и влез по нему на шестиметровую высоту, устроившись в ветвях среднего уровня. Оттуда, оставаясь под прикрытием густой листвы, полностью скрывавшей меня от нескромного взгляда снизу, я быстро отправился им навстречу. Не было никаких сомнений, что они быстро обнаружат дерево, у которого кончались мои следы. Прикинув направление, в котором я шел, солдаты наверняка обстреляют верхушки соседних деревьев. Но им никогда и в голову не придет, что я могу вернуться назад и зайти им в тыл, пройдя над самыми их головами.

Через шестнадцать минут медленного и осторожного скольжения среди ветвей я был на месте. Прильнув к толстой ветви, густо оплетенной сетью лиан и скрытой плотным плащом широких сердцевидных листьев, я затаился и стал наблюдать.

Подножие деревьев уже окутал густой сумрак, в котором мелькали огоньки многочисленных электрических фонарей. Туда, где я скрывался, еще проникали последние лучи уходящего солнца, и не будь густой листвы, солдатам стоило лишь поднять свои головы, чтобы увидеть меня на фоне еще светлого неба. Но густая тень делала меня совершенно невидимым.

Оставалось лишь соблюдать абсолютную неподвижность. Малейшее движение могло вызвать подергивание или натяжение аркады ползущих растений, тянущихся с ветки на ветку до самой земли, и насторожить этим ищеек, а значит, и моих преследователей.

Я собирался пропустить их под собой и дать удалиться на несколько сотен метров. Сторожевые псы бежали, уткнув чуткие носы к самой земле, точно следуя моим шагам. Взрыв их яростного лая подсказал мне, что они вышли на место, где я убил бородавочника. Здесь мой след стал, вероятно, более отчетливым, потому что они уверенно ринулись дальше, захлебываясь от собственного лая. Светляки фонарей затанцевали причудливый танец, обшаривая своими лучами все окрестности.

Я был уверен, что солдаты с большим удовольствием прекратили бы всякую погоню и устроились бы на ночь на привал, если бы не их упрямый командир. Они проникли на мою территорию и понимали, чем это может им всем грозить, учитывая приобретенный днем опыт от общения со мной. Тем не менее они продолжали упрямо продвигаться вперед, с Муртагом во главе, пока не обнаружили дерево, которое я выбрал, чтобы начать свой путь по ветвям. Через секунду, как я и предполагал, все стволы торчали вверх, орошая вершины деревьев шквалом огненного дождя. Грохот раздавшейся канонады разбудил всех птиц и обезьян на многие мили вокруг. Их протестующие вопли, крики и карканье еще долго будоражили ночной лес после того, как Муртаг отдал приказ прекратить огонь.

Если бы я спрятался на одном из деревьев на площади радиусом в сто метров, я был бы прошит пулями не менее десяти раз. В этом меня убедили несколько шальных пуль, залетевших даже в такую даль от центра всего этого тарарама (я сидел в двух сотнях метров, спрятавшись за огромным толстым стволом одного из местных гигантов). Тщательный осмотр деревьев с помощью фонарей, увы, не обнаружил моего безжизненного тела, свисающего с одной из ветвей или лежащего на земле.

Получив сообщение об отрицательном результате их мероприятия, Муртаг воздержался от комментариев. Контуры его силуэта сами говорили за себя. Провал операции мог закончиться для него самого катастрофически. Он отдал приказ (на таком расстоянии слов не было слышно), и солдаты засуетились, устраивая бивак.

Не успел я сосчитать до ста, как на пустом месте вырос настоящий лагерь. Все, за исключением Муртага, имели за плечами походные рюкзаки. В них было немного еды, в основном в виде концентратов и консервов, вода, аптечка первой помощи и много боеприпасов. Кроме всего прочего, в них размещались палатки и складная мебель.

Эти палатки были одним из изобретений Дока и предназначались исключительно для служителей Девяти и их помощников. Ни одна из армий мира не обладала подобными или аналогичными им. Мне даже трудно найти для них подходящее сравнение. Если кто знает, то в скандинавской мифологии есть один персонаж по имени Скайдбладнир, который мог одним волшебным словом уменьшать свой драккар до размеров носового платка. В данном случае, чтобы развернуть платок, было достаточно коротко и резко встряхнуть его, будто пытаясь щелкнуть им в воздухе, словно кнутом. Но вместо драккара Скайдбладнира платок разворачивался в десятки метров, тончайшей ткани, реющей на ветру, подобно вымпелу на мачте корабля. Эта ткань, по тонкости и легкости сравнимая, быть может, лишь с нежнейшей паутиной, обладала несравненной водо-и светонепроницаемостью, Кроме того, она прекрасно сохраняла тепло и по прочности не уступила бы листу алюминия в палец толщиной.

Телескопическая арматура палатки хранилась в футляре, длиной в шестьдесят сантиметров при диаметре в десять, и раскладывалась менее чем за минуту. После этого ткань накидывалась на арматуру и крепилась к земле колышками. В тропическом лесу трудно рассчитывать на большее количество сухого леса. Но это не имело большого значения. Солдаты имели при себе металлические емкости, которые, будучи раскрытыми, составили собой шесть переносных жаровень, стоящих на треножниках. Топливом служил сжиженный газ, поэтому они могли служить как для приготовления пищи, так и для обогрева палаток. И палатки и походные жаровни Док изобрел еще в 1937 году, но Девять оставили их исключительно для своего пользования. У него было много подобных изобретений, которые еще тогда, в далекие тридцатые годы, неопровержимо доказывали, что Док обладает талантом, обогнавшим современную техническую и научную мысль на многие десятилетия вперед.

Осветив сильными лампами непосредственные подступы к лагерю, солдаты принялись натягивать колючую проволоку вокруг палаток. Кроме того, они укрепили на ней целую сеть миниатюрных передатчиков, которые, соединенные с центральным пультом, поднимали тревогу, едва мимо них проскальзывало любое живое существо размером больше обезьяны.

Палатка Муртага возвышалась в самом центре лагеря, окруженная рядом палаток солдат. Я насчитал пятьдесят человек и тридцать собак. Такое количество людей и животных, да еще так быстро могло быть доставлено к границе леса лишь при помощи каких-то транспортных средств, скорее всего вертолетов. Появились часовые, которые попарно стали вышагивать по периметру лагеря, один в полутора метрах за другим. Вторая такая же пара вышагивала в противоположном направлении. Смена караула происходила каждый час.

Я легко мог бы спрыгнуть сверху на палатку Муртага, но перспектива упасть с высоты трех метров что-то мало привлекала меня сегодня, даже после всех моих утренних подвигов.

И потом, чего стоила его смерть, если сам я после этого буду разорван на клочки? Подстрелить его, как кролика? Можно, но мало пользы. Слишком большой риск ради столь ничтожной личности. Лишь благодаря исключительному везению мне удалось невредимым унести ноги из облавы, которую он устроил на меня в кустарнике. Здесь, где свобода движений ограничивалась неустойчивым равновесием ветвей, они легко могли бы схватить меня, если только Фортуна не захочет еще разок улыбнуться мне. Но бывают случаи, когда не стоит испытывать судьбу понапрасну. И это надо уметь чувствовать. Я — умею, Однако я хотел знать, что там готовится против меня. Медленно, с бесконечной осторожностью, я стал сползать с ветви в глубь окружающей меня листвы, ближе к стволу. Не только из-за опасения поднять шум, но, главным образом, из-за того, что при каждом шаге должен был оценивать надежность опоры, которая не всегда была достаточно прочной. В юности я довольно часто падал с деревьев и дважды при этом едва не ломал себе шею. Один раз меня спасла лиана, которая, к счастью, не оторвалась, когда я вцепился в нее на лету, а в другой раз это была самая нижняя ветвь дерева, принявшая на себя вес моего тела и предохранившая от удара о сухую твердую землю, которая ждала меня тремя метрами ниже. Я видел трех самцов моего племени, которым не так повезло, как мне, когда один из них сорвался со скалы, а двое попались в большую охотничью яму, где и остались лежать их кости.

Через равные промежутки времени тонкий луч света обегал по периметру лагеря, на мгновение проникая сквозь густой покров зелени, выхватывая из окружавшей лагерь темноты огромные стволы деревьев, казавшихся толстыми колоннами какой-нибудь пещеры, вырытой сказочными гномами. Это сходство усиливалось вспыхивавшими то здесь, то там в луче фонаря глазами ночных животных, казавшихся разноцветными драгоценными камнями на фоне черного бархата ночи. Я угадывал в них сову, галаго или сервала.

Солдаты, не стоящие в карауле, расположились между палаток и ужинали консервами. Сидя перед палаткой на складном стуле за складным же столом, Муртаг держал совет со своими офицерами. Расположившись прямо над его головой, я смог разобрать несколько его слов, но большая часть из того, что говорилось на этом военном совете, все-таки ускользнула от моего внимания. К несчастью для меня, он не был столь предупредителен, чтобы расположить свою палатку под деревом, чьи нижние ветви шли бы параллельно земле.

Однако мне удалось вытянуться на матраце из переплетенных лиан, поддерживаемом относительно устойчивой нижней ветвью дерева. Хриплые голоса солдат были слышны отсюда достаточно отчетливо, и я мог рассчитывать получить некоторые сведения. Двое из них, судя по акценту, канадец и метис из Конго, говорили между собой по-французски, как я думаю, с целью обмануть бдительность Муртага.

Такой цивилизованный человек, как Муртаг, должен был свободно говорить по-французски, с моей точки зрения. Думаю, что его подчиненные тоже это подозревали. Они скорее всего рассчитывали на свой жуткий акцент, делающий их речь совершенно неузнаваемой. Я понимал едва ли половину из того, что говорил канадец. Что же касается говора конголезца, я сомневаюсь, чтобы парижанин понял хоть одно его слово.

Они сами повторяли все по нескольку раз, чтобы преодолеть языковой барьер.

— Допустим, что его самолет взорвался, — говорил в этот момент канадец. — Если этот белый дьявол смог упасть с трехсот метров без парашюта и остаться при этом в живых, потом доплыть до берега, вырваться из засады и перебить при этом половину наших людей, то какого черта, спрашиваю я тебя, ему здесь надо? Почему он не хватает ноги в руки и не смывается отсюда?

— Мы здесь, чтобы подчиняться Муртагу, и мы ему подчиняемся, потому что он хорошо платит, — ответил негр. — Если хочешь знать мое мнение, этот белый дьявол, как ты говоришь, должно быть, совсем чокнутый. Я не вижу другого объяснения. В противном случае, зачем бы ему было подвергать себя такому риску. А потом, знаешь, что-то я не очень верю в это невероятное падение и…

— Да я сам слышал, своими собственными ушами! Я как раз стоял за спиной Муртага, когда пилот говорил с ним по радио. Когда самолет взорвался, он видел, как тело Грандрита кувыркнулось вниз. Он смотрел, пока тот не исчез под водой. Парашюта не было, это точно.

— Черт его знает, может быть, ты и прав. Однажды я прочел одну историю, как один умудрился сверзнуться с высоты в шестьсот метров. Он упал в глубокий снег и ничего, выкарабкался. И это не пустая болтовня, тут я уверен. Я прочел это в «Ридерз Дайджест», а это серьезное издание. Этот случай произошел во время второй мировой войны. Так вот, если уже были подобные случаи, этому типу тоже могло повезти.

— Может, оно и так. Но как ему удалось выскользнуть из наших рук? Ты что, считаешь, что на свете водятся такие счастливцы, способные выжить после головокружительного падения, проскочить сквозь наш заслон, будто его не существовало, и при этом еще отправить к чертовой матери четыре вертолета? Так, что ли? А собаки? Ты посчитай, скольких он прикончил!

Пока я слушал их болтовню, в небе показалась полная луна и залила джунгли своим призрачным светом. Я располагался на самом нижнем уровне верхнего этажа леса. Надо мной был широкий просвет в листве, позволяющий видеть посветлевшее небо и солнце, верхушки деревьев. Но снизу, естественно, меня было совершенно невозможно увидеть.

Я снова напряг слух. Собеседники перекинулись несколькими фразами по поводу их офицеров, не обошли вниманием и командира. Основной же темой разговора стало то, что они сделают с деньгами по возвращении в цивилизованный мир.

Они несколько раз упомянули о базе, расположенной неподалеку отсюда, в направлении на северо-восток, и я нашел, что Смит, радист, не обманул меня.

Мне нужно было бы сразу отправиться после этого в путь, не дожидаясь больше ничего. Моей ближайшей задачей становилась база, местоположение которой я теперь себе представлял довольно отчетливо. Даже если не удастся проникнуть на ее территорию, я мог крутиться поблизости и слушать разговоры. Кроме того, всегда была возможность схватить когонибудь из персонала и вытянуть из него все необходимые сведения.

Но я продолжал медлить, надеясь услышать еще что-нибудь полезное. И вдруг за моей спиной раздался шорох листьев.

Гирлянда гранат, висевших на поясе, вместе с винтовкой лежали сбоку от меня на подушке из переплетенных ветвей и лиан, поэтому я ограничился тем, что выхватил нож и направил его в сторону раздавшегося шума. Вглядевшись, в свете луны я разглядел смутную тень, как мне показалось, маленькую мартышку, и несущуюся к ней огромную крылатую тень.

Орел, должно быть, заметил свою жертву сквозь дыру в листве, на дне которой лежал я, в шатком равновесии вытянувшись на ветке. Внезапно вырванная из объятий сна, мартышка металась по веткам, не выбирая дороги. Она прыгнула сквозь завесу лиан и приземлилась точно на мне. Я смахнул ее тыльной стороной ладони. Издав жалобный крик, бедное животное ухватилось за ветку и исчезло в темноте. Но я уже не думал о ней. Хищник следовал за своей жертвой на таком близком расстоянии, что даже не успел заметить меня, пока не запустил свои когти в мою шкуру. Орел умудрился сесть мне точно на грудь, оглушительно хлопая при этом крыльями и испуская пронзительные гортанные крики.

Я помню, что услышал, как внизу разом загомонило несколько голосов. Вспыхнул ослепительный луч прожектора, который, пометавшись по верхушке дерева, остановился на мне. Но я уже падал вместе с орлом, продолжавшим крепко держаться на мне. Внезапное вторжение птицы нарушило неустойчивое равновесие моего насеста, чему помогли мои беспорядочные движения, когда я пытался избавиться от болезненной хватки ее когтей. Я упоминал уже, что мой «волшебный магнит» так организует совпадения, что, выйдя из-под пера писателя или сценариста, они просто показались бы невероятными, и, кроме того, обращает мне на пользу самые скверные обстоятельства.

Но когда-нибудь наступает момент, когда приходится платить по счету.

Вот и для меня наступил именно такой момент. Я падал с высоты трех метров, и в этот раз, если бы мои способности не были парализованы внезапностью случившегося, я бы подумал, что подошел к концу пути, исключительно длинного и увлекательного. Я не мог рассчитывать выжить после двух падений за один день, даже если второе было гораздо менее впечатляющим, чем первое.

Я еще не коснулся земли, когда со всех сторон зазвучали выстрелы. Орел вновь громко и пронзительно закричал, когда пули стали впиваться и прошивать его тело насквозь, превратив в конце концов в дождь падающих перьев.

Свет прожектора и зеленоватая ткань палатки поочередно мелькали у меня перед глазами, то справа налево, то слева направо, исчезали из поля зрения, вновь попадали в него, становясь все ближе. В ушах гудело от рассекаемого мной воздуха, свиста проносящихся мимо пуль, шума и треска сорванной листвы и сломанных моим телом веток. Крепко сжав зубы, я падал в пустоту, окончательно решив для себя, что они ничего не услышат от меня, кроме, быть может, невольно вырвавшегося стона.

Затем я потерял сознание.

Вновь открыв глаза, я обнаружил, что кругом еще темно.

Я был чрезвычайно удивлен. Не тем, что еще длится ночь.

Просто я приготовился к тому, что уже давно должен был быть мертв.

Солдаты восстановили палатку, на которую я обрушился спиной, раскинув в стороны руки и ноги. Под весом моего тела ткань крыши палатки прогнулась до самой земли, но не лопнула, что ослабило удар тела о землю и предотвратило перелом позвоночника, хоть и не избавило от многочисленных ушибов и ссадин по всему телу.

Я лежал на земле, а вокруг кольцом расположились шестеро солдат с наставленным на меня оружием. Мои руки, связанные за спиной, украшала еще и пара стальных наручников.

Ноги на уровне лодыжек стягивали цепи из дюралюминия, соединенные с железным кольцом, охватившим мои конечности сразу ниже колен. И это было еще не все. Мою талию охватывало нечто похожее на металлический пояс или обруч, также из дюраля, который прижимал к животу диск из пластика, сантиметров двадцати в диаметре и в три сантиметра толщиной. Мой собственный пояс с прикрепленным к нему кинжалом, как и следовало ожидать, был снят.

Муртаг стоял совсем близко от меня, перед ближайшим ко мне часовым. Наклонясь, он внимательно разглядывал меня.

Взгляд его глаз был холоден и безразличен, как у трупа, скулы выступали больше, чем когда-либо, а голова судорожно подергивалась взад-вперед отвратительным рептилиевидным движением, не подчиняясь, видимо, его самоконтролю.

— Лорд Грандрит, — произнес он, медленно выпрямляясь. — Единственный и уникальный экземпляр Pelus blancus simiarum на всей планете. Демон джунглей. Последний дикарь. Повелитель Деревьев, Черный Дух черной Африки, член Палаты Лордов и первый атлет этого мира.

У него был высокий пронзительный голос. Все в нем было мне отвратительно. Даже-запах, хотя я не думаю, что другие были способны почувствовать его.

— А также предатель! — добавил он. — И труп в очень скором будущем! Ты стал бы им прямо сейчас, если бы это зависело только от меня! Вы слишком опасны, чтобы можно было вам позволить прожить хоть одну лишнюю секунду!

Мне нечем было ответить ему, да я и не собирался. Поэтому я просто мрачно смотрел на него, ожидая продолжения. И оно не заставило себя ждать.

— Спустя совсем немного времени вы будете сожалеть, что я сразу не свел с вами счеты, прямо здесь, сейчас. Старый Мубанига пожелал, чтобы вас доставили к нему на базу, чем мы сейчас и займемся. Таким образом, я передам вас с рук на руки Девяти. А уж вы-то знаете, что вас там ожидает.

Несмотря на свежесть и прохладу земли, я вспотел. Не от страха, нет. Просто у меня очень живое воображение, и я тут же представил себе некоторые из методов, применяемых патриархами в подобных случаях.

— Говоря математическим языком, ваши шансы уцелеть при взрыве самолета, и уж тем более после падения с такой высоты, были исчезающе малы… э-э… и потом… Вы первый, кто заставил меня заикаться! Примите мои поздравления! Поверьте, это были последние, которые вы услышали в этом мире.

Он криво усмехнулся самыми углами рта, повернул и вошел в свою палатку.

Я повернулся на бок и осмотрел окрестности. Никто из часовых не шелохнулся при моем движении. За их спинами я обнаружил еще четырех солдат, поставленных как бы по углам квадрата, с центром в том месте, где я находился. Ситуация, судя по всему, была безнадежной. Я даже не пытался испробовать мои узы на прочность. Мне никогда в жизни не сломать подобные металлические кольца, из которых состояла цепь на ногах. И даже если вдруг мне удастся осуществить это, я мало в чем продвинусь на пути моего освобождения.

Я закрыл глаза и через секунду уже спал. Эта способность мгновенно отрешаться от окружающего мира, чтобы восстановить свои силы, несмотря ни на какие обстоятельства, в которых бы я ни находился, относится к природе чисто животных инстинктов. Мой биограф подчеркивал эту мою особенность несчетное число раз, да и сам я не раз говорил на этих страницах, что добрая половина моего «я» относится к животному миру.

Из сна меня вывело потряхивание за плечо. Находясь в обычном состоянии, я обязательно услышал бы приближение человека, так же как и его запах, который иногда будил меня раньше, чем слух подтверждал, что кто-то находится поблизости. В этот же раз я не почувствовал ничего. Видимо, я был действительно здорово утомлен. Денек, что и говорить, выдался напряженный.

Это вновь был Муртаг. Получалось, что я проспал всего несколько минут. Или лишение сна входило в список предварительных пыток? Но мне что-то в это не верилось.

Муртаг почему-то пытался изобразить любезную улыбку на своем лице, что делало его еще больше похожим на рептилию.

— А вы не любопытны, лорд Грандрит! Вас не интересует, что это там прикреплено у вас на животе?

Я не ответил.

Его рот растянулся еще шире.

— Сейчас я вам скажу. Это одно очень запретное приспособление. Если, благодаря несчастной случайности, вам всетаки удастся бежать, вы не сможете уйти слишком далеко. Взгляните сами, — добавил он, показывая на металлическую коробочку, которую он держал в руках. — Вот передатчик. А здесь маленькая такая кнопочка. Стоит ее только нажать, как отсюда вырвется сигнал, который будет уловлен приемником. А тот, в свою очередь, соединен с детонатором пластиковой взрывчатки, которой заполнен этот красивый металлический диск на вашем пупке. Вы наверняка догадались, что последует дальше. Маленькое нажатие моего пальца и — ба-бах! — ваш живот и все, что его окружает, развеется в воздушной атмосфере в виде дисперсной пыли и капелек. Не надо будет и похорон устраивать. Это даже лучше, чем сжигать на костре. Вот, кажется, и все. Ах нет, забыл! Допустим невероятное: вам удалось каким-то образом, неважно, избавиться от цепей, наручников, пояса словом, от всего, что мы тут на вас понавешали. Но вот от диска вам ни за что не избавиться, если только не с куском вашей собственной кожи, к которой он приклеен с помощью эпоксидного клея и который можно снять лишь очень специфическим растворителем. Вот теперь, кажется, действительно все.

Было очевидно, что дальность действия этого передатчика не бесконечна. Но я оставил это замечание при себе.

Муртаг продолжал глядеть на меня, холодно и презрительно улыбаясь. Он явно колебался, говорить ему или нет. Потом все-таки не выдержал.

— Хочу также сообщить вам еще одну приятную новость. К сожалению, приятную не для вас. Я — один из десяти кандидатов, выбранных, чтобы заменить кандидатуры вашу и Калибана. Благодаря вашему пленению или вашей смерти — это уже неважно — я становлюсь одним из двух, которые останутся из всего списка. Вторым будет тот, кто доставит Калибана, или его тело. Но так как я сдам вас на руки Девяти, то буду удостоен чести принять участие в охоте на Дока. Таким образом, у меня появится шанс встать во главе списка. Так что можете порадоваться за меня. Пройдет не слишком много времени, и я займу вакантное место за столом Девяти.

Я снова проигнорировал его тираду. Тогда, поджав губы и обнажив при этом свои желтоватые клыки, Муртаг шумно всосал в себя воздух, будто собираясь плюнуть мне в лицо. Но не сделал этого. Вместо этого он снова круто повернулся и задернул за собой полог своей палатки.

Не прошло и шести секунд, как я снова крепко заснул.

Было шесть часов утра, когда меня вновь разбудили. В течение ночи я несколько раз наполовину просыпался из-за дождя. Густой и плотный лиственный полог верхних и средних этажей леса не позволял дождю падать прямо на мое тело. Но то здесь, то там прорывалась крупная тяжелая капля или тоненькая струйка, которые время от времени наполовину будили меня. Но я человек привычный к таким мелким неудобствам и почти не обращал на них внимания. Меня по-настоящему не обеспокоили бы даже внезапное резкое понижение температуры воздуха или проливной дождь.

Не то что мои охранники! Они чертыхались и проклинали меня на чем свет стоит, как причину, из-за которой они должны были мокнуть под дождем, когда все остальные находились в тепле под непромокаемой тканью их палаток. Но, ругаясь, солдаты не забывали приглушать свои голоса, чтобы не вызвать на себя гнев их офицеров.

Через несколько секунд после утреннего свистка «на побудку» Муртаг уже стоял на пороге своей палатки. Он вновь пристально и внимательно осмотрел меня, будто пытаясь удостовериться, что я не собираюсь испариться у него на глазах вместе со всеми его чаяниями и надеждами на щедрую компенсацию. Затем вновь нырнул в палатку, и вскоре оттуда донеслось жужжание электробритвы.

Были зажжены все жаровни, и вскоре мне развязали руки и сняли с них наручники, чтобы я смог поесть самостоятельно.

Вокруг меня количество стражников не уменьшилось. После завтрака мне было позволено встать. Я потянулся и сделал несколько движений, возвращая гибкость сочленениям и восстанавливая кровообращение в затекших руках и ногах. Все тело болело от многочисленных ударов о ветви во время падения, и за ночь эта боль нисколько не уменьшилась.

Выбора у меня не было. Поэтому я нисколько не сопротивлялся, когда мне вновь связали руки за спиной. Зато теперь с меня сняли ножные кандалы и разрешили немного размять ноги, прогуливаясь туда-сюда, пока отряд сворачивал лагерь.

Ткань палаток вновь превратилась в «носовые платки», а арматура заняла место в походных чехлах.

Вся мебель тоже была складной и в походном виде занимала совсем мало места. Пустые консервные банки сминались простым ударом каблука и отправлялись в общую кучу отходов, собранную в одном месте. Нескольких капель бензина и одной спички было достаточно, чтобы все это вскоре запылало в огне яркого костра. Впрочем, все прогорело очень быстро, оставив после себя лишь кучку серого пепла, который был тщательно собран и затем развеян по дороге. К моменту выхода отряда на поляне не осталось ничего, что говорило бы о нашем здесь пребывании. Даже следы в земле от палаточных колышков вскоре исчезли под ударами подошв солдатских ботинок, снабженных широкими пластмассовыми дисками.

Шествие вновь возглавил Муртаг. Он шел, часто поглядывая на компас и то и дело поднося к уху маленький приборчик, висящий на цепочке у него на шее. Любому человеку, за исключением, пожалуй, лишь аборигена, очень легко заблудиться в тропическом лесу. Говоря об аборигене, я не говорю о среднестатистическом африканце, который рискует забраться в мир лесных гигантов, лишь защищая собственную жизнь.

Я имею в виду истинных аборигенов, живущих в этом мирном краю: пигмеев, антропоидов и диких зверей: Только они знали, как найти дорогу в зеленом лабиринте джунглей. Они и я.

Я шел в середине отряда, недоумевая про себя, почему Муртаг ведет отряд другой дорогой, вместо того чтобы веонуться по своим же следам к опушке леса, до которой было от силы шесть километров. Но он выглядел уверенно и, казалось, знал, что он делает. И действительно, прошагав полдня по лесу, отряд вышел на обширную прогалину, как потом оказалось, специально вырубленную в центре леса, на котооой хватало места для посадки сразу двух вертолетов.

Вскоре приземлился один из них, «Сикорский S-62». Мне снова связали лодыжки и в таком виде я был вынужден проскакать до аппарата. Влезал я в него в основном при помощи рук. За мной на борт вертолета поднялись Муртаг и двенадцать солдат. Остальных вертолеты перевезут позже, делая челночные рейсы. При этой мысли у меня потеплело на сердце. По крайней мере, мне удалось уменьшить их воздушные силы.

Но я ошибся. Когда, после двадцати пяти минут полета (по часам Муртага), мы приземлились в центре другой вырубки, гораздо большей по площади, я увидел целый палаточный городок. Он состоял из сорока палаток, стоящих концентрическими кругами, и занимал большую часть открытого пространства. В одном углу располагалась вертолетная площадка, но хватало места и для еще нескольких. Но я не увидел ни одного истребителя. Не было даже взлетной полосы для него.

За все время перелета, сидя напротив меня, Муртаг не произнес ни единого слова. Лишь один раз он вышел по какимто делам из кабины. Все остальное время он проторчал у меня перед глазами, восседая с гордым видом «большого белого человека», который возвращается с охоты с головой самого крупного в мире слона. Остальные тоже притихли и сидели, помалкивая всю дорогу. Это меня удивило. Честно говоря, я ожидал увидеть с их стороны гораздо больше энтузиазма, хотя им было чего опасаться. Их эффективность оставляла желать гораздо лучшего. Куда они все годились, если всего один человек уменьшил их силы более чем наполовину? Хуже того, мое пленение стало следствием чистой случайности, а не их ловкости и умения, и они прекрасно знали это.

Но тогда почему Муртаг, их шеф и начальник, отвечающий за исход всей операции непосредственно перед Девятью, не разделял вполне законного беспокойства своих людей?

А может быть, именно потому и не разделял, что для него, как и для Девяти, был важен лишь результат, и плевать он хотел на то, каким способом достигнут этот результат.

Меня спустили на землю и сняли все железки, кроме пояса и диска. Муртаг вытащил из кармана коробку с передатчиком, поиграл с ним с многозначительным видом и приказал моему эскорту трогаться в путь. Три ряда палаток отделяли нас от той, что стояла в самом центре. Самая большая по размерам, около трех метров в высоту, это, судя по всему, была палатка главного шефа. Стража несла охрану по бокам от входа и по всем четырем углам, как снаружи, так и изнутри. Свисающее с потолка полотнище делило помещение на две половины.

Муртаг отсалютовал офицеру, сидящему перед портьерой, и протянул ему небольшой пластиковый квадратик. Я был уверен, что оба хорошо знают друг друга, что не помешало им провести необходимую проверочную процедуру. Офицер вложил квадратик в щель аппарата со встроенным в него телевизионным экраном (дисплей компьютера?). Я не видел, что высветилось на нем, но вероятно то, чего и следовало ожидать.

Офицер снял трубку полевого телефона и объявил кому-то о прибытии доктора Муртага и его пленника. Внимательно выслушав ответ, он повесил трубку.

— Детонатор, — приказал он и протянул вперед руку.

В течение нескольких секунд Муртаг оставался неподвижен, застыв на месте, будто статуя. Лишь голова, словно самостоятельное живое существо, судорожно дергалась взад и вперед. Он открыл рот, собираясь, видимо, запротестовать, но тут же опомнился и вытащил коробку с передатчиком. Офицер принял коробку и исчез с ней за портьерой. Вернулся он уже с пустыми руками.

Тот, кто ждал нас, явно стремился сохранить контроль над ситуацией. На его месте я поступил бы так же. Муртаг был слишком амбициозен и вполне способен попытаться распылить на атомы не только меня, но и прихватить при этом своего непосредственного начальника, объявив потом, что произошел несчастный случай или что он вынужден был воспользоваться детонатором при моей попытке к бегству.

Конечно, было маловероятно, чтобы сейчас, когда Муртаг практически добился права быть избранным в число Девяти, он пошел бы на такой риск. Но тот, кто ожидал нас по другую сторону портьеры, прожил на свете слишком долго, чтобы поставить свою жизнь в зависимость от какой-то случайности.

Этим кто-то был Мубанига.

Он величественно восседал за огромным складным столом, стоящим прямо напротив входа. Его кресло с высокой прямой спинкой украшала великолепная шкура леопарда, служившая не столько для украшения, сколько для того, чтобы защитить его сухое высохшее тело с пергаментной кожей и тонкими хрупкими костями, столько веков носившими это тело, от возможных травм и переохлаждения. Под седыми курчавыми волосами виднелось лицо с черной, пепельного оттенка кожей, густо исполосованной глубокими морщинами. Когда он говорил, во рту виднелись широкие, редко расставленные зубы.

Под мощными подбровными дугами глубоко прятались черные глазки с желтоватыми, исчерченными красными прожилками белками. Взгляд их был злобен и безжалостен. Тело облегал комбинезон из легкой белоснежной ткани, а морщинистую тонкую шею он кутал в черный шарф.

Мубанига, патриарх, один из Девяти. Мы встречались с ним не реже раза в год в течение вот уже пятидесяти семи лет.

И всегда, за исключением всего одного случая, он держал себя высокомерно, подчеркивая всю пропасть, лежащую между ним и мною, простым рекрутом. Встречи всегда были коротки, но весьма волнительны для меня. Я имею в виду ежегодную ритуальную церемонию, во время которой кандидаты приносили жертву Девяти частью своей плоти в обмен на эликсир молодости.

Чуть больше я узнал его, когда в течение семи месяцев выполнял функции их Глашатая (нечто вроде мажордома).

Мубанига ни разу не снизошел до того, чтобы поговорить со мной. Его единственными словами, обращенными ко мне, были лишь слова приказов и распоряжений. Но по роду моих обязанностей я присутствовал на всех собраниях Девяти и слышал их беседы между собой. Мне приходилось слышать и Мубанигу, беседующего сам с собой или бормочущего что-то себе под нос на языке, показавшемся мне прообразом языка целой группы диалектов современного банту.

Не хвастаясь, могу сказать, что, живя в течение всей моей жизни среди африканских племен, говорящих на разных языках и диалектах, я являюсь теперь самым сильным африканистом в мире. Я даже защитил степень доктора языкознания при Берлинском университете. Моя докторская диссертация (кстати, до сих пор не опубликованная) как раз и основывалась на сведениях о праязыке древней Африки, которые дал мне Мубанига, сам того не подозревая.

Слушая его монологи, мне удалось выманить из его речи некоторые слова и обороты, которые я понял ввиду их очевидной схожести со словами языка одного маленького племени в Новой Гвинее. Я совершенно случайно обнаружил его, когда мотался по всему материку во время второй мировой войны.

В своем труде я доказывал, что негроиды, родина которых лежала на юго-востоке азиатского континента, вероятнее всего в южной части Индийского субматерика, расселились затем в двух основных направлениях: в Меланез-ии и на африканском материке, и в дальнейшем эволюционизировались в настоящих негров. Оттесненные к югу более светлокожими племенами севера Африки, негры частично уничтожили, частично ассимилировали предков современных готтентотов и бушменов. Те же, кого не коснулся основной поток миграции, были постепенно поглощены кавказоидами и монголоидами.

Несмотря на свой весьма почтенный возраст в 2250 лет, Мубанига родился гораздо позже великого переселения народов. Но все же он еще помнил легенды, мифы и сказки, передаваемые изустным путем, той поры, когда южная часть аравийского побережья узкой полоской суши была связана с Африкой. Следовательно, моя концепция основывалась на вполне реальных фактах. Но, естественно, я не мог просить Мубанигу прийти и лично подтвердить их. Немецкие, эрудиты вначале напрочь отмели мою теорию. Но затем, поразмыслив, согласились с обоснованностью лингвистических признаков, на которые она опиралась. Не то чтобы они полностью приняли мои выводы, но были единодушны во всем остальном, что диссертация, несмотря на всю спорность предпосылок, была блестящим и талантливым исследованием.

И вот я вновь перед Мубанигой, не сводящим с меня свирепого взгляда разъяренного леопарда. По-английски он говорил едва-едва, поэтому предпочел обратиться ко мне на суахили, на котором изъяснялся едва ли лучше, зато я им владел в совершенстве.

— Ну вот и конец твоей длинной дороги. Длинной, правда, только для тебя, потому что в моих глазах она ничтожно мала.

В этом вряд ли кто-нибудь стал с ним спорить. Я ограничился тем, что лишь пожал плечами: — Мертвому все равно, прожил ли он тридцать тысяч лет или один день. И если я уже подошел к концу моего пути, твой мне кажется не таким уж и далеким.

Мубанига поперхнулся и поспешно схватил в руки детонатор, лежавший до этого перед ним на столе.

— Если конец мой так близок, что я теряю, если сам нажму эту кнопку. Потом нужно будет лишь вычистить пол от того, что останется от нас: меня, тебя, тех, кто внутри палатки, и большого количества тех, кто снаружи.

Судя по всему, Муртаг тоже понимал суахили. Он шумно выдохнул воздух и побледнел прямо на глазах.

Патриарх вновь положил детонатор на стол, но руки не убрал.

— Хитрый, словно заяц, сильный, как леопард, живучий, будто гиена, ах, как бы ты точно подошел на вакантное место за нашим столом! Ты мог бы править за ним тридцать тысяч лет! Как Аи-не-на. Но нет. Ему, видите ли, плевать на столь уникальную возможность. И почему? Потому что он не может переварить некоторые вещи, которые не имеют абсолютно никакого значения в глазах бессмертных! Ты что, забыл, что все эти людишки, которым ты так сочувствуешь, будут мертвы через несколько лет? Ничто из того, что ты предпринял против них, не может реально им повредить. Они не заслуживают никакой жалости. Единственное, что имеет какое-то значение и о чем ты должен помнить, — это то, что ты бессмертен, или почти бессмертен. Остальное не представляет собой никакой ценности.

— Я знаком с этой точкой зрения. Но у нас есть собственное достоинство, у Дока и у меня. Вам не удастся заставить нас проглотить это.

Теперь пришла очередь пожать плечами старому негру.

— Вы не первые, кто реагирует на это подобным образом. Все остальные кандидаты погибли, пытаясь бороться против нас. — Он повернулся к Муртагу. Думаю, не стоит прибегать к помощи наркотиков, чтобы заставить его сказать, где находится Калибан. Мы получили сообщение от наших агентов, что он в Грамсдорфе, в западной части Германии. Вполне очевидно, что Грандрит и Док стоят во главе организации, ставящей своей целью наше уничтожение. Вытяните из него все необходимые сведения об этом. После чего отправляйтесь в Германию и берите в руки руководство операцией. Если только Калибан не будет схвачен к тому времени, пока вы здесь не закончите с Грандритом.

Следствием этого разговора явилось то, что ритмичное покачивание головы Муртага туда-сюда несколько уменьшилось.

— Огромное спасибо, сир, — пробормотал он.

Мубанига улыбнулся:

— У вас будет еще возможность поблагодарить меня. Если, правда, к тому времени у вас еще останутся силы на это.

Голова Муртага застыла и — удивительное дело! — целых тридцать секунд оставалась совершенно неподвижной, в то время как лицо приняло синюшно-бледный оттенок.

Я не понял, что хотел сказать Мубанига, но вскоре мне предстояло это узнать. Правда, все началось совсем не так, как я ожидал. Вместо того чтобы завести меня в палатку и начать допрос, меня усадили и подали хороший завтрак. Только после этого вывели за ряды палаток на прогалину.

Там уже стояло раскладное кресло для Мубаниги. Он все так же продолжал держать в руках детонатор. Метрах в пятнадцати от кресла длинной чередой были установлены двадцать пять больших горшков двухметровой высоты. Меня подтолкнули к ним и приказали остановиться, когда до ближайшего оставалось пройти еще около метра.

В этот момент появился Муртаг во главе двадцати четырех солдат, входивших в состав его отряда. Все были обнажены до пояса и шли друг за другом цепочкой, как индейцы на тропе войны. По бокам шли вооруженные охранники. В числе двадцати четырех был и Смит, радист, которого я пощадил.

Повернув всех спиной к просеке, им привязали руки к сужающимся горлышкам горшков. Из рядов окруживших нас людей вышел незнакомец, которого, как я позже узнал, звали Гринриг, с тонким длинным хлыстом в руке. Это был здоровый мужик с выпирающим вперед огромным брюхом при росте в два с небольшим метра. Его тело колыхалось при ходьбе от толстого слоя жира и сала, накопленного им за свою жизнь.

Его вес был, вероятно, столь огромен, что даже сидя на строжайшей диете в течение месяца, он не успел бы скорее всего уменьшить его ниже ста тридцати пяти килограммов.

По сигналу Мубаниги толстяк поднял хлыст вверх. Честь первого удара выпала на долю Муртага. Он вздрогнул, и на спине его мигом возник кровоточащий след от хлыста. Затем наступила очередь следующего и так далее до самого конца ряда. Гринриг повернул и вернулся к Муртагу, с которого вновь начал отсчитывать удары, неторопливо продвигаясь вдоль шеренги голых спин, разукрашивая их рубцами и полосами, вдоль или поперек, как ему нравилось. В итоге каждый получил по десять ударов, все, кроме Смита. При последнем проходе те, кто еще не потерял сознание от боли, вопили или ругались на чем свет стоит или что-то неслышно шептали про себя.

Лишь Муртаг стоял, не проронив ни звука, гордо подняв голову вверх. Когда его отвязали, он не спеша и с достоинством, лишь крепко сжав зубы, направился в санитарную палатку, где для наказуемых были готовы повязки, нашатырь и все, что полагалось в таких случаях.

Но пока им еще не разрешили покинуть место экзекуции.

Все были обязаны присутствовать при наказании Смита. Его секли отдельно от всех, без передышки, секли, пока не забили до смерти. Мне не нужно было объяснять, почему с ним поступили именно так. Я достаточно знал патриархов, чтобы догадаться самому. Смит — единственный, кто был моим пленником. Не применив при его допросе наркотиков, они не могли точно знать, что он мне сказал, а что — нет. И у них не было времени для допроса. Кроме того, его смерть должна была устрашить всех и послужить наглядным примером тому, как хозяева поступают с теми, кто предает их.

Муртаг добился своей цели: его не устранили от дальнейшего хода операции, как он мог опасаться. Но ему ясно дали понять, что то, как он это делает, далеко от того, чтобы удовлетворить патриархов, и заслуживало порицания. Все заставляло думать, что, если с Калибаном дела у него не пойдут лучше, он потеряет свое звание «кандидата», а может быть, и жизнь.

Один из офицеров, не входящий в состав его отряда, имел неосторожность пройтись на его счет по поводу перенесенной им порки. Муртаг немедленно поставил его на место, заставив навечно замолчать с пулей в сердце, после чего спокойно вложил свой револьвер в кобуру. Мубанига не обратил на инцидент ни малейшего внимания. Муртаг уже понес наказание за свои ошибки. Он не был лишен своих полномочий, поэтому никто не смел непочтительно обращаться с офицером Девяти.

Сразу после инцидента я был прикован к полу кабины одного из вертолетов. Со мной в вертолете летел Муртаг и двое из его людей. Мубанига долго стоял на просеке, подняв к нам свое темное морщинистое лицо, пока белое пятно его комбинезона не было заслонено верхушками деревьев. Я не знал, увижу ли я его когда-нибудь еще, но надеялся, что если это случится, то лишь для того, чтобы сжать его горло обеими руками и сломать эту старую сморщенную шею. Как видите, мое показание, как бы ни было оно деликатно, ни в чем не поколебало моего неистощимого оптимизма. Я еще не был мертв.

Вертолет поднялся на высоту в сто пятьдесят метров и, преодолев двести миль сплошного, непроницаемого для человеческого глаза зеленого экрана, приземлился на очередном тайном аэродроме. Это было настоящее инженерное сооружение, с ангарами, посадочными площадками не только для вертолетов, но и взлетными полосами для винтовых и реактивных самолетов. Я имел возможность лишь коротко взглянуть на него, пока нас переводили в ожидающий самолет, по всей видимости британский, рассчитанный на шесть пассажиров Меня снова посадили на цепь, приковав к кольцу в полу самолета, с той лишь разницей, что теперь мне было позволено держать руки спереди. Детонатор вновь находился у Муртага.

На то, что он воспользуется им, было мало шансов, и еще меньше было на то, что я смогу заполучить его.

Нам подали обед. Спустилась ночь, и я спокойно задремал, утолив голод. Проснулся я лишь тогда, когда кто-то позвал меня по имени. И почти сразу же самолет произвел посадку.

Посадочная полоса была проложена в джунглях, как и предшествующий аэродром, но ближе к горам, в сердце небольшой долины, обрамленной остроконечными зубцами невысоких скал.

Вход в долину, лежащую, вероятно, довольно высоко над уровнем моря, шел через единственную узкую щель в кольце скал, и надо было быть достаточно искусным пилотом, чтобы пролететь в нее, не задев за узко стоящие друг к другу каменные исполины и сразу выйти на посадочную полосу. Полоса была узкой и едва позволяла самолету развернуться, чтобы взлететь в обратном направлении. Вдоль всей полосы шли яркие посадочные огни. Здесь нас ожидал очередной отряд солдат, на этот раз в большинстве своем черных. Военный джип по узкой каменистой дороге доставил нас на склон горы.

Шофер с феской на голове, уроженец Занзибара, брал самые крутые повороты, не снижая скорости, нисколько не заботясь о том, что колеса автомобиля то и дело зависают над краем головокружительной пропасти. Муртаг, то и дело морщившийся при толчках и бросках джипа из стороны в сторону, приказал шоферу в конце концов сбросить скорость и ехать медленней.

Раны на его спине беспокоили бы его еще сильнее, если бы он служил в любой другой армии, а не Девяти. Мазь, которой смазали все следы хлыста, значительно уменьшила боль и быстро заживляла все раны. Это лекарство было еще одним ребенком блестящего гения Дока. Оно могло стать настоящей панацеей для всего человечества, не будь, как и все остальные значительные изобретения Калибана, оставлено Девятью для своего личного пользования. Патриархи, заседающие за круглым дубовым столом, весьма любили такие «подарки» своих талантливых служителей. Страдания остального мира их ничуть не заботили. И потом, разреши они Доку открыть миру самую малость из его открытий, Калибан в мгновение ока стал бы самым известным человеком планеты, а патриархи не любили столь широкой популярности своих служителей. Стоило им чем-то выделиться из окружающей среды и привлечь к себе внимание, как Девять отзывали его к себе, прятали какое-то время, а затем человек появлялся совсем в другом месте, под другой фамилией и часто с другой внешностью. Случай с Доком может служить отличным тому примером. Когда Калибан стал заниматься нейрохирургией в одной из самых больших клиник Нью-Йорка, они положили конец его блестящей карьере, как только блестящая техника и новации молодого доктора привлекли к нему внимание собратьев-медиков.

Теперь джип из-за крутизны склона настолько замедлил скорость подъема, что мы с Муртагом даже смогли перекинуться парой слов.

— Должен поблагодарить вас за кооперацию. Вы не оставили без ответа ни один из моих вопросов, — спокойно поведал он мне. — Вашим людям будет подготовлена хорошая ловушка. Думаю, за Калибаном дело тоже не станет.

— А… так вы накачали меня наркотиками в самолете?

Отблеск света фар от сколотой гранитной поверхности скользнул по лицу Муртага. Он довольно улыбался:

— Вы правы. Во время обеда. Вы сами вынудили меня к этому. Надо было раньше быть необщительней. Даже сейчас мне пришлось прибегнуть ко всему моему опыту в данных вещах, чтобы вытянуть из вас эти сведения. Но вы все-таки заговорили. И выдали всех, кто работает на вас.

— Они не знают, против кого сражаются.

Он пожал плечами:

— Какая разница. Они помогают вам.

Эти люди прекрасно знали, на что идут, когда решились помочь мне. Они знали, насколько велик риск и чем это грозит им лично, и тем не менее протянули мне руку помощи. И теперь я чувствовал, что в каком-то смысле все же предал их.

И даже знание того, что никто на моем месте не устоял бы перед действием наркотиков, ничто не меняло в моем ощущении виновности перед ними.

К счастью, я мало что мог сказать Муртагу о Доке. Если Муртаг и чувствовал себя уверенно, то точно не из-за моей помощи. Док никогда не посвящал меня в то, как функционирует его организация. Его и мои люди знали друг друга только по радиоразговорам. Стало быть, у Муртага не было никакой возможности нащупать след, ведущий от меня к Доку дальше Вогезов.

Я подавил готовое вырваться ругательство. Но по тому, как дернулись мои губы, Муртаг догадался, что мучает меня.

— О да! Вы сказали мне, где находится ваша жена.

Я молчал. Подождав немного, Муртаг невозмутимо продолжал дальше: — Если это вас может утешить, мы попросим ее присоединиться к вам. Нам просто невыносимо думать, как страдает ваша жена вдали от своего мужа.

Я очень надеялся, что Клио вовремя почувствует опасность и успеет ускользнуть от них, но не стал делиться с ним моими надеждами. Пусть не рассчитывает, что от меня можно добровольно получить хоть какие-нибудь сведения.

Я был взбешен. С каким удовольствием я схватил бы его за отвороты куртки и вышвырнул из джипа через открытую справа от меня дверь, прямо в зияющую пропасть, по. краю которой несся автомобиль. Но руки мои вновь были связаны за спиной, ноги прикованы к днищу машины, а дула пистолетов и автоматов упирались в мои бока.

— Способности Дока Калибана и ваши собственные ни для кого не секрет, вы не раз доказывали, на что вы оба способны. Благодаря, им вы и попали в число кандидатов. Но оспаривать кресло Ксоксаза вас выбрали лишь потому, что вы сами являлись его потомками.

Муртаг не мог знать о нашем родстве с усопшим патриархом, если только я сам не рассказал ему всего, находясь под влиянием наркотиков. А это уже была опасная игра. Девять не любили, когда совали нос в их дела. В одном он был прав, никто из тех, кто оспаривал кресло за столом Девяти, не страдал от отсутствия отваги и дерзости.

То, что Муртаг нашел необходимым подчеркнуть, что Док и я были выбраны среди всех кандидатов лишь благодаря родству с одним из патриархов и тем самым как бы пользовались его протекционизмом, мне много сказало о сомнениях, которые он сам испытывал на собственный счет. А то, что он не смог устоять перед соблазном и дать мне понять, что в курсе моих родственных отношений с Ксоксазом, высветило для меня еще одну черту его характера.

Небо над пиками вершин стало светлеть. Мы достигли перевала и стали спускаться вниз. Когда джип наконец оказался у подножия горы по другую ее сторону, заря уже полностью вступила в свои права и первые лучи солнца осветили лежащую перед нами долину.

Дальше дорога проходила по полупустынной местности.

Здесь было так сухо, что я невольно спросил себя, уж не находимся ли мы внутри заветного заповедника, в котором скрывается пещерный лабиринт Девяти. К этому пустынному оазису со всех сторон вплотную примыкали джунгли. Но какаято местная атмосферная аномалия препятствовала нормальному прохождению дождевых туч над этим участком и они обходили его стороной, освобождаясь от принесенной в себе влаги над джунглями или уходя к океану.

Через несколько сотен метров дорога уперлась в массивные металлические ворота высокой стены, перегородившей долину во всю ее ширину. Над верхним краем то тут, то там виднелись несколько сторожевых вышек, по бокам ворот из бойниц высо вывались дула трех тяжелых пулеметов и пушки Бофора Человек, сидевший слева от водителя, подбежал к воротам и сунул в щель нечто вроде пропуска. Через минуту ворота дрогнули и медленно откатились в сторону. Джип осторожно двинулся вперед, и огромная, четырехметровой высоты стальная пластина вновь встала на свое место, но уже за нашей спиной.

Впереди дорога петляла меж палаток уже известной мне конструкции Дока Калибана. В лагере я насчитал человек тридцать солдат, чуть меньше на стене, около двадцати. За последним рядом палаток дорога устремлялась вдаль, прямая, как стрела, и исчезала у противоположного конца долины, узкого, словно горлышко бутылки.

По дороге к верхнему, сужающемуся концу долины, Муртаг несколько раз вступал в радиопереговоры с невидимыми охранниками, видимо, называя пароль. Нас никто не останавливал.

Но эти меры предосторожности лишь укрепили меня в предположении, что мы приближаемся к пещерам. Из разговоров Муртага с его корреспондентами я понял, что те испытывают нужду в боеприпасах. Не знаю почему, но у меня появилось впечатление, что в результате последних серьезных операций (в числе которых, вероятно, числилось и мое пленение) численность размещенного здесь контингента войск значительно уменьшилась.

Джип проскочил под нависающей глыбой серого гранита, испещренного красными прожилками. Из бойниц, пробитых в толще камня у подножия скалы, на нас смотрели белые и черные лица батальона охраны. Обернувшись назад, когда джип миновал скалу, в трех метрах над выступом я увидел грот или небольшую пещерку, тоже битком набитую вооруженными солдатами. Да, если это и был секретный вход в пещеры, то охранялся он весьма основательно.

Шофер притормозил, огибая выпуклый бок скалистого выступа, и мы вновь затряслись по ухабистой, каменистой дороге. Так мы проехали еще пару миль и наконец остановились.

В этом месте стены ущелья сходились почти вплотную, оставляя узкий проход, едва позволявший пройти одному человеку.

Лучи солнца еще не проникли сюда и в глубине прохода царила таинственная темнота.

Как только джип остановился, солдаты попрыгали на землю. Замок, которым моя цепь крепилась к скобе в полу машины, был снят и меня вытащили наружу. Маленький отряд поспешно зашагал по узкой тропе. Плечи почти касались скал, уходящих ввысь на неведомую мне высоту. Небо почти не было видно. Здесь всегда царили полумрак и прохлада. Через пару минут нам пришлось остановиться перед очередным постом, состоящим из четырех охранников. Мы прошли еще совсем немного и вновь были вынуждены остановиться. Тропинка обрывалась на краю провала, уходящего вниз метров на шестьдесят. По другую сторону пропасти, метрах в трехстах от того места, где мы находились, был виден обрывистый склон другой горы, вершина которой пряталась в клубах густого тумана, медленно поднимающегося из темного провала, Муртаг дулом пистолета подтолкнул меня к самому обрыву.

Я взглянул вниз. Когда глаза привыкли к полумраку, я смог увидеть далекое дно ущелья, усеянное голыми безжизненными скалами. Лишь узенькая полоска зелени выдавала редко растущую траву и кустарник по берегам неширокого извилистого ручейка, бегущего по каменистой почве. Ручей начинался в небольшом озерце, расположенном в дальнем конце провала, и исчезал где-то у подножия каменной стены, на которой мы сейчас стояли. Три маленькие, сложенные из камня хижины, приклеившиеся к противоположной стороне провала, были единственными признаками жизни в этом месте, больше похожем своей дикостью на один из кругов Дантова Ада.

Внезапно справа от меня взвыл мотор. Я обернулся и увидел приближающийся задним ходом автомобиль. В кузове находился подъемный кран с прикрепленной на конце стрелы корзиной из плетеной кожи. Я сразу понял, что мне предстояло. Судя по всему, они собирались спустить меня в этой корзине на дно провала.

Я оказался прав. Осклабившись в улыбке, обнажившей его длинные желтоватые клыки, Муртаг не сводил с меня ненавидящего взгляда своих глаз и дула пистолета, пока с меня снимали наручники. Я с удовольствием потянулся и сделал несколько разминочных движений. Затем, повинуясь приказу, забрался в корзину. Собственно, у меня не было выбора. Дула их автоматов были достаточно красноречивы и все они были нацелены на меня.

Грузовик вновь попятился, пока его задние колеса не навис. ли над обрывом. Я повис в пустоте. Стрела дрогнула и барабан с намотанным на нем тросом медленно закрутился, корзина заскользила вниз. Стена оказалась совсем рядом, и я мог хорошо рассмотреть ее поверхность. Что меня поразило, так это ее невероятная гладкость. Будто все выступы, которые могли бы послужить опорой для рук или ног, были специально стесаны и камень был зашлифован наждачной бумагой.

Достигнув дна, я вылез из корзины, которая тотчас же была поднята наверх. Снизу лица нагнувшихся над пропастью людей казались похожими на маленькие белые и черные луны.

Но вот одно за другим они исчезли и я остался один.

Они слишком хорошо знали меня, чтобы подумать, что в отчаянии я могу покончить жизнь самоубийством. Они могли быть спокойны. Я никуда не мог деться из этой западни, ставшей моей тюрьмой вплоть до второго пришествия.

Я начал с того, что понюхал и попробовал воду в ручье. Она оказалась превосходной. Потом медленно пошел вдоль ручья к озерцу, из которого он вытекал, и остановился, поравнявшись с хижинами. Принюхавшись, я уловил запах самки человека и какого-то другого создания. Запах был смутно знаком, но мне не сразу удалось идентифицировать его. Внезапно, еще не поняв толком, в чем дело, я почувствовал, как взъерошились волосы у меня на затылке, а из горла вырвалось рычание. Подсознание опередило сознание. Теперь я вспомнил! Запах, доносящийся из одной из хижен, был запахом взрослого самца Племени!

В двери показалась голова женщины, которая, едва завидев меня, бросилась мне навстречу.

— Джеймс! — закричала она смеясь. — Джеймс? Неужели это ты!

Едва я услышал ее голос, как понял, с кем свела меня судьба. Красотка, ростом в метр восемьдесят четыре с половиной сантиметра, с копной светло-рыжих золотистых волос, бросилась мне на шею. Это была датчанка, графиня Клара Экджайер. Последний раз мы виделись с ней восемь месяцев тому назад, во время последней ежегодной церемонии. Клара сохранила те же привычки в одежде и, как всегда, совершенно не пользовалась макияжем. Да он был ей и ни к чему.

Она сжала меня в своих объятиях, использовав весь запас «чувственного трепета», который каждая Ева должна беречь и копить для своего Адама. Ее улыбка не была бы более ослепительна и прекрасна, даже если бы я специально спустился в эту преисподнюю, чтобы вызволить ее из тюрьмы.

Но я почти не обратил на нее внимания, сосредоточив все внимание на жителе соседней хижины. Появление его головы в дверном проеме подтвердило точность диагноза, установленного моим обонянием.

Мне не приходилось раньше видеть его. Но в этом не было ничего удивительного. Племя всегда предпочитало жить в стороне, не привлекая к себе излишнего внимания. Как и их предки, эти последние представители антропоидов всегда отличались излишней, прямо-таки болезненной, скромностью.

Я был уверен, что раса угасла, считая, что в живых осталась лишь одна самка, самца которой я был вынужден убить восемь месяцев назад. И вот я видел перед собой нового Штб-тб, или Убийцу Леопардов, как это приблизительно переводилось. Большой юный самец и в полном расцвете сил.

Остановившись на самом пороге, он надолго застыл в неподвижности, освещенный светом нарождающегося дня. Высотой в метр девяносто, его прочный, крепкий скелет служил хорошей основой для ста шестидесяти килограммов великолепно развитых мышц. Длинная рыжеватая шерсть покрывала все тело, придавая ему общую темно-коричневую окраску. Создавалось впечатление, что он чрезмерно волосат. Но оно было обманчивым. Количество волос на единицу поверхности кожи у него было гораздо меньше, чем у среднестатистического человека, особенно южных районов. Просто у него, как у шимпанзе, длина волос компенсировала их количество.

Строение его тела, включая мощные округлые ягодицы и форму таза, побудило одного антрополога сразу отнести его к классу гоминидов. Однако ноги его были немного короче, в то время как руки — гораздо длиннее человеческих, ступни ног уже значительно отличались от обезьяньих. Их скорее можно было сопоставить со ступней неандертальца.

Антропоиды никогда не ходили, опираясь на все четыре конечности, как то делают гориллы. И уж тем более не тем способом, который описал мой биограф в главе, которую им посвятил. В то время когда он писал свои первые два тома, ему были неизвестны многие детали. Поэтому он часто компенсировал отсутствие знаний своим разыгравшимся воображениeм, что, естественно, привело к большому количеству ошибок.

Впоследствии, будучи, с одной стороны, справедливым, он признал их, но с другой, как человек весьма упрямый, решительно отказался их исправить, не желая разрушать единство текста.

Шея этого юноши была толстой и мускулистой. Лицо его с первого взгляда было больше похоже на лицо гориллы, чем человека, и какой-нибудь профан не отличил бы их друг от друга, даже при длительном изучении и сравнивании. И заметьте себе, что кажется для меня совсем уж невообразимым, но никто из живущих ныне людей не согласился бы изучать его вот так, лицом к лицу, а лишь находясь под защитой прочной металлической решетки. Его огромные выступающие надбровные дуги, плоский, приплюснутый нос, выдвинутая вперед нижняя челюсть со скошенным подбородком, черные вывернутые губы, прикрывающие длинные желтоватые клыки, низкий лоб и высокий затылочный гребень могли бы если не напугать, то, по крайней мере, заставить почувствовать себя весьма неуютно большую часть людей.

Каждая его черта была снимком с воспроизведенного антропологического портрета парантронуса, травоядного гоминида, населявшего некогда восток африканского континента, около миллиона лет тому назад. Как и горилла, он был в основном вегетарианцем, о чем говорит сходство строения их челюстей и зубов. Но, в отличие от горилл, члены Племени при случао ели и мясо. И это не было их единственным отличием. Самая большая разница была в объеме их черепной коробки и в том, что они могли объясняться друг с другом словами. А сколько легенд было обязано им своим появлением на свет. Антропоид, стоящий сейчас передо мной, был во много раз увеличенной копией агогвы, «маленького волосатого человечка», фигурирующего в сказках племен, живущих в самой глубине джунглей.

Молодой самец заковылял ко мне, покачиваясь из стороны в сторону и нелепо размахивая длиннющими руками. Огромная, заостренная впереди грудная клетка вздымалась с угрожающей быстротой.

Я обратился к нему на языке Племени, тихом и спокойном, будто журчание ручейка. Он остановился, недоуменно похлопал ресницами и двинулся дальше, Я повторил фразу. Он вновь притормозил и спросил:

— Что означает эта абракадабра?

Теперь хлопал глазами я. Он говорил на английском языке!

Конечно, произношение весьма страдало из-за формы его ротовой полости, не позволяющей формировать многие звуки английской речи. Особенно плохо ему давались гласные. И всетаки он говорил настолько бегло, будто английский был его родным языком, что, впрочем, так оно и было, так как он никогда не слыхал звуков речи его родного Племени. Но на этом неожиданности не кончились. Он вовсе не был агрессивно настроен по отношению ко мне, как я предположил вначале.

Жизнь в Племени приучила меня к тому, что самцы, какими бы ни были их истинные намерения, всегда начинали с того, что показывали, насколько они воинственны. На этот раз я ошибся. Юноша просто хотел поболтать по-английски или на суахили. Мы очень мило побеседовали. Он рассказал мне свою историю, а Клара дополнила ее объяснениями кое-каких деталей, не подвластных его пониманию. Получалась вот такая история.

Двадцать лет тому назад кто-то из служителей Девяти отобрал его у матери, когда ему исполнилось всего несколько дней от роду. По приказу патриархов Дик, как они назвали его, был принят в семью и в дальнейшем рос вместе с детьми одного кенийца, состоящего на службе у Девяти. Все первые годы своей жизни он провел на природе, на границе между саванной и девственным тропическим лесом, к востоку от конголезской границы. Когда ему исполнилось двенадцать лет, пришел другой посланец Девяти, забрал его и поместил в это угрюмое место.

— С какой целью?

Клара положила свои длинные, с остро заточенными ногтя ми пальцы мне на руку.

— Вероятно, они думали его использовать в будущем. Может быть, это как раз тот случай. Меня не удивило бы, если в один из ближайших дней они заявятся сюда и заставят вас драться между собой, как гладиаторов.

— Это правда? — спросил я Дика.

— Я мало чего знаю на этот счет. Тут был один тип, который вечно досаждал мне. Он то швырял мне камни в спину, то добавлял что-нибудь в пищу, чтобы я заболел. Я ни разу не видел, как он это делал, но я уверен, что это был он. Он не мог выносить меня. Не знаю почему. Я никогда не делал ему ничего плохого. В конце концов я пожаловался нашему главному, и он сказал ему оставить меня в покое. Но другой, Сканнер его звали, продолжал приставать ко мне. А потом, одним вечером, забравшись в кровать, я обнаружил там змею, которая сама никак не могла туда попасть. Вот тут я разозлился по-настоящему. Конечно, это был Сканнер. Я не собирался его убивать, но я сломал ему челюсть, а заодно и шею. Я потом говорил им, что я не виноват, что все так получилось, но они все равно спустили меня сюда.

Было странно слышать от него даже такую простую, незамысловатую речь, но произнесенную по-английски. Да, получалось, что, несмотря на свое происхождение, у него не было ничего общего с Племенем — кроме наследственных генов.

— А мне кажется, что вся эта история со Сканнером была не более чем предлогом, — высказала свое мнение Клара.

— Тогда что он тут делает?

— Это наш сторож. Вернее, твой. Они отлично знают, что сама я не смогу удрать отсюда. Патриархи могут натравить Дика на тебя просто из желания поразвлечься, ты же знаешь их.

Вполне вероятно, что она была права. С другой стороны, все могло быть наоборот: слова Дика были правдой, а Кларе было поручено следить за мной. Не для того, конечно, чтобы попытаться помешать мне, если я вздумаю сбежать, а с целью выудить у меня еще какие-нибудь сведения, которые Муртагу не удалось вытянуть из меня. Перед их «сывороткой правды» не может устоять никто, но ответы допрашиваемого обычно лаконичны и нужно умело ставить вопросы, чтобы собрать много информации. А я сомневался, что Муртаг способен квалифицированно допросить пленного. Думаю, что Девять были такого же мнения о нем, поэтому-то они и решили использовать в этих целях прелести датчанки, зная о нашей с ней давней дружбе.

Я не стал расспрашивать ее о причине, по которой она оказалась в этой тюрьме. Зная ее, я просто ждал начала рассказа. Что она и сделала через несколько минут, заговорив слегка обиженным голосом, будто обвиняя меня в недостатке интереса к ее персоне.

Оказалось, что ее вина состоит в некоем небрежении при выполнении очередного задания. По приказу Девяти, она должна была вылететь в Рио-де-Жанейро.

Вместо того чтобы немедленно покинуть Лондон и приступить к заданию, прекрасная графиня решила задержаться и на несколько дней продлить ее роман с одним англичанином.

Датчанку на следующий день похитили, накачали наркотиками и самолетом доставили сюда. Любовника же ее ждала какая-нибудь мучительная смерть, секреты которой были так хорошо известны Девяти. «В целях моего воспитания», — предположила Клара в конце.

Такой конец романа, казалось, нисколько ее не смутил, но Клара всем была известна своей храбростью. А может быть, ей было просто на все плевать. Это было импульсивное и страстное существо, живущее лишь настоящим моментом и на всю катушку и никогда не задумывающееся о последствиях. Однако она была не настолько глупа, чтобы не понимать того, что ее здесь ожидало.

— Ты сама знаешь судьбу тех, кто оказался, подобно тебе, туг на ухо. Тебе некого винить, кроме самой себя.

— Но я была без ума от этого мужика!

Я улыбнулся. В этом была вся Клара. Если уж она была влюблена, а это происходило почти постоянно, если не в одного, так в другого, то только «страстно» или «безумно». Чтобы поддерживать постоянный накал горевшей в ней страсти, ей приходилось довольно часто менять своих партнеров.

В полдень нам спустили обед в сетке, привязанной к концу веревки. Ножей, вилок и ложек не полагалось, видимо, из опасения, что мы используем их для изготовления оружия. Еда была вкусной и обильной, хоть и слегка переваренной, на мой вкус. Меню Дика состояло из мяса, ростков бамбука, орехов, ягод и бананов.

Пока мы ели, я поинтересовался, согласится ли Дик попробовать удрать отсюда вместе со мной. Мой вопрос не мог навредить никому. Если антропоид был помещен сюда, чтобы следить за мной, это означало, что они подозревали, что я могу попытаться бежать украдкой.

Это касалось и Клары.

— Да, — ответил он, бросив на меня взгляд из-под своих выступающих надбровных дуг. — Но куда идти? Даже если нам удастся бежать, что невозможно, куда мы сможем двинуться?

Хороший вопрос. Дик был абсолютно неспособен интегрироваться в обществе известных мне племен. Он или был бы сразу же убит, или стал бы подопытной собачкой для целой армии взбудораженных ученых. Тем более его нельзя было оставить жить в лесу. Он бы просто не выжил. Он оказался бы в той же ситуации, что и любой европеец, заблудившийся в девственном тропическом лесу.

— Если тебе вырвать клыки и обрить все тело, то ты, вероятно, сойдешь за представителя человечества. Достаточно уродливого, конечно. Я это говорю без всякого намерения обидеть тебя, пойми. Ты мог бы стать борцом или боксером и сделать себе на этом неплохое состояние. Я знаю одного менеджера, достаточно честного, который мог бы заняться тобой. Только думаю, что это тебе быстро надоест. К тому же рано или поздно ты привлечешь к себе внимание какого-нибудь зоолога или антрополога, и вот тогда вокруг тебя начнется настоящая вакханалия. Боюсь, ты не сможешь жить в наших городах. Выхлопные газы, шум, сутолока… все это просто убьет тебя…

Он был нужен мне. И с моей стороны было не слишком ловким ходом пытаться сразу его обескуражить перспективами будущей жизни. Будь на его месте какой-нибудь представитель человечества, я солгал бы ему не моргнув глазом. Но он был из Племени. Пусть я любил всего лишь двух его представителей, а остальных терпел, если не ненавидел, но все равно я не мог обмануть такую чистую и доверчивую душу, если он действительно был таким, каким мне казался. Я не должен был забывать и о том, что он мог быть подсадной уткой.

— Случись это раньше, ты мог бы жить со мной в Кении. Но у меня больше нет там плантации, и мне теперь навсегда заказана туда дорога под моим собственным именем. Ну да я что-нибудь придумаю. Главное сейчас, это выбраться отсюда. И чем раньшe, тем лучше.

— Если кто-то и способен на это, то это только ты, — сказала Клара. Может быть, еще Калибан. Но вообще-то мне кажется, это не под силу никому. Тут нужны крылья, я не вижу другого способа.

На закате солнца нам вновь спустили сверху еду. В хижинах не было никакой домашней утвари, никакой мебели, кроме ведра, в которое собирались отбросы. Постелью служила кипа старых одеял, которые, вместо того чтобы защищать нас от холода, позволяли сохранять тепло, идущее от тел лежащих рядом соседей.

С наступлением ночи — а темно в этой дыре становилось очень рано, в то время как высоко над нашими головами, метрах в ста, вечернее небо было еще полно пронзительной голубизны — я предложил моим компаньонам слегка прогуляться по дну провала.

Южная оконечность этой огромной впадины освещалась мощными прожекторами. Один из них постоянно шарил своим лучом по пространству, остававшемуся неосвещенным. Не обращая на него внимания, мы прошли в противоположный конец впадины, туда, где плескалось маленькое озерцо длиной в восемнадцать и шириной в девять метров. Не обращая внимания на ледяную температуру воды, я с удовольствием окунулся. Кроме того, меня интересовала скала, служащая противоположным берегом этого озера. Я обнаружил в ней множество щелей и впадин, но ни одна из них не была достаточно широка, чтобы я мог протиснуться в нее. Осмотрев все самым тщательным образом, я вылез на берег и галопом пустился по каменистому дну каньона, стараясь побыстрей согреться. Дик и Клара быстрым шагом следовали за мной.

Прожектора заливали все вокруг ярким светом, и сверху мы должны были быть отлично видны. Таким образом, они могли следить за каждым моим маневром и вмешаться в любую минуту, если что-то им покажется подозрительным. Но пока все, что я делал, могло лишь их развлекать, поэтому я не ждал от них сейчас никакого вмешательства.

Я снова нырнул в озеро и решил на этот раз исследовать его подводную часть. Каменный карман, в котором набиралась вода, оказался довольно глубоким, метров девять, и в самой нижней его части я обнаружил широкое отверстие метров двух в диаметре, в которое с силой устремлялась вода. Течением потока меня прижало к толстой металлической решетке, прочно вделанной в скалу, которая перегораживала подводный туннель. Сколько я ни прикладывал усилий, чтобы сдвинуть ее с места или погнуть толстые прутья, у меня ничего не получалось. После нескольких попыток, во время которых я то поднимался на поверхность, чтобы глотнуть свежего воздуха, то вновь уходил под воду, я почувствовал, вернее, почти перестал чувствовать свое тело из-за холода, пробравшего меня до костей. Внутри, казалось, все превратилось в сплошную глыбу льда. Я понял, что еще немного, и я замерзну окончательно.

Пришлось снова выбираться на берег.

С вершины скалы кто-то приветствовал мое появление на берегу издевательским хохотом. Но мне все же казалось, что я не даром потратил время. Если они были вынуждены поставить здесь решетку, то скорее всего это был проход, который вел наружу.

Сжатый с боков телами Клары и Дика, я нетерпеливо дожидался, пока мое закоченевшее тело вернет себе чувствительность. Согревшись, я вновь выскользнул наружу. Несмотря на то что был воспитан в человеческой семье, Дик, что, впрочем, было особенностью мышления всех представителей его расы, был неспособен представить себе будущее. Ложась спать, он не думал, что будет завтра, он хотел спать. Мне с трудом удалось его убедить, что, отдавая дань сну, мы тем самым укорачиваем время, которое оставлено нам, чтобы попытаться все-таки бежать отсюда, и, если нам это не удастся сделать вовремя, он рискует иметь для сна столько часов, что они явно превысят его физиологические потребности.

В конце концов до него дошло, и он с ворчанием пошел вслед за мной. Теперь свет мне был ни к чему, и я старательно избегал освещенных участков. В северо-восточном углу каньона я нашел то, что искал. Дик помог мне собрать осколки кремня, попавшие сюда, вероятно, после взрыва динамитом большого скального выступа метрах в пятнадцати над нашими головами.

Я с трудом дождался первых лучей зари, чтобы приняться за работу. Закутавшись от холода в рваное одеяло, я сидел перед хижиной и вспоминал навыки, полученные мной за годы жизни в Племени. Вскоре рядом со мной лежали шесть готовых каменных топоров, ножи, кинжалы и скребки. Технику их изготовления я усовершенствовал с помощью одного моего друга, французского антрополога, как-то гостившего в моем имении Грандрит.

— Что ты собираешься делать этим доисторическим оружием, дорогой пещерный житель? — спросила Клара.

— Еще сам не знаю.

Это была чистая правда. Но даже если бы знал, то не стал бы ей открывать своих планов до того, как придет время их осуществления.

— Во всяком случае, занимаясь этим, ты не делаешь других глупостей.

День прошел точно по сценарию предыдущего, с единственным изменением, что сегодня со мной в озеро нырял и Дик, пытаясь помочь мне сдвинуть в сторону решетку. Всякий раз, как мы выныривали на поверхность озера, с вершин скал, окаймляющих каньон, раздавались насмешливо-издевательские Ёозгласы и поздравления наблюдающих за нами часовых. Они ни разу не попытались помешать нам в наших «забавах», безусловно, потому что знали, что все наши потуги закончатся ничем. К тому же, если эти имбецилы хотят поупражняться, а заодно и отвлечься немного от осточертевшей рутины казарменной жизни, это было их личное дело и мешать им было ни к чему.

Со второй попытки мы поняли, что дело тухлое. Если даже соединенные усилия таких далеко не слабых людей, как мы, не привели к тому, чтобы подвинуть хоть на чуть-чуть эту решетку, продолжать дальше пытаться сделать что-то без инструментов было гиблым занятием.

Вторую половину дня я провел, бродя по дну провала и внимательно изучая его стены. На северо-восточном участке я нашел одно место, где две скалы подходили друг к другу, образуя прямой угол. Упираясь спиной в одну, а ногами — в другую сторону образованного угла и медленно перебирая ими, можно было попытаться подняться по ней вверх, по крайней мере на первые тридцать метров. Выше плоскости начинали сходиться, и у вершины угол между ними был гораздо острее, около восьмидесяти градусов. Там мне пришлось бы приложить колоссальное давление на стены, чтобы удержать тело на весу, и я не был вполне уверен, что буду способен на это.

Зато это место, насколько я мог судить, никем не охранялось.

Часа за два до заката солнца лебедка спустила к нам двух солдат. Наставив оружие, те заставили нас отойти подальше.

Так мы и стояли, пока сверху в люльке не спустился офицер, некий Лал Сингх. Следом прибыли еще несколько человек и среди них ныряльщики, одетые в легкие водолазные костюмы.

Судя по всему, они решили проверить, чем мы занимались под водой. Осмотр решетки, видимо, удовлетворил их. Тем не менее они учинили обыск во всех трех хижинах, естественно, безрезультатный. К тому времени я уже спрятал мои каменные орудия под водой, выбрав для этого одну глубокую трещину в каменном ложе озерца. Никому из обследующих озеро и в голову не пришло исследовать все имеющиеся в нем укрытия в виде трещин, ямок и впадин.

Порыскав еще немного, они решили наконец оставить нас в покое и поднялись на край обрыва. Лал Сингх усаживался в свою люльку, когда я подошел к нему и спросил, где находится сейчас Муртаг. Ответом мне было молчание. По моим расчетам он должен был сейчас находиться в Германии. И от него, вероятно, ждали в ближайшее время известий о пленении или смерти Калибана, чтобы окончательно принять решение на мой счет. Но это были лишь предположения. Если им удастся схватить и Клио, у Девяти будет вполне достаточно жертв, чтобы позволить себе праздник на римский манер.

Ночью я вновь выбрался наружу. Выбрав несколько крепких сучьев, я сломал их, очистил от коры, и ею же крепко привязал к ним каменные лезвия. Я не знал, пригодятся ли мне они когда-нибудь, но теперь, во всяком случае, у меня было кое-что под рукой, если понадобится.

Дику и Кларе я решил ничего не говорить о своем плане.

Конечно, если они не вешали мне лапшу на уши и рассказали о себе правду, они могли бы мне помочь. Но Клара, несмотря на прекрасную физическую форму, все равно не смогла бы осуществить подобный подъем, так же как и Дик, которому помешали бы его излишний вес и меньшая, чем у меня, гибкость. Так что если и стоило пытаться, то лишь одному. Кроме того, я еще полностью не отбросил подозрений в том, что один из них мог быть шпионом. А может, и оба.

Прошел час, как наступила ночь. Дик и Клара спокойно дышали во сне. Я выскользнул наружу. Спрятавшись за кустом, подождал немного. Но никто не вышел следом. Избегая хаотично бегущего по дну впадины луча прожектора, я подобрался к озеру и вытащил мое каменное оружие. Прежде чем начать подъем, я решил избавиться от приклеенной к животу мины. Выбрав осколок покрепче и поострее, я принялся за ее пластиковую оболочку. Она была очень прочной и с трудом поддавалась ударам кремня, мне пришлось давить на нее изо всех сил, чтобы наконец-то она поддалась. Оставалось лишь надеяться, что она не взорвется у меня под руками от столь неделикатного обращения. Но я почти не думал об этом. Девять слишком дорожили своим желанием отомстить, чтобы позволить мне умереть от случайности. Так что минер, приготовивший для меня этот подарок, должен был позаботиться, чтобы она могла взорваться только в одном случае, когда этого захотят патриархи.

Под защитной оболочкой я обнаружил завернутый в полиэтиленовую ткань взрыватель, состоящий из крошечного приемника и такого же миниатюрного цилиндрика детонатора.

Проблема становилась горячей, образно выражаясь. Теперь одно неверное движение, и от меня останутся рожки да ножки.

Уперев подбородок в грудь и почти не дыша, я медленно и осторожно ввел внутрь самый тонкий из моих кинжалов. Плавным движением введя его в тягучую замазку взрывчатки под взрыватель, я потихоньку стал «выдавливать» его вверх, где смог ухватить пальцами. Еще пара томительных минут, и детонатор с приемником булькнули на середине озера.

Оболочка мины и сама взрывчатка оставались приклеенными к моей коже, но были уже не опасны. Чтобы удалить их, мне нужен был сильный растворитель, так что дело откладывалось на будущее. Оставался еще металлический пояс, обручем сжимавший мою талию и поддерживающий мину в одном положении. Но черт с ним. От него я тоже не мог сейчас избавиться, да он и не слишком сильно мешал мне. Я завязал поверх него еще один пояс, сделанный мною тайком из старого одеяла, и заткнул за него два кремневых наконечника и шесть ножей. Если я буду взбираться по стене, как и предполагал, в положении прямого угла — спина прижата к одной стене, ноги упираются в другую — я не рискую потерять их.

Первое же прикосновение голой спины к камню пронзило меня холодом. Но это неприятное ощущение длилось всего несколько секунд. Очень быстро кожа моей спины покрылась многочисленными ссадинами и царапинами от ерзанья по голому камню и стала кровоточить. Чем дальше, тем сильнее.

Ползя вверх, я оставлял на скале широкий кровавый след, будто огромная раненая улитка.

Пытаясь умерить боль и кровотечение, я был вынужден замедлить подъем. На то, чтобы преодолеть первые тридцать метров, у меня ушло двадцать минут. И это был самый легкий участок пути. Усилия, которые я прилагал, медленно продвигаясь вверх, уже начали сказываться. Давление, с которым я упирался ногами в противоположную сторону, и потеря крови постепенно подтачивали мои силы. Угол, образуемый поверхностями обеих скал, не всегда был постоянным, иногда расширяясь и переходя в тупой, что заставляло меня прилагать дополнительные усилия, при этом нагрузка на одну ногу значительно превосходила ту, что падала на другую. От дикого напряжения мышцы ягодиц затекли и теперь дрожали мелкой противной дрожью, которую мне с трудом удавалось унять.

Луч прожектора продолжал безостановочно метаться по дну и стенам каньона. Он уже несколько раз прошелся над моей головой. Меня частично прятала тень от противоположной стены, тем не менее каждый раз при его приближении я застывал на месте, приклеившись, будто муха к стене. Вряд ли стражники могли увидеть меня, даже если бы смотрели специально. Но они были уверены, что из провала сбежать абсолютно невозможно, поэтому скорее всего луч прожектора направлялся автоматически, а стражники лишь время от времени отрывали взгляд от карт, в которые, должно быть, играли, чтобы мельком скользнуть им по освещаемым местам.

Чуть отдохнув, я пополз дальше, вступив на верхний, самый трудный участок подъема. Ощущение, что я ползу, как муха, прилепившаяся к потолку, все усиливалось. Теперь я двигал ступнями безостановочно, передвигая их сантиметр за сантиметром все выше и выше. Ступня — спина, ступня — спина, и так раз за разом, уже не обращая внимания на режущую боль в спине и судороги в ногах. Спина, покрытая кровью, скользила, и упираться ею становилось все труднее.

Стены стали сближаться, угол становился острее. Чем ближе я продвигался к цели, тем кривизна плоскостей становилась все заметнее. Единственное утешение состояло в том, что по мере того как стены сближались, мне становилось все удобнее упираться ногами. Я предвидел этот момент. Именно из-за этого я и отчаялся на столь рискованный трюк. Но чем выше я полз, тем щель становилась все уже. И вскоре я оказался в столь скрюченном положении, будто эмбрион, напрягшийся изо всех сил, дабы вырваться из чрева на свет Божий.

За время подъема я видел много трещин, пронзающих скалу, куда мог бы вбить колышки. Но я предпочел сохранить их до последнего участка подъема, где они могут оказаться необходимы для преодоления гребня скалы.

Мои мучения, казалось, длятся уже долгие часы. На самом деле преодоление последних тридцати метров заняло не более пятнадцати минут. Таким образом вскоре я оказался втиснутым в своеобразный «карман» между двумя скалами, на которые опирался при подъеме, и выступающим гребнем стены, в который они переходили.

Наступил самый опасный момент, который едва не заставил меня отказаться от всей затеи. Преодолеть этот выступ можно было лишь единственным способом: я должен был протянуть руку под прямым углом в сторону, потом ухватиться ею за край обрыва, и самый опасный момент! — повиснуть над пропастью, полагаясь только на силу пальцев одной руки, на то время, которое понадобится, чтобы подтянуть вторую руку; затем надо будет вскарабкаться на край скалы и перевалить через него.

Но вначале было необходимо избавиться от оружия, переправив его, по мере возможности, наверх, за край обрыва и выступающий надо мной его козырек. Осуществить это можно было лишь изогнув тело под немыслимым углом, полагаясь лишь на силу ног, которые только и будут удерживать мое тело от падения. Первые два кремня приземлились удачно, о чем свидетельствовал звук их падения на камни. За ними с тем же успехом последовали два кинжала. Но вот четыре оставшихся натолкнулись на какое-то невидимое для меня препятствие и отскочили в пропасть.

Я больше не колебался, протянул правую руку в сторону, обогнув выступ, и ухватился за край гранитного скола, предоставившего моим пальцам опору в виде небольшой шероховатости, свойственной каждому камню. Миг — и я повис над пропастью, почти в горизонтальном положении, удерживаясь лишь с помощью пальцев одной руки. Нечего было и думать помочь себе каким-нибудь резким толчком ног. Теперь любое неосторожное движение могло закончиться катастрофой. Прогнувшееся вниз тело стало тянуть за собой руку, судорожно вцепившуюся в край обрыва. Несмотря на все мои усилия, та начала скользить, обдирая кожу пальцев о камень и оставляя на нем кровавые следы. Наконец тело развернулось достаточно, и я смог выбросить вторую руку вверх и вцепиться ею в край камня, рядом с первой. Теперь можно было дать ногам возможность оторваться от поверхности скалы.

Я повис над пропастью, удерживаемый лишь силой кистей и пальцев. Затем стал медленно подтягиваться, чувствуя, как «потрескивают», как старые сухие сучья, мышцы рук и спины.

Когда подбородок оказался на уровне края скалы, я оперся им о камень и дал немного отдохнуть рукам, удерживая тело на весу лишь с помощью мышц шеи. Так я провел секунд двадцать. Затем вытянул руки максимально вперед и перенес на них весь вес тела.

Упираясь ими, я стал сантиметр за сантиметром подтягивать тело вверх, обдирая грудь и живот о гранитный выступ, покрывая их кровоточащими ссадинами и порезами. Наконец мое тело до пояса вышло над краем скалы, и я лег грудью на камень. Оставалось проползти последний метр. Но этот метр, который сам по себе не представлял какой-то особой трудности, стоил мне стольких же усилий, как и весь предыдущий подъем.

Я долго лежал на скале, восстанавливая силы и дыхание.

Наконец почувствовал, как ночной воздух холодит мое тело, кровоточащее от многочисленных порезов и царапин спины, груди, подбородка, рук и ног. Кровь смешивалась с потом и покрывала коркой все тело.

Вскоре я ощутил в себе достаточно сил, чтобы подогнуть ноги, повернуться на бок и сесть. Хоть и с трудом, мне это удалось. Теперь можно было оглядеться. Передо мной возвышался гранитный блок высотой метра в два, о который и стукались мои кремни. Два из них упали у самого края, и я был вынужден вновь опасно приблизиться к самой кромке пропасти, чтобы достать их.

Наконец я поднялся на ноги, засунул поднятые кремни за пояс, оставив в руке — лишь один из каменных кинжалов, и пошел по узкому карнизу, огибающему каньон по всему периметру.

Неподалеку в темноте угадывались отроги высокого горного хребта. Я мог бы попытаться достичь их и скрыться. Или пройти через него и отыскать главный вход в пещеры. Другой возможный вариант состоял в том, чтобы пойти в противодоложном направлении и добраться до джунглей, где никто, даже Девять, не смогли бы меня обнаружить.

Но я предпочел следовать моему первоначальному плану: выяснить, где находится тайный вход в лабиринт пещер, присоединиться к Калибану в Европе или там, где он к тому времени окажется, и уточнить с ним все детали нашей решающей схватки с патриархами. Между нами уже было обговорено, что атака должна будет состояться во время обязательной ежегодной ритуальной церемонии, единственной возможности накрыть всех патриархов сразу. Все остальное предстояло обговорить, когда мы соберем дополнительные данные, каждый. со своей стороны.

Для того чтобы пересечь всю Африку пешком от берега Габона до этих гор, я отводил себе сорок дней. Но, благодаря усилиям моих недругов, я теперь опережал собственный график действий и имел в запасе около шести недель.

Была самая середина ночи, и высоко поднявшаяся в небе луна довольно неплохо освещала окружающие меня горы и каньоны. Я торопливо шел по узкому карнизу между поднимающейся вверх скальной стеной и краем обрыва, пытаясь использовать участки, залитые тенью, чтобы внимательно осматривать противоположный край провала и дорогу перед собой, которая могла быть заминирована. Освещенные места я пересекая в несколько прыжков, призвав на помощь все свое умение сохранять равновесие, ибо карниз то расширялся, то практически исчезал на протяжении нескольких десятков сантиметров, а в одном месте даже больше метра, так что приходилось прыгать или перебираться, используя трещины в скале и силу моих пальцев рук и ног.

Прошло не менее часа, прежде чем я добрался до южной оконечности каньона. Лучи прожекторов были направлены вниз, в провал, но их рассеянного света, отраженного от скал, было вполне достаточно, чтобы обнаружить меня.

Я еще ускорил шаг, желая наконец закончить эту часть операции и молясь в душе, чтобы никому из стражников не пришла в голову шальная мысль поднять голову выше и осмотреть края каньона.

Их было четверо. Первый, завернувшись в одеяла, сидел рядом с передвижным прожектором. Я был прав, когда предположил, что движениями прожектора управляет автомат, подчиняющийся определенной программе. Солдат сидел рядом и попивал кофе из огромного термоса, стоящего неподалеку.

Двое других сидели в кабине грузовика. Его мотор потихоньку урчал, и они грелись в теплом воздухе, идущем от его печки.

Четвертый находился внутри герметично закрытой палатки.

Я видел его голову и плечи сквозь прозрачный пластик в окошке палатки. Он сидел и писал или читал что-то.

Вначале я занялся тем, кто находился рядом с прожектором. Передок грузовика был развернут в противоположном направлении. Конечно, кто-нибудь из солдат, сидящих в кабине, мог заметить меня, взглянув в зеркало заднего обзора, но тут уж приходилось рисковать. У меня не было другого выхода.

Как говорится: или пан, или пропал.

Я не стал прибегать к помощи моего кремневого оружия.

Я просто неслышно приблизился к солдату со стороны спины, зажал его голову между ладонями и резко повернул в сторону.

Раздался негромкий сухой треск, тело солдата обмякло. Теперь у меня был его тесак, пояс с запасными обоймами и револьвер 38-го калибра. Неподалеку стоял ручной пулемет Брена, и его я тоже забрал с собой.

Проверив тесак, я остался им доволен. Нож был хорошо сбалансирован и годился для метания.

Следующим был человек в палатке. Откинув полог, маскирующий вход в нее, я вошел внутрь. Солдат поднял на меня удивленный взгляд. Когда он прыгнул вперед, то был еще жив, но упал уже трупом, встретившись в прыжке с моим ножом, пропоровшим ему горло. Он не успел даже вскрикнуть.

Внутри стояли стол, этажерка, забитая дешевыми изданиями карманных книг, электрическая кофеварка и передатчик.

Кроме того, я обнаружил отсек, занятый винтовками и боеприпасами к ним, диски к автоматам, полевую аптечку, запас консервов и крошечный электрический обогреватель системы Калибана.

Я с удовольствием проглотил горсть бисквитов и запил все: чашкой горячего кофе, который обожаю. Потом направился к грузовику.

Если и был визит, который они могли ожидать меньше всего на свете, так это точно был мой. Девять обычно брали к себе на службу сильных парней и далеко не трусливых. И все же, увидев меня, один от неожиданности стал испуганно икать, а второй открыл рот, но ничего, кроме писка, из него не вышло.

Надо отдать им должное, парни быстро пришли в себя. Им хватило на это времени, пока они вышли из кабины с руками на затылке, и встали у борта грузовика уже будучи настороже, готовые мгновенно отреагировать.

Но я им не предоставил такой возможности. Поставив обоих в классическую позу, известную всем по полицейским фильмам — тело наклонено вперед, упираясь руками на капот, ноги широко расставлены в стороны — я обшарил их карманы, но не нашел ничего примечательного. Двое мне были не нужны, и я вновь пустил в ход тесак, пощадив того, который стал икать от страха.

По моему приказу он подвел грузовик задним ходом к краю обрыва и показал, как пользоваться лебедкой. Затем я связал ему руки на животе и усадил в люльку, объяснив, что от него требуется, если он хочет сохранить себе жизнь. Конечно, он мог воспользоваться моментом, когда я отошел от него и залез в кабину грузовика, чтобы выскочить из люльки на землю и побежать, громко крича и стараясь поднять тревогу, но я не думал, чтобы героическая смерть так уж привлекала его. Я оказался прав. Он позволил спокойно опустить себя в провал, где тут же заковылял в сторону хижины.

Вскоре оттуда показались фигуры Дика и Клары, закутавшиеся от холода в одеяла. Их подъем из пропасти занял некоторое время, но я справился и с этим. Солдат остался внизу, полагаю, из опасения, что я могу передумать насчет него.

Клара быстро избавилась от наготы, сняв то, что ей казалось необходимым, с тела одного из солдат. Его форма оказалась ей почти впору, все, кроме ботинок, оказавшихся гораздо большего размера. Дик выбрал себе шинель, которая хоть и несколько стесняла его движения, но хорошо защищала тело от холода. Пока мы совещались, они немного подкрепили свои силы, съев по тарелке супа и выпив кофе. Я держался настороже и доверял им теперь еще меньше, чем раньше.

Вообще-то, учитывая ту опасность, которую они представляли для осуществления моего плана, самым разумным с моей стороны было бы оставить их там, где они находились. Но, как и большинство людей, я не всегда поступаю, исходя из принципов холодного рационализма, и часто позволяю себе руководствоваться чувствами любви и дружбы в ущерб очевидной реальности. Это та черта моего характера, в которую никак не хотел поверить мой биограф, считая, что звериная сущность всегда превалировала во мне над человеческой. Правда, он строил свое заключение на фактах моего поведения при первой встрече с людьми, когда я еще не привык к человеческому обществу и не отождествлял себя с людьми, продолжая считать себя членом Племени.

С точки зрения рафинированного цивилизованного представителя человечества, во мне остаются черты и рефлексы зверя, или чудовища, как некоторые считают, но лишь в моих отношениях с врагом.

Клара выудила из аптечки и смазала мне порезы и ссадины знаменитой анестезирующей мазью Калибана, что сразу избавило меня от личных неприятных ощущений. Потом я подобрал себе кое-что из одежды. Даже она, хорошо зная меня, с трудом могла поверить в то, каким образом мне удалось выбраться из нашей тюрьмы. Но факт был налицо, и им с Диком ничего не оставалось другого, как признать тот факт, что я если и не совсем еще избавил их от опасности, то, по крайней мере, вытащил из этой дырки в земле и дал возможность сражаться за свою жизнь.

Мы загрузили стоящий там же джип провизией, боеприпасами и оружием. Определенного плана не было. Для начала необходимо было добраться до лагеря. Дальше будет видно.

Если бы я был один, я попытался бы найти вход в пещеры.

Теперь же было необходимо вначале укрыть Дика и Клару в лесу. После этого я мог бы не бояться за их судьбу. Там они сами смогут выбраться, куда решат. Я же мог бы вернуться, чтобы продолжить свои поиски здесь.

Я оставил себе пистолет, положил пулемет так, чтобы он оставался под рукой, и проверил, хорошо ли скользит кинжал в ножнах. Он мог понадобиться мне в любую секунду. Во мне все больше росло недоверие к Дику. Клара тоже могла быть опасна, но Дик, который соединял в себе огромную физическую силу и быстроту гориллы со знанием стрелкового оружия, знакомством с боксом и каратэ, мог оказаться страшным противником, таким, с которым мне еще никогда не приходилось встречаться. Пока что он вел себя в соответствии с тем, каким хотел казаться. Но теперь я опасался поворачиваться к нему спиной.

Дик ловко управлялся с джипом. Впрочем, я бы не удивился, если бы он проявил подобную ловкость в обращении с большинством механизмов, изобретенных человеком. Наши разговоры с ним ограничивались чисто материальными потребностями и не касались абстрактных понятий. Но какая разница, был ли он способен заметить тонкости рассуждений Платона, Спинозы, Шекспира или Джойса? Много ли найдется таких и среди людей?

Я решил доверить вести джип Кларе. Дик сел рядом с ней, а я устроился сзади. Мы ехали не торопясь, не быстрее тридцати километров в час, с зажженными фарами, когда у подножия очередной скалы вдруг открылась пещера. Вооруженные люди, заполнившие ее, не обратили на нас особого внимания.

Вероятно, они не нашли ничего необычного ни в самом появлении джипа в такое время, ни в нашей одежде, ни в том, как мы ехали. На это-то я и рассчитывал. Слава Богу, они не страдали маниакальной подозрительностью ко всем и всему!

— Через четверть мили пути, лежащего между высокими остроконечными склонами, которые мы огибали, едва не касаясь бортами их граней, прямо перед нами показался лагерь. Горящие электрические лампы обозначили его периметр. Все палатки были задернуты и темны, за исключением самой последней: сторожевой пост с четырьмя часовыми, стоящими по обе стороны дороги. В палатке виднелся офицер, сидящий за столом.

Клара притормозила. Мы договорились заранее, что она остановится, если у нас потребуют документы. Если нет, то она должна будет спокойно ехать вперед с постоянной скоростью до тех пор, пока кто-то не попытается нас остановить. Над дорогой, на протянутой поперек проволоке, раскачивалось несколько ламп. Но их света было вполне достаточно, чтобы солдаты с первого взгляда признали в Кларе женщину, а в Дике человека-обезьяну из каньона.

Я рассчитывал, что удивление и неожиданность парализуют их действия не менее чем на три секунды. И не ошибся. Ни Клара, ни Дик не сделали ни единого жеста, который можно было расценить как сигнал или предупреждение. Может быть, потому, что боялись, как бы я не пристрелил их тут же на месте.

Один из часовых вышел на дорогу и направился к джипу, предостерегающе подняв руку вверх. По мере приближения автомобиля лицо его приобретало все более удивленное выражение. Дальше медлить было нельзя. Как мы и договаривались, Клара открыла огонь в тех, что были справа от нас. Мой «брен» выпустил длинную очередь в тех, что были слева. Эффект был одинаковый, все четверо часовых растянулись на земле. Вторую очередь я выпустил в темноту, несколькими метрами дальше, а затем чуть-чуть приподнял ствол пулемета.

И в самое время. Офицер, сидящий в палатке, прыгнул по направлению к выходу. Очередь вначале прошила ему живот, а потом кровавой строчкой прошлась по груди.

Дорога освободилась, но я сожалел, что пришлось ПОСТУПИТЬ именно таким способом. Я хотел как можно меньше шума.

Стража, стоящая на стене, перегораживающей долину, теперь была настороже. Они, вероятно, уже направили дула своих, пулеметов и единственной пушки в нашу сторону.

Стрельба разбудила спящий лагерь.

Мне нужно было бы подобраться к часовым пешком и снять их, пока джип пересекал освещенную зону поста. Но это значило бы подставить себя под пули Дика и Клары, которые, если они были завербованы патриархами, не остановились бы перед тем, чтобы пожертвовать своими собственными людьми, лишь бы свести со мной Счеты.

Теперь же я заставил их вылезти из джипа и первыми войти в палатку офицера. В ней находился настоящий арсенал. Автоматические винтовки, базуки, ракеты, пулеметы и гранаты.

Я приказал им повесить их винтовки за спины и заняться погрузкой всего этого военного богатства в джип. Дик взял в руки базуку, повертел перед носом и заявил, что не знает, как этим пользоваться. Клара успокоила его, сказав, что нет на свете оружия, с которым бы она не умела обращаться. И это было правдой.

Я подвесил к поясу целую гирлянду гранат. Потом оторвал все телефонные провода, ведущие к распределительному щитку, висящему за палаткой. Закончив погрузку, я вновь уселся сзади, и мы, не слишком торопясь, отправились дальше, пока до стены осталось не более двух шагов. Здесь мы остановились.

Прожектора, установленные на гребне стены, лихорадочно обшаривали долину во всех направлениях. Начальник охраны стены, должно быть, уже оборвал телефон, пытаясь дозвониться до контрольного поста. Теперь же для того чтобы понять, в чем дело, они должны были побывать в самой палатке. Вот тогда уж репродукторы завопят во всю мочь.

Клара остановила джип, заведя его в небольшую ложбину.

Не спуская с моих приятелей глаз, я вновь приказал им вылезать и идти передо мной. От предвкушения предстоящей драки оба обильно потели. И вот здесь, кроме запаха обычного пота, я почувствовал исходящий от Дика какой-то новый, неизвестный для меня компонент.

Сейчас я знаю, что он означает. Если мне случится еще раз почувствовать этот аромат в присутствий кого-нибудь из его расы, я тотчас же уловлю этот горьковатый запах предательства.

Дик опустился на колено, и теперь над уровнем долины торчала лишь одна его голова. Стоя рядом, Клара зарядила базуку. Я забрался на гребень ложбины и выпустил по прожекторам несколько длинных очередей, пока не закончились патроны. Прожектора потухли, и на нас обрушилась темнота. Я спешно сменил диск.

Настала очередь Клары. Широко распустив свой огненный хвост, ее первая ракета прочертила в черном небе след, будто огненная комета, которая воткнулась в землю прямо перед огромными металлическими воротами. Земля содрогнулась от тяжкого взрыва, и в воздухе возник огромный султан из дыма и выброшенной вверх земли, которая ошметками стала сыпаться вокруг нас. Клара уже перезарядила, на этот раз ее целью стала амбразура, сквозь которую плевалась огнем пушка Бофора. Снаряд ударил в стену, чуть ниже отверстия. Пушка, вероятно, уцелела, но людям должен был быть нанесен большой урон.

После минутной передышки «бофор» вновь начал стрельбу.

Пригнувшись, Клара и Дик зарядили оружие в третий раз.

Пока они занимались этим, я поливал грохочущую темноту очередями из ручного пулемета. Залп мортиры, вспахавший землю долины в каких-нибудь пятидесяти метрах, заставил меня отступить. Я укрылся за склоном ложбины. Артиллеристы, обслуживающие пушку, уточнили прицел, но удача все равно была за нас. Первый снаряд, взорвавшийся на самом гребне впадины, оглушил нас своим взрывом и почти похоронил под дождем из гравия и земли. Второй просвистел прямо над нашими головами сквозь густую завесу из дыма и разнес вдребезги противоположный склон оврага, в котором мы прятались. В этот раз они почти достали нас. Мы все были контужены и наполовину оглохли. Придя в себя, я первое время никак не мог понять, где нахожусь. Наконец головокружение прошло и зрение восстановилось. Я поднялся на четвереньки, продолжая сжимать в руках ставший неразлучным «брен», все так же направленный на Дика и Клару.

Глубокую темноту ночи прорезали редкие лучи прожекторов, которые успели починить. При их свете мои компаньоны смогли рассмотреть оружие, направленное на них, и догадались о моих намерениях. Ни слова не говоря, они вновь зарядили базуку, и очередная ракета взлетела в воздух. Едва снаряд достиг цели, хриплое рыкание выстрелов пушки прекратилось. Но, несмотря на несравненное умение Клары обращаться с базукой, со стен продолжали огрызаться три пулемета и шесть автоматических винтовок…

К счастью, они стреляли наугад. И наша четвертая, и последняя ракета разом подавила их жалкое тявкание. Досталось и «бофору», дуло которого исчезло из амбразуры в султане огня. Мы уже сидели в джипе, который с ревом выбрался из полузасыпанного оврага и устремился прямо к разнесенным в клочки воротам. Клара припала к пулемету и прошивала очередями любую движущуюся тень слева от нас. Я делал то же самое справа. Потом, когда кончился диск, швырнул в каждую сторону по гранате. Пули прошивали тент джипа над нашими головами, дырявили капот; одна разбила левую сторону ветрового стекла, прожужжав у самого уха Клары. Казалось невозможным уцелеть под этим дождем огненных пчел. Но мои гранаты и точный огонь прекрасной графини несколько уменьшили число наших противников и обескуражили уцелевших.

Дик уже пересекал черту ворот. Но тут колеса джипа столкнулись с куском искореженного металла. Его занесло в сторону, и нас выбросило на обочину.

Ситуация становилась деликатной. Вынужденная обернуться и стрелять поверх голов по стене, Клара могла лишь слегка наклонить ствол своего оружия, чтобы разрезать меня пополам. Я растянулся плашмя на заднем сиденье, не сводя глаз с дула ее винтовки.

Что же, могло быть и хуже. Пока солдаты перетаскивали пулеметы с одной стороны на другую, мы были уже в двухстах метрах от наблюдательных вышек. Со стен вслед нам неслись вереницы трассирующих пуль. Наш отпор держал противника на почтительном расстоянии достаточно долго, чтобы позволить нам миновать первый зигзаг горной дороги.

Когда мы вскарабкались на вершину склона, я приказал Дику остановиться. От подножия к нам доносился шум моторов по крайней мере десятка джипов, стремившихся в атаку на первый вираж горного серпантина. Клара наклонилась вперед, будто могла таким образом рассмотреть сквозь обступившую нас темноту, что там делается внизу. И тут она меня удивила.

— Я вижу их, — спокойно заявила она. — Десять машин. Два грузовика, остальные джипы.

Откуда у нее такое зрение?

— Вы вдвоем поезжайте вперед, я — за вами.

Они было запротестовали, но скоро замолчали, когда я напомнил им, кто организовал все это дело и благодаря кому они очутились здесь. Одним прыжком я преодолел расстояние, отделяющее меня от кучи гранитных глыб, лежащих слева от дороги, и спрятался за ними. Пусть не рассчитывают, что я останусь на линии огня, если они решили предать меня. Но Дик рывком включил первую скорость, и машина рванулась вперед. Клара, обернувшись, обеспокоенно смотрела на меня, пока джип не скрылся за поворотом дороги.

Я бегом пересек дорогу и кубарем скатился вниз, к густым зарослям кустарника, нависшего над предшествующим виражом. Я решил ждать здесь. Как только показался нос первой машины, я сорвал гранату с пояса. Не успела еще взорваться первая, как в воздух взлетели две последующие.

Результат был вполне обнадеживающий. Я не стал смотреть, что там творится на дороге. Но за то время, которое понадобилось мне, чтобы вновь забраться туда, где я вылез из джипа, на уровень следующего виража, внизу уже полыхал огромный костер, ярко осветивший весь склон горы. Здесь я остановился и посмотрел вниз: дорога была блокирована. Первый автомобиль перевернулся, второй взрывом вывернуло наизнанку, и он горел яркой свечой, загородив всю ширину дороги, третий не успел, вероятно, затормозить, врезался ему в бок и теперь горел вместе с ним. Пусть только грузовик, идущий четвертым, попытается столкнуть горящие машины с дороги, его водитель и солдаты, сидящие в нем, поджарятся не хуже, чем в духовке. Честно говоря, я очень хотел, чтобы они попытались.

С дороги доносились крикливые возгласы офицеров, пытающихся восстановить порядок в колонне. Я швырнул в них четыре из пяти оставшихся у меня гранат. Думаю, что они навели там больший порядок, чем командиры, так как беспорядочная пальба во все стороны сразу заметно ослабла. Тем не менее для того чтобы убить меня, хватило бы и того, что еще летало и жужжало вокруг, поэтому я осторожно стал подниматься по склону вверх, к следующему витку серпантина.

Осторожно потому, что от огня горящих машин стало почти так же светло, как днем, и снизу были хорошо видны все передвижения на склоне.

У меня осталась всего одна граната, автомат с полным диском, кинжал и «брен», последняя лента которого уже была на три четверти пуста. Едва я успел спрятаться в щели между двумя гранитными блоками, как услышал какой-то приглушенный шум выше себя по склону. Клара? Я застыл, прислушиваясь. Внезапно тишину ночи разорвал бешеный крик ярости.

Затем послышался звук металлического предмета, катящегося по склону и задевающего за камни. По характеру звука я догадался, что это должна была быть винтовка, видимо, брошенная в ярости Диком.

Это можно было интерпретировать по-разному. В любом случае надо было посмотреть, в чем там дело. Быть может, тот, кто находился в затруднительном положении, нуждался в моей помощи. Я вновь полез вверх, стараясь выбирать наименее освещенные участки склона.

Я чувствовал заметное колебание почвы под тяжелыми шагами. Издалека приближалось чье-то шумное, затрудненное дыхание. Послышался голос Клары, которая что-то неразборчиво сказала. И вслед тотчас же раздался тихий шелестящий звук, который я сразу узнал, ибо это был звук пронзающего воздух кинжала, брошенного с огромной силой.

Поднявшись, я рискнул поднять голову над полотном дороги. В мечущемся свете огня передо мной возник огромный силуэт Дика, бросившегося на хрупкую фигурку Клары. Он уже протянул руки, готовясь схватить ее. Но женщина ловко увернулась и отступила на несколько шагов. Отблески огня играли на лезвии кинжала, которым она размахивала перед собой. Джип с потушенными фарами стоял на обочине в нескольких метрах от сражающихся.

Я прыгнул вперед и встал между ними.

— Что это должно означать?

Они замерли на месте. Дик даже попятился. Потом одновременно заговорили, перебивая друг друга.

— Тихо, тихо, тихо! — поднял я руку вверх. — Дик, будь вежлив, уступи очередь женщине: Клара, давай!

Однако мой юмор их не развеселил. Но к этому я уже привык: мои шутки обычно или не так понимают, или считают неудачными. Может быть, момент был и не слишком подходящим, но я всегда думал, что именно в самые драматические моменты необходимо отколоть что-нибудь, что снизило бы напряженность.

— Этот предатель, это отвратительное чудовище собиралось пристрелить тебя! — возмущенно воскликнула Клара пофранцузски. — Я трахнула его по голове и выбросила его винтовку вниз. Слава Богу, у него не было другого оружия, а у меня еще оставался этот нож. К сожалению, я тоже расстреляла все патроны, но надеялась дождаться тебя, сдерживая его на расстоянии с помощью кинжала.

— Это все вранье! — завизжал Дик по-английски. — Это она хотела пустить тебя в расход, а я помешал ей, выбив из руки винтовку!

— И давно ты знаешь французский язык, Дик?

Он залепетал что-то, но я уже не слушал.

— Почему ты решил, что будет лучше сказать мне неправду? — обманчиво мягко спросил я.

— Я вовсе не обманываю тебя, — прорычал он. — Я понимаю французскую речь, хотя и не могу произнести ни единого слова! Я никогда не говорил, что не понимаю его!

Если он был невиновен, то это его упущение не имело большого значения. Но если же Дик служил Девяти, то допущенная им оплошность вписывалась в цепь фактов, имеющих огромное значение.

Во всяком случае, это доказывало, что я был прав, когда не слишком доверял им. Один из них был шпион. Теперь, когда в отношении моих спутников у меня появился долг, нечего было и думать продолжить мой путь в одиночку. Один из них вполне заслужил самого сурового наказания. У меня нет привычки забывать тех, кто хотел моей смерти.

Клара насупилась, обвинив меня в черной неблагодарности и упрекая в моем недоверии ей, Я не перебивал ее, понимая, что ей надо выговориться, чтобы спустить пары. На моем месте она поступила бы точно так же, и она знала это. Датчанка гневно швырнула кинжал на землю и отстранилась, когда я нагнулся, чтобы подобрать его. Я заставил ее обыскать Дика в поисках спрятанного оружия. Затем антропоид повторил тоже самое с ней. Я не спускал глаз с обоих. Ни у одного, ни у другого оружия больше не было. Тогда я бросил винтовку Клары рядом с собой на заднее сиденье джипа. Клара уселась впереди, рядом с Диком, который повел автомашину. Мы двинулись вверх к перевалу с максимально возможной в этих условиях скоростью в двадцать километров в час, учитывая извилистость горной дороги и слабую освещенность ее. Зажечь фары я не разрешил.

Внезапно далеко впереди показались огоньки двух автомашин, двигавшихся нам навстречу. Они то появлялись, то исчезали, скрываясь за очередным поворотом дороги. Машины могли быть только с аэродрома. Я приказал Дику остановиться и вылез из джипа, чтобы лучше определить, как далеко они от нас находились. Но идущие навстречу автомобили внезапно выключили свои фары.

Дело требовало предельной осторожности. Я вернулся в джип.

— Они или решили устроить нам засаду, или считают, что так приблизились к цели, что дальше будут продвигаться на ощупь. Ладно, посмотрим. Двигай дальше. Будь готов остановиться, как только я скажу.

Мы приближались к перевалу. Дик останавливался через каждую сотню метров, и я напряженно вглядывался в темноту, стараясь различить движущиеся тени или услышать ворчание моторов. Звук здесь далеко разносился, отражаясь о грани гранитных скал. До нас продолжали отчетливо доноситься крики с нижних участков дороги. Наконец впереди послышался едва различимый звук моторов, работающих на холостом, ходу. Затем он вновь исчез. Это было, как мне помнится, во время нашей третьей остановки. Вывод напрашивался сам по себе: солдаты наверху услышали звук нашего мотора и теперь поджидали, когда мы появимся. Я приказал Дику выключить контакт. Мотор умолк. Мы только что миновали самую высокую точку перевала. Дальше дорога некоторое расстояние шла почти горизонтально с медленным, постепенно нарастающим уклоном, что позволяло нам двигаться по инерции, не включая мотора. Затем все чаще и чаще пришлось прибегать к помощи тормозов из-за увеличивающейся крутизны дороги. Проехав так еще с полмили, я вновь остановил джип. Визг тормозов громко раздался в тишине окружающей нас ночи.

— Дальше я пойду пешком и постараюсь зайти к ним в тыл, — сказал я. — Я оставляю тебе кинжал, Клара. Если ты сказала мне правду, он может тебе понадобиться. Но винтовку я все же заберу. Не двигайтесь с места до моего возвращения. Это приказ.

— Стоит тебе отойти, как он тут же убьет меня! — воскликнула графиня.

— Она перережет мне глотку! — запротестовал Дик.

— Вы оба достаточно сильны, чтобы защитить себя один от другого. Держитесь друг от друга на расстоянии, и ничего не случится.

В винтовке Клары оставалось еще четыре патрона. Прежде чем начать спуск, я решил спрятать ее за скалой, нависающей над самой дорогой. Мне понадобилось целых четверть часа, чтобы преодолеть осыпь, затем спуститься вниз по склону вне поля видения моих компаньонов. Я решил спуститься ниже и в стороне от предполагаемого места засады. Но я переборщил.

Когда я вновь стал подниматься вверх, осторожно крадясь вдоль края дороги, перебегая от камня к камню, от скалы к скале, мне пришлось пройти около мили, прежде чем заметил темнеющие впереди пятна двух автомашин. Это были джипы, спрятавшиеся между скал, по форме напоминающих остроконечные заколки для волос. Я сумел неслышно подобраться почти вплотную к ним.

С расстояния не более двух метров мне были хорошо видны все восемь солдат, затаившихся у колес автомобилей. Если мне не изменила память, на охрану взлетной дорожки было оставлено всего четверо солдат. Значит, за это время они успели получить подкрепление.

— Должно быть, они заметили нас, — негромко сказал в это время офицер. — Нужно сходить кому-то посмотреть, что там происходит. Давайте, вы трое, — он указал на ближайших солдат. — Только тихо. Если заметят, отбивайтесь сами и уходите через гору на ту сторону, к лагерю.

Трое разведчиков сразу двинулись в путь. Я подождал немного и осторожно поднялся по склону на несколько метров над дорогой. Офицер и оставшиеся четверо солдат сгрудились у капота переднего джипа, что очень облегчило мне задачу.

Я лишь сожалел, что нельзя одним махом уничтожить всех восьмерых.

Моя последняя граната упала точно в центре группы и взорвалась с оглушительным грохотом. Когда дым рассеялся, на земле валялись четыре трупа. Скорее всего они даже не успели понять, что случилось. Лишь один из солдат, мельком увидев падающий с неба предмет, интуитивно понял и, в испуге заорав: «Граната!», отпрыгнул подальше, но упасть не успел. Взрыв подхватил его и швырнул далеко в сторону, на круто уходящий вниз склон, по которому он закувыркался безвольной тряпичной куклой, то и дело натыкаясь и отскакивая от выступающих повсюду камней и скал, пока не исчез в темноте.

Взрыв подтолкнул джип к обрыву, и теперь он стоял, нависнув над ним своей передней частью. Он не загорелся, но оба правых колеса разнесло в клочья, а вся правая сторона была покорежена, так что он был полностью выведен из строя.

Услышав взрыв, разведчики бегом бросились назад. Они вынырнули из темноты и натолкнулись на струю раскаленного свинца, вырвавшуюся из моего автомата, которая уложила их носом на землю в двух шагах от их приятелей.

Убедившись, что никто не движется, я выбрался на дорогу, собрал валявшиеся на земле винтовки, автоматы и кинжалы и покидал их в кузов второго джипа, оставшегося невредимым.

Тут я наклонился. Что и спасло мне жизнь. В задней части кузова джипа стоял металлический ящик, и я решил посмотреть, нет ли в нем гранат. Едва я склонился над ним, как раздались четыре быстро последовавших один за другим выстрела, эхом отразившиеся от скал над моей головой. Две пули, продырявив брезентовый верх машины, просвистели на уровне моей головы. Я бросился на землю. Две следующих пронеслись там, где я только что стоял, и канули в ночи через открытую дверь джипа. Не среагируй я столь мгновенно, они наверняка пронзили бы меня насквозь. В воздухе раздался какой-то низкий басовитый звук, затем глухой стук предмета о землю, и разряженная винтовка приземлилась сзади меня.

У Клары никогда не хватило бы сил бросить винтовку так далеко. Пожалуй, никто, кроме Калибана и меня самого, не был способен на столь выдающееся спортивное достижение.

И тут мысль о Кларе ледяной удавкой сдавила мне горло.

Что он с ней сделал?

— А ну, спускайся сюда, ты, колченогая образина! — забыв обо всем, заорал я во все горло. — Спускайся оттуда, вонючая обезьяна! Подойди поближе, урод несчастный! Я не буду стрелять. Вытаскивай свой нож, который ты отнял у слабой женщины, и докажи свою храбрость мне! С каким наслаждением я продырявлю твое тухлое брюхо! Эй, ну где же ты? Ты слышишь меня, недостающее звено? Ты, двурушник, патриарший подхалим!

Ответом мне было гробовое молчание. Он не хотел выдавать свою позицию. И правильно сделал, потому что в следующую секунду я схватил первый попавшийся под руку автомат и полностью опустошил диск, поливая пулями уходящий вверх склон горы. Перезарядил и опорожнил второй, а за ним и третий диск подряд. Шестьдесят пуль с разрывными головками пропели свою песнь смерти в холодном ночном воздухе.

Наконец грохот эха очередей затих вдали, и пули прекратили щелкающие па балета, перестав рикошетировать от скал.

Вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь пронзительными криками какой-то птицы, вырванной из сна звуками этой стрельбы.

В небе послышался звук приближающегося реактивного самолета. Он летел с потушенными огнями на значительной высоте. Внезапно на нем вспыхнули все бортовые огни, а под брюхом завертелась мигалка. Из-за скал в небо метнулся мощный сноп яркого света, четко высветивший верхушки скал на фоне черного неба. Прожектора и сигнальные лампы, стоящие вдоль посадочной полосы, указывали летчику направление полета, ярко осветив при этом узкую щель в кольце гранитных скал, через которую только самолет и мог попасть внутрь долины.

Я прыгнул за руль, включил мотор и рванул с места, огибая покореженный взрывом гранаты джип. Я не мог уйти, не зная наверняка, что с Кларой. Я не думал, что моя бешеная стрельба нанесла хоть какой-то урон Дику. Скорее всего он просто отлежался за какой-нибудь глыбой гранита, пока выстрелы не прекратились, но теперь, если мы встретимся, ему придется защищать себя лишь с помощью кинжала. Другого оружия у него не было.

Я плюнул на все меры предосторожности и, чтобы увеличить скорость, ехал с зажженными фарами. Не успел я проехать и первых шестидесяти метров, как от вершины ближайшей к дороге скалы отделилась огромная тень и, сделав головокружительный прыжок, приземлилась на заднее сиденье.

Он не упал прямо на меня лишь потому, что в самый последний миг, заметив, как он уже летит в воздухе, я успел до предела выжать газ, утопив в полу педаль акселератора. Я рассчитал, что внезапное ускорение отбросит его к задней стенке машины, а я в это время успею выскочить из джипа, предоставив его самому себе и судьбе, которая позаботится обо всем остальном. Я не видел другого выхода. Я не успел бы повернуться и защитить-себя, если бы Дик напал сзади. Особенно если бы удался его план, по которому он сразу же должен был прыгнуть мне на плечи, едва его ноги коснулись бы заднего сиденья.

Видя, как я ускользаю прямо из-под его носа, он взревел в ярости. Я лишь краем глаза заметил шевеление огромной массы его тела у задней стены автомобиля. В следующее мгновение я уже был снаружи. Прыгнул я, правда, не очень удачно, и яркие звездочки еще долго плавали в поле моего зрения после того, как голова моя пришла в соприкосновение с одной гранитной глыбой, лежащей у самой обочины.

Если бы Дик покинул машину с той же быстротой, с которой в нее забрался, мне кажется, я проиграл бы. Но он промедлил на самую малую долю секунды. В моем броске из джипа я невольно придерживался рукой за руль. И, уже отпуская его, рука как бы повлекла баранку за собой, заставив ее повернуться, отчего джип, резко вильнув, устремился в сторону откоса.

Машина уже наполовину нависла над обрывом, и ее передние колеса крутились в пустоте, когда Дик все-таки умудрился выпрыгнуть из нее. Я лишь заметил, как огромный темный шар выкатился из открытой двери и покатился по земле. В тот же миг джип исчез за кромкой обрыва. Но склон был слишком каменистым, чтобы он мог далеко укатиться. Наткнувшись на обломок скалы в нескольких метрах ниже уровня дороги, он чуть-чуть помедлил и затем взорвался в яркой вспышке пламени.

Огонь осветил гигантский силуэт с ненормально длинными руками, стоящий враскоряку на дороге прямо передо мной.

В его огромном кулаке тускло поблескивало лезвие тесака.

Превозмогая пульсирующую в голове боль, я с трудом встал на колени и потянулся к револьверу, висящему в кобуре у меня на поясе, но пальцы мои встретили пустоту. Я, должно быть, был контужен при падении сильнее, чем предполагал, ибо в первые мгновения никак не мог уразуметь, как такое могло случиться. Потом голова чуть-чуть прояснилась, и я вспомнил, что положил револьвер рядом с собой на сиденье. У меня остался только мой кинжал. В других обстоятельствах этого мне было бы более чем достаточно. Мне не раз приходилось драться с самцами Племени, не имея ничего другого под рукой, кроме ножа, и я всегда побеждал, иначе не был бы сейчас здесь. Но антропоиды никогда не покидали джунглей и не учились умению владеть оружием. Точно так же они оставались в полном неведении относительно таких видов борьбы, как каратэ или дзюдо.

Я расстегнул пояс и обмотал его широкой кожаной полосой свою левую руку. Правой я крепко сжал рукоять кинжала.

Пригнувшись и полусогнув ноги в коленях, Дик медленно, но решительно направился в мою сторону. Свет пламени горящей машины кровавыми бликами играл на лезвии его приближающегося ножа.

Вдалеке послышались многочисленные голоса, и вскоре донесся шум поспешных шагов. Судя по всему, приближались мои преследователи. Реактивный самолет, заходивший на посадку за частоколом высоких скал и пиков, взревел обоими моторами так, что задрожала земля. Я сконцентрировал все внимание, приготовившись к атаке.

Сделав шаг вперед, я одновременно крутанул левой рукой.

Пряжка моего пояса со свистом рассекла воздух. Не ожидавший этого Дик резко прянул в сторону, пряжка ударила точно по клинку его тесака, и если и не выбила его из руки, то «отсушила» Дику кисть, это уж точно.

И снова кожаная полоса взлетела в воздух. В этот раз Дик поймал ее на лету. Его движения были просто молниеносными.

Он был гораздо быстрее любого из всех моих предшествующих соперников. И гораздо сильнее каждого, в том числе и меня самого. Пояс был вырван из моей руки с такой силой, что содрал мне кожу на ладони. К тому же рывок едва не бросил меня прямо на лезвие его тесака.

Нацелив свой нож мне в живот, Дик бросился вперед. Я парировал атаку. Металл дико скрежетнул по металлу. Отступив в сторону, я дал ему проскочить мимо меня. И как только он вновь развернулся, метнул мой кинжал. Этим броском я поставил свою жизнь на карту. Если он поймает или отобьет его, мне конец.

Клинок с тупым звуком на пять дюймов вошел в его широкое брюхо.

Пошатнувшись, Дик выронил тесак на землю и обеими руками ухватился за рукоять моего ножа. Постояв так секунды две-три, он опрокинулся на спину и, захрипев, повалился на землю.

Будто дожидаясь этого момента, со всех сторон в ночной мгле рядом засверкали огоньки выстрелов. Раздался свист пролетающих рядом пуль. Приходилось действовать, не раздумывая. Только жаль было оставлять кинжал в этой туше. Потом я пожалел, что не плюнул на пули и не забрал все-таки мой нож. И дел-то было на секунду, не больше… Но чего не сделал, того не сделал. Историю вспять не повернешь.

Освещаемый огнем горевшего джипа, я был слишком заметной целью. Прыжок в сторону крутого склона, и вот я уже карабкаюсь от скалы к скале, прячась в их тени. Солдаты безостановочно продолжали поливать дорогу свинцовым дождем, Если они и видели меня, то вряд ли узнали. Расстояние, с которого они открыли свою пальбу, было достаточно большим.

Ни о какой прицельной стрельбе не могло быть и речи. А сейчас они вообще должны были потерять меня из виду, что и подтвердила их стрельба, сконцентрировавшаяся далеко от того места, где я находился. Затем она постепенно ослабела и наконец прекратилась вообще. Они или поняли ее полную бессмысленность или решили поэкономить боеприпасы.

Оставаясь в тени скал, я прополз на животе метров шестьдесят параллельно дороге. На всем пути я не встретил ни одного человека, кто мог бы блокировать мой подъем к тому месту, где я оставил джип и Клару.

Машина стояла там, где я ее оставил, и я удивился, подумав, почему солдаты не использовали ее в погоне за мной.

Справа от нее был виден одинокий часовой. У его ног темнело чье-то неподвижное тело. Темнота мешала рассмотреть, кто это. Тогда я пустил в ход обоняние. Запах Клары, без сомнения. И живой.

Скрытно приблизиться к часовому и свернуть ему шею было делом одной минуты. Он и пикнуть не успел. Я снова был вооружен: автоматическая винтовка, пистолет и нож.

Клара лежала на земле, связанная по рукам и ногам кусками материи, оторванными от ее рубашки. Дик пощадил ее с единственной целью: увидеть, как ее предадут еще большим мучениям, предназначенным для тех, кто переходит на сторону неприятеля. Одним движением руки я освободил ее от пут.

— Ты сможешь карабкаться по склону?

Она откашлялась.

— Да, как тебе удалось вывернуться? Где Дик?

— Умер. Что случилось с джипом?

— Понятия не имею. Наверное, шальная пуля. Солдаты тут пытались было завести его, но у них ничего не вышло. Мотор не заводится.

Так. На помощь техники рассчитывать не приходилось. Придется топать на своих двоих. Я покидал в вещевой мешок несколько коробок с консервами и два бидона с водой. Взял винтовку и две запасные обоймы к ней и все это протянул Кларе.

Мы лезли по скалистому склону, направляясь к вершине, когда небо над нашими головами стало бледнеть. Я поторопил Клару. Часом позже мы все еще продолжали карабкаться вверх, но Клара уже явно выдохлась. Быстро светало. Далеко внизу два джипа, до краев забитых солдатами, остановились рядом с тем, который я подорвал гранатой. На таком расстоянии я, конечно, не мог видеть их лиц. Это, вероятно, были солдаты, входившие в контингент войск, прибывший на реактивном самолете, который должен был находиться на аэродроме, так как мы не слышали, чтобы он снова взлетел.

Спрятавшись за скалой, я смотрел, как они сгрудились вокруг поврежденной машины и о чем-то оживленно беседуют.

Время от времени кто-нибудь из офицеров подносил к глазам бинокль и осматривал склон. Но ни разу я не увидел, чтобы он остановился, глядя в моем направлении. Потом джипы снова двинулись в путь, перевалили на другую сторону горы и стали спускаться в долину. Если с ними едет хоть один из Девяти, охранникам стены надо будет здорово молить своего Бога, чтобы им повезло остаться в живых. Девять не прощают ошибок и нерадивости никому.

На этой стороне подожженные мной машины уже не горели. Дорога была свободна от их обгоревших обломков. Я насчитал девять джипов, поднимающихся из долины к перевалу, ползущих бампер к бамперу в густых клубах пыли. Они придвинулись вплотную к краю обрыва, чуть ли не повиснув колесами над пустотой, чтобы освободить дорогу тем, кто спускался к ним с перевала. Потом колонна поползла дальше по извилистой змее серпантина.

Вначале я подумал, что их послали, чтобы устроить на меня очередную охоту. Но я ошибся. Спустившись вниз, колонна обогнула подножие горы. Чтобы зайти мне в тыл? Но тогда их было слишком мало, чтобы прочесать все склоны. Без помощи вертолетов это была бессмысленная затея.

Я понял их замысел, лишь когда добрался до вершины. Все девять джипов, казавшихся отсюда крошечными, словно муравьи, выстроились в ряд неподалеку от двухмоторного реактивного самолета. Судя по всему, визитеры не собирались задерживаться здесь надолго и приняли свои меры предосторожности на тот случай, если мне придет в голову атаковать их.

Дав Кларе немного отдохнуть, мы начали спускаться по противоположному склону и к полудню уже почти достигли подножия горы. Время от времени внизу поблескивали зайчики солнечных лучей, отразившихся от линз биноклей, обшаривавших гору снизу доверху Но если нас и заметили, никто на это не реагировал. И мне что-то не верится, что они остались бы стоять руки в боки, если бы и вправду обнаружили нас.

— Какого черта мы сами лезем льву в пасть? — поинтересовалась Клара Потому что этого-то они ожидают от нас меньше всего По крайней мере, я надеюсь на это. И потом, я хочу находиться максимально близко на тот случай, если в этом самолете полетит хоть один из Девяти. Я думаю, самолет сразу же взлетит, как только вернутся те два джипа, которые направились в долину. Кроме всего прочего, если можно будет захватить его, я не вижу причин отказывать себе в этом удовольствии.

Клара бросилась мне на шею.

— Джеймс, нет, ты просто чудо! Настоящий Тарзан! Истинный Бэтмэн! Мой обожаемый Супермен!! Самсон, Геркулес и хитроумный Улис в одном лице! Никто, кроме тебя, не выбрался бы из того каньона. Клянусь, любой из нас отказался бы от такой безумной затеи и остался бы навечно гнить в этой яме! Но тебе мало всего этого! Вместо того чтобы спокойно удрать и заняться своими делами, ты не можешь отказать себе в удовольствии пощекотать им нервы! Нет, ты действительно феномен!

— Я немного злоупотребил моим везением в последние дни, это верно.

Не знаю почему, но Клара нашла это страшно смешным и чуть не задохнулась от приступа хохота.

На полпути к долине, где прятался аэродром, нам срочно пришлось искать себе убежище. Склон горы подвергся внезапному артиллерийскому обстрелу. Спрятавшись за скалу, мы лежали ничком, закрыв головы руками. Из-за поднявшейся тучи пыли почти нечем стало дышать. Я насчитал не меньше тридцати пяти взрывов. Самый близкий снаряд разорвался метрах в сорока от нас. Достаточно близко, по-моему. Но, в общем-то, мы совсем не пострадали, если не считать истерзанные нервы и болевшие барабанные перепонки.

После последнего взрыва я выждал еще минут пять, прежде чем рискнул высунуть нос из-за толстенного гранитного блока, послужившего нам укрытием. Крошечные фигурки человечков чем-то весьма деятельно занимались на посадочной полосе.

Там же стояла и пушечная батарея, поблескивая стволами в лучах солнца. Никому не было дела до нас. Отсюда я сделал вывод, что обстрел склона носил характер чисто превентивный, чтобы попугать нас, если мы случайно там окажемся.

И все же я предпочел еще немного подождать, не выходя из нашего укрытия. Тени от вершин удлинились и поползли в долину. Когда спустились сумерки, мы были уже почти у подножия горы. До взлетной полосы оставалось не более четверти мили, и я решил сделать небольшой привал. Вскрыв несколько банок, мы подкрепились консервами и попили воды.

Холодный скудный ужин был вскоре закончен. Мы решили уже отправиться дальше, когда послышался характерный звук мотора и из-за склона горы вынырнул низко летящий вертолет. Мы бросились на землю, не спуская с него глаз. Лампы уже ярко горели, освещая посадочную площадку, но вертолет миновал аэродром и исчез в западном направлении. Похоже, у них прибавилось воздушного транспорта. Я был уверен, что вертолет отправился в долину за визитерами, чтобы доставить их сюда, к самолету, избавив от рытвин и поворотов крутой горной дороги и риска попасть в неожиданную засаду.

А завтра, с восходом солнца, они используют его для нашей поимки. Думаю, что к тому времени к нему присоединятся и другие и устроят на нас настоящую охоту. Лишний аргумент в пользу того, что нам нельзя было здесь задерживаться.

Оставив Клару в укрытии за скалой у подножия горы, я ждал наступления ночи. Взлетная полоса оставалась ярко освещенной. Сбоку от нее стояли четыре походные палатки.

Я был готов к тому, что весь аэродром обнесен по периметру сетью электрических проводов, присоединенных к центральному сигналу тревоги. Четверо мужчин заканчивали установку странной металлической конструкции метров двенадцати в высоту, верхняя, заостренная в виде стрелы часть которой очень походила на антенну. Через минуту конструкция пришла в движение, развернулась и стала медленно вращаться. Я продолжал наблюдать, спрятавшись за зарослями кустарника. Это сооружение очень напоминало следящую антенну или радар.

И если учитывать, что некоторые из них способны отличить мужские шаги от женских на расстоянии в двадцать миль, то становилось понятно, насколько осторожным надо было быть, находясь в непосредственной близости от одного из них. Нам еще повезло, что мы успели спуститься с горы до того, как он начал действовать. Тогда нам было бы не убежать.

Наблюдая, я насчитал тридцать шесть солдат. Половина из них охраняла аэродром по периметру и несла караул непосредственно у самолета. Остальные занимались кто приготовлением пищи у походных кухонь, кто отдыхал в спальных мешках, растянувшись прямо на земле. Некоторые проводили часть времени в палатках, затем снова выходили на свежий воздух.

Я чувствовал нервное напряжение, царившее среди них, что подтверждали и раздававшиеся время от времени взрывы внезапного хохота. Территорию охраняли два шестидесятимиллиметровых орудия с запасом снарядов сбоку от каждого и шесть крупнокалиберных пулеметов, стоящих на треножниках. Все солдаты были вооружены автоматическими винтовками. Джипы были расставлены в круг, наподобие повозок переселенцев в индийских фильмах, и, в случае необходимости, могли послужить как баррикада и местом круговой обороны.

По идее, вертолет должен был опуститься как можно ближе к самолету, чтобы переход пассажиров из одной машины в другую осуществился наиболее быстрым способом при соблюдении строжайших мер безопасности, Рассмотрев все, что считал необходимым увидеть, я пополз назад и вернулся к тому месту, где меня дожидалась Клара, Это заняло у меня довольно много времени, так как пришлось ползти зигзагами, используя малейшие углубления в почве и замирая каждый раз, когда чаша радара поворачивалась в мою сторону.

— У вертолета, — объяснил я своей подруге, — есть два возможных варианта возвращения. Или через проем в скалах, но тогда им придется огибать гору, или напрямую, просто перелетев через эту каменную гребенку. Они знают, что у нас есть один М-15. Поэтому постараются оставаться за пределами дальности его стрельбы, если будут осторожны. Давай порассуждаем. Представим себе, что они не считают нас глупцами, способными спрятаться в какой-нибудь дыре, в то время как есть верная возможность смотаться отсюда подальше. Если они так думают, то будут вести себя не слишком настороженно. С другой стороны, они с таким же успехом могут сказать себе, что, когда речь идет обо мне, никогда нельзя решить заранее, поступлю ли я сообразно обычной логике или нет. События последних дней могли их убедить, что я не всегда сразу смываюсь с места событий.

Клара рассмеялась и чмокнула меня в щеку.

— Хочешь знать мое мнение? Они просто не знают, что им теперь и думать.

Потом я рассказал, чего жду от нее, если она хочет мне помочь. Если не согласна, то ей лучше уйти. Мне бы не хотелось отвлекаться на то, чтобы думать, что она слоняется где-то в окрестностях, рискуя привлечь к себе внимание. Я должен был точно представлять себе диспозицию: где она находится в каждый момент времени и чем занята. Клара согласилась, не колеблясь ни секунды, но ушла с явным сожалением, поцеловав еще раз напоследок. При этом она заявила, что очень рассчитывает на нашу скорую встречу. И все же я думаю, что она уходила с легким сердцем. Ей, естественно, было страшно.

Тем не менее положение, в котором она оказывалась, было гораздо менее опасным, чем то, в котором оставался я, и при любом исходе она довольно легко сможет выкрутиться.

Ей предстояло провести большую часть ночи в пути, по дороге к месту, которое я определил ей в моем плане. Эта точка находилась по другую сторону вершины горы, над самым проходом в скалистом кольце, окружавшем аэродром. Я же пристроился в скалах, в четверти мили от взлетной полосы. Если вертолет предпочтет выбрать этот путь напрямик через кольцо скал, он уже должен будет начать снижение и, поравнявшись со мной, будет уже практически на той же высоте, что и я; и в пределах досягаемости моего оружия. После чего мне, естественно, придется улепетывать под огнем часовых, стороживших аэродром и самолет.

Я взвесил мои шансы. Один на сто, что мне удастся сбить вертолет. Возможность же выбраться из заварухи живым была еще ниже, один на тысячу, или еще меньше.

Я не стал бы так сильно рисковать, если бы не надеялся прихлопнуть хотя бы одного из Девяти. Я слишком ненавидел их, чтобы сейчас отступить. Кларе часовые не угрожали. Если это ей подвалит счастье свалить вертолет, у нее будет достаточно времени, чтобы скрыться оттуда.

Темнота ночи дрогнула и рассыпалась под первыми лучами солнца, вынырнувшего из-за горных вершин. Как я и предвидел, вертолет решил прилететь днем. Это было разумно: и нас можно увидеть, если что, и легче осуществить пересадку из самолета в вертолет.

Рокот его моторов донесся до меня через минут тридцать после восхода солнца. Аппарат летел гораздо ниже, чем я мог надеяться, на высоте не более ста пятидесяти метров. Но он летел не прямо, а делал резкие повороты то влево, то вправо, и в один момент я даже подумал, что он собирается повернуть назад. Потом он полетел прямо на меня, и я понял смысл его странных эволюции. Вместо знаменитостей, которых я поджидал, он был битком набит вооруженными до зубов солдатами.

Детская хитрость, рассчитанная на простаков. Они хотели спровоцировать нас на стрельбу и этим выдать свою позицию (если мы все же находимся в окрестностях аэродрома). Уничтожив нас, они вторым рейсом перевезли бы визитеров в целости и сохранности.

Чему-чему, а уж мерам предосторожности, предпринимаемым для сохранения их жизней, у Девяти стоило поучиться!

Я плотно прижался к камням под прикрытием широкой гранитной скалы и сам окаменел, стараясь почти не дышать.

С диким ревом моторов вертолет промчался чуть ли не над самой моей головой, слегка отклонившись в сторону. Он облетел аэродром, развернулся и полетел теперь в сторону проема, туда, где его поджидала Клара. Я очень надеялся, что она вовремя раскусит его нехитрую стратегию. Огромная масса горы глушила собой все звуки, идущие с ее противоположного склона. Из-за радара я не мог сейчас вскарабкаться на ее вершину и должен был теперь лишь ждать и надеяться. Раз уж меня заставляли ждать, я ждал. Мое терпение было безгранично. Я научился ему в жестокой школе жизни, когда, совсем еще ребенком, вынужден был долгими часами сидеть в засаде, чтобы добыть себе свежего мяса. Но никогда еще я не испытывал столь возбужденного состояния, подобного тому, что охватило меня сейчас.

Прошел час. Вертолет наконец вновь появился над острыми пиками близлежащих скал. В этот раз он шел на бреющем полете, будто в последний раз пытался вызвать на себя огонь.

Потеря еще одного вертолета и нескольких солдатских жизней ничего не значила для Девяти. Случись это, они постарались бы добраться до самолета по дороге или просто дождались бы прилета нового аппарата.

Теперь я был более чем когда-либо уверен, что среди визитеров был по крайней мере один из Девяти. Они никогда не предприняли бы подобных предосторожностей для защиты когонибудь другого, даже ради спасения жизни кандидата, предназначенного занять вакантное место.

В этот раз вертолет не довольствовался тем, что просто пролетел над гребнем скал. Он миновал разбитый на летном поле лагерь и принялся за облет каждой из скал, обрамляющих долину. Он осматривал их от подножия до самой вершины, перелетая от одной к другой по периметру всей долины, кружась над ними в течение целого часа или более того.

Когда он наконец решился прекратить это бесполезное занятие и развернулся в обратном направлении, я пришел к выводу, что лишь зря расходую здесь время. Мой план был слишком рискованным и вряд ли осуществимым. Мне надо было сразу об этом подумать.

Но временами я становлюсь упрямым, как буйвол. И вот я сидел и ждал, сам не зная чего. Солнце уже скрылось за горными пиками. Внизу, в лагере, не происходило ничего необычного. Шла повседневная рутинная работа. Джипы, выехавшие из лагеря поздним утром, возвратились с тем же количеством солдат, которые привезли с собой еще две базуки.

В конце концов я плюнул на все, пробрался на вершину и спустился по противоположному склону до того места, где, каю я знал, должна была прятаться Клара. Легкий ветерок донес до меня ее запах. Она была одна. Я легонько свистнул. Голова женщины выглянула из-за скалы метрах в шести справа от меня. Я присоединился к ней в ее убежище. Место она выбрала хорошее. Проем лежал прямо перед нами и ниже. Клара находилась в самой верхней точке его бокового створа.

— Не знаю, что он придумал, — сказал я. (Она сразу поняла, кого я имею в виду, говоря «он» — одного из Девяти.) — Уверен, что сейчас он сидит где-то в пещерах и рассылает по всему свету свои послания. Где-то здесь у них находится мощный передатчик. Черт его знает, когда этот тип теперь соберет свои манатки. И он все так же остается вне нашей досягаемости, как и два дня назад.

— Ты хочешь сказать, что мы уподобились той лисе, которая видит виноград, да не может съесть? — с надеждой в голосе спросила Клара. — Может быть, перенесем нашу встречу на потом?

— Будем ждать еще двадцать четыре часа. Если за это время ничего не произойдет, мы уйдем.

Назад мы возвращались вместе. Уже прошла полoвина ночи, когда мы вновь оказались у подножия горы со стороны аэродрома. К счастью, мы сразу же наткнулись на неглубокий овраг, идущий в нужном для нас направлении. По его дну мы выбрались в долину. Она незаметно поднималась к центру, туда, где была проложена взлетная полоса. За нашими спинами осталась изрытая ямами, трещинами, буграми и впадинами поверхность долины с кое-где торчащими сухими ветвями редкого кустарника. Обычный пейзаж каменистой пустыни, протянувшейся еще на две сотни метров до самой подошвы горы. Там дно долины плавно поднималось, будто края огромной чащи, стенами которой были мощные горные пики с изъеденными дождем и ветрами вершинами. С первого взгляда они казались неприступными. Лишь в одном месте их рассекало узкое глубокое ущелье, будто прорубленное ударом топора, через которое только и мог попасть в долину самолет. Для этого ему было необходимо пролететь на бреющем полете над лабиринтом оврагов и узких проходов в скалах и, почти достигнув противоположного края долины, сделать довольно крутой вираж, выводящий его к узкой горловине.

Радар, поднятый над землею высокой стрелой мачты, без устали продолжал свои круговые движения. Свет прожекторов, освещавший взлетную полосу, падал и на него. Поэтому мы могли соизмерять свое продвижение вперед с положением луча, испускаемого его чашей, каждый раз укрываясь за складками почвы, когда он приближался к нам.

Устроившись в небольшом овражке, я рассказал Кларе о новом плане, придуманном мной. Она нашла его смелым, хотя и самоубийственным. Я был совершенно согласен с ней, но тем не менее твердо решил попытаться осуществить его.

До рассвета оставалось всего несколько часов, и я решил с толком использовать их и хоть немного поспать. Вторая бессонная ночь сказывалась даже на моем железном организме.

Я спокойно проспал остаток ночи, проснувшись всего один раз, когда раздался какой-то звук, напомнивший мне рыкание леопарда. Но животное, если это и было оно, находилось далеко.

Кроме того, леопарды, которые могли бродить по округе, вряд ли относились к людоедам, так что можно было продолжать спать спокойно. Что я и сделал.

На рассвете мы разделили с Кларой остатки нашей скудной провизии и воды. Спустя час в воздухе послышался звук летящего вертолета. Он пролетел высоко над кольцом скал и вертикально опустился рядом с самолетом. Мы были далеко, и люди, выпрыгивавшие из вертолета на землю, отсюда казались совсем крошечными. Но один приземистый силуэт с огромными непропорционально длинными руками и характерным заостренным черепом я узнал сразу. Вне всякого сомнения, это был Дик.

Вот так фокус! Значит, я не убил его тогда. Либо мой кинжал не проник достаточно глубоко, чтобы смертельно ранить его, либо он специально притворился, чтобы внезапно схватить меня, когда я приближусь. Он не выглядел тяжело раненным, шел один, не прибегая ни к чьей помощи. Еще одно доказательство чудесной силы лекарств, изобретенных неутомимым Доком Калибаном.

Другой силуэт, привлекший мое внимание, был коренаст, с темной, почти черной кожей и белоснежной головой. По его характерной походке я сразу же узнал в нем Мубанигу.

Сразу за ним шел человек высокого роста с поблескивающей на солнце лысиной. Еще один сюрприз! Это был не кто иной, как Муртаг, собственной персоной.

Случилось нечто важное, если его отозвали из Германии и срочно перевезли сюда.

На борт самолета поднялся один Мубанига, сопровождаемый многочисленной охраной. Дик и Муртаг остались стоять на поле аэродрома. Теперь кое-что прояснилось. Им, вероятно, было поставлено в задачу начать новую охоту на меня. Девять вызвали Муртага, предоставив ему возможность реабилитировать себя. Думаю, что ему очень хотелось сказать Мубаниге, что ничего этого не случилось бы, если бы ему было разрешено сразу прикончить меня, как только я попал в плен. Но он, конечно, никогда не осмелится сказать подобное патриарху.

Два джипа сорвались с места, промчались по взлетной полосе и остановились там, где она кончалась. Из них выпрыгнуло с десяток вооруженных солдат, которые, разделившись на две группы, стали тщательно осматривать все ямы, трещины и впадины по обе стороны взлетной полосы. На краю ее, лицом к горам, встали двое часовых, как раз в том месте, где начинался наш овраг. Остальные выстроились в два ряда, слегка отступив вглубь, перекрыв всю ширину полосы.

Самолет взревел своими моторами. Я осторожно вылез из оврага, скользнул за ближайший валун и пополз дальше лабиринтом трещин и впадин, избороздивших поверхность долины.

Начиная с этого момента я двигался, ориентируясь только на слух. Почти прижав лицо к земле, я неслышно скользил в тени, сжимая в руке автоматическую винтовку. Справа висела кобура с револьвером 45-го калибра, слева ножны с кинжалом.

Клару я отправил в грот на склоне горы, куда не мог достать луч радара. Она должна была выпрыгнуть из своей дыры, как только увидит, что я встал в полный рост.

Пилот проверял моторы, то заставляя их реветь во всю мощь, то сбрасывая обороты до едва слышного бормотания.

Внезапно к этому шуму добавился еще какой-то звук. Я рискнул приподнять голову и увидел вертолет, зависший над конечной частью взлетной полосы. Не знаю почему, но я совершенно выпустил его из виду, когда разрабатывал свой план. Во всяком случае, я допустил явную ошибку, думая о нем лишь исключительно как о способе переброски живой силы. И вот теперь он на низкой высоте облетал участки долины, непосредственно прилегающие к взлетной полосе, чтобы в последний раз убедиться, что там нет никого постороннего.

Я перекатился на бок и застыл, стараясь как можно больше походить на кусок камня. Кожа моего лица и рук, так же как и вся одежда, были запорошены пылью, землей и гранитной крошкой, что придавало им вполне подходящий маскирующий меня оттенок. К тому же я находился в тени большого валуна.

Почти не поворачивая головы, я следил глазами за маневрами вертолета, который летал широкими зигзагами над самой поверхностью земли с бортами, ощетинившимися от торчащих стволов винтовок и автоматов. Пилот пролетел за оконечность полосы на полкилометра, затем, решив, что за пределами этой зоны самолет уже наберет достаточную высоту, чтобы ему не грозили выстрелы с земли, сделал разворот и вернулся на посадочную площадку. Он уже собирался приземлиться, когда моторы самолета взревели вновь, указывая на то, что его пилот готов к взлету.

Для меня это прозвучало как выстрел стартера.

Я вскочил на ноги и, пригнувшись, бросился вперед. Клара уже должна была выбраться из своей дыры и бежать ко мне.

В ее задачу входило убрать того часового, который находился слева от меня. Тот, что был справа, по какой-то причине решил в этот миг повернуться лицом к полосе. Быть может, для того, чтобы убедиться, чТо он не стоит на пути у самолета, не знаю.

Я не предвидел этого, но воспользовался, чтобы преодолеть несколько лишних метров, прежде чем открыть огонь.

Вертолет все еще покачивался в воздухе, в полуметре от земли, и стрекотание его моторов, добавившись к нарастающему реву самолета, поглотило звук выстрелов графини.

Мой часовой обернулся, увидел меня, удивленно открыл рот и рухнул на бок, выпустив из рук оружие. Мне пришлось перепрыгнуть через него, чтобы добраться до следующего, стоящего в первом ряду. Но он упал раньше, чем я успел выстрелить, сраженный одной из пуль Клары.

Стоя в центре расщелины, я прикидывал расстояние, которое быстро уменьшалось под колесами шасси самолета. Пора было действовать. Присев и напрягшись, я буквально одним прыжком взлетел на гребень стены расщелины, нависшей надо мной на уровне двух метров над землей. Не успели мои ноги упрочиться на камне, как моя винтовка уже вступила в действие. Все солдаты, стоящие справа от полосы, полегли как один.

Первый солдат, стоявший слева от меня, видел, как упали часовые. Он успел выстрелить, и его сосед услышал это, несмотря на грохот моторов приближающегося самолета. Сосед начал стрелять в Клару. Остальные тут же поддержали его. Но, зажатые огнем с двух сторон, они пали под нашими пулями один за другим.

Пилот самолета слишком поздно понял, что происходит. Он был уже не в силах что-либо сделать, кроме как попытаться преодолеть препятствие из человеческих тел.

Я присел на корточки. Клара невозмутимо опустошала обойму за обоймой, безостановочно стреляя в самолет, уже вышедший на взлетный режим. Вот его колеса оторвались от бетонной полосы, быть может, чуть раньше, чем следовало бы. Я не знаю. Я распрямился, как пружина, и швырнул винтовку в стремительно приближающийся самолет. Она лишь раз кувыркнулась в воздухе и исчезла в сопле левого мотора.

У меня уже не оставалось времени, чтобы броситься на землю. Крыло скользящим ударом задело мою голову, и мир на мгновение исчез в диком всплеске боли.

Исходя из теоретических предпосылок, ничто не мешает самолету продолжать полет на одном моторе, но все произошло слишком быстро. Моя винтовка вывела из строя один из моторов, пилот оторвал машину, от земли немного раньше положенного, и пули Клары, наверное, задели кого-то или что-то, жизненно важное для самолета.

Я успел вовремя открыть глаза, чтобы увидеть, как самолет врезался в склон горы, где мгновенно вспух крутящийся торнадо, обрушивший на нас через несколько секунд дождь из земли, пыли и каменистых осколков. Над местом катастрофы возник густой столб черного дыма, устремившийся к небу на высоту метров в тридцать. В основании его плясали языки яркого пламени, охватившего весь самолет и значительную часть земли вокруг него.

Всех, находящихся на аэродроме, охватил ужас при виде случившегося. Я рассчитывал именно на такую реакцию. Наклонившись, я схватил Клару за руку и рывком поднял ее к себе. Причем так стремительно и резко, что женщина не удержалась от болезненного вскрика. Следующей нашей целью был ближайший джип. Клара прыгнула за руль и включила зажигание.

Первым пришел в себя пилот вертолета. Аппарат стремительно взмыл вверх, развернулся и открыл по нам огонь из пулемета. Очнувшись от ступора, со всех сторон на взлетную полосу хлынули солдаты и стали рассаживаться по машинам.

Во главе их бежали Дик и Муртаг.

Если бы у них было хотя бы пять минут на то, чтобы обдумать все спокойно, они все побежали бы совсем в другом направлении, не обращая больше на нас ни малейшего внимания. Позволив совершиться покушению на жизнь одного из патриархов, они тем самым подписали себе смертный приговор. Муртаг, как кандидат, безвозвратно терял все свои шансы. Отныне он превращался в такую же жертву Девяти, как и я сам.

Но их реакция была чисто рефлекторной, им поставили задачу охранять жизнь Девяти, поэтому они, не размышляя, бросились преследовать того, кто давно уже заслуживал смерти (с их точки зрения), хотя бы за то, что срывал все их планы.

Клара стремительно развернула джип на месте и бросила его навстречу вертолету, до предела выжав газ. Маневр был чисто психологический и блестяще удался. Вертолет, продолжая лететь на бреющем полете, отвернул в сторону, замер на месте, будто в нерешительности, а затем полетел в обратном направлении, почти параллельно взлетной полосе. Пули взметали фонтанчики пыли перед джипом. Несколькими из них задело капот. В руках Клары джип прыгал из стороны в сторону, будто бык, которому к хвосту привязали осиное гнездо. Он выделывал совершенно немыслимые пируэты, внезапно тормозя, поворачиваясь, разворачиваясь, бросаясь из стороны в сторону. Я не вылетел из него лишь благодаря тому, что уперся ногами в спинку переднего сиденья.

Мне все труднее становилось вести прицельный огонь по вертолету. Но он вдруг лег на бок и, резко вильнув хвостовой частью, врезался в землю перед самым носом преследующих нас автомашин. В воздух взлетели струи горящего бензина и огненным дождем оросили близлежащую местность. Клара вовремя успела нажать на тормоза, чтобы не врезаться во внезапно образовавшуюся перед нами пылающую лужу. Она дала задний ход, обогнула пылающий заслон, и мы вновь понеслись вперед.

Остальные джипы тоже были вынуждены остановиться перед горящими обломками вертолета. Один за другим они разворачивались, чтобы объехать его. И тут вертолет взорвался.

Огонь подобрался к боезапасу. Пламя взрыва накрыло большинство автомашин. Солдаты в горящей одежде на ходу спрыгивали на землю и катались по ней, завывая от боли.

Машина Муртага тоже попала в эту мешанину из горящих джипов и людей, но ей все же удалось выбраться почти не поврежденной. Я стрелял в нее не переставая, но мне никак не удавалось попасть.

В последних джипах конвоя сидели решительные люди.

Обогнув обломки вертолета, они бросились в погоню за нами, будто забыв все уроки, которые я преподнес им в течение последних трех с небольшим дней. Может быть, в их упорстве и был резон. Удача не могла мне светить вечно.

Клара вела джип вдоль узкого прохода в скалах. Вырвавшись из него, мы оказались на местности, больше напоминающей знаменитые «русские горки». Тряска стала настолько сильной, что не позволяла ничего делать. Приходилось сидеть, крепко вцепившись обеими руками и упираясь в дно ногами, чтобы не выпасть по дороге. К счастью, наши преследователи были в такой же ситуации.

Джип высоко подпрыгивал на неровностях почвы, будто взбесившийся козел. Поверхность земли вся была в складках и морщинах, напоминая кожу столетнего старика. В стуке и скрежете амортизаторов, испытывающих предельное напряжение, машину кидало из стороны в сторону, как во время хорошего шторма. Вдруг пронзительно заскрипели тормоза. Клара попыталась удержать машину на краю внезапно появившейся впадины. Но джип занесло инерцией. Его задник развернуло, бросив на выступающий из земли камень, и машина перевернулась.

Мы успели выпрыгнуть, каждый со своей стороны. Я вскочил на ноги с мыслью, что Клара может угодить под завалившийся на бок джип. Но все, к счастью, обошлось. Она лежала поодаль, уткнувшись в землю лицом. Я перевернул и поднял ее. Лицо Клары было белее мела.

— Ну как ты? Все в порядке?

Она молча кивнула головой. Я протянул ей винтовку.

— Подержи-ка их на расстоянии, пока я исправлю кое-что.

— И как же ты хочешь это исправить?

Я не ответил. Клара спустилась в ближайший ровчик и, опершись грудью на его край, как на бруствер окопа, приготовилась к встрече наших противников.

Наклонившись и согнув ноги в коленях, я крепко ухватился за кузов автомобиля. Раздался жалобный скрип покореженной жести, и кузов приподнялся сантиметров на десять. Но тут у меня подвернулась нога и я едва не потерял равновесие. Какимто чудом я все же вывернулся и мощным рывком вернул машину в обычное положение на четырех колесах.

В это время Клара начала стрелять. Я прыгнул в ее окоп и постучал по плечу. Она повернулась, широко открыла глаза и улыбнулась. Щеки ее вновь приняли обычный оттенок.

Но сейчас было не время любоваться друг другом. Клара вновь заняла место за рулем — и вперед!

Грохот выстрелов преследовал нас по пятам, пока мы неслись по дну глубокого оврага. К несчастью, эта дорога вскоре закончилась. Через каких-то триста метров нам преградила путь глубокая расщелина, в которую впадал наш овраг. Нам опять пришлось прыгать в самый последний момент, причем Клара выпрыгнула последней, уже когда машина отрывалась от земли. Я надеялся, что джип выдержит падение. Но он ткнулся в землю носом, и радиатор разлетелся на куски, выплеснув наружу кипящую воду.

Наши преследователи рискнули последовать за нами долгое время спустя, после прекращения стрельбы. Каньон, лишивший нас автомобиля, мешал им быстро догнать нас. В любом случае машины могли ехать только в объезд, что заняло бы много времени. Мы продолжали путь пешком, они решили сделать то же самое. Но к тому времени мы выиграли у них значительное расстояние и уже проделали первые сотни метров подъема по склону горы, когда они только выбрались из долины. Растительность вокруг нас становилась все пышнее и гуще. Я ожидал появления леса сразу за вершиной. А оказавшись на той стороне, мы легко сможем уйти от них. Лишь Дик был способен отличить наши следы, и то я сомневался, так как он никогда не жил в лесу.

Его можно было всерьез опасаться, если бы он был воспитан Племенем. Но, живя среди людей, ему негде было развить свой природный дар. Боюсь, оставшись в джунглях, он не смог бы самостоятельно найти дорогу назад. Ну а как ходок он вообще ничего не стоил: его огромный вес и короткие искривленные ноги не позволяли ему передвигаться даже со скоростью среднетренированного человека. Он должен был заметно тормозить продвижение нашего неприятеля. Я был уверен, что им нас не догнать.

Мы сделали несколько остановок, чтобы дать возможность отдышаться Кларе, которая выдыхалась, естественно, гораздо быстрее меня. Но даже при этом мы поддерживали достигнутое преимущество. К наступлению ночи мы добрались наконец до края леса, и я с огромным облегчением нырнул в родной прохладный сумрак его таинственных глубин.

Выбрав дерево понадежнее, я с комфортом устроил на нем Клару и оставил отдыхать. Мне же еще предстояли кое-какие дела. Первым делом я той же дорогой вернулся к опушке джунглей. Вытянувшись на толстой крепкой ветви, нависшей над землей на уровне пяти метров, я следил за крошечными темными силуэтами, медленно карабкавшимися в гору. Быстро темнело, и вскоре я уже ничего не мог различить.

Я давно выбросил винтовку с пустым магазином. В другой еще было шесть патронов, но я оставил ее Кларе. У меня имелся лишь револьвер и нож. Весь день я чувствовал, как усталость накапливается во мне. И сейчас вот она навалилась на меня всей своей тяжестью. Мы успели утолить жажду и наполнить водой бидоны по дороге, наткнувшись на источник на склоне горы. Но Клара ничего не ела с самого утра, и сам я смог довольствоваться лишь жалкой тушкой землеройки, которую поймал за хвост по пути сюда. Я был голоден, вымотан до предела и чувствовал, что с меня достаточно на сегодня. Как бы я хотел сейчас устроиться где-нибудь в развилке дерева и спокойно выспаться в густой листве, отключившись от всего.

Но я не мог еще это себе позволить. Дело прежде всего.

Я спустился с дерева и скользнул в кустарник. Я помнил, каким острым должно быть обоняние у Дика, поэтому удвоил осторожность.

Я прошел уже с сотню метров, когда впереди послышался странный шум. Прислушавшись, я понял, что хор мужских голосов скандирует одну и ту же фразу.

— Лорд Грандрит! Лорд Грандрит!

Если это была уловка — а я не видел другого объяснения происходящему то уловка довольно оригинальная. Во всяком случае она возбудила мое любопытство до такой степени, что я не смог устоять перед желанием узнать, в чем, собственно, она заключалась.

Я разглядывал их лагерь с вершины дерева, стоящего на краю небольшой прогалины.

В жаровнях Калибана разогревался ужин. Восемь из десяти солдат выкрикивали хором мое имя, причем сиплый бас Дика легко перекрывал остальные голоса. В центре группы Муртаг дирижировал ими, размахивая своими руками, Я улучил паузу между их воплями и крикнул:

— Эй, вы, там! Что вам нужно?

— Мы хотим поговорить с вами, — ответил Муртаг.

— Чего ради?

— Вы сами знаете, что патриархи никогда не простят нам того, что случилось. Мы все будем уничтожены. Поэтому, посовещавшись, мы решились перейти на вашу сторону. Некоторые из нас уверены, что у вас с Калибаном есть шанс одержать верх. Мы предоставляем себя в ваше полное распоряжение. Думаю, вам не стоит отказываться. Вам тоже необходима помощь. Не вечно же вам будет везти.

— Бросьте оружие на землю! Все оружие, что у вас есть: ножи и пистолеты тоже, если они у вас имеются.

Им это было явно не по душе, но они повиновались. Без оружия эти солдаты чувствовали себя голыми, словно земляные черви; с другой стороны, они не были уверены, что я не воспользуюсь моментом и не свалю их всех одной очередью.

Когда они сняли все, что на них имелось, и побросали свои винтовки, автоматы и все остальные причиндалы в окружающие их густые заросли, я спустился к ним, перепрыгивая с ветки на ветку, в последнем прыжке преодолев оставшиеся пять метров, отделявших меня от земли. Пистолет и нож все так же висели каждый в своей люльке у меня на поясе. Я скрестил руки на груди.

Лицо Муртага расплылось в улыбке. Теперь, когда он пытался выглядеть приветливым, его рожа для меня не стала менее отталкивающей, чем в тот момент, когда она излучала ненависть и страх.

Но во время войны не приходится выбирать союзников, руководствуясь личными симпатиями. Он собирался что-то сказать, но я остановил его жестом.

— Если вы хотите заключить со мной договор, докажите сначала, что игра стоит свеч. Что вы знаете о моей жене? Как дела у Калибана?

— Даже ранг кандидата мне не позволил быть в курсе всех секретов Девяти, вы должны об этом знать. Честно говоря, я ничего не слышал по поводу вашей жены. Я даже не знаю имени того, кому поручено заниматься ею. Что же касается Калибана, то я получил приказ заняться его поисками в Германии, где его заметили в окрестностях Грамсдорфа. Мне доложили, что он пытался убить Ивалдира. Кстати, мне тоже было поручено убрать этого старца, если представится такая возможность. Но…

Нет, решительно, мир готов был перевернуться и встать с ног на голову, Я объединяю усилия с теми, кто все время гонялся за мной, а Девять пытаются избавиться от одного из своих. Ивалдир, древний карлик с длиннющей седой бородой и лицом, похожим на сморщенное печеное яблоко.

Вступать в альянс с недавним противником — вещь не новая в истории человечества. Впрочем, для меня тем более. Во время второй мировой войны я уничтожил немало немцев на востоке африканского континента. И патриотизм тут был ни при чем. Все дело было в личной мести. Зверства, толкнувшие меня на тропу войны, были делом рук отряда бандитов, принадлежащего к контингенту германских войск, расквартированному в Африке. Их скорее можно было назвать карательным отрядом, если бы они делали это с согласия офицера. Но фон Леттов об этом ничего не знал.

Впоследствии я стал хорошим другом полковника Пауля фон Леттов-Форбека, который нанес поражение британской армии в двести тысяч солдат, командуя лишь корпусом в одиннадцать тысяч человек, состоящим в основном из чернокожих африканцев. Среди вас, естественно, есть те, кто читал книгу, в которой мой биограф описывает этот эпизод в совершенно искаженном виде, не имеющем ничего общего с тем, что было на самом деле. Если ему верить, то эти германские орды имели преимущество в численном составе войск, а героические англичане снискали себе славу победы в упорной борьбе. Но мой биограф всегда питал слабость к эффектам в ущерб простым и ясным фактам. Кроме того, в то время он был насквозь пропитан антинемецким настроением. Правда же состоит в том, что фон Леттов был партизанским вожаком, еще более ловким, чем знаменитый Лоурснс Арабский. Но имя его осталось в тени и не пользовалось столь громкой известностью, как имя знаменитого англичанина. Но что в этом удивительного? Ведь он воевал на стороне побежденных.

Я сомневался, что пресмыкание этого Муртага вызовет когда-нибудь мое уважение, как это произошло в случае с фон Леттов-Форбеком. Но я знал, что этот умный и достаточно хитрый человек мог быть мне полезен, даже если я буду ему доверять лишь частично.

— Я уже отправился было в Германию, — продолжил Муртаг, — когда мне внезапно изменили пункт назначения и направили в Париж. Именно здесь терялись следы Калибана. Затем новая неожиданность: мне срочно приказывают вернуться. Я никак не мог поверить в то, что вам все-таки удалось бежать. Но, как вы знаете, приказы Девяти обсуждению не подлежат. Я подчинился. Мубанига ждал меня в Конго, на аэродроме, и мы прямиком отправились сюда. Мне вновь было поручено схватить и убить вас, после чего он вновь сел в самолет, как вы знаете. Но не говорил мне, куда собирался отправиться после этого. Правда, я перехватил одну его радиопередачу, из которой понял, что он намеревался посетить Солсбери, в Англии. Зачем — не имею ни малейшего понятия.

Я обратил внимание на один аспект данной ситуации, что вызвало у меня улыбку. Муртаг, сам того не подозревая, выдал мне секрет, что ему знаком язык Девяти, которым они пользовались только в разговорах между собой.

Мне так и не удалось узнать ни происхождения, ни давности этого языка. Как-то, исполняя обязанности в качестве Глашатая при патриархах, во время одной из церемоний мне удалось увести несколько документов, написанных на этом языке, благодаря чему я и смог выучить его. Муртаг, вероятно, проделал нечто подобное. Удивительная смелость или феноменальное безрассудство.

Таинственный язык Девяти, да простит мне читатель это небольшое отступление, несколько похож на баскский. Думаю, это родной язык Аи-не-ны, главы Девяти. Вероятно, истоки его лежат в большой группе языков Присредиземноморья, которые распространились по всей Европе до того, как арийцы вышли из своих лесов, расположенных там, где сейчас находится центр Германии.

Я продолжал расспрашивать:

— Где находится этот аэродром? Там есть передатчик, способный добраться до Европы? Как туда можно добраться: пешком, или обязательно нужен вертолет или самолет?

Муртаг медленно засунул руку в карман, настороженно следя за моей реакцией, и вытащил карту, которую расстелил затем на земле, осветив лучом фонарика.

— Здесь, — сказал он. — В лесу Итури.

Карта была французской, и его палец указывал на маленький красный крестик, начерченный в зоне, где виднелась надпись «Пигмеи».

Этот лес находился на расстоянии примерно в сто тридцать миль. Пешком я мог бы добраться до него за сутки, при условии, что буду точно знать его месторасположение. Если идти туда всей группой, путь займет не меньше недели. А они могут мне понадобиться, особенно Муртаг. Кроме того, я не хотел расставаться с Кларой. Когда мы выберемся из джунглей, она будет вольна поступить, как ей заблагорассудится. Но сейчас я чувствовал себя обязанным вернуть ее цивилизации живой и невредимой. А это могло быть только в том случае, если она будет все время рядом со мной.

— Вы ждали там прилета еще каких-нибудь самолетов? — спросил я, указывая на долину, которую только что покинул.

— Да, еще нескольких, для смены контингента. Должен вам заметить, что вы довольно дорого обходитесь Девяти.

— Для них не существует цены. Подождите меня здесь. Я скоро вернусь.

Я пошел за графиней. Во время ужина, которым мы занялись, вернувшись с Кларой на поляну, разговор продолжился, напряженный и нервный, полный скрытого внутреннего сопротивления. Муртаг, правда, несколько раз пытался поставить мой авторитет под сомнение. Было видно, что он никак не может примириться с мыслью, что уже не он командует операцией. Мне приходилось осаживать его и ставить на место. Но, щадя его самолюбие, я принял некоторые из его предложений.

Впрочем, вполне толковые.

Ночь уже была в полном разгаре, когда все наконец стали устраиваться на отдых. Я бы мог вновь вернуться с Кларой в лес, чтобы быть абсолютно уверенным, что никто не набросится на нас во время сна, но боялся, что мои только что обретенные союзники расценят мой жест как бестактный и обидный.

Лучше было быть готовым расторгнуть наш договор при малейшем признаке предательства, чем открыто показывать им, что я считаю их отношение ко мне подобным тому, как действует леопард, затаившийся в тени и поджидающий, когда я окажусь на расстоянии его прыжка.

Несмотря на усталость во всем теле, я долго не мог заснуть.

Быть может, из-за Дика. Я все еще не знал, что мне с ним делать. Нечего было и думать забрать его с нами в Англию.

Обритый, одетый и избавленный от клыков, он все равно не станет незаметным и лишь привлечет к себе, а значит, к нам, излишнее внимание со стороны окружающих. А я не мог себе этого позволить. Оставить его в джунглях — означало обречь его на голодную смерть или на сумасшествие от одиночества.

Будь у меня достаточно времени, я научил бы его охотиться, строить хижины, в которых он мог бы прятаться от холода и сырости, особенно в период дождей. Самка, которую я видел около года тому назад, быть может, все еще бродила в пред-., горьях Уганды. Мы могли бы найти ее, и у Дика тогда появилась бы подруга. И, кто знает, это послужило бы, быть может, началом рождения нового Племени. Но все это было напрасными мечтаниями, и я это прекрасно понимал. Привычки Дика питаться определенной пищей, увы, были уже неисправимы. Он никогда не сможет адаптироваться к меню, которое джунгли могут предложить ему: сочные личинки, различные грызуны, птичьи яйца, орехи, ягоды и сырое мясо, не все всегда первой свежести, к тому же под влажным и часто холодным пологом леса он часто будет подхватывать простуды, что закончится когда-нибудь тяжелой пневмонией и смертью. Можно было бы переместить его ближе к побережью, в Габон, например, где места посуше и лес пореже, но, боюсь, на это не согласилась бы его самка.

Хотя, как он сам рассказывал мне во время нашего короткого периода совместного проживания в каньоне, Дик, воспитанный и выросший среди людей, желал иметь только человеческую самку. Последняя представительница свободного Племени показалась бы ему такой же отвратительной, как мартышка человеку.

Я был совершенно спокоен в том, что касалось его отношения ко мне. Мы оба помнили, что он пытался убить меня, выдавая при этом себя за моего сообщника. Но это была обычная военная хитрость, к которой во время войны прибегают солдаты с обеих сторон. Поэтому я был не в претензии на него.

Потом мне вдруг стало очень тоскливо на душе. Во мне внезапно родилось желание немедленно оставить все, чем я занимался последние годы: мне надоело вести непрестанную борьбу. Хватит убивать — убегать — атаковать. Я знал, что в конце пути меня поджидает если не смерть, то уж неврастения, это точно. С каким удовольствием я бросил бы все это к черту, оставив здесь этих людей и человекообразных, и навсегда скрылся бы в могучем девственном лесу! Я жаждал жить обнаженным, охотиться на диких свиней и антилоп лишь с помощью моего ножа. Я устроил бы себе огромное роскошное гнездо в густой кроне какого-нибудь патриарха леса и упивался бы там тишиной под его сумрачным таинственным сводом.

Я не хотел больше видеть ни одно человеческое существо И, думаю, еще очень долго не захочу. Я хотел быть свободным, отчитываться лишь перед самим собой. Я хотел общаться с животными, с природой, той природой, которую воспел в своих поэмах Уитмен. Цивилизация не будила во мне сейчас никаких других чувств, кроме дикой ненависти. Я ненавидел людей.

Я ненавидел города, особенно Лондон, и в нем больше всего к ненавидел его знаменитый туман, насморк и всегда промокшие ноги, галдеж и крики на улицах, уличные потасовки, толпу, толкотню, вечно спешащих куда-то прохожих, ощущение безумия и ненависти, отравляющих атмосферу города не меньше, чем выхлопные газы сотен тысяч автомобилей.

Не будь у меня жены и Калибана, я не медлил бы ни минуты и сразу же пустился бы в путь. Пусть оставшиеся сами решают свои проблемы. Лишь бы только Девять забыли о моем существовании. Большего мне не надо. Я прекратил бы свои розыски и тоже постарался бы забыть о них.

Но Клио скорее всего была в опасности. И Калибан, когдато мой самый страшный и опасный враг, ставший моим лучшим другом.

Я глубоко вздохнул, перевернулся на другой бок и попросил ночь успокоить мой мятущийся разум.

На следующий день первый же вопрос Дика был: собираюсь ли я взять его с собой в Англию. Я объяснил ему, почему вынужден сказать «нет». Похоже, он согласился с приведенными ему аргументами, но тут же спросил, что же ему делать дальше? Я посоветовал ему вернуться к приемным родителям, живущим на том же месте, у границы джунглей и саванны.

Однажды придет день, когда мы с Калибаном начнем операцию против Девяти, и тогда нам потребуется и он сам, и его несравненная сила.

Дик скривился и почесал повязку, прикрывавшую его пупок.

В следующий раз, когда он будет драться на ножах, он не забудет урока, полученного от меня. Он будет помнить, что нож может еще и летать, и больше не позволит застать себя врасплох.

Лезвие моего кинжала не глубоко проникло в его плоть, так как он все-таки в самом конце успел несколько ослабить силу удара, задев кинжал рукой. Руки его, кстати, были все в следах многочисленных ран и порезов, но целлюлярная псевдоткань, изобретенная Калибаном именно для таких случаев, сотворила свое очередное чудо, и все раны уже затянулись. То же самое было и с дыркой в животе, которой я удостоил его.

На данный момент Дик еще не мог полностью выпрямляться без риска, что от натяжения рана не откроется вновь.

Безумное преследование меня на джипе по изрытой ямами и трещинами долине было для него сущей пыткой. Но если не случится ничего непредвиденного, скажем, какого-то несчастного случая и раскрытия раны, через неделю он будет совершенно здоров. Когда я сказал ему, что все получается лишь у тех, кто умеет ждать, Дик покачал головой и вновь скривился в жуткой гримасе — зрелище, надо сказать, не для слабонервных. И такто он с его огромными, выступающими над дикими глазами аркадами надбровных дуг, иссине-черной кожей лица, выпирающей вперед челюстью с длинными заостренными клыками нo выглядел красавцем. Улыбка же делала его лицо еще более свирепым и диким.

Во время всей дороги, когда мы уже возвращались в долину, он хранил упрямое, угрюмое молчание и лишь коротко и односложно отвечал, когда кто-либо задавал ему вопрос.

Первое, что сделал Муртаг, когда мы вернулись к оставлен ным ими джипам, он связался по радио с лагерем на аэродроме.

Оператор, услышав его, не мог скрыть своего крайнего удивления. Он, как и все остальные, думал, что Муртаг если не убит в погоне за мной, то давно уже удрал, стараясь проложить как можно большее расстояние между собой и пославшими его на эту операцию Девятью.

— Я схватил лорда Грандрита, — доложил Муртаг офицеру, прибежавшему по вызову радиста. — Графиня тоже у меня. Сейчас я их вам доставлю.

Офицер, некий Ибн Кхалим, долго молчал, видимо, онемев от изумления. Я понимал его. Причин тому было несколько.

Первая, то, что я все-таки был схвачен. Вторая, не просто схвачен, но схвачен живым. Из этого возникала третья, и самая важная: благодаря этой поимке Муртаг мог вновь рассчитывать на снисхождение и благодарность Девяти, что сразу меняло к нему отношение. За время этого молчания офицер, вероятно, успел связаться со своим начальством. Наконец в рации раздался щелчок, и он заговорил. Приказ был следующий: Муртаг и все его люди немедленно должны отправиться в лагерь; Клара и я должны быть доставлены живыми. Таково было приказание Аи-не-ны, которое она передала по радио откуда-то из Европы.

Старая гарпия, вероятно, придумала для меня нечто изысканное. Быть может, она даже решила придержать меня в резерве для ближайшей церемониальной инициации, где показательное приношение меня в жертву послужило бы хорошим примером для всех собравшихся кандидатов. Я очень хорошо представлял себе ее злобную радость. И не мог удержаться, чтобы не улыбнуться, хотя думать о ней было не более радостно, чем о собственной смерти.

Если все пойдет так, как я себе представлял, ей вскоре представится не один случай прийти в ярость.

Наше возвращение на аэродром в этот раз было менее поспешным и более комфортабельным, чем бегство с него.

Я сидел на переднем сиденье джипа, возглавившего колонну, прижав друг к другу руки и ноги, будто они были у меня связаны. В голову мою целились два винтовочных ствола, по одному с каждой стороны. Клара сидела впереди в следующей машине и, так же как и я, изображала из себя пленницу, связанную по рукам и ногам. В полумиле от взлетной полосы нас встретил вертолет, который завис над нами на высоте пятнадцати метров и сопровождал дальше весь остаток пути.

К моему удивлению, мои расчеты на помпезную встречу нас большим воинским отрядом не оправдались. Я насчитал всего около двадцати солдат на все и про все. Шестеро из них охраняли собственно посадочную площадку, остальные, прибывшие сюда из лагеря за крепостной стеной по ту сторону горы, занимались рутинной работой. Столь малый состав встречающих, казалось бы, говорил о том, что действия Муртага и его людей расцениваются как героические и им оказывается полное доверие. И все это для того, чтобы усыпить их бдительность и снять чувство настороженности. Но мы прекрасно знали, что произойдет после того, как Муртаг сдаст нас на руки присутствующего здесь офицера: Муртаг будет отделен от своих людей и с этого момента все, кто пришел с ним, станут пленниками.

Это избавит солдат от лишней крови, которая обязательно прольется, если они открыто арестуют его. А так все будет тихо и спокойно. Это доказывало, что даже для Девяти потери последних дней стали весьма ощутимыми, раз они. пустилсь на такие тонкости.

Мы были готовы встретить огнем настоящую армию, рассчитывая прорвать линию их обороны и захватить самолет.

И вот вдруг они сами чертовски облегчили нашу задачу.

Вертолет приземлился одновременно с остановкой наших джипов. Появился офицер и направился к Муртагу, чтобы приветствовать его. Муртаг вылез из джипа и хладнокровно застрелил офицера, послав пулю точно в сердце.

В последующей перестрелке мы потеряли убитыми всего двух человек и один был ранен. Большая часть наших противников полегла на месте, не успев притронуться к оружию.

В нашем распоряжении оказалось два вертолета. Я вел первый, Муртаг второй. Мы взлетели, проверив наличие горючего в баках и сразу после того, как все люди устроились в машинах. Перевалив через горы, мы полетели над бескрайним зеленым морем джунглей, приминая верхушки деревьев воздушными струями от пропеллеров наших машин, и вскоре приземлились еще на одной тайной взлетной полосе, расположившейся в самом центре леса Итури. На дальнем конце полосы ждал взлета самолет с четырьмя реактивными двигателями. Чуть в стороне стояли два вертолета. Сражение было коротким, но яростным. Четверо уцелевших предпочли спастись в лесу, чем сдаться. Никто их не преследовал.

Наши люди сразу занялись минированием аэродрома. Муртаг занялся проверкой приборов и подготовкой самолета к полету, а я постарался установить радиоконтакт с моими людьми. Честно говоря, я не очень рассчитывал на удачу, так как Муртаг сказал мне, что моя база близ Дакара была обнаружена и стерта с лица земли. Однако эта радиостанция была весьма подвижная — и до такой степени, что я лучше не буду о ней ничего рассказывать, так как хочу ее использовать и в дальнейшем. И они ответили мне.

Допрашивая меня в свое время, Муртаг забыл спросить меня, используем ли мы лишь один код или несколько. Он узнал от меня ключевое слово (пароль), применимый именно к этому дню, дню допроса. Когда же Девять использовали его на следующий день для своей передачи, пароль и код были уже другими. Результат: мои люди выдали им ложную информацию и срочно поменяли расположение.

Была среда. Я использовал код, предназначенный для этого дня недели, подвел итог ситуации, в которой находился, и зачитал список вещей, которые мне понадобятся к моменту моего прибытия. Потом спросил новости о Клио и Калибане.

Клио не подавала никаких признаков жизни. Зато они получили ответ на мое послание Доку, которое я отправил несколькими днями раньше.

Послание было получено, когда он находился на пути к местечку Уилтшир, на юге Англии. Конечной целью его был Стоунхендж, античное поселение, расположенное милях в семи с половиной к северу от Солсбери. Я должен присоединиться к нему как можно быстрее, если только развитие ситуации в Африке не будет требовать моего обязательного присутствия здесь. Док шел по следу Ивалдира, и дело продвигалось как нельзя лучше.

Послание было датировано вчерашним числом. Если уж этот маньяк независимости от кого-либо просил у меня помощи, значит, он действительно оказался в весьма затруднительном положении.

Я велел передать ему мой ответ, который наверняка придет слишком поздно, если он вообще когда-либо получит его.

Закончив передачу, я приказал солдатам Муртага занять места на борту самолета. Тут меня перехватил Дик. Рычание его голоса перекрывало шум заработавших моторов самолета.

— Вы действительно не можете взять меня с собой? Ведь я мог бы быть очень полезен вам. Вряд ли вы знаете много людей, таких же сильных, как я.

Я отрицательно покачал головой и принялся кричать во весь голос:

— Сожалею. Нет, действительно, я очень сожалею, но ты нам будешь гораздо полезнее, оставаясь здесь. Придет день, и ты сможешь оказать нам большую поддержку. Пойми, нам нельзя брать тебя с собой. Ты слишком видная фигура и сразу привлечешь к себе излишнее внимание, я уже говорил тебе. А это поставит под угрозу всю операцию. Одного твоего присутствия будет достаточно, чтобы убить всех нас.

— Тогда проваливайте ко всем чертям! — проревел он, и его горловой мешок угрожающе раздулся, что, как было мне хорошо известно, являлось у антропоидов признаком сильнейшего возбуждения и слепой ярости. В таком состоянии они были готовы на все.

Самое правильное в такой ситуации было бы пристрелить его на месте. Никто бы не взялся предсказать, на что он может решиться, чтобы отомстить, а мы не могли позволить себе ни малейшего риска. Но это — если рассуждать логически. Меня же, по-видимому, мало заботила логика, так как я не хотел убивать его без явной провокации с его стороны. Я даже посоветовал ему поскорее убраться со взлетной полосы, когда мы взлетим, чтобы не попасть под взрывы мин.

После этого я влез на борт и захлопнул за собой дверь.

Взлетев, самолет развернулся и вновь прошел над аэродромом.

Я нажал кнопку дистанционного устройства, и взлетная полоса, вертолеты и палатки скрылись под черными букетами взрывов.

Думаю, узнав эту новость, Девять разъярятся еще больше, если к тому времени они еще не достигнут предела в своих эмоциях. Никогда еще за все время их существования им не грозила такая опасность. Никто не осмеливался оскорбить их или сделать — ногой — длинный — нос, да простится мне подобное выражение (неологизм, заимствованный мной из языка Племени). Я очень надеялся, что артерии древней Аи-не-ны вздуются, словно кишки, наполненные водородом, что приведет ее к смерти от сердечного приступа.

Но на самом деле имел значение лишь окончательный результат этого дела. И в ожидании его я вполне мог умереть или даже сожалеть, что уже не умер через один-два дня, а то и раньше. И я знал это.

Четырнадцать часов спустя наше небольшое судно- причалило к пирсу рядом с Бурнемутом, маленьким бальнеологическим санаторием на берегу Ла-Манша. На вершину высокого обрывистого берега вела простая деревянная лестница: Там нас уже ожидали четыре автомобиля. Было четыре часа утра и густой туман, наползавший с моря, окутывал нас со всех сторон. Видимость не превышала одного метра, но наш шофер, видимо, всецело доверял своему инстинкту. В этом густом молочном киселе мы пересекли весь Бурнемут на почти самоубийственной скорости в сорок миль в час. Правда, внутри машины перед водителем имелся экран радара, на котором можно было видеть гротескные силуэты пешеходов и автомобилей, уличных фонарей и дорожных указателей, хотя в таком тумане никто, естественно, не мог видеть, на что они указывают.

Наше путешествие в этот раз прошло без всяких неожиданностей. В Дакаре, вернее — в пустыне в окрестностях Дакара, меня избавили наконец от металлического пояса и оболочки пластиковой мины, приклеенной к животу эпоксидным клеем.

Нас снабдили чистой одеждой и новыми фальшивыми документами. Мы сменили самолет и, обогнув Испанию, приземлились на крошечном аэродроме на юго-западе Франции. Оттуда амфибией нас доставили на яхту, стоящую на якоре в двадцати милях от берега, на границе зоны плотного прибрежного тумана.

Когда столько лет посвящено созданию организации в продвижении неизбежной схватки с Девятью и у вас есть достаточно денег, быстро убеждаешься, как можно сделать множество разных дел за короткий промежуток времени.

Пока я буду в состоянии снабжать своих людей достаточным количеством денег — а их у меня достаточно, как в самой Африке, так и в других местах я могу быть уверен, что в крупной драке всегда рядом со мной будут стоять верные люди.

У Дока, естественно, была своя организация и свои средства.

«Что значит быть богатым», — как частенько говорит мне Клио.

Было еще темно, и туман даже не собирался рассеиваться, когда мы остановились перед маленьким отелем в пригороде Солсбери, при выезде на скоростную автомагистраль А-338.

Клара долго сидела на краю кровати и безостановочно курила одну сигарету за другой, пока я не попросил прекратить или выйти курить в другую комнату. Я сам курил огромное количество сигарет в первые дни моего знакомства с цивилизацией. Но это у меня продолжалось недолго. Неприятный привкус во рту после сигарет вскоре вызвал у меня отвращение к курению, и я завязал с этой вредной привычкой. С тех пор я не выношу, когда при мне начинают курить в замкнутом помещении.

На следующий день горничная разбудила нас, постучав в шесть утра в двери нашего номера. Клара еще спала, но уже была на ногах к тому времени, как я кончил бриться.

— я все думаю, что здесь нужно Девяти? — задумчиво проговорила она. Да, я знаю, по официальной версии они здесь преследуют Ивалдира. Но почему именно здесь? Вчера вечером, думая над всем этим, я вспомнила, как однажды, несколько лет тому назад, случайно столкнулась с человеком, которого видела до этого в пещерах всего пару раз. Зовут его Вильям Гриффин. В то время я гостила у одних своих приятелей в Лондоне. Вильям, один из сыновей лорда Брейбрука, сказал мне, что как-то случайно услышал разговор между одним радиодиктором и его женой. Как ты знаешь, кандидаты коллекционируют всякие сплетни, чтобы собрать побольше информации насчет Девяти. Так вот, если верить этому диктору, то Шомбен в разговоре с Титалоком как-то обмолвился о том, что мир изменился настолько, что теперь стало совершенно невозможно совершать ритуальные погребальные церемонии в некоторых местах, столь дорогих сердцу Девяти. Например, там, где когда-то родилась Аи-не-на, высится в настоящее время один из самых высоких небоскребов Испании. (Шомбен был одним из двух монголоидов, входящих в круг Девяти. Титалок — старейший протоиндеец из Центральной Америки.) — Теперь умер Ксоксаз, — продолжила Клара. — Что ты знаешь о нем? Что общего может быть между ним и Стоунхенджем?

— В тот день когда мы с Доком получили приказ прикончить друг друга, Аи-не-на рассказала мне целую серию весьма интересных деталей на его счет. Оказывается, мы с Доком сводные братья, а Ксоксаз наш общий предок. Он наш дедушка и скорее всего наш прапрапрадед одновременно. Одному лишь Богу известно, сколько у него было сыновей. Его братья Эбн Ксоксаз и Триджаз, которые уже умерли, тоже внесли свой вклад в разрастание семьи еще задолго до того, как Грандриты покинули свою родную Скандинавию и переселились в Англию. Они, вероятно, жили еще тогда, когда германские языки не выделились в отдельную ветвь. Конечно, это всего лишь мое предположение. Я не вижу ничего невозможного в том, что старый Инг, который в стародревние незапамятные времена почитался как живое божество и который, кстати сказать, дал свое имя нашей доброй старой Англии, тоже сыграл свою роль в продолжении рода Грандритов. Так вот, возвращаясь к Ксоксазу, должен сказать, что ему к тому времени было по крайней мере восемнадцать с половиной тысяч лет, когда был воздвигнут Сюунхендж и, насколько мне известно, он еще не предпринимал никаких длительных путешествий. Со своей стороны вессексы, которые построили Стоунхендж и являлись потомками людей бронзового века, не имели никаких контактов с нордическими племенами. Впрочем, протогерманцев в то время просто еще не существовало. Конечно, я могу ошибаться. Быть может, Ксоксаз уже был к тому времени в Англии и сам контролировал сооружение Стоунхенджа. Мы скорее всего никогда этого не узнаем. Но присутствие здесь Девяти говорит о том, что они в чем-то замешаны.

В этот момент в комнату постучался и вошел Муртаг. Я сразу обратил внимание на возросшую амплитуду колебательных движений его головы. Лицо заметно побледнело, и губы едва выделялись на нем короткой прямой линией.

— Вы нервничаете? — спросил я его.

— Я всегда нервничаю накануне схватки. Но у меня крепкие нервы. На них всегда можно положиться.

Я коротко посвятил его в суть нашего с Кларой разговора и спросил, есть ли у него какие-нибудь дополнительные сведения.

— С моей точки зрения, патриархи крайне консервативны и во что бы то ни стало стремятся сохранить древние традиции. Думаю, проживи вы столь же долго, как и они, вы тоже стали бы таким. Но вам, по-моему, это не грозит. При вашем образе жизни вам не прожить и какой-нибудь сотни лет. Я это говорю без малейшего намерения уязвить вас, — добавил он сухим тоном.

Я улыбнулся. Очевидно, наш временный союз нисколько не уменьшил его антипатии ко мне.

— Они собираются здесь для совершения церемонии погребения Ксоксаза, продолжил он. — Не настоящие похороны, конечно. Даже Девяти не под силу захоронить одного из них в самом центре Стоунхенджа без риска возбудить повышенный интерес к происходящему. Но сама церемония может быть осуществлена, а захоронение произойдет в одном частном владении, расположенном неподалеку.

Что ж, с его доводами можно было согласиться. Я собирался уточнить некоторые детали, когда зазвонил телефон. Из трубки раздался странный голос, глубокий и низкий, словно хрюканье свиньи, запертой в глубоком колодце.

— Уай-Сй? Ди-Си, — сказали в трубке. Это был обычный пароль, и я ответил соответствующим образом.

— Си-Ди? Си-Уай у аппарата.

— Я говорю по поручению Ди-Си, — прозвучало в трубке. — Вэн Вилар. Для друзей Паунчо[Паунчо (сленг) — здесь: толстопузый. (Примеч. авт.)]. Пат вам передает привет. О'кей?

Несомненно, он думал, что имя Пат послужит дополнительным подтверждением того, что он действительно является эмиссаром Калибана.

— Встреча на перекрестке Бернара и Шиган-стрит. Я буду курить толстую сигару. Вы помните, как выглядит Гберинги?

Он наверняка имел в виду гориллу беринги, живущую в горных местностях.

— Я хорошо ее себе представляю, да.

— Так вот, это вылитый я. Неуклюжая копия старой беринги. Вы не сможете меня спутать ни с кем. Сигара и черный «ролле». Всегда любил комфорт. Пошевеливайтесь. Думаю, ваша линия прослушивается. А, чуть не забыл! Те, у кого есть какие-нибудь металлические включения в теле, не должны участвовать в деле. Пломбы, металлические стержни, стальные пластины на черепе или еще где-нибудь. Усек? До скорого.

В трубке раздался щелчок. Я отдал приказанир, и через пять минут мы расплатились за ночлег и были уже в пути. Туман и не думал рассеиваться. Солнце просвечивало сквозь него бледным пятном. Судя по метеосводкам, туман стоял здесь уже в течение двух суток и не проявлял никаких тенденций к исчезновению в течение ближайшего времени. Такого здесь еще никогда не видели. Туман плотным облаком распластался по земле, накрыв собой огромную поверхность земли, тянущуюся более чем на сорок миль вдоль побережья.

Последний раз я был в Солсбери лет двадцать тому назад, но у меня отличные память и чувство ориентации. Кроме того, у нас был детальный план города. На перекрестке проспекта Бернара и Шиган-стрит нас поджидал черный «роллс-ройс» модели «Silver Clound», припарковавшийся в месте запрещенной стоянки. Я пошел к машине по тротуару, Клара и Муртаг — со стороны проезжей части.

Ветровое стекло в дверце было опущено. Паунчо сидел, подняв воротник плаща и глубоко надвинув на лоб свою шляпу. Из окна вились полоски голубоватого сигарного дыма, не желавшего рассеиваться в холодном влажном воздухе. Я наклонился к дверце. Его профиль был точным слепком с лица самцов Племени. Клара перекинулась с ним несколькими словами, после чего он повернулся ко мне и пригласил в машину.

Когда я сел, он зажег верхний свет. Никогда еще в своей жизни я не видел таких густых бровей. Нос выглядел так, будто по нему прошлись катком, расплющив до основания. Сохраняя основные пропорции, его верхняя губа тем не менее была такой же вытянутой, как у орангутанга. Выдвинутые вперед челюсти, широкие, редко посаженные зубы, маленькие, стального цвета глазки, утонувшие под массивными, надбровными дугами — все это делало его лицо ужасающе уродливым Но, самое странное, при всем своем безобразии он казался весьма симпатичным.

— Док говорил мне о вас, — сказал он, — Я знаю все. Во всяком случае, все, что мне необходимо знать. Вы — шеф. Я полностью в вашем распоряжении. Но сейчас нам пора двигать. Нельзя больше терять ни минуты. Вытаскивайте вашу рацию и передайте своим, чтобы держались за нами следом и поближе, не то в этом молоке все сразу растеряют друг друга, Я показал ему наши портативные передатчики размером с зажигалку, очередное изобретение Дока. Они действовали на расстоянии до полумили. Вэн Вилар был уже знаком с ними.

Четыре машины нашего эскорта подъехали вплотную, едва не упираясь бамперами, и выстроились за нами.

Руки Паунчо были необычайной длины, и под плащом угадывалось крупное массивное тело, округлое, словно пивной бочонок. Говорил он, не разжимая губ, из которых не выпускал горящую сигару. При этом двигался лишь самый уголок рта.

— Нет времени рассказывать вам все, что произошло в Германии. Самое основное — мы выследили Ивалдира. Старый гном находится здесь, так как все остальные патриархи тоже съехались сюда со всего света. Усек? Похороны Ксоксаза. Девять тоже в курсе, что Ивалдир не только здесь, но и где-то совсем близко. Не более того. Они едва не засекли нас, но им надо вставать чуть пораньше, чтобы поиметь нас. Взгляните на указатель. Передайте своим, чтобы держались шоссе А-360, как только выедем из города. Я хотел последить за ними вчера, но с этим киселем снаружи… Эй! Ты что, спятил? Не можешь быть повнимательней, черт бы тебя побрал!

Мимо нас, едва не коснувшись, пронеслась темная масса, отчаянно клаксоня по пути.

— Слушайте сюда, — продолжил Паунчо. — Вчера по радио я услышал одного чокнутого. Так он распространялся, что в Стоунхендже проводится съезд колдунов, которые собираются праздновать что-то, а этот туман — нечто вроде их рождественского подарка нам. По-моему, он не так уж далек от истины, этот тип. Док говорит, старуха Аи-не-на владеет сиябй, доставшейся ей в наследство от какого-то колдуна времен каменного века. Что ж, поживем увидим. Пока что вернемся к делам нашим насущным. Вот наш план. Док, Пат чертовски соблазнительная девчонка — и Барни, мой неразлучный приятель, уже на месте. Они ждут нас на пересечении А-360 и А-303. Если, когда мы приедем, их уже не будет на месте, мы двигаем прямиком в Стоунхендж. Церемония назначена на сегодня. Когда? Мы не знаем. Но, учитывая сезон, Девять не рискуют быть потревоженными туристами. К тому же они нажали на нужные кнопки, и теперь все здесь кишит фликами. Доку стало известно, что им было велено наблюдать, но держаться спокойно, пока секретная служба будет сводить счеты с агентами противника. Все важные шишки на Даунингстрит находятся на содержании Девяти, поэтому им было легко дать себя убедить.

Таким образом, нам всем предстояло встретиться здесь: Девяти, Ивалдиру, Калибану и мне: и снова мы будем в меньшинстве. Но главным в этой операции будет быстрота, с которой нам надо будет напасть и сразу же смыться. Если нам удастся достать хотя бы одного из Девяти, это уже будет большой удачей.

Паунчо указал нам на ящики, стоящие на полу «роллса».

В них мы нашли кольчуги, защитные пояса и каски. Все из пластика.

— Наденьте их прямо сейчас, — предложил он. — Потом у вас уже не будет времени. Вы переодевайтесь, а я буду продолжать вводить вас в курс дела. Эти доспехи очень прочные, правда, для какого-нибудь силача, вроде меня, это не преграда, но все-таки.

Переодеваться в тесном пространстве автомобиля дело не такое уж простое, как может показаться, но мы справились с этим: графиня, Муртаг и я.

— Вы были несколько сдержаны в деталях, когда говорили со мной по телефону, — напомнил я ему. — Не могли бы вы чуть больше просветить меня на этот счет? Что за странная идея исключить всех, у кого есть пломбы в зубах? Я, кажется, немного догадываюсь о возможной причине, но предпочел бы не плавать в тумане. С меня достаточно того, который сейчас на улице.

— Увы, — проворчал Паунчо, — всему свое время. Ведь так говорится? Я сейчас вам объясню. Док придумал одну машинку, генератор индукционного поля, так он его называет. Он жрет уйму энергии, но уж сам выдает, что надо! Действует на расстоянии в полмили. И вот, стоит его пустить в ход, все, что есть металлического в радиусе полмили от него, начинает плавиться. Сечешь? Это надо видеть. Пломбы, кольца, часы, браслеты, ножи — все, что хотите. Телефонные кабели и линии электропередачи, даже дома, если они несут в себе металлический каркас, а ведь таких множество, например — небоскребы. Баки с горючим, особенное бензином, взрываются как петарды, потому что бензин успевает загореться от раскаленного металла прежде, чем тот начинает течь. Учитывая действие этого поля, Док напридумывал кучу всякого оружия, не подверженного ему. Его у меня целый чемодан. Палицы, биты для бейсбола, кинжалы из пластика. Ими, быть может, и не разрежешь котлету, но заколоть им кого-нибудь можно с неменьшей легкостью, что и стальным. А большего нам и не надо. Кроме того, у меня есть арбалеты из стекловолокна, с тетивами из свитых кишок-и деревянными стрелами, но с наконечниками из того же пластика. Господи, я же забыл о гранатах! Естественно, из пластика. А вместо пороха, тринитротолуола, динамита и всех остальных взрывчатых веществ, которые слишком нестабильны, Док изобрел специальный газ. Хотя ему пришлось здорово над ним попотеть, уж можете мне поверить!

— Возвращение к доисторическим временам, — усмехнулся я. — Не сказал бы, чтобы меня это тяготило.

Меня весьма позабавила мысль, что в диких лесах далекой Африки Девять сражались с нами с помощью армады вертолетов, напалмовых бомб, автоматических ружей, радаров и артиллерии современнейшей из армий, в то время как здесь, в сердце страны, одной из наиболее развитой технологически, мы собираемся вооружаться античными арбалетами. И можно даже предположить, что наступит момент, когда все эти кистени и булавы станут совершенно бесполезными в этом молочном киселе, струящемся за окнами автомобиля, и тогда мы будем вынуждены прибегнуть к самому древнему способу ведения войны — с помощью ногтей, зубов и кулаков.

— Со всеми этими штуками, изобретенными Доком, — продолжал между тем Паунчо, — бессмысленно прибегать к помощи радаров. Они тут ничем не помогут. Но, к сожалению, патриархи могут вооружить своих людей таким же оружием. И Ивалдир тоже. К тому же я не знаю в точности, даст ли он о себе знать или нет. Вообще-то надо быть сумасшедшим, чтобы подвергнуть себя такому риску. Но он как раз такой и есть, поэтому можно ожидать всего, чего угодно. Девять наняли целую армию гангстеров и напичкали ими все окрестности в надежде поймать в эту сеть как Ивалдира, так и нас заодно. Но для этого им нужно еще выиграть первый раунд. Ну вот, еще милю проковыляем, а там по газам, и вперед! К сожалению, придется оставить наши тачки на подъезде. Док говорил, что каждый из Девяти имеет специальную машину, из синтетического корпуса и с мотором на паровой тяге. Это еще одно изобретение Калибана, в предвидении именно такого случая. Да вы сами увидите. Пока мы будем тут ковылять еле-еле, эти старые кретины подвалят в своих шикарных лимузинах на пару. Ну где тут справедливость?!

Выехав на шоссе А-360, Паунчо резко увеличил скорость, она достигла ста двадцати километров в час, что, впрочем, не мешало ему болтать не переставая, Благодаря его болтовне, которая в обычное время быстро вывела бы меня из себя, я, не задав ни единого вопроса, узнал все, что хотел бы узнать, Паунчо был сыном «Джоко», Симмонса, а его друг, Барни Банк, сыном «Порки», Риверса. Джоко и Порки были теми самыми двумя стариками, которые шли бок о бок с Калибаном, вплоть до их героической смерти при освобождении Клио в замке Грандрит. Об этом мной написано в девятом томе моих «Записок». Они были последними оставшимися в живых из знаменитой Банды Пятерых, посвятивших свою жизнь Калибану и его борьбе с силами Зла, (То, что взамен бессмертия Док одновременно работал и для Девяти, мало что меняло. Он всегда стремился оставить за собой свободу действий и вел свою собственную борьбу, не оглядываясь по сторонам. Правда, он никогда не вмешивался, когда чувствовал в деле руку Девяти. Но в любом случае не я ему судья, так как сам не устоял перед соблазном эликсире молодости.) Паунчо и Барни родились в 1932 году малое время спустя после разводов их родителей, Джоко и Порки слишком много времени проводили со своим шефом в ущерб желаниям их жен, что привело к тому, что обе они ушли, хлопнув за собой дверями, когда решили, что с них достаточно.

— Я еще хорошо помню визиты моего старика, — сказал мне Паунчо. — Моя мать спустя два года после развода с отцом вновь вышла замуж, и ее новый муж стал моим отчимом. Он был шикарным типом по отношению ко мне, но это ничего ие меняло. Каждый раз, когда эта старая обезьяна появлялась в нашем доме, происходило одно и то же, Я не знал ни что мне делать, ни как мне себя вести. С одной стороны, я его очень любил, отца то есть, с другой, — никак не мог усечь, почему он меня оставил одного. Я понял это лишь потом, много лет спустя. Он предпочел приключения своим войлочным тапочкaм, и не мне осуждать его за это. Но с тех пор я невзлюбил все, что имело к нему хоть какое-то отношение. В том числе и химию, в которой мой отец, как говорят, волок лучше всех в мире.

Паунчо вспомнил также визиты его «дядюшки Дока» и набеги, которые он совершал в полную чудесных и загадочных предметов лабораторию, располагавшуюся где-то на верхних этажах Эмпайр Стейт Билдинга.

— Барни жил в трех домах от Паунчо, и они с самого детства росли вместе. Затем, во время войны в Корее, служили в морской пехоте в одной и той же части. И вновь они были вместе в тот день, когда нашли Дока, после смерти их отцов.

Оба унаследовали от отцов страсть к приключениям. Когда они узнали, что исследования Дока близки к завершению и вскоре он будет сам производить эликсир, подобный полученному им от Девяти, Паунчо и Баони, не колеблясь решили помогать ему во всем.

При скорости, с которой мы неслись по шоссе, мы должны были достичь пересечения двух автомагистралей меньше чем за десять минут. Но столкновение трех автомобилей, вошедших друг в друга в тумане, как отрезки телескопической трубы, задержало нас на некоторое время. Авария несколько охладила пыл Паунчо и дальше он ехал с весьма умеренной скоростью, не превышая шестидесяти километров в час, Через некоторое время он сверился со счетчиком расстояния, снизил скорость еще больше и так тащился до самого перекрестка, который совершенно внезапно вынырнул из тумана прямо перед нашим носом. Паунчо свернул вправо, проехал еще несколько метров и остановился на обочине. Остальные машины остановились за нами. Два водителя вышли наружу, поминая на чем свет стоит «этого проклятого шофера-янки».

Туман вроде бы как стал еще гуще, видимость практически терялась на расстоянии вытянутой руки. Я знал, что вокруг нас окружающая местность такая же ровная и плоская, как долина Иллинойса. Наша А-303 была нацелена, будто дуло винтовки, точно на северо-запад и через милю пересекалась с простой грунтовой дорогой. Оттуда, чтобы попасть в Стоунхендж, нужно было повернуть налево, и, приблизительно через пару сотен метров, вы оказывались перед величественным монументом, огороженным от любопытствующих колючей проволокой. Если ехать по грунтовой дороге дальше и у пересечения ее с А-344 взять влево, то сразу попадаешь к центральному входу «почтенного и замечательного памятника долины Солсбери, возведение которого молва приписывает Великому Мерлину, Магу и Волшебнику», если говорить словами знаменитого архитектора, Джона Вуда.

Паунчо вышел из машины и снял плащ. Я стоял не дальше тридцати сантиметров от него, поэтому-то и смог понять, несмотря на отвратительную видимость, откуда у него такое прозвище. Его огромный живот торчал вперед, словно гориллы, только что проглотившей огромное блюдо побегов молодого бамбука. Не мягкое и расплывшееся, как студень, а упругое и твердое, это изумительное чрево по жесткости больше походило на грудную клетку орангутанга. Компенсируя невероятную длину его рук, ноги были толстыми и короткими. Тем не менее рост его был не ниже метра восьмидесяти — в то время как его отец не превышал метра пятидесяти, — а вес достигал, вероятно, ста шестидесяти килограммов.

Он открыл ящики и раздал всем оружие. Я взял бейсбольную биту, кинжал из пластика с семидюймовым лезвием и колчан со стрелами, который повесил на поясе рядом с кинжалом. Арбалет был совсем маленьким, но нужно было иметь сильную кисть, чтобы максимально натянуть тетиву и закрепить ее на предохранительном крючке. Для выстрела достаточно было нажать на курок, расположенный в нижней части ложа, выточенного в форме рукоятки пистолета.

— С помощью этой штуковины, на расстоянии одного метра, вы пробьете любой доспех, даже подобный вашему, — поучал нас Паунчо. — В таком случае стрела войдет неглубоко, всего на полтора-два сантиметра. Но этого достаточно, чтобы вывести из строя человека, а то и убить его. Но если стрела не встретит препятствия, она пронзит человека насквозь.

Гранаты больше походили на теннисные шары. Сверху, выдаваясь над поверхностью на сантиметр, торчала чека.

— Надо нажать, повернуть налево, вырвать, бросить и бежать, — продолжал он инструкции. — Никакого промедления. Эта штука взрывается через две секунды с силой семисотграммового заряда тринитротолуола. Главное — это место, куда она упадет.

Я перепрыгнул через проволоку заграждения, отставая от Паунчо на два шага. Проволока уже была теплой под воздействием индукционного поля. Когда впереди очертилась округлая форма кургана, у которого была назначена встреча с Доком, Паунчо остановился и негромко позвал:

— Док? Эй, Док! Это я!

Никакого ответа. Наши люди встали вокруг холма и стали звать Дока. Я влез на его вершину и прошелся по всей длине, но никого не обнаружил. Лишь приблизив глаза к самой земле, я обнаружил следы чьих-то ботинок.

Пришлось возвращаться к машинам. Паунчо ругался сквозь зубы, дыша на ладони своих огромных ручищ.

— Чертов холод! Я продрог до костей. Эй, графиня! Не знаете ли вы, как можно было бы согреть одного бедного парня, вроде меня?

Клара рассмеялась:

— Попробуй поймать меня, торопыга питекантроп. Пока тебе удастся это, уверяю, ты весь будешь в пене! Но сейчас, мне кажется, тебе лучше поберечь свои силы для другого.

— Согласен, — тихонько прорычал он. — Мы поговорим об этом за стаканчиком доброго мартини.

— Я жду тебя после этой заварушки.

— Посмотрим, что скажет наш волокита Барни, когда узнает про это, хихикнул Паунчо.

Когда он смеялся, было впечатление, будто с горы катится мешок с орехами. Я повысил голос:

— Тихо!

Сквозь окружавшую нас серую пелену донеслись чьи-то приглушенные крики, шум и треск. Сухой звук удара одной биты о другую, по доспехам или по голове? Поди узнай.

Мы бросились бежать, когда шум усилился и раздался сильный вопль, оборвавшийся совершенно внезапно, будто отрезанный ударом кинжала. Не успел я сосчитать до трех, как взорвалась граната. И все. Тишина. Все звуки мгновенно исчезли, будто всосанные медленно клубящимся туманом.

Во всем Стоунхендже было, вероятно, множество сражающихся, но сейчас и речи не могло быть о какой-либо организованной схватке. По тому, что мы услышали, можно было лишь предположить, что тут вслепую бродит целая армия теней, не знающих, как им- отличить в этом киселе своего от чужого.

Я передал по цепочке: — Всем выходить на дорогу и идти до первого кургана.

— А что это такое, курган? — пробормотал чей-то голос.

— Это искусственный холм, в которых древние хоронили своих умерших, объяснил я. — Здесь кругом таких масса. Но нам сейчас нужно произвести разведку. Будьте осторожны. Ивалдир и патриархи наверняка расставили здесь повсюду своих часовых. Не ходите поодиночке, только группами. Не хватает еще потеряться в этом «молоке». Я хорошо понимаю, что легче пройти незамеченным, если идти по нашей стороне дороги, но у нас нет выбора. И не забывайте: люди Дока наши союзники. В них не стрелять. Если вы узнаете их, скажите пароль: «Пончо» — Узнаем? Он что, смеется? Тут не видно дальше пятидесяти сантиметров!

— Уж как-нибудь постарайтесь. Можете прибить кого угодно, кроме Калибана и его ассистентов. Всем ясно?

Конечно, я не верил, что солдаты Муртага смогут удержаться от выстрела до того, пока наверняка не убедятся, что перед ними противник. Среди этой банды черствых, грубых парней не было ни одного, кто в первую очередь не думал бы о себе.

Они, естественно, не будут ждать, пока им врежут по мозгам, чтобы лишь потом ответить. Жизнь их научила тому, что «потом» может уже не быть. Но я все же надеялся, что мое описание Дока, Пат и Барни, которое я им дал, поможет отличить их от всех остальных. Большего я не мог от них требовать.

Я возглавил отряд с арбалетом в правой руке и с бейсбольной битой в другой.

С тех пор как мы вышли на дорогу, тишину не нарушил ни единый звук. Но лишь только мы поравнялись с первым курганом, как три последовавших друг за другом взрыва гранат разорвали ватный полог, окружавший нас на протяжении вот уже скольких миль. Отряд, как один человек, плюхнулся на сырую землю. Однако вроде бы ничто не говорило о том, что 'эти гранаты предназначались нам.

Я поднялся и, согнувшись вдвое, броском добрался до канавы, идущей вдоль внешней стены могильной насыпи. Сложив ноги вместе, я прыгнул вниз, прямо на спину затаившемуся в канаве человеку, присевшему на корточки. Он завопил, Я тоже рявкнул что-то и сломал ему челюсть, наотмашь ударив битой.

— Эй- там! Что случилось? — спросил чей-то голос в тумане. — Все в порядке, Митерс?

Мою жертву звали по-другому, потому что настоящий Митерс ответил, что у него все нормально. Его голос раздался левее меня метрах в трех.

В следующий момент Клара и Паунчо вынырнули из тумана. Я выпрямился и бросился вперед, вопя как одержимый.

В левой руке у меня угрожающе вертелась бита, правая в любой момент была готова нажать на курок арбалета. Я был готов встретить сразу двух противников, чтобы испытать эффективность стрел Калибана, Звонко тренькнула тетива. Первый неприятель упал с хвостом стрелы, торчащим из его широко открытого рта; второй присоединился к нему в следующую секунду, сраженный ударом, сломавшим мою биту, его биту, его каску и проломившим ему верхнюю часть черепа, С моей стороны путь был свободен. Но я слышал шум топающих и толкающихся в канаве других солдат. Вместо того чтобы дружно броситься и освободить узкий проход или напасть на нас с вершины кургана, они предпочли дать деру.

Укрытые туманом, некоторые из них становились на колени и осыпали нас дождем стрел. Они зарывались в грязь и стреляли оттуда, и вскоре весь холм ощетинился лесом воткнувшихся в землю стрел. Мы отступили и вновь сгрудились в оставленной противником траншее, едва не отдавив друг другу ноги.

Я сосчитал наших убитых и раненых — их было всего двое.

Муртаг и Паунчо решили обследовать окрестности и определить, по возможности, потери противника. Они насчитали десять трупов, но сказать, к какому лагерю они принадлежали, Девяти или Ивалдиру, было совершенно невозможно. Все убитые были одеты в гражданское платье, с яркo-желтoй полоской материи, у всех была защитная одежда, изобретенная Калибаном, кольчуга и корсет из пластика. Головы прикрывали точно такие же каски, как и у нас.

Гбампв, один негр из Центральной Африки, похвалявшийся, будто он является чемпионом в метании копья, помог мне разбросать по округе гранаты.

Они пронзили покрывало белой ваты, душившей нас отовсюду вспышками алого огня. Но установить, накрыли ли мы ими какую-нибудь цель, было невозможно. Единственным ответом на это был новый ливень стрел, которые усеяли всю землю и склон кургана вокруг нас.

Вдали раздался чей-то зов. Но из-за расстояния и тумана было не очень понятно, что именно кричат. На всякий случай я крикнул в ответ: «Пончо! Пончо!»

— Пончо, мой!.. — проревел чей-то голос. Последние его слова утонули в общем гвалте, в котором крики и проклятия переплелись с глухими звуками ударов бит и топаньем ног о размытую землю.

— Местные фермеры, наверное, уже давно висят на телефонах, — сказал Паунчо. — Готов держать пари, что взрывы слышны по ту сторону долины, в Амсбери. Это недалеко, милях в двух отсюда.

Он был прав. Местная полиция, видимо, давно ломала себе голову над тем, как объяснить все эти взрывы и падение напряжения в электрической сети и как связать все это с деятельностью британской секретной службы в районе Стоунхенджа. Но воля Девяти крепко запечатала их рты и связала руки.

Думаю, аналогичный приказ получили и войска, расквартированные в округе.

Очередная моя граната взорвалась точно посредине между точками попадания двух предшествующих. В ответ обрушилась новая волна стрел, не причинивших, правда, никому вреда. Вполне вероятно, я убил нескольких солдат, бежавших от нас из этой канавы, но с такой же вероятностью можно было предположить, что эти взрывы никого не задели, что неприятель держится настороже и лишь выжидает момент, чтобы насесть на нас основательно.

Справа вновь донесся глухой перестук сталкивающихся между собой импровизированных булав. По моему приказу все покинули курган. Я собирался провести отряд параллельно дороге до так называемого жертвенного камня, с внешней стороны кольца каменных столбов. Едва мы отправились в путь, как разом смолкли все звуки и над городищем вновь пала мертвая тишина.

На многие мили вокруг не было слышно ни единого звука, кроме шороха наших башмаков по подмерзшей траве и хлюпающие звуки подошв, отрываемых от липкой грязи. Мы шли по трое в ряд. Я возглавлял шествие, за мной шли Клара, Паунчо и Муртаг, дальше все расплывалось в серо-молочной дымке.

Туман стал настолько густым, что стоило мне сделать шаг чуть длиннее, чем у идущих за мной следом, как я тут же оказывался в одиночестве, отделенный от них тонкой, но непроницаемой для глаз завесой.

Когда, как я рассчитывал, мы были на полпути к жертвенному камню, я поднял руку. За моей спиной Клара, Паунчо и Муртаг повторили мой жест и так далее, пока не остановилась вся колонна. Кругом царила гробовая тишина.

Единственное, что удалось мне уловить, — это было нервное напряжение большого количества людей.

Повсюду вокруг нас неслышно и молчаливо перемещались солдаты, вытаращив от напряжения глаза, пытаясь уловить какое-нибудь движение в колышущейся вокруг пелене тумана.

Они шагали на цыпочках, напряженно вслушиваясь в тишину, в надежде уловить хоть какой-нибудь звук.

Как я уже объяснил во втором томе моих «Записок», слух и обоняние у меня были развиты гораздо сильнее, чем у обычного человека, но и я не мог различить ни одного звука и уловить хоть след какого-либо запаха, поглощаемых этой стелющейся по земле ватой. Мысленно я представил себе всех этих людей, которые, имей они возможность определить, где мы находимся, обрушили бы на нас град ударов своих дубинок и бит и задавили бы просто своей численностью.

Я вновь подал сигнал, и мы двинулись дальше. Но в то же мгновение, уловив едва слышный свист, происхождение которого, как доказало будущее, я сразу определил совершенно верно, я повернулся к отряду и приказал всем броситься на землю.

Не успел я прильнуть к липкой жиже, в которую превратилась поверхность этой равнинной низменности, как яркая вспышка света пронзила эту тишину, подбитую ватой. Как я догадывался, это должна была быть осветительная ракета, в конструкцию которой не входило ни одной металлической части.

Нельзя сказать, чтобы ночь превратилась в день. Но стало гораздо светлее. И в этом свете стали видны силуэты людей, сгрудившихся у выхода из кювета, огибающего жертвенный камень. Ракета выдала нам также присутствие еще одной группы людей, окруживших огромный наклонившийся гранитный блок, так называемый Камень Талона (хотя только Богу известно, откуда пошло это название), который вознесся на высоту четырех метров восьмидесяти сантиметров над самым краем дороги.

Кроме того, ближе к нам располагались еще с десяток людей, играющих роль авангарда, по-видимому. Ни один из них не подал обусловленного сигнала, о котором мы договаривались, подразумевая тот случай, когда видимость станет нормальной.

Теперь все увидели друг друга: и мы врагов, и враги то место, где мы залегли.

Мы выпустили два залпа по расположившимся перед нами отрядам, которые тоже ответили нам стрелами. Затем наступила сумятица рукопашного боя. В самом сердце туманного облака, упавшего на Стоунхендж и окружающие его земли, расцвели огнем фейерверка алые бутоны взрывов мощных гранат Калибана. Впереди, сзади, справа, отовсюду неслись крики людей, сошедшихся в яростной схватке.

И опять резко и внезапно установилась тишина, нарушаемая лишь стонами и хрипом раненых и умирающих. Уцелевшие заставляли их замолчать, закрывая им рты руками и поспешно вводя наркотики, избавлявшие тех от страданий. Думаю, в этот момент все занимались одним и тем же, так как вскоре уже не было слышно ни единого стона.

Ни звука, ни движения, ничего. Гробовая тишина.

Выждав немного, я бросил наугад одну за другой две гранаты подряд, которые взорвались с резким оглушительным хлопком. Раздались глухие крики, тотчас сменившиеся жалобными стонами. В ответ неподалеку взорвалось несколько гранат противника.

Наши раненые перестали стонать. Я поднялся и приказал моим людям отойти левее, чтобы выйти из досягаемости вражеских гранат.

Это было ошибкой.

Темный силуэт выскочил из тумана в каком-то метре от меня. В полной тишине тетива арбалета запела как басовая струна, за которой вслед раздался мощный аккорд. Шестеро из моих людей безмолвно пали на землю. Я бросился в жижу под ногами и выстрелил в упор. Пока я перезаряжал оружие, из-за плотного туманного занавеса, маячившего перед самыми глазами, не раздалось ни единого звука.

Приготовив арбалет, я решил рискнуть и пополз в сторону противника, где вскоре наткнулся на три неподвижных тела.

Все были мертвы. Рядом негромко застонал раненый. Он был без сознания. На груди его была желтая нашивка, перепачканная в крови. Ударом кинжала я положил конец его страданиям.

Наше перемещение, спровоцировало новую атаку со стороны руин. Вновь над головами засвистели стрелы. Еще один человек упал, пораженный стрелой в шею.

Я продолжал ползти. Вскоре я снова наткнулся на тела, в беспорядке лежащие на относительно небольшом клочке земли. В общей сумме их оказалось здесь тридцать человек.

— Послушай, — обратился я к Паунчо, не отстававшему от меня ни на шаг, — я не понимаю, что здесь происходит, но ни один из Девяти не станет подвергать себя риску в такой слепой драке, которую мы вынуждены сейчас вести. Они слишком любят свои старые каркасы. И все же они должны быть где-то здесь. Слишком уж велико их желание поймать старого гнома.

Как ты считаешь, может быть, они уже уничтожили всех людей Ивалдира и дали деру, или посиживают где-нибудь, запершись в своих лимузинах? Патриархи никогда не были трусами, но отличались крайней осторожностью, особенно в том, что касалось их собственной жизни. Но еще более того они были упрямы и злопамятны.

Они никогда не уйдут отсюда, покуда не будут абсолютно уверены в смерти Ивалдира. А если узнают, что Док и я ползаем в округе, патриархи не дадут отбоя, пока им не принесут наши головы. Это уж точно.

— Пожалуй, я вернусь на дорогу. Ждите меня у ограды, — распорядился я. — Если через двадцать минут я не появлюсь, решайте дальше сами, как поступать.

— Где же Док, черт бы его побрал! — пробурчал Паунчо. — Здесь все так и кишит от людей!

Будто для того, чтобы лишний раз подтвердить его правоту, слева от нас одна за другой разорвались три гранаты. Поднявшиеся вверх клубы дыма и тумана пронзила новая туча стрел.

Следующий залп был направлен гораздо выше, будто сделанный наугад.

Подползла Клара и прижалась к моему боку.

— Я пойду с тобой, Джеймс! Когда-то у нас неплохо получалось вместе.

— Хорошо. Пошли.

Паунчо задержал меня за рукав.

— Док приказал мне оставаться в вашем распоряжении: столько, сколько вам будет нужно. Но сразу вернуться, коль скоро такая необходимость минует. Поэтому, если вы не возражаете, я хотел бы сейчас вас покинуть. Я боюсь, как бы мой дружок не увяз обеими лапами в каком-нибудь дерьме. Если я не подскажу ему, куда нужно ставить ноги, он вполне способен раcквaсить физиономию…И потом, мне кажется, у Дока возникли серьезные трудности. Поди узнай, что тут творится на самом деле!

Я был растроган этим проявлением верности и чувства товарищества. К тому же он выполнил свое поручение, доставил нас в самую гущу драчки.

. — Ступай, куда зовет тебя твой долг, дружище.

. — Это не потому, что мне тут скучно с вами, — несколько сконфуженно, будто оправдываясь, пробормотал Паунчо, — но у меня впечатление, что Док не откажется от небольшой дружеской поддержки. А пока, до скорого, ребята! Удачи вам!

И он ползком удалился, мгновенно утонув в непроницаемом молоке тумана.

Вскоре мы снова оказались на дороге, у подножия Камня Талона. Он наклонился к югу, похожий на древнюю погребальную плиту, приподнятую с земли умершими, которые, покинув Свой последний приют успокоения, выбрались на поверхность и замерли вокруг него. Я насчитал более десяти трупов. По меньшей мере половина из них погибла в результате взрыва гранаты. Вполне возможно, что это была одна из наших. У всех на одежде была нашита желтая поперечная полоса.

— Я предпочел бы, чтобы все мы держались вместе, — сказал Муртаг. Здесь недолго уложить друг друга в этом проклятом тумане.

После непродолжительной тишины туман озарился новыми вспышками разрывов справа от нас.

— Оставайтесь здесь с людьми, — сказал я Муртагу. — Я быстренько смотаюсь с Кларой до шоссе посмотреть, что там происходит. Даже если услышите перестрелку, не двигайтесь отсюда ни на шаг. Узнаете, что возвращаюсь я, по паролю.

— Паунчо знает, где вы находитесь. Если он найдет Дока, то вернется с ним.

Графиня скользнула за мной в туман. До дороги добрались без приключений. Мы уже ползли по грязи, в которую превратилось дно сточной канавы вдоль шоссе, когда впереди у перекрестка я услышал шорох колес об асфальт. Прислушавшись, я уловил едва слышимое бормотание мотора, что сразу заставило меня подумать об одном из автомобилей на паровой тяге.

Кто-то из Девяти! На то, чтобы определить, насколько значиТелен сопровождающий конвой, у меня не хватило времени.

Быстрый ответ Муртага не заставил себя ждать. В ярком свете взрывающихся гранат из тумана стали выпрыгивать колеблющиеся тени. Шуршание шин по дороге приближалось.

В этот миг я вдруг почувствовал несильный удар в грудь. Наклонившись, я увидел у ног смутную тень, напоминающую мяч для тенниса. Я тут же схватил ее и отшвырнул подальше. Она взорвалась где-то на взлете у меня над головой, и блеклый свет серого дня сменился в моих глазах непроницаемой чернотой.

Когда я пришел в себя и открыл глаза, я все еще лежал в грязи на дне канавы. В моих ушах тикало, будто в каждом из них завелся будильник. Кроме того, у меня появилось оригинальное ощущение, что вместо головы у, меня на плечах растет огромная пустая тыква.

Я потрогал странно слипшиеся волосы на голове и поднес руку ко рту. Это была кровь. В голове что-то шумело, звенело и топало, будто там поселилось целое стадо диких мустангов, которые носились внутри моего бедного черепа, словно им смазали задницы скипидаром.

Естественно, кроме грохота их копыт, я не слышал практически ничего, хотя подозревал, что надо мной и вокруг меня должен сейчас бушевать оглушительный шум воплей, криков и стонов. Рядом со мной лежали два трупа, уютно прижавшись друг к другу. Я встал на четвереньки, собираясь поползать вокруг в поисках какого-нибудь оружия. По дороге я встретил еще три полностью инертных тела. У них я позаимствовал арбалет и колчан со стрелами. С трудом встав на ноги, я спотыкаясь пошел на другую сторону дороги, но запнулся о еще чей-то труп и свалился в какую-то дыру.

На то, чтобы выбраться из этой ямы, мне понадобилось некоторое время. Я сделал несколько шагов и вынужден был остановиться, уткнувшись в большую темную массу, перегородившую мне путь.

Я оперся об эту штуку, чтобы обеспечить себе большую устойчивость. В голове у меня немного прояснилось. Достаточно, во всяком случае, чтобы я внезапно понял, что опираюсь на одну из машин конвоя.

Она лежала на боку, с дверцами, широко распахнутыми к небу. Я бросил взгляд внутрь. В углу заднего сиденья лежало чье-то скорчившееся тело. Переднее стекло отразило несколько ярких вспышек, затанцевавших на нем, будто балет светлячков. По всей видимости — взрывы гранат. Битва кипела вовсю, но глухота повергла меня в состояние зрителя, глядящего немое кино.

Пробираясь на ощупь по обочине, я почти сразу наткнулся на тело человека в ливрее, лежащего лицом вниз. Шоферу Девяти чья-то бита размозжила затылок и в горле торчала рукоять кинжала.

Мне совсем не улыбалось быть застигнутым врасплох внутри автомобиля, но мое неистребимое любопытство толкало меня на то, чтобы узнать, что за пассажир остался на его заднем сиденье. Я не мог устоять.

Мне пришлось вскарабкаться наверх и протиснуться в дверь, как в люк, стараясь, чтобы при этом она не захлопнулась за мной. Подъем дался мне с трудом, и если мне это и удалось, то не по причине ловкости, но лишь в силу въевшихся в меня навыков лазания по деревьям. Видимо, взрыв основательно встряхнул меня. Пробравшись наконец внутрь, я склонился над телом и зажег спичку на уровне его лица.

Это был старый Джизфан, один из монголоидов со сморщенной, как жухлое яблоко, кожей лица. Один из тех, кто сидел за овальным дубовым столом Девяти. Его глаза, открывшиеся в мир еще в то время, когда Англия была соединена с материком узким перешейком, были покрыты мутной пеленой.

На его теле не было видно ни одной раны, кроме маленькой черной точки во лбу. Я приложился ухом к его груди, но ничего не услышал. Но, взяв его за тонкое иссохшееся запястье, я уловил едва ощутимое биение пульса.

Я распрямился и вновь заглянул в бездну его слепых глаз.

Рука его слегка вздрогнула. Я взял эту дрожащую руку в свою и медленно сжал пальцами. Кости ее сухо треснули, словно сломалась старая высохшая ветка. Он закричал. Жалобный раздирающий крик, который, однако, Не пробудил во мне никакой жалости.

За прошедшие тысячелетия этот кровавый монстр усеял свой путь тысячами и тысячами трупов. Только одному Богу известно, сколько себе подобных он отправил на тот свет, подвергнув страшным пыткам. И какое бы королевское пиршество он устроил бы над моим телом, окажись я в его власти.

Я вытащил из бардачка перед передним сиденьем фонарь и осветил им свое лицо, чтобы он видел, от кого получит свой прощальный coup de grace[Coup de grace (фр.) — последний удар]. Потом я посветил прямо ему в лицо.

Выпучив от ужаса глаза, от откинулся назад, насколько позволяла спинка сиденья, открыв рот в беззвучном немом крике.

И прежде чем я успел свернуть ему шею, он дернулся и обмяк всем телом. Я пощупал пульс. Ничего. Джизфан не выдержал моего внезапного появления, и сердце его остановилось. Однако человек с его опытом, столько лет проживший на Востоке, вполне мог научиться так владеть биением своего сердца, что по его желанию оно замедляло свой ритм, вплоть ДО полной остановки. Поэтому в целях чистой предосторожндсти я вылез из автомобиля с его головой, которая покачивалась в моей руке, удерживаемая за его длинную седую шевелюру.

Честно говоря, я не знал, что мне с ней делать. Может быть, брошу в гущу его солдат, если найду их. Не знаю. А пока что я положил голову около переднего колеса, пока собирался осмотреть окрестности, да так и оставил ее там.

Положение тел, разбросанных вокруг автомобиля, и борозды на дороге, оставленные его боковым скольжением, позволили мне восстановить картину случившегося.

В тот момент когда отряд солдат Девяти выскочил на дорогу, то ли атакуя, то ли спасаясь от преследования, головная машина, идущая со скоростью не менее восьмидесяти километров в час, врезалась в них. Некоторые солдаты были отброшены далеко в стороны, другие раздавлены колесами. Машину повело в сторону, и она опрокинулась на бок. Вторая машина заскользила на телах раздавленных и воткнулась передком в задний бампер переднего автомобиля. Потом, дав задний ход, ей удалось выбраться из мешанины тел, и она скрылась в направлении перекрестка.

Оставшиеся в живых пассажиры с помощью шофера выбрались наружу. Джизфана, вероятно, посчитали мертвым. (Теперь я вспомнил, что видел этого шофера раз или два во время ритуальных церемоний.) Шофер был убит во время всеобщей свалки, но остальным служителям вместе с патриархами удалось скрыться. Уехали ли они в двух других автомобилях, или бродят еще в тумане где-то в округе, я определить не мог. Для этого мне сначала нужно было бы найти их следы.

Я не знал, сколько времени оставался без сознания. Я не знал, куда делись Док и Клара. Они вполне могли находиться в двух метрах от меня и во все горло кричать пароль, я все равно бы их не услышал. Исследуя местность в непосредственной близости от катастрофы, я нашел тела почти всех бойцов моего отряда, за исключением графини, Муртага и чемпиона по метанию копья. Я набрал стрел про запас и зарядил арбалетЗатем снова побрел вслепую в тумане, с кинжалом, зажатий в правой руке. На поясе у меня болтались последние Гранаты. Цвет тумана стал постепенно меняться, переходя из молочног белого в серый или даже в яерно-сизый цвет. Новый фронт зал облаков грозил скопиться у самой земли, превращая белесую полутьму в полную непроглядность. У меня никак не проходило ощущение, что моя голова вот-вот лопнет, В ушах свистело и звенело, как никогда.

Когда я добрался до перекрестка, видимость слегка улучшилась. Я свернул в сторону центрального входа в Стоунхендж, продираясь сквозь облака тумана, которые медленно бледнели.

Одна за другой сероватые массы выныривали из тьмы, плотные и молчаливые, ложась по обе стороны меловой дороги.

У входа во внешней стене развалин я нашел тридцать три трупа, Я не стал останавливаться, чтобы детально осмотреть их, но и так было видно, что у большинства были проломлены головы, сломаны позвоночники или разбиты вдребезги челюсти. У тех, кто не носил на себе явных следов насилия, были отекшие лица и выпученные глаза. Кровь, брызнувшая у них из носов, глаз и ушей в тот момент, когда их накрыл взрыв гранаты, покрывала траву темными пятнами.

Я довольно долго стоял, прислушиваясь и пытаясь услышать хоть что-нибудь. Холодный ветер тоже не помог мне. Он не доносил никакого другого запаха, кроме запаха пропитанной влагой земли. Я медленно пошел вдоль стены влево, пока в темноте не обрисовались два приземистых силуэта. Это были обломки двух каменных столбов. От последнего из них, если мне не изменяла память, начинался ряд монолитов «творения гигантов». Память не подвела меня. Еще несколько шагов, и я увидел огромные усеченные гранитные блоки, стоящие передо мной; как мачты каменного корабля, омываемого волнами тумана.

Моя нога запнулась о неподвижное тело. Рядом в тумане смутно просвечивали тела еще двух. Мои чувства не говорили мне о присутствии поблизости живых существ, и я решил повернуть вправо и пройти вдоль внутренней поверхности круга, образуемого мегалитами. Это было идеальное место для проведения погребальной церемонии. Если наше вмешательство прервало ритуал, начатый Девятью, я мог надеяться, что, быть может, обнаружу тело Ксоксаза еще на месте.

Через две минуты я действительно обнаружил чье-то тело в серой мгле, продолжавшей окружать меня. Только оно было живым и продвигалось, осторожно ставя одну ногу перед собой, как канатоходец на проволоке, наклонившись вперед и напряженно вглядываясь в темноту перед собой. Спустя мгновение выплыло знакомое лицо и дуло арбалета, направленного прямо мне в грудь. Мы бесшумно сближались. Зазвенела тетива, но, к счастью, Клара в последний момент узнала меня и успела выстрелить в сторону.

Она с радостным криком бросилась ко мне, и в этот момент из темных облаков над нашими головами вывалилась какая-то черная масса и обрушилась на нас. Можно было бы сказать — упала прямо с неба, но думаю, логичнее было предположить, что наш противник следил за нами, затаившись на вершине одного из монолитов в четырех метрах от земли.

Он обрушился на нас всей тяжестью своего тела, но промахнулся и грохнулся на землю в метре от нас. Упав на бок, он откатился в сторону и тотчас был поглощен туманом. Но так же стремительно тень вновь выпрыгнула из него, чтобы тут же обрушиться на Клару.

Клара ускользнула от атаки, на мгновение исчезнув из моего поля зрения, но почти сразу вновь появилась спиной вперед, отступая шаг за шагом, в упор стреляя из своего оружия в гигантский, чудовищных размеров силуэт, покрытый, как мне показалось, густой темно-бурой шерстью.

Я рванулся к ней на помощь, но опоздал на какую-то самую малую частичку секунды. Уродливая тень подмяла графиню под себя и сразу же высоко подняла ее вверх. Я отпрянул в сторону, чтобы избежать удара. Монстр, схватив женщину за руку, крутил ее телом над головой, словно это была боевая палица. Когда это животное наконец остановилось, Клара лежала неподвижно в луже крови. Ее оторванная рука, панцирь и шлем разлетелись в разные стороны.

Моя Клара, моя чудесная, несравненная, моя отважная Клара была мертва.

Ее конец был таким жестоким и неожиданным, что на какое-то время меня будто парализовало. Был еще один момент, который лишь усугубил мой шок и недоумение, — это совершенно неожиданное появление на поле битвы этого получеловека-полуобезьяны. Я был абсолютно уверен, что Дик остался в Африке и нетерпеливо дожидается нашего возвращения.

Я не понимал, как он мог так быстро добраться сюда, если только тут не были замешаны Девять, вновь спустившие его на меня. Они были рады найти мне противника по силам, поэтому пошли даже на то, чтобы простить ему временную измену, лишь бы он свел счеты со мной. И вот сейчас, когда мы оба были лишены какого-либо оружия и могли рассчитывать лишь на силу своих рук и ног, Дик постарается показать мне все, на что он был способен. А способен, как я чувствовал, он был на многое. К своей чудовищной звериной силе он мог добавить хитрость и разум почти человеческого ума.

Оглушенный внезапным горем, я еще стоял над безжизненным телом моей обожаемой графини, теперь столь же холодной и безучастной, как те древние каменные столбы, что окружали нас сейчас, когда Дик бросился на меня.

От удара я покатился на землю. К счастью, этот удар вывел меняиз ступора столь же верно, как если бы кто-то врезал мне ногой по заднице. Удар моих ног обезоружил его, выбив из рук биту и арбалет, которые отлетели далеко в сторону. Он уже протягивал свои лапы к моему лицу, намереваясь вырвать глаза, если бы ему хватило на это времени. Но моя нога уже уперлась в низ его живота, рука захватила запястье и резко дернула на себя. Я упал на спину, а он пролетел надо мной и покатился по земле, задев по дороге за что-то твердое.

Я подобрал его биту и встал на ноги, готовый встретить его, как только он появится. Но он возник, летя почти параллельно земле, ногами вперед, выстрелив собой, будто из катапульты.

Его ноги, закованные в броню мощнейших мускулов, были подобны ногам гориллы. Я едва успел уклониться в сторону, не то моя грудная клетка была бы смята словно пустая яичная скорлупа. Тем не менее он задел за плечо, выбив оружие из моих рук. Мы вновь оказались безоружными, с одними кулаками в качестве оружия защиты и нападения.

Но в данный момент это мало что значило, так как от удара я отлетел на несколько метров, прежде чем смог остановиться, скользя и кувыркаясь по траве, залитой кровью Клары.

Некоторое время Дик не появлялся, видимо, потеряв направление, в котором я исчез. Я воспользовался передышкой и, нащупывая землю руками, направился к ближайшему столбу. Я хотел иметь точку опоры для ног, чтобы, когда появится противник, броситься на него головой вперед. Могло случиться и так, что мы потеряем друг друга в этом молочном супе и встретимся в следующий раз в другом месте и в другой битве.

Но я не очень-то на это рассчитывал. Уж больно Дик хотел проявить себя. Как тогда, только что выбравшись из каньона, так и сейчас. Это был его звездный час. Он был в отличной форме, в то время как я продолжал ничего не слышать и голова моя продолжала раскалываться от боли. Все шансы были на его стороне.

Единственной для меня возможностью выбраться живым из этой ситуации было тщательно следить за своим тылом и тем, чтобы не произвести ни малейшего шума, что было весьма непросто, учитывая мою глухоту. Я был вынужден контролировать. даже свое дыхание, чтобы не выдать себя.

У подножия шероховатой массы наполовину обрушившейся колонны мой ботинок наткнулся на какой-то предмет. Я встал на колени и ощупал его руками. Это была рука Клиры, оторванндя антропоидом. Я взял ее в правую руку и сел, прислонившись к колонне спиной. Видимость не превышала тридцати сантиметров, Я поДумал о том, что пока я там сидел, вокруг могла кипеть яростйая схватка, сотрясающая воздух яростными криками и ударами сталкивающегося оружия, в которой мои помощники напрасно разыскивали меня или звали на помощь.

Внезапно я почувствовал приближающийся запах Дика. Он должен был находиться совсем близко, чтобы я смог уловить его запах в этом холодном, насквозь пропитанном влагой воздухе. Он тоже должен был меня почувствовать. Я швырнул руку Клары прямо перед собой. Удар пришелся Дику по лицу в тот самый момент, когда его выпирающие вперед челюсти вынырнули передо мной из тумана, будто гримасничавшая маска гигантского призрака, одетого в черное и волосатое.

В ответ я получил не менее крепкий удар, едва не сломавший мне запястье и выбивший из руки кинжал, который взвился в воздух и сразу же канул в тумане.

Ослепленный кровью, залившей ему лицо из руки последней его жертвы, Дик промахнулся в своем следующем ударе.

Его палица просвистела в волоске от моей головы и разбилась, ударившись о камень колонны. Я вложил все силы в прямой удар, правой, угодивший ему в живот, точно в то место, куда он был мной ранен.

Он сложился вдвое, прижав обе руки к пупку. Мой кулак тут же врезал ему за ухом. Дик зашатался, и, когда он упал на колени, ребро моей ладони, будто нож гильотины, опустилось йа его затылок.

Любой другой человек на его месте был бы окончательно выбит из игры и скорее всего умер на месте. Он же был лишь наполовину оглушен. Антропоид встал на ноги, развернулся и, пoвинуясь рефлексу, вбитому в него занятиями каратэ, сделал выпад, задев мое правое плечо. Он опять едва не попал мне в ролову. Рука тут же онемела и потеряла чувствительность, будтo больше не принадлежала мне.

Я знал, что секунды через две рука отзовется дикой болью.

Но в данный момент я совсем ничего не чувствовал. То же cамое и с моим коленом, которое я ушиб во время падения и которое впоследствии заставило меня хромать в течение месяцев. Но я ни о чем не жалею. Сделанное стоило того.

Ноги Дика дрогнули в коленях, подкосились под его огромным туловищем и он рухнул на землю, лицом вниз. На секунду пoдумал, что это был конец. Но еще нашел в себе силы перевернуться на бок. В этот момент конечности внезапно вновь обрели жизнь и я закусил губу, стараясь не закричать от боли в них. Выпучив глаза, я изумленно смотрел, как Дик с трудом сгибает свое тело, пытаясь сесть на землю.

Презрев терзавшую меня боль, я качнулся вперед и нанес ему удар ногой под подбородок. В этот момент он поднял глаза и, не двигаясь, позволил мне преодолеть узкую полосу тумана, разделявшую нас. Потом откинулся на спину и застыл с широко открытыми глазами.

Это могло быть очередной уловкой. Медленно, с трудом опираясь на поврежденную ногу, я зашел со стороны головы и приблизился к нему. Дик не двигался. Я свалился рядом, вскрикнув от боли в поврежденном колене, и сомкнул пальцы здоровой руки на его горле. Они сжимались все сильнее и сильнее, медленно, но неотвратимо. Глаза антропоида вылезли из орбит, язык вывалился наружу сквозь оскаленные зубы. Он дважды дернул головой, пытаясь втянуть голову в плечи, но конечности его не пошевелились. Наконец его огромная бочкообразная грудная клетка опустилась в последний раз и замерла, чтобы уже больше никогда не подняться.

Я убил его благодаря чистой случайности, позволившей мне в последний раз воспользоваться «рукой помощи» Клары. По логике вещей, учитывая преимущество, которое он имел с самого начала, на его месте должен был лежать я, раздавленный и побежденный.

С огромным трудом, кряхтя и постанывая от боли, я распрямился на ногах и повернулся спиной к огромным мегалитам, стоящим по окружности вокруг центра всего ансамбля. Недалекий взрыв гранаты пахнул мне в лицо дуновением слабого ветерка. Но ветерок после этого не исчез, а внезапно усилился, и пока я доковылял до центра руин, туманная вуаль разорвалась во многих местах и облака стали быстро уходить вверх.

Вскоре перед моими глазами предстала полная картина разыгравшегося здесь побоища.

Среди поломанных и целых булав, бейсбольных бит, боевых цепов, арбалетов и прочей средневековой техники десятки и десятки тел неподвижно лежали на земле, усеянной сотнями торчащих в ней стрел. Но я нигде не нашел ни тела, ни следов Муртага. В центре, в огромном катафалке из столетнего дуба, украшенного резьбой и большими медальонами из чистого золота, над всеми возвышался Ксоксаз, со скрещенными на груди руками и огромной распущенной по ветру белой бородои, укрывавшей его тело до пояса. Правый глаз его прикрывала черная повязка, на голове сидела мятая черная шапка.

Два огромных черных ворона переступали ногами, прохаживались по егo плечам. При-моем приближении они раздраженно и негодующе закаркали, захлопали крыльями, взлетели и стали описывать низкие круги над величественными развалинами загадочного Стоунхенджа.

За пределами памятника, сквозь щели меж каменных столбов, куда ни кинь взгляд, повсюду виднелись многочисленные неподвижные тела людей.

«Да, — подумалось мне, — старик не мог и мечтать, вероятно, о подобной грызне».

Я остановился, глядя на своего деда. На того, кто поддерживал и укреплял своей кровью бесконечную череду Грандритов. Старец, переживший многие сотни поколений, почитаемый в свое время как истинный, живой и живущий бог, которому разные народы и в разное время поклонялись как Вотенджизу, Вотану, затем как нордическому богу Одину и Воклану, тот, кого также называли Божественным Безумцем, перестал смущать общество и природу своим неоправданно долгим пребыванием на этой земле. Ксоксаз, ибо таково было его истинное имя, под которым его все знали в Пещерах Девяти «Великий», на протогерманском языке, — присоединился к своим давно ушедшим братьям Эбн Ксоксазу, что значит «Равновеликий», и к Тритджазу — «Третьему».

Очень быстро туман рассеялся по всей равнине, открыв взгляду одиноко стоящие голые каменные исполины древних руин. Тем, кто вскоре придет сюда, откроется странное зрелище огромного богатого саркофага с находящимся в нем стариком, который, несмотря на внешний вид человека, прожившего не более ста лет, увидел свет своего первого дня не ранее 15 000 лет до нашей эры. Не меньшее удивление и интерес вызовет к себе и труп странного создания, которое ученые считали исчезнувшим с лица земли миллион лет тому назад.

Да и по поводу остальных трупов, лежащих среди разбросанного средневекового оружия, будет немало толков и пересудов, если только Девять не используют вновь своего влияния, чтобы закрыть этот неолитический памятник на время, необходимое для уборки территории. Если не принять этой меры предосторожности, история «побоища при Стоунхендже» мгновенно станет сенсацией во всех средствах массовой информации и распространится по всей Земле. Но не думаю, чтобы истинная причина этого события стала известна человечеству, хотя бы через несколько веков. Скорее всего этого не случится никогда.

Хорошо зная патриархов, я вышел за каменную ограду. Мне казалось, что при вспышке одной гранаты я видел большое количество велосипедов, стоящих на стоянке у ограды. Вероятно, они тоже все были из пластика и принадлежали людям Калибана. Если бы мне удалось взгромоздиться на один из них и заставить работать ушибленную ногу, можно было бы забыть о тревогах на ближайшее будущее. А уж выбравшись на магистраль, раздобыть автомобиль было и вообще плевым делом.

При необходимости можно будет просто его украсть, без проблем. То, что я родился в джунглях и воспитывался обезьянами, еще не говорило о том, что я совершенно не знаю, как взяться за это дело.

К тому моменту туман рассеялся окончательно, и внезапно, совершенно неподалеку, я различил знакомый силуэт. Я тут же узнал так хорошо знакомую мне шевелюру и кожу цвета золотистой бронзы; эту высокую, ослепительно красивую женщину, сопровождавшую его и человека с удивительно диспропорциональным телом, который стоял за их спинами. Это, конечно же, был Паунчо.

У их ног не было видно земли за покрывшими ее телами поверженных врагов.

Я ускорил шаги и пошел в их направлении. Но вскоре вынужден был притормозить из-за боли, расползавшейся от колена по всему бедру.

Док обернулся. Увидев, в сколь плачевном состоянии я нахожусь, он бросился мне навстречу.

Впервые, с начала вечности, я с облегчением рассмеялся.

Теперь нам все было нипочем. Мы и в этот раз вышли сухими из воды.

Оставалось вернуться в имение и узнать, что все-таки случилось с Клио. А потом мы с Доком отправимся в горы Уганды и займемся наведением порядка в Пещерах Девяти.